…Ее разбудила музыка. Она прислушалась. Чья-то неторопливая рука перебирала клавиши фортепьяно в гостиной. Мелодии не было, просто неровные слабые звуки. В спальне горел ночник — тусклый голубой овал лежал на белом коврике у кровати. Она отбросила одеяло, спустила ноги и почувствовала мягкий ворс. Показалось? От напряжения звенело в ушах. Она сглотнула и перевела дух. Конечно, показалось. Расшалились нервы, таблетки не помогают, нужно менять доктора.

Она уговаривала себя и успокаивала, испытывая тоску и тревогу, понимая, что не показалось, а если все-таки показалось, то она сошла с ума. Володя считает ее истеричкой, так и сказал: «Истеричка!» Он не верит, что она по ночам слышит музыку. Говорит: «А голосов не слышишь?» — и так смотрит…

Музыка послышалась снова. Мягкие вкрадчивые звуки. Она вскочила с кровати и бросилась из спальни. В гостиной было светло от луны, на полу лежали черные тени — переплеты оконных рам. Крышка пианино была поднята — резко бросались в глаза черные и белые клавиши, — табурет отодвинут. Большая фотография, ее любимая — они с Володей на лыжном курорте в Зальцбурге, она в белом костюме, Володя в голубом, с лыжами на плече, радостные, смеющиеся, счастливые, — лежала на полу изображением вниз. Шторы были раздернуты, хотя она лично каждый вечер проверяет, чтобы их задергивали на ночь. Или задергивает сама. Она застыла на пороге и прислушалась. Этот, кем бы он ни был, еще здесь. Он не мог уйти, она услышала бы, как закрылась дверь. В доме стояла тишина. За окном была ночь и светила луна. Зияла чернотой распахнутая дверь в кабинет Володи.

— Эй, ты! — вдруг закричала она, до боли сжимая кулаки. — Пошел вон! Ненавижу! Что тебе надо? Сволочь! Подонок!

Она кричала и топала ногами, вне себя от злобы, тоски и гнева. В гостиной стало темнее — луна скрылась за тучей. Она сделала несколько шагов, намереваясь поднять фотографию, и вдруг почувствовала, что скользит; задохнулась от ужаса, взмахнула руками, пытаясь удержаться, и упала — рухнула как подкошенная, почувствовав под собой мокрое и холодное… Кровь!

Она сидела на полу, рассматривая собственные руки, пытаясь оттереть их о ночную рубашку.

— Господи! — взмолилась. — Не мучай меня! Что тебе надо? Зачем?

Ей показалось, что в глубине квартиры захлопнулась дверь; она закричала — тонко, пронзительно, спрятала лицо в ладонях и потеряла сознание…

Номер гостиницы, не самой богатой, но вполне приличной. Маленький островок, за которым враждебный мир, и только здесь они могут быть вместе. На пару часов всего. Пара часов любви, ласки, обмена мыслями и откровениями. Голова женщины лежит на плече мужчины.

— Твои волосы так пахнут… — бормочет он. — Я скучаю по тебе, ты мне снишься. Ты мое наваждение…

— Мы сейчас почти не видимся, я тоже скучаю. Ты говорил, что придумаешь что-нибудь…

— Я все время об этом думаю. Нужно подождать, ты же сама понимаешь…

— Понимаю, но я устала… Если бы ты знал, как я устала!

— Потерпи немного. Я люблю тебя. Ты мое чудо нежданное-негаданное.

— Это ты мое чудо! Я тоже тебя люблю. Поскорей бы. Мне так одиноко, лежу ночью и думаю, вспоминаю… — она прижимается к мужчине, смеется. — Щекотно! Ты дышишь мне в волосы!

Он дует ей в волосы, она зажмуривается.

— Перестань! А то я улечу.

— Не улетишь, я тебя держу.

— Держи крепче, — она вздыхает. — Когда же? Я устала ждать, ты говорил…

— У нас все будет! — перебивает мужчина. — Нужно только подождать, я что-нибудь придумаю. Ты мне веришь? Главное — верь мне.

— Верю. Но… хотелось бы побыстрее.

— Несмотря ни на что, мы вместе, и это главное. Ты это понимаешь? — Он наливает в бокалы на тумбочке шампанское, протягивает один ей. Они пьют, глядя друг дружке в глаза. — Иди ко мне! — Мужчина отбрасывает простыню, прижимает ее к себе. — Ты моя девочка, — шепчет он, — ты сводишь меня с ума, ты снишься мне каждую ночь… Какая ты красивая! — Он проводит рукой по ее груди, целует мелкими поцелуями ее лицо, впивается в губы. — Я хочу тебя! Иди ко мне…

Дыхание его хрипло, ноздри раздуваются, глаза налиты кровью. Они сцепились взглядами, он напоминает ей дикого зверя; голова идет кругом от его рук, от шампанского, от запаха его тела…

…Он смотрит на часы. Осторожно снимает ее голову со своего плеча.

— Уже? — Она старается не выказать обиды и разочарования. Очень старается. — Тебе пора?

— Пора, — голос у него виноватый. — Честное слово… Я должен бежать.

— Когда теперь?

— Понимаешь, тут такое дело… — Он запинается и отводит взгляд. — Некоторое время мы не должны видеться. Временно.

— Почему? — Она приподнимается на локте, вглядываясь в его лицо.

— Поверь мне, так будет лучше. Я не могу сказать всего… Просто поверь мне. Это ненадолго. Честное слово.

— Ненадолго… На сколько? — Она ненавидит себя за настойчивость. Она понимает, что ему нелегко. Но не нужно бы ему отводить взгляд…

— На пару месяцев всего. Может, немного больше. Пожалуйста, ни о чем не спрашивай. — Он не смотрит на нее.

— Я позвоню? — говорит она, по-прежнему пристально глядя на него.

— Не нужно. — Он одевается, по-прежнему не глядя на нее. Она наблюдает за ним, сидя в кровати, подложив под себя подушки, обхватив руками коленки. Нагая. У нее красивое тело… — Я сам позвоню. Не обижайся, малыш, ладно? Ты же знаешь мои обстоятельства. Идиотская ситуация! — Похоже, он спешит, движения его неровны, он роняет на пол рубаху.

— Знаю. Но ты ведь говорил…

— Сейчас не время, поверь. Все будет хорошо.

Он целует ее в лоб и поспешно выходит из гостиничного номера. Не выходит — выскакивает! Женщина остается одна; все так же неподвижна, все так же обхватив руками коленки, она бессмысленно смотрит на захлопнувшуюся дверь. Переводит взгляд на прикроватную тумбочку, где лежит конверт с деньгами…

— Ты же знала, что так будет, — шепчет она. — Ты же все прекрасно понимала. Господи, как все просто. Пришел, снял напряжение, оставил деньги. Ненавижу! — Она отшвыривает от себя конверт; по полу веером разлетаются зеленые купюры. — Шлюха! Девочка по вызову! И вся любовь. Любовь?

Она рыдает, уткнувшись лицом в смятые гостиничные простыни, давя рыдания, молотя кулаком по гостиничной кровати…

«Перестань реветь, — говорит она себе. — Ты же чувствовала, что финита, ты же все понимала!»

У любви как у пташки крылья, летает, где хочет и куда хочет. Горел, сходил с ума, дрожал от нетерпения, затаскивал в машину, летел на красный. В их гнездо, эту гостиничку, единственное достоинство которой — удаленность от центра. Их не должны видеть вместе. Переносил через порог, срывал платье, обцеловывал каждый пальчик… Дня не мог прожить в разлуке. А теперь… Последний раз они виделись три недели назад. Вот и вся любовь. Придет, не спросясь, и уходит, не прощаясь.

«Успокойся, — говорит она себе. — Не накручивай. Мы вместе, он любит… Все еще… Наверное…»

Перед ее глазами — виноватое лицо любимого, его уклончивый взгляд… Она вспоминает поспешность, с какой он одевался, а потом выскочил за дверь… С облегчением! И просьба не звонить, и последнее свидание три недели назад… Не нужно себя обманывать: похоже, ты проиграла, бедная Золушка. Бывает. Не смертельно. Ты ведь тоже бросала, правда? И они тоже корчились от боли, помнишь? Тот, некрасивый, с веснушками, одноклассник… Будь умницей, иди, умойся и прими душ. А потом поужинай с шампанским, здесь неплохая кухня. Закажи в номер. Вон сколько денег!

Нет! Ты надела новое платье — синего тяжелого шелка, с разрезами на боках, с глубоким вырезом, страшно дорогое. Он любит синее! Синий — его любимый цвет. Надела для него, а он даже не заметил. Вот и выйди на люди, хватит прятаться, в новом платье ты… Ты Мисс Вселенная! Так он назвал тебя однажды… Пусть смотрят и думают: а что же она такое отмечает в одиночестве, эта красавица? Какой такой праздник? Вот так бы встать и заявить им в лицо: «Меня бросил мой любимый!» Она представила себе их лица и невольно улыбнулась. Можно еще бокалом об пол. Тоже как бы знаково. Страдать красиво — искусство. Чтобы без соплей и распухшего носа. И вообще.

«Еще не вечер, жизнь продолжается, впереди еще много всего, — говорит она себе. — И не вздумай реветь! Слышишь? Не вздумай! Ты же сама все понимаешь, ты умная девочка. На что ты рассчитывала? Ты же понимала с самого начала, что это тупик. Да, понимала! Но надеялась и верила в прекрасную сказку про ту замарашку с кухни и принца. Не реви, черт бы тебя подрал!»

Но слезы катятся сами; она чувствует холодные дорожки на щеках…

…Человек обошел дом кругом, проверяя окна. Было у него чувство, что повезет. Он не ошибся: то окно, что смотрело в сад, было лишь прикрыто. Дом был пуст, хозяин ушел, он сам проводил его до перекрестка, где тот остановил частника и уехал. Тогда он вернулся, чтобы проникнуть в дом.

Человек толкнул раму и оглянулся, прислушиваясь. Уличные шумы почти не долетали сюда, здесь стояла тишина, какая-то заторможенная и выжидательная, и было темнее, чем на улице. Скребла ветка по стеклу, и кто-то шуршал в траве. Человек сглотнул, чувствуя… страх? Скорее, неуверенность. Бояться нечего. Тот уехал и вернется не скоро. Он всегда уезжает в это время, ужинает в «Английском клубе» или в «Прадо», иногда один, иногда в компании солидных людей, что странно — уж очень они разные. И дела у них, должно быть, сомнительные…

Он похлопал по карману куртки — фонарик был на месте. Снова прислушался и толкнул раму сильнее. На него пахнуло запахами чужого жилья, и он отпрянул. Потом вскочил на подоконник и спрыгнул на пол уже в доме. Достал фонарик. Луч обежал комнату по периметру. Это была спальня. Белые стены, громадная черная кровать под черным покрывалом, тумбочка у изголовья, тоже черная, и черная шкура оленя на полу. Черный шкаф во всю стену. Окно, наглухо закрытое темной шторой. Пустота и простота монашеской кельи. Черное и белое. Аскеза, от которой дерет по нервам. Человек поежился — ноздри раздувались от знакомого запаха лаванды, сердце колотилось в горле, готовое выскочить… И волна ненависти. Его захлестнула ненависть! Ненависть, от которой померкло в глазах и появилась давящая тяжесть в животе. Он закрыл глаза, пережидая приступ, стараясь дышать ровно, восстанавливая дыхание.

Он открыл дверь, вышел в коридор. Следующая дверь вела в ванную. Он включил свет и застыл на пороге, с болезненным любопытством рассматривая операционную белизну кафеля, белую занавеску для душа, простой белый коврик на полу. Он подошел к зеркалу над умывальником, взял один из флаконов, открутил пробку, понюхал. Аккуратно закрутил пробку и поставил на место. Взял щетку для волос… Взгляд его упал на собственное отражение, и он попятился: из зеркала на него смотрел человек с чужим лицом. Он был одет в джинсовую куртку, на голове его была бейсболка, в руках он держал щетку для волос, но это был не он! Он не узнал себя! Испытывая ужас, почти животный, он ринулся вон. В коридоре прислонился к стене, тяжело дыша, пережидая паническую атаку…

Он безошибочно нашел гостиную; застыл на пороге, обежав лучом скромную обстановку: громадный кожаный диван, журнальный столик, два кресла — одно, с высокой спинкой, развернуто к окну; раздернутые шторы, сереющее окно, от которого, казалось, здесь было еще темнее. Полки по стенам, на них керамика, непрозрачное гутное стекло, дерево, бронза, фарфор: фигурки животных и людей, подсвечники, странной формы сосуды и пивные кружки, причудливые куски дерева и корявые корни, куклы в национальной одежде, бронзовые и фарфоровые колокольчики…

Неподвижные, мертвые, странные, несочетаемые вещи, свезенные бог весть с каких окраин мира и собранные в одном месте… Зачем-то.

В глазах рябит. Музей. Сувениры? Путешествовал много?

Он взял в руки один из подсвечников, поднес к глазам, испытывая странное, болезненное чувство: смесь нехорошего любопытства и вины человека, подглядывающего в замочную скважину, а еще — тошнотворное отвращение, как при виде ядовитого гада.

И везде — бьющий в нос, навязчивый запах лаванды…

Он стоял в оцепенении, рассматривая пестрые полки, перебегая взглядом с одной на другую, не в силах оторваться. Несколько совершенно одинаковых, необычных, уродливых вещиц привлекли его внимание. Он издал странный звук, не то кашлянул, не то всхлипнул и протянул руку…

Вдруг стал хватать их и запихивать в карманы куртки. Потом побежал из комнаты. Проскользнул в спальню, на миг задержался на пороге и метнулся к окну. Прыжок, бесшумная пробежка через сад — и он выскочил на улицу.

Из окна гостиной за ним наблюдал хозяин дома, сидевший в кресле с высокой спинкой, развернутом к окну. За все время пребывания здесь чужого он не шелохнулся. Не полюбопытствовал, кто проник к нему в дом, не обернулся, не бросился на злоумышленника. Его лицо, поза, руки, лежащие на коленях, оставались спокойными. Похоже, он знал, кто проник в его дом. И теперь смотрел ему вслед. На лице блуждала улыбка. Похоже, эксперимент удался, и он сотворил гомункула. Поздравления, доктор Франкенштейн! Как же он его нашел? Хитрый и предприимчивый, настоящая бестия! Что-то задумал. Ну ничего, так даже интереснее. Доктор Франкенштейн и Бестия. Звучит?

— Ты не представляешь себе, как много суеверий связано с зеркалами! — сказал адвокат Алик Дрючин своему другу частному детективу Александру Шибаеву, в чью квартиру он пару лет назад временно переселился для моральной поддержки. После американского вояжа и неудачной любовной истории Шибаев впал в депрессию, перестал есть и целыми днями лежал на кочковатом диване, который своими неровностями добавлял остроты его горю[1]. Алик, как верный друг, не мог бросить его в беде, а потому переехал в шибаевскую квартиру да так в ней и остался. Взаимное притирание протекало бурно, и Шибаев несколько раз по-хорошему просил Алика освободить жилплощадь. Потом требовал, потом запихивал его барахло в чемодан и выставлял в прихожую — бесчисленные рубашки, галстуки, пижамы, свитера, а также «парфюмерную фабрику» — Алик питает слабость к вонючей косметике, от которой начинает чихать шибаевский кот Шпана. Алик кричал:

— Ну и не надо, ну и пожалуйста, — демонстративно бросался вызывать такси, потом вспоминал, что благодарный клиент подарил ему бутыль «Хеннесси», а по дороге он захватил копченого мясца и рыбки, думал порадовать друга, а друг оказался последней сволочью. — Короче, картошку жареную будешь, — спрашивал Алик. — С мясом? Под «Хеннесси»?

Кто бы отказался! Шибаев сквозь зубы отвечал, что будет.

— Тогда займись картошкой, а я разгружу чемодан, — командовал Алик. После чего жизнь входила в накатанную колею и продолжалась дальше.

— Ну и чего ты так взъелся? — спрашивал Алик после третьей или четвертой рюмки. — Разумные люди всегда могут… э-э-э… договориться! Прийти к этому… как его? Консенсусу! Мы же разумные люди? Хомо сапиенс эректус, так сказать. Или неразумные?

— Эректус? — переспрашивал Шибаев.

— Восставший. Хомо сапиенс, восставший на задние лапы. Ну? Так в чем дело?

— Я говорил тебе не лезть на мой сайт и не писать идиотские письма от благодарных клиентов или не говорил? — чеканил Шибаев. — Какого хрена? Руки чешутся? Ты думал, я не увижу? Не надо делать из меня придурка! Ты хоть читал, что ты там набуровил?

— Ты недооцениваешь роль рекламы, Ши-Бон! — высокомерно отвечал Алик. — У тебя временный застой, ты нервничаешь. Я же вижу! Значит, надо подтолкнуть. Частный детектив — вторая древнейшая профессия, к твоему сведению.

Ши-Боном, школьной кличкой, его уже давно никто не называет. Кроме Алика Дрючина. И каждый раз колючий шип вонзается в сердце Шибаева — так называла его Инга…

— А какая первая? — спрашивал он угрюмо.

— Та самая, — отвечал Алик, многозначительно дергая бровью. — Секс-индустрия.

В зависимости от темы разговора и настроения, второй древнейшей профессией Алик назначает то журналистику, то юриспруденцию, то строительство ковчегов.

— В двадцать первом веке частный детектив нужен в той же мере, что и адвокат, просто не все еще понимают. Или духовник. Ну, допустим, написал! И что?

— Из тебя баба как из меня балерина, — говорил Шибаев. — «За мной полгода гонялся маньяк, который убил пятнадцать жертв…» — цитировал он мифическую жертву маньяка. — Какой дурак тебе поверит? Какие убийства? Какой, к черту, маньяк? Потолок частного детектива — розыск пропавших, — констатировал с горечью. — Еще шпионить за гулящими супругами. Достало, понимаешь?

— Вот только не надо тут! — пресекал Алик твердо. — Не надо соплей, психов и слез. Шедевральных дел вообще мало. Мало их! Навозная куча, рутина, будни, и вдруг — о чудо! Жемчужное зерно. Как твой «браслетный убийца». Думаешь, меня не воротит с души от моих клиентов? — спрашивал Алик Дрючин — известный адвокат по бракоразводным делам. — Жадные до посинения! Сожрать готовы, яду в чай насыпать, столкнуть с лестницы! Вцепиться в глотку. А ведь была любовь! Куда же уходят страсть, нежность, восторг… Вот скажи, Ши-Бон, в чем смысл любви, а?

И так далее, и тому подобное. Шибаев немногословен, Алик же болтает как заведенный. Наступает момент, когда Шибаев отключается, не поспевая за полетом его мысли, и сожитель болтает вхолостую…

…Они сидят за ужином, приготовленным сообща. Алик руководил, Шибаев трудился на подручных работах. На стол накрывает обычно Алик: тарелки, вилки и ножи, рюмки, если в наличии коньяк, или стаканы, если пиво.

Иногда он эстетствует всуе и ставит на стол вазочку с цветами и красиво раскладывает салфетки. Шибаев молча ухмыляется.

Сегодня у них жареная картошка, ветчина, маринованные белые грибочки и виски. Грибочки и виски — от очередного благодарного клиента, у которого сеть бакалейных лавок.

— Терпеть не могу виски, — ворчит Алик.

— Ага, ликер, конечно, получше, — отвечает Шибаев. — Будешь? — Он берет бутылку.

— Буду!

— А то в холодильнике есть кока-кола. — Шибаев разливает виски, поднимает рюмку: — За тебя, Дрючин!

Мужчины пьют. Шибаев одним махом, Алик цедит мелкими глотками и страшно морщится. Допив, оба налегают на картошку и мясо. Потом Шибаев снова наливает, и они снова пьют. Алик, наконец, замечает, что Шибаев странно молчалив. Опять депрессия? Здоровый амбал Шибаев по жизни скорее пессимист, в то время как субтильный Алик Дрючин — записной оптимист. Шибаев шагает по жизни тяжело и смотрит исподлобья; Алик же прыгает воробьем, он жизнерадостен и непотопляем и смотрит на жизнь широко открытыми глазами. Он любит поназидать приятеля, призывая к позитивному мироощущению, а также порассуждать на вечные темы. Особенно после пары рюмок. А уж если три-четыре, тогда туши свет! Хмелеет он как-то сразу и тут же начинает терять нить разговора.

— Я не понимаю тебя, Ши-Бон! — Алик с трудом фокусирует взгляд на сожителе. — Неприятности нужно… э-э-э… выговорить, в смысле — выплеснуть, а то они забьют чакры, и тогда… э-э-э… Забьют и хана! Оно нам надо? Скажи? Не надо. Ты посмотри… э-э-э… на себя! Сбоку… в смысле — со стороны. Ты свободен, молод, ты… этот… профи! Свобода, между прочим, это состояние души. Есть люди, которым хронически не хватает! Денег, внимания… э-э-э… шмоток, наконец. Они не-сво-бо-дны! — Он пытается сунуть в рот скользкую шляпку гриба, но роняет на стол. — Черт! Взять твою бывшую, Веру, к примеру… Упаси бог! Все у тебя будет… и с работой… тоже! Чертов слизняк, не поймаешь! — Последнее относилось к ускользнувшей шляпке гриба.

Работа… Болевая точка Шибаева. После дурацкой истории со взяткой его списали по состоянию здоровья, пожалели дурака. Никто не поверил, что он взял этот чертов конверт с деньгами, но дело приобрело огласку и… Не пофартило, одним словом. И загремел Александр Шибаев из героев-оперативников в частные сыщики[2]…

— Не надоело? — перебивает Шибаев. — Может, хватит? — Он снова тянется за бутылкой.

Вера — бывшая жена Шибаева, которую Алик Дрючин не то чтобы побаивался, а, скажем, опасался. Она же его терпеть не могла и называла то «бледной спирохетой», то «бледной поганкой» — в зависимости от настроения. Алик, разумеется, не оставался в долгу — не с открытым забралом, а за спиной, так сказать. Драться он не умел и не любил, особенно с женщинами, но в частных беседах с Шибаевым своего мнения не скрывал.

— Не понимаю, как ты мог с ней… э-э-э… в известном смысле? — вопрошал Алик, многозначительно вздергивая редкие бровки. — Это же… танк! Амфибия! В смысле — подводный танк. Верховный глав-но-командую… щий! Шаг в сторону — побег. Это же не женщина, это же… Не знаю! Жизнь за колючкой.

— На себя посмотри, — нехотя огрызался Шибаев. — Сколько ходок? Пять? Шесть? И все мимо кассы? Надо уметь. Не иначе, порча.

Алик Дрючин был женат четыре раза, и всякий раз, как выразился Шибаев, «мимо кассы». Но он не унывал, еще не вечер, говорил, какие наши годы. Он твердо уверен, что где-то там, за поворотом, его ждет прекрасная незнакомка и вообще впереди еще много интересного. Алик, в отличие от критического реалиста и скептика Шибаева, был романтиком и любил читать наизусть стихи, чем изрядно доставал сожителя. Шибаев знает: читает стихи, замечает луну и звезды — пиши пропало. Влюблен, расслаблен, можно брать голыми руками. Кто она, спрашивал Шибаев. О чем ты, притворно удивлялся Алик. Не надо нас дурить, отвечал Шибаев…

— А взять эту… Жанну! — не унимался Алик, которому хотелось болтать, несмотря на заплетающийся язык. — Это же… танк! Верховный… э-э-э… этот! Да что ж тебя все время тянет на… памятники? А?[3]

— На кого? — Шибаев перестал жевать, уставился недоуменно.

— На идолы… — Алик потряс зажатой в руке вилкой. — На идолов! Каменных… Женщина должна быть нежной… Давай еще по одной!

— Может, хватит?

— Хватит? — изумился Алик, который пить не умел вовсе. — Хочу еще! Клиент подарил… Рад до смерти, между прочим. Избавился… с моей помощью. — Он помолчал, собирая мысли. — Так о чем мы? О зеркалах? Ты не представ… став… ляешь себе, Ши-Бон, что это такое! Это же… чертовщина! Дьявольщина! Клянусь! Дверь в преисподнюю… чесслово! — Он вдруг замолчал, прислушиваясь к себе, с трудом поднялся из-за стола: — Ой, кажется, мне… что-то…

— Проводить? — фыркнул вслед ему Шибаев. Оставшись один, он налил себе виски и задумался, глядя на рюмку. Как это выразился Дрючин? Шедевральных дел раз-два и обчелся? Это еще если повезет. А то и вовсе нет. Банальная бытовуха. Шибаев вспомнил новую клиентку. Она пришла в их офис днем, в отсутствие Алика — тот был в суде, и попросила кое-что для нее выяснить.

— Никогда не думала, что придется иметь дело с частным детективом, — сказала, глядя на него в упор. — Надеюсь, все останется между нами? Кому вы отчитываетесь?

— Все останется между нами, — заверил Шибаев. — Я никому не отчитываюсь, работаю один.

— Порядочных людей все меньше, — заметила она.

Фраза повисла в воздухе; женщина замолчала, видимо, собираясь с мыслями…

Алик Дрючин вернулся за стол посвежевшим, с влажными волосами и покрасневшим от холодной воды носом. Нормально, сказал на вопросительный взгляд Шибаева. Немного устал, день был сумасшедший. Шибаев иронически вздернул бровь.

— Так о чем мы? — бодро произнес Алик. — О зеркалах? Ты не представляешь, Ши-Бон, что это такое! Ты думаешь, там просто отражение? Нет! — Он помотал пальцем перед носом Шибаева. — Это твой духовный двойник!

— И что?

— Двойник! Твой! Он там всегда, даже когда тебя нет. И еще там двойники всех до тебя. А если оно старинное… Представляешь?

— Представляю. Целая прорва двойников. И что?

— Как что? Они же сосут твою энергию! А если разбить, то вся негативная энергия вылезет и расползется. Это все равно что выпустить дьявола из клетки.

— Так там двойники или дьявол?

— Твоя индифферентность меня пугает, — покачал головой Алик. — Тебе же все пофиг! А между прочим, зеркало может ответить на любой вопрос.

— Каким же это чином? — заинтересовался Шибаев.

— Элементарно! Пишешь на зеркале слово… в смысле, формулируешь в одном слове вопрос, заворачиваешь в полотенце и кладешь под подушку.

— Будешь? — Шибаев взялся за бутылку.

— Немножко, — сказал Алик, подумав. — Чуть-чуть. Хватит! — Он замахал руками.

— За магию!

— Ты же в нее не веришь! — обличил Алик. — А если напишешь слово, то приснится вещий сон, а в нем — ответ на твой вопрос.

Они выпили.

— Например, ты в тупике и спрашиваешь, кто убийца. — Алик, страшно сморщившись, отставил рюмку. — Пишешь на зеркале: «Убийца». И вопросительный знак. И тут тебе вещий сон! Вуаля.

— А нераскрытые убийства тоже?

— Ну… наверное. Какая разница?

— Дрючин, может, хватит херней заниматься? Какие-то бабские разговоры, один перевод продукта, — он кивнул на бутылку. — Давай лучше о политике или о…

— То есть ты утверждаешь, что магии не существует? — перебил Алик. — Да вся история человечества — одна сплошная магия! Шаманы, волхвы, жрецы… Думаешь, напрасно? Сколько опыта накоплено! А проклятия? А вуду? А зомби?

— Вуду… — повторил Шибаев, задумчиво рассматривая взволнованного Алика. — Думаешь?

— Господи, конечно! Мы же ничего об этом не знаем! А между тем оно существует. Ты даже себе не представляешь, Ши-Бон, как оно на каждом шагу вторгается в нашу жизнь! Возьми, к примеру…

Алик говорил увлеченно, размахивал руками, таращил глаза и вздергивал брови. Шибаев смотрел на его подвижное лицо, но не слышал ни слова, вспоминая новую клиентку…

— Надеюсь, все, о чем мы будем говорить, останется между нами? — спросила она. — Нашу семью знают в городе.

— Я вас слушаю, — сказал Шибаев. — Как вас зовут?

— Елена Федоровна. Две недели назад, ночью второго августа, умерла моя сестра… — Она замолчала. Шибаев думал, что она расплачется, но ошибся. — Понимаете, мне не с кем поговорить. Мой зять Володя… Борисенко Владимир Андреевич, хороший человек, но очень… Как бы это сказать? Приземленный, реалист. Правда, я тоже. Я директор гимназии. Мы никогда раньше не имели дела с полицией, понимаете?

— Вы подозреваете, что вашу сестру…

— Нет. Не думаю. Инга в последнее время была слегка не в себе.

— Инга? — Шибаев вздрогнул. — Вашу сестру звали Инга?

— Да. Инга. Между нами разница почти в пятнадцать лет, я была старшей, за все в ответе, училась, делала карьеру. А она младшая, любимая, поздний ребенок. В семье достаток, ни в чем отказа не было. Двенадцать лет назад сестра вышла замуж за директора одного из наших филиалов Володю Борисенко — у нас мебельный бизнес. Ей тогда было восемнадцать, ему за тридцать. Не работала, не училась, сидела дома. Болтовня по телефону, спа-салоны, пробежки по магазинам, такие же праздные подружки. Абсолютно дикие диеты, фитнес, рестораны. Детей не хотела. Какие дети? О чем вы? А жить когда? Володя занят расширением бизнеса, отец после смерти мамы отошел от дел и уехал в Хорватию, к другу. Инга стала попивать. Безделье и деньги до добра не доводят. Мы встречались нечасто, как правило, на праздники, дни рождения и Новый год. Она меня избегала, называла «училкой», кричала, что я ничего в жизни не понимаю, даже замуж не вышла. А в последние две-три недели вдруг стала звонить чуть не каждый день и рассказывать, что у них в доме что-то происходит. У них дом в Посадовке, в кооперативе «Октавия». Я чувствовала, что она напугана.

— Что именно она говорила? — спросил Шибаев.

— Что плохо спит, таблетки не помогают, что по дому ночью кто-то ходит, наутро вещи переставлены, и музыка…

— Музыка?

— Кто-то в гостиной играет на фортепиано. — Она слегка пожала плечами, словно извиняясь за нелепый рассказ.

— Муж вашей сестры тоже слышал музыку?

— Он часто в отъезде, знаете, то древесину закупить, то новые машины, да и производство не здесь, а в области, там дешевле. Он живет там неделями. Музыки он не слышал.

— Инга… — Шибаев заставил себя произнести это имя. — Она говорила об этом мужу?

— Говорила. Но Володя только посмеялся. Он жесткий человек, очень занятой, ему истерики Инги давно неинтересны. Он посоветовал поменять врача и не пить на ночь. У Инги была привычка выпивать на ночь стакан красного вина. Последний раз сестра позвонила мне за несколько часов до смерти, ночью. Требовала, чтобы я немедленно приехала, кричала, что больше не выдержит, что эта музыка сводит ее с ума, что в доме кто-то ходит. Я сказала, что могу приехать только утром. Знаете, я ей не поверила и ответила довольно резко… В ту же ночь Инга приняла большую дозу снотворного и не проснулась. Я позвонила утром, она не ответила. Я поехала к ним, как чувствовала, и нашла ее… — женщина сглотнула, — мертвой. Сестра не дожила трех месяцев до своего тридцатилетия. С тех пор я не перестаю казнить себя…

— То есть вы предполагаете, что это было самоубийство?

— Я не знаю! — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Я не хочу даже думать так! Это была нелепая случайность.

— Где был ваш зять?

— В Зареченске. Там в основном располагается наш бизнес. Моя подруга говорит, что ничего нельзя было предвидеть, что тут, скорее, виноват Володя, так как Ингу нужно было лечить. Но я не думаю, что он виноват. Володя пытался, но после побега Инги из клиники, где лечат от алкогольной зависимости, сдался и махнул рукой. Это было три года назад.

— Почему они не развелись?

— Сестра не хотела, как вы понимаете, а Володе было все равно, он трудоголик, весь в работе. Они, случалось, не разговаривали по месяцу. Я иногда думаю, что он женился на ней, чтобы войти в семью. Но он ее не обижал, просто не обращал внимания. Да и Инга вряд ли его любила, больше всего ей хотелось шикарную свадьбу, свой дом и статус замужней дамы. Такова примерная расстановка фигур, так сказать. — Она помолчала, глядя на Шибаева в упор. — Спасибо, что не перебивали, хотя по вашему лицу видно, что вы задаетесь вопросом: «Что ей нужно?» Сейчас объясню. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Несколько дней назад мы отметили девять дней. Засиделись допоздна. Отец, Володя и я. Отец на другой день уезжал назад в Хорватию. Утром Володя отвез его в аэропорт и, не возвращаясь домой, уехал к себе на производство.

— В Зареченск?

— Да. Я взяла на работе день — хотела привести в порядок вещи сестры, их заберет благотворительный фонд. Прибрала в гостиной и спальне…

— У вашей сестры не было домработницы?

— Была, но пару месяцев назад ее уволили. Инга обвинила ее в краже кольца. Между нами, я думаю, сестра все выдумала.

— Почему?

— Как бы вам это объяснить… Инге нравилось унижать прислугу, понимаете? Возможно, она подспудно чувствовала собственную несостоятельность, а та девушка где-то училась, молодая, здоровая, неглупая. Я была свидетелем, как сестра ее грубо отчитывала. Это было… по меньшей мере некрасиво. Я написала ей хорошую рекомендацию, дала свой телефон. Мне было ее жалко. — Женщина помолчала. — Во время уборки в спальне сестры я кое-что нашла. — Она вытащила из сумки продолговатый сверток и протянула Шибаеву: — Вот. Это было под матрацем.

Шибаев развернул сверток и увидел самодельную матерчатую куклу, утыканную булавками с красными головками. Кукла была нарочито грубо сработана из мешковины: пустое лицо, торчащие в стороны руки и ноги, черный лоскут — платье и примерно с дюжину булавок, воткнутых в голову и в сердце, помеченное красной краской. Шибаев не верил во всякую магию-шмагию, как он это называл, но сейчас не мог не признать, что кукла выглядела зловеще и способна была напугать особу со слабыми нервами. Он поднял взгляд на посетительницу.

— Их тринадцать, булавок. Чертова дюжина. Теперь вы понимаете? Я не знаю, как это расценить. Разумеется, я не верю в магию, но уверена, что это могло подтолкнуть сестру… У вас больше опыта, чем у меня, вы многое видели. Что это такое, как по-вашему?

— Вы уверены, что это не принадлежало вашей сестре?

— Не уверена. Но Инга никогда не упоминала, что верит в магию или бегает по экстрасенсам. Зачем ей это? Правда, мы не были близки, и я допускаю, что многого о ней не знала.

— Возможно, как оберег…

— Кукла, утыканная булавками? Сейчас все грамотные, все знают, что такое вуду, а в Интернете десятки ритуалов по изведению врага. Сон разума, честное слово! — сказала женщина с досадой. — Я думаю, Инге это подбросили, чтобы напугать.

— Во время вашего последнего разговора она не упоминала о кукле? Возможно, ваша сестра ее даже не видела.

— Она сказала, что было еще кое-что. Она иногда будила меня ночью, и я сердилась. Я устаю на работе, с трудом засыпаю… Я оборвала разговор и пообещала заехать на другой день. Но не успела. Думаю, она хотела рассказать об… этом. То есть, возможно, хотела. Если бы я ее выслушала, успокоила… Не знаю.

— Вы спросили про куклу ее мужа?

— Спросила. Он даже не понял, о чем я. Вы возьметесь за мое дело?

— Что вы хотите узнать?

— Откуда взялась эта кукла.

— Что сказали в полиции?

— Следователь задал мне и Володе несколько вопросов, поговорил с врачом Инги, вышел на клинику, из которой она сбежала. На этом все закончилось. Вердикт — самоубийство по неосторожности, передозировка снотворного. Тем более в ее крови нашли алкоголь. Куклу я обнаружила три дня назад. В полицию с этим не пойду.

По мнению Шибаева, дело не стоило выеденного яйца. Истеричная пьющая дамочка наглоталась таблеток. Шопинг, спа-салоны, фитнес… Возможно, магия. Щекотание нервов в каком-нибудь элитном дамском клубе для богатых и знаменитых. Сейчас подобного добра как грязи. Вот и докажи, одернул он себя. Разберись, откуда взялась эта чертова кукла, только и всего. Тем более в делах застой. Полная стагнация, как говорит Алик Дрючин. Тем более… Инга. Было у него чувство, что совпадение имен — знамение и предвестник чего-то. Ощущение было слабым и неясным, выразить его словами Шибаев не мог. В отличие от Алика, который расписал бы как по нотам. Алик верит в знаки и знамения, называет их «омен», говорит, они всюду, так и лезут в глаза, но народ толстошкурый и в упор их не видит, а зря.

— Скажите, Елена Федоровна, — начал он, — а ваш зять не мог…

— Проткнуть булавками куклу? — Женщина впервые улыбнулась. — Не думаю. Считается, что мужья убивают жен и наоборот, но не таким же дурацким способом.

— Вы же сами сказали, что у вашей сестры была нестабильная психика. Кукла могла подтолкнуть…

— Верно. Она плохо спала, пила вино, слышала музыку. Но кукла? Чушь! Володя не мог. Если бы он решил убить, то как-нибудь иначе. Бензопилой, извините за выражение. Понимаете?

«Чушь? Но ведь сработало… возможно», — хотел сказать Шибаев, но промолчал.

— Вы возьметесь? — повторила она, и он поежился под ее пристальным взглядом. Ему даже захотелось вскочить и опустить руки по швам. Училка и есть.

— Да, Елена Федоровна, я займусь вашим делом. Мне нужно задать вам несколько… деликатных вопросов.

— Задавайте. Скажу все, что знаю.

Дом располагался в кооперативе для богачей в когда-то бедноватом предместье Посадовка. Когда-то, но не сейчас! Сейчас Посадовка стала излюбленным местом поселения денежных мешков — тут тебе и лес, и речушка с песчаным дном, и прекрасная экология вдали от задымленного города.

Охранник при въезде спросил, к кому он, и проверил в журнале. После чего кивнул и нажал на кнопку. Шлагбаум поднялся, и Шибаев въехал на территорию «Октавии» — так назывался кооператив. Он двинулся по выложенной серой плиткой дорожке к крыльцу дома. Дверь отворилась, и на пороге появилась Елена Федоровна. Шибаев поднялся по лестнице, она шагнула навстречу.

— Добрый день, господин Шибаев. Спасибо, что приехали. — В ее голосе он уловил сомнение — похоже, она не была уверена, что увидит его еще раз. Или сомневалась в правильности собственного решения.

— Доброе утро, Елена Федоровна. Можно? Александр. — Не удержался и добавил: — Я не опоздал? — Она все больше напоминала ему школьную учительницу.

— Вы приехали вовремя, Александр. Прошу вас!

Они вошли в просторный холл, почти пустой, если не считать круглого столика с фаянсовой вазой посередине, из которой торчал сухой бесцветный букет. Пол — серый мрамор; деревянные темно-коричневые панели; светло-серые обои и низкая люстра на черной цепи, стилизованная под старину, — с лампочками-свечами. Пустовато, холодно, стильно. В воздухе был разлит сильный запах каких-то цветов.

— Может, кофе? Или чаю?

— Спасибо, возможно, позже. Я могу осмотреть спальню вашей сестры?

— Да, конечно. Прошу вас! — Она пошла вперед, Шибаев последовал за ней.

Большая комната была убрана в розовых тонах: розовые обои, розовый коврик у кровати, розовый абажур торшера; на кровати — тяжелое атласное покрывало с рюшами, тоже розовое. Масса игрушек — пушистых котиков, тигров и медвежат; масса безделушек на туалетном столике: фарфоровые зверушки, расписные ларцы, понатыканные всюду букетики сухих цветов. Несколько фотографий хозяйки в цветных рамочках: в купальном костюме на пляже, в вечернем платье у елки, за столиком кафе. Красивая блондинка с тонкими чертами лица. Он попытался найти в ней сходство с той, другой Ингой, но не нашел и с удивлением почувствовал странную пустоту. Как будто все Инги похожи одна на другую. Та, первая, «оригинальная» Инга жива-здорова… Он невольно вздохнул.

Интерьер спальни довершали две невыразительные картины с цветами и ангелочками. Спальня погибшей женщины была похожа на комнату незрелой девочки-подростка, причем прошлого века. Зловещим диссонансом смотрелось черное покрывало, наброшенное на зеркало.

— Где вы обнаружили куклу? — спросил Шибаев.

— Здесь, — женщина отбросила покрывало и приподняла простыню. — Между матрацами. Здесь их два.

Шибаев приподнял верхний. Там было пусто. Он заметил красное пятнышко на нижнем и спросил:

— Кукла лежала тут завернутая или это вы ее?

— Она лежала незавернутая. Я не хотела к ней прикасаться, принесла салфетку и… взяла.

Это объясняло красное пятнышко — видимо, то был след от нарисованного сердца. Значит, вот здесь она и лежала. Новенькая тряпичная кукла, на которой еще не полностью высохла краска, утыканная булавками.

— Где сейчас ваш зять? — спросил Шибаев, опуская матрац.

— В Зареченске.

— Он знает, что вы обратились ко мне?

Ему показалось, что она колеблется. Лгать она не умела.

— Нет, — сказала, наконец. — У меня не было возможности обсудить это с Володей… Но он не будет против, ему все равно. Он живет в собственном мире. Он бы только посмеялся.

— Как его зовут? Мне нужно полное имя.

— Борисенко Владимир Андреевич.

— Понятно. Где хранилось снотворное, которое принимала ваша сестра?

— В ящичке туалетного столика, его забрали во время… осмотра. — Она не сумела выговорить «обыск». — Гербутон, кажется.

Шибаев выдвинул ящичек, там было всякое мелкое барахло: косметика, украшения, щетки для волос, упаковка риколы — таблеток от кашля.

— Где стоит пианино?

— В гостиной. Идемте, я покажу.

Гостиная оказалась большой комнатой в неожиданно контрастных бело-зеленых тонах. Перед глазами Шибаева возникла картинка «витаминного» салата имени Алика Дрючина: зеленый лучок, кинза, огурчик со сметаной и вегетой. Он даже невольно сглотнул. Плитка на полу — крупные бело-зеленые ромбы, задернутые зеленые шторы, что создавало в гостиной «подводный» полумрак; зеленые с золотом абажуры торшеров — их тут было три, массивный кожаный диван и два кресла — тоже зеленые; с десяток подушечек разных оттенков зелени; журнальный столик с малахитовой столешницей, на нем — ваза тонкого стекла, четырехугольная, похожая на лабораторную посуду. Обстановка вызывала ощущение холода, тем более что ковра на полу не было. Только яркие бело-зеленые квадраты, на вид очень скользкие.

— Работа известного дизайнера, — заметила Елена Федоровна. — Я всегда здесь мерзну. Инге нравилось… — Шибаев снова вздрогнул при звуке знакомого имени. — Она говорила, как в поле или в лесу. Вот она!

Шибаев невольно оглянулся, ожидая бог знает чего. Но Елена Федоровна имела в виду портрет над пианино.

— Это Инга. Работы Пенского.

Шибаев впился взглядом в женщину на портрете, снова невольно пытаясь найти сходство с той, другой Ингой, но с облегчением понял, что сходства между ними и тут нет — это была чужая женщина, с чужим лицом, с чужими длинными волосами. Кто такой Пенский, он не знал, но спрашивать не стал.

Пианино, вопреки ожиданиям, было рыжее, а не зеленое — единственное здесь теплое пятно. Равно как и обтянутый рыжим бархатом табурет. Наверху стояла большая фотография в серебряной рамке: смеющиеся мужчина и женщина с лыжами на фоне заснеженных гор. Женщина с портрета. По стеклу веером разбегались трещинки…

— Крышка пианино была закрыта? — спросил он.

— Открыта. Я закрыла, а потом только сообразила, что не нужно было…

— Какая была музыка?

— Простите?

— Мелодия. Что-нибудь знакомое?

— Понятия не имею, Инга не говорила.

— Ваша сестра играла?

— Изредка. Она окончила музыкальную школу.

Шибаев стоял на пороге, рассматривая гостиную.

— Что-нибудь было не так, когда вы пришли?

— Фотография лежала на полу… — Она кивнула на фотографию в серебряной рамочке. — Изображением вниз.

— Это ваша сестра с мужем?

— Да. Восемь лет назад. Они тогда много ездили.

— Можно взглянуть?

— Да, да, конечно.

Он взял фотографию. Потрогал трещины на стекле.

— Я поменяю… — проговорила Елена Федоровна. — Руки не дошли.

— Инга жаловалась на мужа?

— Я понимаю, о чем вы. Я уверена, что фотография упала случайно. Она не жаловалась на Володю. Они давно потеряли друг к дружке интерес…

— Вы не могли бы раздернуть шторы? — вдруг сказал Шибаев.

Она, похоже, не удивилась. Подошла к окну и потянула за толстый витой шнур. Шторы, качнувшись, разошлись в стороны, и в комнату заглянуло солнце.

— Что это? — Шибаев указал на большое едва заметное мутноватое пятно посреди комнаты.

— Там была разлита вода, я забыла упомянуть. Когда я пришла, она почти высохла. Ваза лежала на полу, и цветы… тоже. Три белые лилии.

— Ваза… эта?

— Да. Видимо, Инга опрокинула ее ночью. Или… — она запнулась.

Шибаев взял вазу. Она была целой.

— Где она лежала?

— Около столика, вот здесь. Удивительно, что она не разбилась, стекло очень тонкое.

— Вы предполагаете, что ваша сестра услышала ночью музыку и пошла посмотреть. Опрокинула вазу, потом сбросила фотографию… случайно.

— Я думаю, она упала — поскользнулась, когда разлилась вода.

— Почему вы так думаете?

— Ее ночная сорочка была влажной.

— То есть она вернулась в спальню и сразу легла, не переодевшись?

Елена Федоровна пожала плечами.

— Должно быть. Она была напугана. Позвонила мне, попросила приехать, а я сказала, что приеду утром. Кроме того… — Елена Федоровна замялась. — Она пила вино, в спальне были пустая бутылка и бокал. Их тоже забрали… из полиции.

— Во сколько она вам звонила?

— В два тридцать пять, я посмотрела на часы.

Шибаев проверил окна и двери и не нашел никаких следов взлома. Спросил про подруг Инги. Елена Федоровна была знакома лишь с одной, той, что в прошлом году встречала с ними Новый год.

— Она косметолог, сунула мне свою карточку. Сказала, что сделает из меня… куколку, — женщина угрюмо усмехнулась. — Удивительно бесцеремонная особа. Я оставила карточку в прихожей, там есть ваза для всякой дребедени. Думаю, она все еще там.

Бизнес-карточка действительно оказалась там. «Светлана Решетникова. Мастер-визажист и косметолог. Европейский стандарт и методики», — прочитал Шибаев. Там же был указан номер мобильного телефона.

— Вы позволите?

— Конечно, берите.

— Мне также нужны координаты домработницы. А кто убирает сейчас?

— Это в моей записной книжке, сейчас найду. Никто не убирает. Я приходила раз в неделю, прибиралась на кухне и здесь. Иногда в спальне. Комнаты для гостей и кабинет Володи закрыты, там никто с тех пор не убирал. Чужих здесь нет.

Она продиктовала Шибаеву имя и номер мобильного телефона уволенной девушки. Он старательно записал на листке, любезно вырванном ею из записной книжки: «Виктория Зубарь, домработница, моб. Тел…»

На том и откланялся.

Елена Федоровна вышла на крыльцо проводить.

— Держите меня в курсе, а то я… совсем… Спать перестала, все думаю… Может, я все себе придумала, может, все ерунда, и эта кукла тоже. Казню себя, что не приехала сразу. Понимаете, я хочу знать наверняка.

Было заметно, что эти слова дались ей с трудом, она не привыкла быть слабой. Она смотрела на Шибаева измученными глазами. Он не удержался, протянул руку и слегка сжал ее плечо, подбадривая и утешая. Она все больше напоминала ему школьную учительницу из командиров — бескомпромиссных, жестких, боящихся дать слабину и давящих в себе малейший зародыш неуверенности и сомнения.

Когда он уже садился в машину, она вдруг сказала с крыльца:

— Я совсем забыла про кофе, может…

— Спасибо. В другой раз, — ответил Шибаев…

…— Добрый вечер, господа. Я ваш тренер. Или коуч, как сейчас говорят. Мне больше нравится тренер. Или гуру. — Он усмехнулся, давая понять, что шутит. — Меня зовут Валентин Петрович.

Сухощавый, аскетичного вида смуглый мужчина в смокинге с бабочкой стоял перед ними в непринужденной позе, сунув правую руку в карман брюк, и внимательно, без улыбки смотрел на небольшую аудиторию, собравшуюся в малом банкетном зале ночного клуба «Белая сова». Аудитория состояла из четверых солидных, хорошо одетых мужчин, сидевших перед ним полукругом.

Один из них шепнул другому:

— Ты веришь в эту байду?

— Хрен его знает! — ответил сосед. — Говорят, он долго жил в Штатах, там нахватался. Посмотрим. Не уверен, что на наших подействует, мы же не американцы, нас на кривой козе не объедешь.

— Мы сейчас рассчитаемся по номерам, — продолжал тренер. — Обойдемся без имен. Назовем наше собрание, скажем, условно «Анонимный лидер». Можете предложить другое. Отсчет справа налево. — Он смотрел выжидающе, и первый справа мужчина, откашлявшись, произнес: — Первый.

— Второй, — после небольшой заминки сказал следующий.

— Третий.

— Четвертый.

— Вот и познакомились, — сказал тренер. — А теперь к делу. Это практический семинар для тех, кто стремится лучше понять себя и окружающих, добиться своих целей, повысить самооценку, принимая во внимание, разумеется, индивидуальные особенности. От того, как мы оцениваем себя, зависит то, как нас воспринимают другие. Это аксиома. Адекватная самооценка — индикатор психологического благополучия, запомните это. Она помогает решить вашу проблему независимо от мнения окружающих и их ожиданий. Я подчеркиваю: вашу проблему! Два ключевых слова: «вашу» и «независимо».

Он обвел их взглядом, фиксируя выражения лиц. Их лица выражали недоверие, скепсис, недоумение, даже иронию. Это были взрослые, тертые и битые жизнью мужики, более или менее успешные, которые зачем-то пришли его послушать. И он заключал с собой пари, что знает, что им нужно. Он видел их насквозь: каждый из них примерял его слова к своей ситуации и делал выводы. Возможно.

— Мы рассмотрим психологические инструменты, которые дадут вам уверенность в своих силах и помогут отбросить ненужное, сиюминутное, неважное. Поверьте, умение отсекать лишнее — большое искусство. Отсекать без сантиментов, сожалений и колебаний. Успех в бизнесе, в жизни, в личных отношениях несовместим с размытостью целей, сиюминутными желаниями, колебаниями и неуверенностью. Самое главное в жизни — определить цель и работать над способами ее достижения, отбрасывая лишнее, переступая через устаревшее, ненужное, неактуальное, применяя нетривиальные способы борьбы. Древние недаром говорили: «Судьба помогает смелым».

Что для этого нужно? Самооценка, дисциплина, твердость. Жестокость, если хотите. Умение принять решение. Любовь к своему «эго». Небрежение мнением окружающих. Подчинение собственным желаниям. Помните: побеждает сильнейший, а победителей не судят. Самое главное — цель. Любая: успех, деньги, слава… Женщина. — Он переждал смешок. — Повторяю: любая.

— Аля, мы должны серьезно поговорить. Сядь!

— Слава, я знаю все, о чем ты собираешься сказать. Мой ответ — нет! Вчера, сегодня и завтра, — отчеканила та, которую назвали Алей.

Супруги закончили завтрак; женщина принялась убирать со стола.

— Да сядь ты, наконец! — повысил голос мужчина. — Ты можешь хоть раз в жизни меня выслушать?

— Ты же знаешь, что я не воспринимаю крики, — парировала Аля, усаживаясь. — Я готова тебя выслушать еще раз, но имей в виду…

— Имею. Давно имею. Мы не тянем два бизнеса, нам нужны деньги на расширение перспективного…

— То есть твоих заправок! — перебила жена Аля. — А может, расширим мой? Чем мой «Бонжур» хуже твоих «Октанов»? Мне тоже нужны деньги! Бери кредит, наконец.

— Сейчас дикий процент, сама знаешь. «Октан» дает прибыль, но это пока, потому что я почти ничего не вкладываю, а надо бы. Оборудование износилось, давно нужен ремонт. А твое кафе… Это игрушка, безделка, оно ничего не приносит. Его нужно продавать, пока еще можно, и вложить…

— Свой бизнес продай! Почему всегда я? — женщина почти кричала. — Я сделала свой «Бонжур» с нуля, если помнишь! Сама!

— На деньги от моего «Октана», если помнишь! — он тоже кричал. — Как ты не понимаешь, тогда все было гладко, а сейчас надо чем-то жертвовать. Пойми же ты, мы пойдем по миру!

— Ага, всегда я крайняя! Все за моей спиной! Я сказала нет, значит, нет. И не ори на меня. Это ты ничего не понимаешь! Из тебя бизнесмен, как…

— Заткнись! — мужчина был в бешенстве. — Неужели ты не понимаешь, что мы пойдем по миру?!

— Это ты пойдешь по миру! Расширяться он хочет. Я говорила, не потянешь, хватит двух точек, а ты? Мы на коне, все зашибись, прорвемся!

— Аля, это закон бизнеса, — пытался вразумить ее муж. — Есть деньги, нужно вкладывать. Не пятую шубу хапать, а расширяться.

— Пятую шубу? Да сейчас шуба есть даже у последней бомжихи! Тоже мне, траты! У Волика и Зайки вилла в Испании, вот это уровень! Она пригласила нас… Дрянь! Спрашивает: а вы не думаете прикупить недвижимость за кордоном? Могу поспособствовать, рядом с нами продается дом, будем соседями. Я чуть со стыда не сгорела, плела что-то про кризис… Волька торгует металлоломом — покупает за копейки, гонит в Европу и Китай за миллионы. Он и тебе предлагал, помнишь? А ты заладил: хочу независимости, сам себе хозяин, не буду шестеркой! А я говорила! Не умеешь — не берись!

— Аля, как только дела поправятся, купим тебе новое кафе…

— Не хочу новое! — перебила жена. — Меня устраивает мой «Бонжур». Центр города, рядом площадь, полно туристов. И достался почти даром, больше такой шары не будет. Как ты вообще можешь даже заикаться?… В голове не укладывается. Это мое, понял! Мое! И не лезь! Не дам! — Она была в бешенстве, она кричала и размахивала руками, заводя себя и его.

— Хватит! — Он вскочил из-за стола. — Твой бизнес! Копейки! Ты и дня не проживешь на свой бизнес! Ты забыла, сколько я выбросил на твое гребаное кафе? Сколько вытаскивал тебя? Ты же ни хрена не понимаешь! Для тебя дважды два — бином Ньютона! Безмозглая дура! — Так далеко он еще не заходил.

— Ты… Ты! Сам дурак! Ненавижу! Я с тобой дня не останусь! — Аля тоже вскочила. Они стояли по обе стороны стола, отчаянно ненавидя друг дружку, испепеляя взглядами, сжимая кулаки.

Мужчина отшвырнул от себя стул, зацепил стол, на пол посыпались чашки и блюдца.

— Ты что, вообще уже?! — закричала Аля. — Да что ж ты творишь такое?! Совсем с катушек слетел?!!

Не отвечая, муж выскочил из кухни. Спустя минуту оглушительно захлопнулась входная дверь, и Аля осталась одна. Теперь она дала волю слезам. Всхлипывая, ползала по полу, собирала осколки посуды и бормотала проклятья в адрес мужа. А он в это время сидел в машине, положив руки на руль и закрыв глаза. Глубоко задумавшись. Приходил в себя и пытался нащупать выход из тупика. Он сказал Але, что брать кредит невыгодно из-за высокого процента, но это было не так. Тайком от жены он оформил кредит еще три месяца назад и купил третью точку, рассчитывая на рентабельность, но промахнулся. Соседи-конкуренты, которых он не принял в расчет, не уставали устраивать пакости, и после поджога ему пришлось мастерскую прикрыть. Все надежды на прибыль накрылись медным тазом, а долги нужно отдавать. Из двух остальных точек только одна рентабельна, та, что у рынка, а другая едва дышит. Чтобы остаться на плаву, нужны деньги, и если продать «Бонжур»… Он прекрасно понимал, что жена не согласится. Кафе — ее игрушка, хобби, дохода практически не приносит, скорее наоборот. Самое неприятное было сознавать, что кафе он подарил жене на пятнадцатилетний юбилей свадьбы. Своими руками, так сказать, подложил мину под будущее собственного бизнеса. Аля страшно удивилась, когда он привел ее взглянуть на покупку и протянул ключ. Лекарство от депрессии, сказал он. Это было пять лет назад. Он надеялся, что жена увлечется, прекратятся, наконец, сцены ревности, упреки в невнимании, приступы дурного настроения, и в доме наступит покой. И позабудется скандал с увольнением…

Так оно и случилось. Правда, кафе — жена назвала его «Бонжур» — было скорее убыточным, чем прибыльным, но они могли себе это позволить. Он подкидывал, сколько мог, пока были деньги, но потом времена изменились, и теперь ему как воздух нужны деньги. Примерно месяц назад он осторожно затронул тему продажи кафе, но жена восприняла это в штыки. Он не терял надежды уломать ее, но понимал, что Аля не уступит. Жена — боец! Упряма, уверена в своей правоте, несгибаема. Глупа, если честно, — никогда не признает собственных ошибок. Мелочна. Когда-то его забавляли и трогали ее детское упрямство и готовность спорить по любому поводу, а потом прискучили и стали раздражать. Но у него есть любимая работа… Похоже, была. Ему позарез нужны деньги, но на жену не действуют никакие резоны. А что прикажете делать ему? Пойти по миру? Подняться еще раз в его возрасте трудно, придется снова вкалывать на хозяина. Он хороший механик, без работы не останется, но… Черт! Что же делать?

Подобные сцены повторялись все чаще, и выхода, похоже, не было…

Виктория Зубарь, уволенная за кражу домработница, согласилась на встречу с Шибаевым, но сказала при этом, что не понимает, чем может помочь. О смерти Инги Федоровны она, разумеется, слышала, но на похоронах не была. Позвонила с соболезнованиями ее сестре Елене Федоровне и попросила передать соболезнования Владимиру Андреевичу.

Шибаев ожидал ее в маленьком скверике за театром. Сидел у цветущего красными цветами куста и смотрел на бьющие кверху тугие струи фонтана. Он задумался и вздрогнул, когда услышал рядом женский голос, назвавший его по имени.

Перед ним стояла невысокая девушка в джинсах и голубой футболке. Он вскочил.

— Я не опоздала? — Она села на скамейку, с улыбкой посмотрела на Шибаева. — Похоже, вы задремали.

— Не опоздали, — опомнился он. — Редко бываю в парке, даже не знал, что здесь теперь фонтан. Задумался.

Она кивнула:

— Тем более днем. Я вас слушаю, Александр.

Она продолжала смотреть на него с легкой улыбкой. У нее было худощавое лицо с острым подбородком, очень светлые голубовато-зеленые глаза и темно-русые волосы, собранные в пучок на макушке. Не красавица, но хочется оглянуться.

— Виктория… — он взглянул вопросительно, — не знаю вашего отчества.

Она рассмеялась:

— Достаточно Вита. Я еще молодая.

Шибаев невольно улыбнулся.

— Вита, у меня к вам несколько вопросов…

— Я понимаю. Вы уже знаете, что я жертва, что меня уволили за кражу, и хотите услышать всякие страшилки про хозяйку.

— Хочу, — кивнул Шибаев. — Люблю страшилки. Елена Федоровна сказала, что не верит в эту кражу.

— Елена Федоровна хорошая и человечная, она трудяга. Только в жизни таким не очень везет.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Все тянут на себе. Ни богатого мужа, ни спонсора, надо самой вкалывать.

— Разве это плохо? Зато независимость.

— Верно, независимость. Но только когда вкалываешь, не хватает времени ни на семью, ни на себя. Сначала учеба, потом карьера, а жизнь проходит.

— Но это же ее выбор.

— Да, это ее выбор. Но иногда нет выбора, с самого старта. Нет выигрышной внешности, нет надежного плеча рядом… Да и сильный характер тоже помеха.

— Я думал, наоборот. Сильный характер помогает…

— Не всегда. Сильный характер требует результата. Диплома с отличием, престижного вуза, карьеры. Тем более внешность не ахти. Так хоть за счет интеллекта вырваться. Получается, как говорят на интернет-форумах, разрыв шаблона. Первоклассный интеллект, бескомпромиссность и сомнительная внешность. Елена Федоровна несколько раз могла выйти замуж, но ее мужчины были слабее и глупее, и она просто не согласилась. А была бы красавицей… Ведь смотрят только на внешность. Любой блестящий журнальчик или сайт расскажет девочке, как соблазнить и развести бойфренда на подарки, как женить на себе. А диплом можно потом купить, если сильно надо.

Шибаев рассматривал ее с интересом: неглупа, умеет говорить, жесткие взгляды на жизнь. Сколько же ей лет? Двадцать пять-двадцать шесть? Интересно, у нее тоже… разрыв шаблона? Ему показалось, она говорила не столько о Елене Федоровне, сколько о себе. Но ни жалобы, ни горечи в ее тоне он не почувствовал. Похоже, она сделала свой выбор. Какой, интересно?

— Где вы работаете? — спросил он.

— Помощником нотариуса. Зарплата меньше, чем у домработницы. Я учусь на третьем курсе юридического техникума. Что вас интересует, Александр?

— Можно Саша. Что за человек была ваша хозяйка?

— Инга Федоровна… была никаким человеком. Совсем девчонкой вышла замуж, не любя, да там и осталась. В детстве. Не училась, не читала, скучала, смотрела сериалы. И подружки такие же.

— Вы помните какие-нибудь имена?

— Помню Свету, визажистку из «Афин». Это спа-салон на Пятницкой. Фамилии не знаю. Шумная, крикливая, ярко одевается. Остальные — мужнины жены, безработные. Разговоры безголовые: семейные скандалы у знакомых, тряпки, спа-салоны, заграница, шопинг и что кому снилось. Еще мыли кости прислуге. Снобизм, понты, полуграмотная речь, но красотки. Имен никогда не знала.

— Какие у вас были отношения?

— Какие у нас могли быть отношения? Она хозяйка, я прислуга. Любила командовать, особенно на людях.

— Вас это задевало?

Она усмехнулась.

— Если я скажу, что нет, вы мне не поверите. Сначала да, но потом я сказала себе: если она меня тиранит, значит, чувствует мое превосходство — и успокоилась. Сделаю каменное лицо — и как робот. Кофе дрянь? Извините, сейчас сварю другой. Суп недосолен? Исправлюсь. Пыль на пианино? Сию минуту вытру. Удерживалась, чтобы не отдать честь и не сказать: да, мадам! Вроде игра такая. По-моему, это ее страшно злило. Я бы сама от них ушла рано или поздно, но мне там хорошо платили. Но ведь человек может терпеть только до какого-то порога, правда? Если он человек. Планка у всех хоть и на разной высоте, но опускать нельзя.

— Что вы можете сказать про хозяина?

— Владимир Андреевич — нормальный человек. Днями и ночами на производстве. За столом ест много, молча, думает о своем. Хозяйка болтает, он не слышит. Деньги давал исправно, никогда не отказывал. На Новый год спал за столом. Уставал.

— Они не собирались разводиться?

— Понятия не имею. Ей незачем, ему… — Она запнулась. — Не знаю. Я никогда его ни с кем не видела, если вы об этом. Сидит у себя в Зареченске, а что там у него и с кем… — она пожала плечами.

— Они ссорились?

— Иногда он выговаривал ей за траты. Она гребла в магазинах все подряд, в шкафах полно вещей с ценниками. Понимаете, согласно договору о передаче прав на бизнес, он является владельцем, пока они вместе. Его тесть позаботился о будущем дочки. Так что ему не резон разводиться.

— Понятно. Что за история с кражей?

— Она сказала, что я украла у нее кольцо. Знаете, я такого от нее не ожидала. Недооценила, получается. Капризы, грубость, дурное настроение я еще понимаю, но обвинить в краже… Это слишком. Это уже подлость. Владимир Андреевич сказал мне, что не верит, но придется уйти. Заплатил почти за полгода. И я ушла.

— Вы пытались поговорить с ней? Объясниться?

— Нет, — короткое «нет» прозвучало металлом, лицо девушки словно затвердело. — Меня никто никогда не обвинял в воровстве. Поговорить? Это было бы бесполезно, еще одно унижение. В споре хозяина и прислуги всегда прав хозяин.

— Ваша хозяйка пила? — спросил Шибаев после паузы.

— При мне не очень, так, бутылку красного в день. А до меня она лечилась в диспансере, Елена Федоровна как-то упомянула.

— Она не жаловалась на ночные кошмары?

— Нет, по-моему. Мне, во всяком случае, не жаловалась.

— Вы жили у них?

— Да, у меня была своя комната.

— Вы не слышали ночью… — Он замялся.

— Ночью? Что именно? Хозяйка смотрела по ночам сериалы и пила вино. Уходила в спальню в два или три утра, спала до полудня. Привидений не видела. Дом сравнительно новый, никаких скелетов в шкафу.

— Шорохи, шаги, скрипы?

Она покачала головой:

— Нет.

— Вы играете на пианино?

— Нет. Хозяйка иногда играла. Очень редко. Днем, а не ночью, — добавила, усмехнувшись.

— Скажите, ваша хозяйка не увлекалась магией?

— Магией? — удивилась девушка. — Не замечала. Правда… — Она задумалась. — Они как-то гадали! Инга Федоровна, Света, ее косметолог, и еще две. Зажгли свечи, погасили свет, расставили миски с просом, поставили бутылку со святой водой — Света принесла из церкви. Сели в кружок, шушукались, читали по бумажке. Кстати, я видела у нее книжки по хиромантии и гаданию.

— Елена Федоровна знала об этом?

Девушка пожала плечами.

— Я ей не говорила. Понятия не имею. Она такие вещи не одобряет. Сейчас все как с ума посходили: привороты, ведьмы, порчи. Вообще Елена Федоровна пыталась выговаривать сестре, но та ее не слушала и часто не брала трубку.

— А как вы относитесь к магии?

— Никак. Нет времени на пустяки.

— Посмотрите, Вита, вы когда-нибудь это видели? — Шибаев достал из портфеля пакет с куклой. Развернул. Девушка смотрела как завороженная на жутковатое подобие человека, утыканное булавками.

— Кукла? — Она с трудом оторвала взгляд от куклы. — Откуда? Вы хотите сказать, что…

— Это нашли в спальне вашей хозяйки. Так видели или нет?

Она покачала головой.

— Не видела.

— Возможно, где-нибудь в другом месте. Как по-вашему, где это можно приобрести?

Она снова перевела взгляд на куклу; ответила после паузы:

— Я бы сделала своими руками, это нетрудно. Приобрести? Можно посмотреть в Интернете, в сувенирных лавках. Это похоже на куклу вуду для наведения порчи. Я видела в кино.

— Вы в это верите?

— Ну что вы! Нет, конечно. Вы хотите сказать, что Инга Федоровна умерла из-за этого? Чушь!

— Это могло ее напугать.

— Напугать? Постойте! Кукла с булавками, шорохи, скрипы… Вы серьезно? Говорят, она отравилась снотворным. Вы хотите сказать, что это было… самоубийство? Ее пугали, и она покончила с собой?

— Я не знаю. Возможно, не могла заснуть и увеличила дозу. Скажите, Вита, кто мог пугать вашу хозяйку и зачем?

— Пугать? Вы всерьез думаете, что… — Она запнулась.

— Заглядываю во все дыры. Гипотетически, как говорит один знакомый капитан полиции. Кто?

— Ну, я думаю, те, кто бывал в доме. Подложить куклу могла любая подруга Инги Федоровны. Но я не верю. Они воспринимают это очень серьезно, для них это не шутка.

— А муж мог? Зная, что у жены нестабильная психика? Развестись не мог, а подтолкнуть…

Она пожала плечами и сказала:

— Может, это ее кукла. Может, это она гадала на кого-то, хотела извести. Гипотетически. Владимир Андреевич и кукла с булавками… Это даже не смешно. Я уверена, он не знает, что такое вуду.

Шибаеву уже приходило в голову, что кукла могла принадлежать Инге.

— То есть в магию, по-вашему, он не верит? — уточнил он.

Вопрос был так себе, как говорит Алик Дрючин, заданный исключительно для чистоты эксперимента. Конечно, не верит. Но даже если верит, откуда ей об этом знать? Шибаев тоже не верит. Но она замялась, как ему показалось, и ответила не сразу.

— Понятия не имею, — сказала, наконец. — Мужчины в такие вещи не очень верят, правда? — Это прозвучало не как ответ, а скорее как вопрос.

— Хотите кофе? — спросил Шибаев внезапно. — Здесь недалеко есть киоск.

— Спасибо, мне нужно идти. Если это все вопросы…

— Последний! У вас есть ключи от дома ваших хозяев?

— Нет. Все ключи я оставила на столе в кухне, когда уходила. Елена Федоровна была дома и видела. Это не я, честное слово! — Она подняла руки, словно сдавалась.

— Тогда все. Спасибо, Вита. — Шибаев поднялся и протянул ей руку. Помог встать. — Возможно, у меня появятся еще вопросы…

— Звоните, отвечу, — сказала девушка с улыбкой, и они расстались.

Она пошла к выходу из парка, Шибаев опустился на скамейку, провожая ее взглядом. Он намеревался снова «пройтись» по их беседе и освежить в памяти ее интонацию, выражение лица и жесты. Интересная девушка, подумал он. С головой. Знает себе цену. Далеко пойдет. Он поймал себя на том, что смотрит на взмывающие кверху струи фонтана и улыбается…

— Где ты был весь день? — в голосе Алика Дрючина, накрывавшего на стол, звучали нотки заботливой жены и хозяйки. — Ушел, ничего не сказал. Я беспокоился.

— У меня была встреча с девушкой, — сказал Шибаев.

— С девушкой? — Алик замер с тарелкой в руках. — Днем?!

— А когда, по-твоему, нужно встречаться с девушками? — фыркнул Шибаев.

— Ну, по-разному, — дипломатично ответил Алик. — Ты что, познакомился с девушкой? Втихаря? И ни слова?

— Не все расскажешь, — многозначительно сказал Шибаев.

— Неужели серьезно? — Алик во все глаза уставился на Шибаева.

— Куда уж серьезнее.

Алик трепетно относился к романам Шибаева и всегда требовал подробностей. Обижался на скрытность, выспрашивал, даже ревновал. В школе они не дружили, у них были разные орбиты. Здоровый лоб Шибаев, спортсмен, капитан школьной футбольной команды, любимчик учителей, застрельщик походов, кавээнов, междусобойчиков — и задохлик Алик Дрючин! Даже не смешно. Сашка Шибаев и не подозревал о наличии такого недоразумения, как Алик Дрючин. А тот наблюдал издали и вздыхал. Дрючин! Вот уж наградил бог имечком, не обидел! Покруче любого погоняла. У Шибаева, например, кличка Ши-Бон, а еще Китаец. Китаец Ши-Бон. Звучит? Звучит. Несмотря на то, что у него чисто славянский тип внешности. Немножко экзотики никому еще не мешало, правда? Удача сопутствовала Шибаеву и в школе, и потом, и карьера перла. До того самого прискорбного случая с конвертом… Сломался Ши-Бон, запил, впал в депрессию, и если бы не Алик, кто знает, чем бы дело кончилось.

Ладно, проехали и забыли.

Алик Дрючин вообще человек любопытный и любознательный, да и по роду деятельности ему положено всюду совать нос. Легче перечислить темы, которые его не интересуют, чем те, на которые он накидывается, как ястреб на мышь или колибри. Что в ядре земли, где прячутся пришельцы, где не найденное до сих пор последнее звено между приматом и человеком, непонятные артефакты из раскопок — это навскидку. Магия зеркал, например, одна из последних. Кроме того, Алик ведет юридический ликбез на сайте «Хочу все знать!», где отвечает на каверзные вопросы и дает консультации. А еще время от времени он сочиняет письма от имени благодарных жертв, спасенных частным детективом Александром Шибаевым, и размещает их на шибаевском сайте. Впрочем, читатель уже в курсе. И это не просто желание помочь другу, нет! Это правда, конечно, но не вся. Сюда примешиваются восхищение и трепетность, которые Алик испытывает к Шибаеву. Когда он сочиняет такое письмо… Кстати, как правило, это письма от женщин, так как женщины более эмоциональны, искренни и восторженны, что позволяет фантазии Алика расправить крылья и воспарить, так сказать. Когда он пишет такое письмо, он чувствует себя немного Шибаевым. Одним словом, тут всего намешано. Шибаев редко заглядывает на свой сайт, но когда все-таки заглядывает и видит художества Алика, то впадает в ярость. Какого хрена, вопит Шибаев, какая, к черту, многодетная мать! Какая, к черту, беременная девушка! Какая супруга олигарха! Совсем уже?

— Чего орать-то? — урезонивает его Алик. — Спасибо скажи! Реклама — двигатель торговли. Орешь, как раненый… опоссум, что соседи подумают?

— Кто?!

— Опоссум. Сумчатая крыса такая. Вынашивает в сумке до тридцати детенышей. Между прочим, реликт. Могу показать картинку в Интернете.

Ошеломленный сюром Аликовых словес, Шибаев теряет дар речи и затыкается, бросив:

— Да пошел ты!

И т. д.

— Что за девушка? — Алик делает новый заход. — Где вы познакомились? Когда?

— Успокойся, Дрючин. Девушка как девушка. Свидетель. Встретились, поговорили.

— Свидетель? У тебя новое дело?!

— Вроде того. Пока не знаю.

— Вот видишь! — обрадовался Алик. — А ты недооценивал роль рекламы. Ну и?…

— Дело какое-то дохлое, Дрючин, даже не знаю, что сказать. Не шедевральное.

— Подожди, Ши-Бон, я сейчас! — Алик побежал в кухню за пивом. — Рассказывай! — Он со стуком поставил на стол четыре бутылки.

За столом их трое: Шибаев, Алик Дрючин и Шпана — шибаевский кот, матерый бесстрашный котяра, весь в боевых шрамах, вскормленный Шибаевым из маленького перепуганного котенка, которого он, к неудовольствию Веры, когда-то подарил сыну. Потом они развелись, и котенок остался у Шибаева. Сначала его звали Шипик, так как он все время шипел вместо того, чтобы мяукать. Не получалось у него мяукать. Шибаев с его ненормированным рабочим днем часто забывал его покормить, и Шипик научился сам добывать себе пропитание — тянул все, что плохо лежало. Ах ты шпана — пенял коту Шибаев. Куда ж в тебя столько влазит? Так и прижилось — Шпана и Шпана. Кот во время побывок дома сидел с ними за столом, на высоком табурете, и переводил взгляд с Шибаева на Алика. Улучая момент, хватал с тарелки кусок и, давясь, глотал. Смотри, Ши-Бон, говорил Алик, твое животное опять сперло мясо. Я же его кормил. Пошел вон, скотина! Шпана и ухом не вел…

— Рассказывай! — Алик сгорал от нетерпения.

— Что ты знаешь о куклах вуду? — спросил Шибаев.

— О куклах вуду? — поразился Алик. — Твое новое дело про магию? Ты же не веришь в магию!

— Не верю. Не уверен, что дело про магию.

— Как это?

— Элементарно. Ситуация там такая. Второго августа, две недели назад, умерла молодая женщина. Заключение судмеда — передозировка по неосторожности снотворными таблетками. То есть неосторожность, а не самоубийство. Тем более она любила выпить.

— Самоубийство? Она что, была склонна к суициду?

— Как версия. Но сестра говорит, что нет, и попросила меня разобраться. Директриса лицея, умная тетка, с характером, не истеричка.

— Она думает, что сестру убили?

— Нет, она так не думает. То есть не прямо.

— А как?

— Она нашла в кровати сестры куклу-самоделку с булавками. Под матрацем. Булавок тринадцать.

— Чертова дюжина! А что следствие?

— Она нашла ее только сейчас. Со следствием, говорит, не хочет иметь дела, тем более оно закончено, толком не начавшись. Заключение, как я уже сказал, передозировка по неосторожности. Как я понимаю, следователь ей не понравился. Кроме того, ей неудобно соваться к нему с магией. А ко мне — в самый раз.

— А эта девушка, свидетель… Она кто?

— Она работала у них домработницей, ее уволили. Хозяйка обвинила ее в краже кольца. Ни сестра, ни муж в это не верят. У покойницы был сложный характер. Причем муж выплатил ей зарплату за полгода.

— Щедро. То есть она оговорила домработницу? Зачем?

— Хороший вопрос. У меня два ответа.

— Хотела ее уволить, должно быть. А второй?

— Чтобы унизить. Домработница… ее зовут Виктория — неглупая, не урод, учится в юридическом техникуме. Зависть, должно быть. Елена Федоровна говорит, причина — осознание собственной несостоятельности.

— Однако! Не щадит она сестричку, — заметил Алик. — Похоже, не ладили.

— Она реалист, кроме того, лет на пятнадцать старше. Если уж решилась прийти к частному детективу, то понимает, что врать без толку. Я же не полиция. И приличий соблюдать не надо. Ее сестра рано вышла замуж, так как хотела уйти из-под надзора родителей. Мужа не любила. А тот получил в руки семейный бизнес — и все в дамках. Не работала, не училась, подружки, тряпки… Стала пить, сбежала из диспансера — ее пытались лечить…

— Сильно пила?

— По бутылке красного в день. Это как, много или мало? Мужу по барабану, он безвылазно сидит в Зареченске, там у них мебельные цеха. Ночью смотрела сериалы, спала до полудня, принимала снотворное.

— Почему она хотела, чтобы эту девушку уволили? Может, у нее роман с хозяином?

— Не похоже вроде. А там — черт его знает. Я с ним еще не говорил. О хозяине она отзывается с симпатией. И еще… Поставь себя на ее место, Дрючин. Представь себе, что ты молодая привлекательная бедная девушка… — Шибаев ухмыльнулся. — Представил? Тебя оболгала и с позором выгнала твоя хозяйка, полное ничтожество. Что ты почувствуешь к ней?

— Ну… ненависть, наверное.

— Хорошо. А если я задам тебе вопрос: а скажите, Виктория, что вы думаете о вашей хозяйке? Что ты скажешь?

— Что она сволочь, — ответил Алик.

— Именно, Дрючин. А она отзывалась о хозяйке слишком сдержанно. Как-то это нетипично, я бы сказал, не по-женски. Правда, у нас знаток женщин ты, а не я.

— Согласен. И что?

— Или сильный характер, или презирает ту настолько, что не хочет опускаться до ее уровня. Или…

— Или?…

— Или роман с хозяином, ты сам сказал.

— Тогда бы она сказала, что хозяйка не только сволочь, а еще много всяких интересных слов, уж поверь. Ревность — страшная штука, Ши-Бон, сам знаешь. А если все-таки роман… Ты считаешь, что муж накормил ее таблетками?

— У мужа алиби. Таблетки она приняла сама. А вот кукла… Черт ее знает.

— Ты думаешь, он хотел ее напугать и подложил куклу?

— Не знаю. Вита говорит, что он даже не знает, что такое вуду, весь в своем бизнесе. У этой женщины в доме бывали подружки, они проводили всякие магические ритуалы, и у нее были какие-то книжки по магии. — Шибаев упорно избегал произносить имя хозяйки.

— Идиотская мода, — заметил Алик. — Все как с цепи сорвались с этой магией. Ты думаешь, кто-то из них? Зачем?

— Дурака валяли. Не знаю, Дрючин. Сестра говорит, она слышала, как ночью в доме кто-то ходит, передвигает мебель и играет на пианино.

— Галлюцинации? Она вообще психически здорова? Была…

— Снотворное и бутылка красного, Дрючин. Я осмотрел ее спальню, потом гостиную. Крышка пианино была открыта, на полу — разбитая фотография: она с мужем на лыжном курорте; посередине — следы высохшей лужи. Елена Федоровна сказала, что утром, когда она пришла, она увидела на полу перевернутую вазу и разлитую воду. И белые лилии. Вазу она поставила на журнальный столик, лужу вытерла. Подняла с пола фотографию. И пошла будить сестру. Ночью та звонила и просила приехать, а она ответила, что приедет утром.

— И теперь чувствует себя виноватой.

Шибаев кивнул.

— Пришла, а та мертвая. Ну, она сразу «Скорую», те полицию, и так далее. Разбитая фотография, лицом вниз… Никаких мыслей?

— Может, сбросили на пол намеренно? Может, она сама и бросила? Может, она лунатик?

— Может. А ваза целая. Большая ваза тонкого стекла — целая. Клиентка говорит, что она, видимо, поскользнулась в луже и упала, ее ночная сорочка была еще мокрая.

— И что?

— А то, что ваза не разбилась.

— И?… — Алик с недоумением смотрел на Шибаева. — Не разбилась, и что?

— Если бы она упала на пол, то разбилась бы.

— Ты же сам сказал, что она была на полу! И вода разлилась!

— Сказал. А почему не разбилась? Очень тонкое стекло, должна была разбиться.

— Да какая, на фиг, разница?! В чем дело, ШиБон?

— Большая, Дрючин. Она не разбилась, потому что ее не сбросили случайно, а положили на пол и воду вылили.

— Кто? Может, она сама и…

— Может.

— Точно, она! Пожалела. Вылила воду и положила на пол, а потом забыла, поскользнулась и упала. А цветы?

— Лежали на полу. Белые лилии, ее любимые.

— Кладбищенские цветы. У меня на них аллергия. Муж подарил?

— Елена Федоровна не знает. Может, купила сама.

— А фотографию тоже положила? Если это она?

— Не факт. Фотографию могли сбросить… Как это ты любишь говорить? В припадке сильного чувства! Во-во, в нем и сбросили. Причем лицом вниз. А ваза сильного чувства не вызывала. Потому ее не сбросили, а положили.

— Как это все… очень тонко. — Алик покрутил головой. — Ты считаешь, что ночью там кто-то был? Ты совсем меня запутал.

— Пока не знаю. Скорее нет, чем да. Елена Федоровна говорит, отпечатки в спальне и на пианино только ее собственные. Вино и таблетки… Сам понимаешь.

— У мужа алиби, у сестры тоже… — заметил Алик. — И следствие ничего не выявило. Кукла у тебя?

— У меня. Хочешь посмотреть?

— Хочу!

Шибаев принес папку, достал сверток, развернул.

— Смотри, Дрючин.

— Господи! — вырвалось у Алика. — Ну и уродство! Жуть. И красные булавки! Лица нет… Почему у нее нет лица? — Некоторое время Алик рассматривал куклу, потом перевел взгляд на Шибаева: — Послушай, Ши-Бон, а ведь она ее не видела! Покойница.

Шибаев кивнул:

— Согласен. Если бы она это увидела, то выбросила бы или подняла крик. А так никто ничего не знал. Возможно, не успела или вообще не заглядывала под матрац. Не очень удачное место, я бы оставил на виду. Версия насчет запугивания, похоже, трещит по швам.

— Именно! Или… — Алик задумался. Шибаев с любопытством наблюдал. — Или она сама! А что, играла в магию с подругами, всякие ритуалы, свечки и… — Алик вдруг осекся и ахнул: — Ши-Бон, а если это не против нее, если это против… кого-то? Если это она сама? Против мужа или сестры! Могла ведь? И спрятала до времени.

— Могла, Дрючин, не спорю. Не волнуйся, разберемся. Кстати, свидетельница высказала то же предположение. Пиво еще есть?

Взволнованный Алик побежал за пивом.

— Послушай, а может, они собирались разводиться? — Он сосредоточенно смотрел, как Шибаев открывает бутылку. — И муж не хотел делить имущество?

— Может. — Шибаев разлил пиво по стаканам. — Твое здоровье, Дрючин!

— И твое! Твой кот так смотрит… Может, и ему налить?

Некоторое время они рассматривали Шпану; потом переглянулись, и Алик налил пива в металлическую крышку от банки с огурцами. Пододвинул коту. Тот стал принюхиваться, двигая кончиками ушей.

— Спорим, выпьет? — прошептал Алик. — На мытье посуды.

Шибаев кивнул — принимается. Шпана стал неторопливо лакать.

— Нет, ну ты только посмотри на эту зверюку! — воскликнул Алик. — Теперь точно сопьется.

Когда они уже заканчивали ужин, Алик спросил:

— Как ее зовут, кстати? Если у них бизнес, я могу знать. Я многих в городе знаю.

Шибаев не успел ответить, так как Шпана вдруг утробно закашлял и его стало тошнить. Алик, чертыхаясь, подхватил кота и понесся вон из гостиной…

Надя опаздывала на десять минут, от души надеясь, что хозяйка не заявится с проверкой с самого утра, а придет как вчера — около часу дня. На дверном стекле с той стороны висела на витом шнурке красивая табличка «Закрыто». Слава богу, хозяйки еще не было. Надя достала ключи. К ее изумлению, дверь была не заперта. Она переступила порог и застыла, прислушиваясь. В зале стоял полумрак, люстра и светильники не горели, было как-то очень тихо и пусто. Надя почувствовала безотчетный страх. В ней нарастало тоскливое осознание непоправимости… Что-то случилось! Алевтина Андреевна никогда не оставила бы дверь незапертой. Она осторожно прошла через зал к стойке; отметила неубранную посуду и упавшее на пол кухонное полотенце. Дверь в крохотное подсобное помещение была притворена, и было видно, что там горит свет. Надя прислушалась, но ничего не услышала, кроме далекого шума улицы. Поколебавшись, она толкнула дверь и увидела… На полу, опираясь спиной о шкафчик, сидела хозяйка Алевтина Андреевна. Голова ее свесилась на грудь, волосы упали на лицо, руки лежали на коленях; подол бело-синего платья высоко задрался. Она была пугающе неподвижна. Надя вдруг пронзительно закричала. Хриплый вопль рвался из горла непроизвольно, причиняя острую боль; девушка стала задыхаться, ее колени подогнулись; она съехала по стене на пол и потеряла сознание…

Она пришла в себя оттого, что ее трясли. Мужской голос повторял:

— Надя! Надя! Очнитесь! Что здесь произошло?

Девушка открыла глаза и увидела мужа хозяйки. Он стоял перед ней на коленях, лицо его была растерянным. Надя посмотрела на сидящую на полу хозяйку…

— Я не знаю! Я пришла утром, а она… — Девушка всхлипнула. — Дверь была открыта, никого нету, а она сидит…

…— Давайте по порядку, — строго сказал парень в джинсах и футболке, представившийся капитаном Астаховым. — Во сколько вы пришли на работу?

— Было десять минут десятого примерно. Дверь была открыта…

— Не заперта?

— Да, не заперта. И табличка «Закрыто». Я пошла в кухню… Это на самом деле вроде ниши, дверь была приоткрыта, и горел свет.

— Там горел свет? А в зале?

— В зале не горел, посуда со столов не убрана. Я открыла дверь и увидела… — Надя невольно сглотнула, — Алевтину Андреевну, хозяйку. Больше ничего не помню. Потом смотрю, Вячеслав Иванович, это ее муж, кричит: «Что случилось?» — и трясет меня. А я вроде как не в себе, голова кружится, перед глазами круги…

— Вы работали вчера?

— Работала. Полдня, а потом отпросилась. Хозяйка пришла в час дня, а я была до четырех и ушла, у меня мама в больнице. Мы вообще-то работаем до десяти.

— Вас здесь только двое?

— Нет, есть еще Рудик… Рудольф, но он в отпуске на три дня. Официант. По субботам и воскресеньям приходит помогать тетя Паша, делает бутерброды. Хозяйка тоже обслуживает. У нас только чай и кофе, ну и к ним всякие пирожные, пряники и шоколадные конфеты. Мы их закупаем на кондитерской фабрике. И бутерброды.

— Народу много?

Надя молчала, смотрела вопросительно.

— Клиентов много?

— Когда как. В выходные и на праздники очень много. Тут хорошее место, туристы. У нас всего пять столиков, три сидячих и два стоячих. Хозяйка хотела расширяться, но нужны деньги.

— Кто был вчера?

— Вчера?

— До четырех. Кто был здесь, когда вы уходили?

— Ну как… — Надя задумалась. — Парень и девушка, старушка… обычно приходит, я уходила, она еще сидела. Возьмет одно пирожное и одно кофе и сидит часами. — В голосе ее прозвучала досада. — А! Вспомнила! Иностранец еще был какой-то ненормальный.

— Почему вы думаете, что ненормальный?

— Ну как… В шортах, ноги длинные и тонкие, а сам в бабочке! Рубашка в клетку и бабочка. И кинокамера… или даже две висят на груди, и шикарная кожаная сумка, а на голове мятая кепка. Снимал, крутился, во все углы заглядывал, трогал руками кружки — вон, на полке! — она кивнула на полку. — Выпил три кофе и еще пирожных взял. Наше фирменное, «Бонжур», с ромом, потом эклер и буше. Все показывал, что класс, выставлял большой палец и смеялся. Как маленький, честное слово!

— Кого из постоянных клиентов можете припомнить?

Надя задумалась, и капитан отметил, что она не очень умна, а может, до сих пор в ступоре.

— Старушка, я уже говорила, потом из банка девочки забегают. Это постоянные. Потом еще Николай Ильич.

— Кто такой Николай Ильич? — разумеется, тут же спросил капитан Астахов.

— Все время ходит, музыкант из филармонии вроде, чуть не каждый день, прямо как на работу… — Девушка запнулась. — Вы только не подумайте, я ничего такого не хочу сказать. Ему хозяйка нравилась — аж расцветал весь и всегда цветочек принесет, похвалит платье или прическу. И еще говорил, надо тут вам французскую музыку для этого… Колорита!

— А он ей тоже нравился?

— Ну и она, конечно, такой деликатный мужчина, не то что…

— Не то что кто?

Надя пожала плечами, отвела взгляд.

— Кого вы имеете в виду?

— Ну, они не очень ладили в последнее время… — промямлила Надя. — Вячеслав Иванович… Вы не подумайте, он очень хороший, но что-то там с бизнесом, я слышала, хозяйка по телефону с ним ругалась, кричала, что не отдаст «Бонжур». Он вроде хотел продать, а для нее кафе… вообще! Как ребенок. Она даже плакала. Спрячется в подсобку и плачет.

— Как по-вашему, кто мог повесить табличку «Закрыто»? Почему она вообще висела? Вы сказали, кафе работает до десяти, расписание на двери…

— Ой, вы не знаете людей! Да кто ж его читает, расписание! А так — повесишь, что закрыто, тогда видят. Ну, там санитарный час, или привезли пирожные, а Рудика нет, ну и вешаем и запираем дверь на ключ. Кто повесил? Только хозяйка, а кто ж еще? — Она вдруг воскликнула: — О господи! — и закрыла рот рукой.

Кто еще? А что ж тут долго думать! Видимо, убийца, когда уходил…

— А ваш официант… Как вы сказали? Рудик?

— Ага, Рудик. Рудольф. Фамилия Носик. Это сын хозяйкиной подруги, учится в политехе. Ездит на скейте и все время с наушниками. Хороший, только посуду бьет. Хозяйка называла его «мужская сила», ну там принести, разгрузить, передвинуть. Он отпросился в поход, вроде на три дня.

Муж Вячеслав Иванович Лутак был растерян и напуган, пожалуй. Шарил руками по столу, путался и все время повторялся.

— Какие отношения? Нормальные… как у всех. У нас бизнес, три автозаправки и ремонт, у жены это вот кафе… Да, трудные времена, я предлагал продать, хотел расшириться, прикупить новое оборудование, но Аля не хотела… Ну я и отступил. Вы что, думаете, я мог Алю… Господи! Нет, конечно! Где был вчера во второй половине? На работе. До семи работал механик, Игорь, он видел… В семь ушел, и я до одиннадцати сам. Я раньше механиком работал, на хозяина. Были клиенты, но после восьми — никого. Вернулся поздно, перекусил на кухне, принял душ и завалился спать. Только утром понял, что Али нет дома. У нас разные спальни… Я храплю, Аля не может спать. Позвонил, она не ответила. Я сюда, а тут… такое. Аля на полу, Надя тоже на полу… — Говорил он монотонно, уставясь в стол, и все время облизывал пересохшие губы. На вопрос о подругах жены задумался. Потом сказал неуверенно: — Да я их особенно не знаю, ходили разные… Часто приходила Радда Носик, они еще в школе вместе учились. Аля взяла на работу ее сына, он студент, подработать на карманные расходы…

По заключению судмедэксперта смерть Алевтины Лутак наступила вчера около восьми или девяти вечера — женщину задушили. Обрывок обычной неновой бельевой веревки валялся тут же на полу. Убийца находился позади жертвы, видимо, вошел вслед за ней или появился незаметно, когда она возилась с кофейной машиной, стоя спиной к входу. Исходя из характера следов на шее жертвы, он был примерно одного с ней роста, то есть около ста семидесяти сантиметров плюс-минус два-три. Судя по тому, что тело не было найдено вчера, никто не пытался проникнуть в кафе после девяти, так как на двери висела табличка «Закрыто». Деньги — небольшая сумма — все еще находились в ящичке кассового аппарата; ювелирные украшения на ушах и шее жертвы остались нетронутыми. Равно как и ее мобильный телефон…

Тело Алевтины Лутак увезли. Капитан Астахов побродил по залу, рассматривая пирожные в стеклянном шкафу, кружевные скатерти и фаянсовые сине-белые кружки на полках… Пивные, отметил он. А ведь здесь ничего, кроме кофе и чая, не подают. Среди кружек он заметил некий «инородный» предмет. Присмотрелся удивленно. Это была грубо сшитая из мешковины тряпичная кукла без лица, утыканная булавками с красными головками…

— Ой, да какая подруга! — закричала девушка. — Клиентка! С клиентами надо дружить, особенно с денежными. — Она расхохоталась. — У вас ведь тоже клиенты, сами все понимаете. Никогда в жизни не видела живого частного детектива!

Она бесцеремонно рассматривала Шибаева, и он подумал, что девушка сейчас даст ему пару советов, как избавиться от отеков после загула, а также поделится рецептами омолаживающих масок. Он вдруг вспомнил свою бывшую, Веру, имевшую привычку по выходным расхаживать по квартире в ночной сорочке, с кружочками огурца на лице, и ухмыльнулся, поздравив себя в очередной раз, что все! Свободен. Правда, вместо Веры у него теперь Алик Дрючин, который назидает и зудит, зато до огурцов на физиономии пока еще не додумался. Кроме того, его всегда можно послать, если достанет.

— А кто вас нанял? Владимир Андреевич?

Девушка смотрела на него наивными широко раскрытыми глазами маленькой девочки. Яркая, с раскрашенным лицом, с пышной белой гривой, с ногой, закинутой на ногу, — ходячая реклама спа-салонного сервиса и европейского стандарта собственной персоной. Визажистка Светлана Решетникова. Он пригласил ее в кафе рядом с «Афинами», где она трудилась с десяти до четырех, намереваясь расспросить об Инге.

— Я видела его всего один раз, интересный мужчина. Он что, думает, что Инга… — она запнулась.

— Нет, — Шибаев поспешно вклинился в паузу. — Со мной говорила сестра Инги Федоровны…

— А! Старая дева! — перебила Светлана. — Знаю. А чего это ей неймется? Инга всегда над ней смеялась. Говорят, она умерла от снотворного, не могла спать и глотала все подряд. Правда, еще говорят, что самоубийство, но лично я не верю. С какого перепугу? Помню, около года назад вот так же умерла жена Гусятского Мара, от передоза, только не снотворным, а какой-то жуткой дрянью, потому что ее неудачно накачали ботоксом, и Макс завел себе новую, вот она и… — Светлана прищелкнула языком. — А Гусятский, старый козел, на похоронах рыдал как ребенок, а через два месяца женился. Ну не гад? А вот Ленка Крищенко, наоборот… Ой, это такая умора! — Она расхохоталась. — Вы себе не представляете! — Она схватила его за руку…

Шибаев опешил от обрушившегося на него каскада пикантных подробностей семейных скандалов и любовных похождений уважаемых столпов общества, а также ботоксных тайн первых городских красавиц. Непосредственности ей было не занимать. Она сыпала фамилиями людей, о которых он не имел ни малейшего понятия, и в какой-то момент ему показалось, что она его дурачит, уводя от темы. Он ошибался, разумеется, — ей просто нравилось болтать. Он ей тоже нравился — высокий накачанный парень, да еще и частный детектив! Романтика.

— Светлана, вы не могли бы рассказать о вашей клиентке?

— Да, да, я понимаю! Вас интересует Инга. Значит, так. Я знала ее пять лет и часто бывала у них в доме. Шикарный дом, шикарный кооператив, круглосуточная охрана. Ее муж — какой-то не то строитель, не то мебельщик, все своими руками. Мы с девочками часто собирались, его никогда не было дома. Он, по-моему, вообще живет где-то в другом городе, вроде Зареченск, там у них бизнес. Инга все время была одна, но он ни в чем ей не отказывал. Между нами, — Светлана понизила голос, — я думаю, у него кто-то есть там, в Зареченске. Вы же понимаете, что мужчина не может один. Женщина может, если есть деньги, а мужчина не может.

— Если есть деньги? — повторил Шибаев. — Какое отношение…

— Ну как же! Если есть деньги, можно пробежаться по бутикам и отвлечься. Мы с Ингой часто устраивали шопинг, а потом где-нибудь ужинали, — она вздохнула. — Хорошо было…

— Получается, вы все-таки дружили?

— Ну как вам сказать… Она любила показать, что она — это она, а я — это я. А я подыгрывала, понимаете? Богатые клиентки на улице не валяются. Не ссориться же с ней, считает себя звездой — и пожалуйста, не жалко. Между нами, Инга была не очень… умной, что ли. Сначала за спиной папочки, потом за спиной мужа, учиться не надо, расти не надо, работать тоже, все есть… Я, например, рабочая лошадка, у меня спонсора нет, все сама! И не замужем, между прочим. — Она стрельнула в него взглядом.

Шибаев кивнул, что принял к сведению, и спросил:

— Кто бывал у них в доме, кроме вас?

— Бывали Зина Тканко, Лиля Зварич… Кто еще? Таня Милованова. Это постоянные. Еще всякие одноразовые. Мила Гречко оказалась пьющей, больше не звали. Эльку… фамилию не знаю, тоже. Материлась ужас как! Я понимаю, иногда ввернешь по делу, но чтобы на каждом шагу… Все вроде.

— Что вы можете сказать про их домработницу?

— Виту? Ничего. Знала свое место, незаметная. Инга, конечно, ее гоняла, а той по барабану. Глазки опустит, ручки сложит и молчит. Иногда я думала, что она издевается над Ингой, понимаете? На самом деле оказалась темной лошадкой, обокрала их. Украла бриллиантовый браслет и кольцо, ну ее и погнали. Давно, еще в начале лета.

— Понятно. Инга увлекалась магией?

— Магией? Не, ну как… Устроили однажды спиритический сеанс, для прикола. Вызывали Казанову…

— Кого?

— Казанову. В смысле его дух. Задернули шторы, запалили свечки. Еще крупу рассыпали по столу, поставили святую воду — я принесла из церкви. Зинка стала читать заклинание из Интернета.

— Вы в это верите? — не удержался Шибаев.

Девушка пожала плечами.

— Инга вроде верила. А я… — Она снова пожала плечами. — Говорят, работает, если правильно все сделать. Точно, работает! — вдруг воскликнула она. — Не успела она дочитать, как вдруг звонок в дверь! Ужас! Лилька как заорет! Мы прямо застыли, смотрим друг на дружку… А тут вдруг снова звонок. Инга на меня смотрит, кивает, лицо белое. Ну, я и пошла открывать… Хохоту потом было!

— Кто же это был?

— Газовщик. У них в районе была утечка газа, вот он и пришел проверить.

— Когда это было, не помните?

— В конце июля вроде. Точно! Двадцать шестого, у меня еще выходной был.

— Как он выглядел, рассмотрели?

— Обычный парень, в синем комбинезоне и кепи, с чемоданчиком. В темных очках. Я не присматривалась.

— Высокий? Низкий? Толстый?

— Не очень высокий, худощавый, в кожаных перчатках… Я еще подумала, интеллигент, в перчатках работает. Наверное, студент.

— Голос?

— Низкий, хрипловатый. Да он и не говорил ничего, пару слов всего. Инга попросила проводить его в кухню, там газовые трубы. Он там возился, стучал… Минут сорок. А что?

— Скорее всего, ничего. Скажите, Светлана, вы когда-нибудь это видели? — Шибаев развернул сверток с куклой.

— Что это? — Девушка отпрянула. — Господи! Ну и жуть! Это же… кукла на смерть! Никогда не видела. Гадость!

— Вы на ваших магических сеансах…

— Ни за что! — Она прижала ладони к груди. — Что вы, это же черная магия! Это страшно! — Она перекрестилась.

…Он проводил ее до работы, и они расстались. Было видно, что ей не хочется уходить…

Официантка Надя на повторной беседе с капитаном Астаховым очень удивилась при виде куклы и сказала, что никогда ее раньше не видела и это «тихий ужас».

— Не было ее там! — заявила она с уверенностью. — Честное слово! Я бы заметила, я чуть не каждый день пыль вытираю, ее точно не было.

— Когда в последний раз? — спросил капитан.

— В тот день я отпросилась, мама в больнице, а накануне вытирала. Хозяйка очень следила. Не было там ничего, я бы заметила.

— То есть за день до убийства вы вытирали на полке пыль и куклы там не было?

Надя замялась.

— Ну, может, раньше вытирала, — сказала, наконец. — Понимаете, сейчас лето, много людей. Может, не успела…

— Когда именно, не припомните?

Надя задумалась. Потом сказала:

— Наверное, в понедельник, у нас всегда после выходных много уборки…

— То есть четыре дня назад?

— Получается…

— Что это такое, по-вашему?

Что это такое, Надя, разумеется, прекрасно знала. Все знают, кино смотрят, да и народная молва не дремлет.

Она понизила голос до шепота:

— Это подклад на порчу и сглаз. Черная магия. Сделают куклу, воткнут иголки и подложат сопернице, и она умрет страшной смертью. Сейчас все так делают.

— Умрет страшной смертью, — повторил капитан Астахов. — Какой это?

— Ну… по-всякому, — ответила Надя уклончиво. — Под машину попадет или так… — Она кивнула на подсобку. — Или сердце схватит.

Капитан ухватился за слово — «соперница», но Надя сказала, что имела в виду врага вообще.

Капитан попросил описать постоянного посетителя… как его?

Николай Ильич, кажется?

— Ага, Николай Ильич. Видный мужчина, всегда в костюме, с платочком на шее. Интеллигентный, сразу видать. Духи дорогие, как зайдет, сразу на весь зал. И еще маникюр. Честное слово! И перстень с печаткой, вот здесь, — она выставила средний палец левой руки. Капитан подавил ухмылку. — Музыкант из филармонии. И всегда принесет цветочек, красную розу. Тут рядом цветочный магазин. И руку поцелует. Алевтина Андреевна прямо вся расцветала, когда он приходил. Куда там Вячеславу Ивановичу! Нет, вы не подумайте, он хороший, но простой, понимаете. А Николай Ильич — птица высокого полета. Хозяйка часто плакала, он хотел продать кафе.

— Кто, по-вашему, мог это сделать? — капитан кивнул на куклу.

— Ой, да откуда же я знаю! — воскликнула Надя. — Если вы думаете, что это я… Клянусь, не знаю! Алевтина Андреевна была строгая, конечно, но работа хорошая, чистая. Ну что вы! А теперь мне куда? Хозяин продаст кафе, дай бог, чтобы новый не выгнал. Кто убил, тот и сделал. Подложил, а потом убил.

— Зачем?

— Ну, так же всегда делают! Напугать перед смертью.

«Всегда так делают» и «напугать перед смертью»… Продукт сериальной промывки мозгов.

— Как по-вашему, кто-то из посетителей мог подложить куклу? Возможно, были недоразумения или конфликты?

Надя пожала плечами:

— Ничего такого не было. Кто ж мог? Может, случайно? А еще знаете, как бывает? Кто-то уронил, а другой поднял и положил на видное место. Тот, кто потерял, вернется и сразу увидит. Может, кто-то уронил, а другой посетитель поднял и положил на полку.

— У вашей хозяйки были враги?

Надя снова пожала плечами.

— Она не говорила, может, и были. Я работаю недавно, всего год. Алевтина Андреевна никогда не делилась, я против нее никто. Раньше я работала в пекарне, там хозяйка была свойская, мы все про нее знали, собирались на праздники, смеялись, пили шампанское… Как родные. А здесь не так. Алевтина Андреевна меня на «вы», аж мороз по коже, не привыкла. Было бы куда, ушла бы, честное слово. Да куда ж уйдешь? Работы сейчас хорошей не найти.

— Вам известно, кто работал в кафе до вас?

— Радда Станиславовна — это подруга хозяйки — как-то сказала, что была какая-то, но уволилась, вроде переехала куда-то. Я ее никогда не видела.

— Радда Станиславовна часто приходила в кафе?

— Часто. Они с хозяйкой сидели и пили кофе, а потом шли по магазинам, у нас вся улица торговая. Она учительница, целое лето каникулы.

— А муж часто приходил?

— Вячеслав Иванович? Почти никогда не приходил. Хозяйка однажды по телефону просила его приехать, помочь надо было, а он вроде отказал — негде припарковаться. У него большой черный фургон. А я так понимаю, что просто не захотел. Вообще-то они не очень… как я понимаю. Иногда по телефону Алевтина Андреевна ему выговаривала…

…Радда Станиславовна Носик, подруга жертвы, громко рыдала, сморкалась в салфетку и была уверена, что Славик теперь непременно продаст «Бонжур».

— Теперь, когда Алечки нет… Какой ужас! Такой человек, такая женщина, у меня никогда больше не будет такой подруги, еще со школы, извините за выражение! Всю школу за одной партой… Это все из-за кафе, Славик хотел продать, а Алечка ни в какую…

— Вы думаете, он причастен? — спросил капитан Астахов.

— Причастен? — с недоумением повторила Радда Станиславовна. — В смысле, убил? Ну что вы! Слава мухи не обидит, между нами, если честно, он побаивался Алечку, она женщина строгая, сказала — отрезала. Слава из провинции, а у Алечки папа — профессор, между прочим, книги писал. Они были очень разные. Алечка говорила, что из Славы бизнесмен как из… — Она запнулась. — Одним словом, так себе. Он работяга, понимаете? Хороший нормальный человек из простой семьи, отец — механик, мать — санитарка. И он тоже начинал механиком, а потом подсобрал денег и по случаю очень удачно купил мастерскую. Он старался, понимаете? Даже на частные курсы недавно записался, но ничего не помогло, дела все хуже. А пять лет назад Слава сделал Алечке подарок на юбилей свадьбы — вот это вот кафе. А теперь кризис, все такое… Между нами, оно совершенно не приносит дохода. И Слава давал деньги на ремонт, на дизайнера, на мебель, а теперь денег нет, и он попросил продать. Он мне жаловался, просил, чтобы я с ней поговорила, уверял, что это временно, а потом он купит новое. Теперь точно продаст, и мой Рудик снова останется без работы. Ну, я пыталась, но Алечка сказала — только через мой труп! — Радда ахнула и замолчала.

Капитан спросил, чем занималась ее подруга до покупки кафе. Оказалось, работала в мэрии, в антимонопольном отделе. Прекрасная работа! Но оттуда пришлось уйти… Женщина понизила голос, и капитан насторожился.

— Понимаете, там была какая-то некрасивая история… Недоразумение с помощницей Алечки. Она ее уволила, а та написала жалобу, и Алечке пришлось уйти. Подробностей не знаю. Алечка очень переживала, у нее началась депрессия, и Слава купил ей это кафе.

Она, конечно, знала подробности, не могла не знать, и капитан подумал, что история, видимо, была действительно некрасивой. Он сделал отметку в блокноте и спросил о возможных врагах жертвы.

— Враги? — удивилась Радда. — Господи, ну какие враги! Не было у нее врагов, я все про нее знаю, мы вместе еще со школы.

— Вам знакома эта вещь? — капитан достал из ящика стола куклу. — Это могло принадлежать вашей подруге?

— Что это? — женщина присмотрелась. — Кукла? Господи! Какой ужас! Откуда это? Никогда раньше не видела. Вы думаете, что Алечка… Нет! Алечка этим не увлекалась, она бы никогда не стала держать это у себя. Вы думаете, это порча? Черная магия? Ее хотели извести?

На вопрос об официантке, работавшей до Нади, она сказала, что действительно была, звали Катя, кажется, но уволилась, так как вышла замуж и уехала в другой город.

Про поклонника Николая Ильича Алечка ей рассказывала, но, «как вы понимаете, ничего серьезного». Алечка таких вещей не одобряла. Вроде музыкант из филармонии, первая скрипка, лауреат, принес как-то два билета на концерт, и они с Алечкой пошли вдвоем. Алечка их познакомила, она видела его всего один раз. Очень достойный мужчина…

…Рудольф Носик, Рудик, сын Радды Станиславовны, вернувшийся из похода, ничего толком о хозяйке не знал и был далек от ее семейных проблем, ничего подозрительного не замечал, телефонных разговоров не подслушивал, постоянных клиентов не помнил. Парень дрейфовал на своей волне. Старики и старухи после тридцати его не интересовали. Куклу, утыканную булавками, он никогда не видел, но прекрасно знал, что такое вуду и зачем таких кукол вообще подбрасывают. Считал это дело несерьезным и типа «приколом», потому что нормальный человек на самом деле в эту дурацкую «лабуду» и «отстой» не верит. Он, к примеру, не верит, хотя любит фэнтези. Раньше этой куклы вроде не было, но он особенно не присматривался, может, и была, хотя среди кружек она смотрится как бы не очень креативно. Девчонки, правда, верят, но он думает, что больше, чтобы повтыкаться, потому что ну не может нормальный человек… И так далее. Хотя, может, и верят в реале. В Интернете полно всяких ведьм, консультации даже по мобиле. Кто-то же к ним обращается. А можно даже не обращаться, а самому, там полный инструктаж.

Он серьезно смотрел на капитана выпуклыми карими глазами; виски его были чисто выбриты, на макушке торчал хохол, а на груди висели проводки от наушников; на черной футболке был изображен серебряный череп. Капитан Астахов только вздыхал, рассматривая парня: племя младое, незнакомое, как сказал поэт…

Тетя Паша, спец по бутербродам, только плакала и громко сморкалась в бумажную салфетку. Переживала — куда ж она теперь, потому что кафе как пить дать продадут. Алевтина Андреевна была строгая, выговаривала за любой просчет, все видела, заставляла переделать. Останься после работы и переделай! Задаром. Но все равно хорошо было, а сейчас куда? В ее-то возрасте! Она снова принималась плакать. На вопрос о врагах и конфликтах сказала, что не припомнит ничего подобного, разве на мужа иногда кричала в телефон, а так ничего.

Никакого Николая Ильича, скрипача, среди персонала филармонии не числилось. Капитан Астахов не поленился и просмотрел персональные данные сотрудников. Николай Ильич, которого он в конце концов вычислил, оказался на самом деле Николаем Максимовичем Ильиным, завхозом, мужчиной женатым и обремененным тремя детьми; был за ним грешок при знакомстве с прекрасным полом выдавать себя за музыканта.

— Опять Коля дурака валяет? — спросил завкадрами. — Тут его дамочки без продыху бегают и скандалят. И хоть бы ума хватало не называться музыкантом из филармонии! Его же вычислить раз плюнуть. Слабость у него к музыке, понимаете?

Об убийстве Ильин слышал, и было видно, что испугался.

— Да, да, я знаю! Трагическая история! Алечка… Алевтина Андреевна была таким человеком! Такой женщиной! Необыкновенной! И очень несчастной… между нами. — Он прижимал руки к груди и преданно заглядывал капитану в глаза. Нос капитана уловил сладкий запах его парфюма.

— Несчастная? Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Ну как же! Вы же видели мужа Алечки? Он ей не пара, они не смотрелись вместе, понимаете? Они были чужими. Типичный мезальянс.

— Она жаловалась вам на семейную жизнь?

— Нет, конечно, но я же видел! Кроме того, у него есть любовница.

— Откуда вам это известно? Вы знакомы с ее мужем?

— У них автосервис, я покупаю там бензин. Я видел его с подругой Алечки… Она как-то нас познакомила. Имя еще такое необычное… — Он пощелкал пальцами. — Радда! Точно, Радда. В парке за театром, и эта Радда плакала! А он ее утешал. Даже невооруженным глазом было видно, что они близки. Вы понимаете, о чем я? — Он наклонился через стол к капитану, и тот отодвинулся.

— Вам знакомо это? — Астахов положил перед мужчиной куклу.

— Что это? Кукла? — Он достал из нагрудного кармана очки. — Господи, ну и страшилище! Никогда раньше ее не видел. А что? Вы хотите сказать… Что вы хотите сказать?

Капитан не ответил и убрал куклу. Спросил, где он был вчера вечером. Мужчина отрапортовал, что до пяти был в «Бонжуре» и пил кофе, а потом вернулся на работу. Им доставили новую мебель, пришлось торчать здесь до десяти вечера, и у него есть куча свидетелей.

…И что мы имеем на данный момент, спросил себя капитан Астахов, подводя итоги. Мало имеем, признал. Жертва, возможно, находилась в кафе одна, когда пришел убийца. Но не обязательно. В кафе могли быть посетители. Он незаметно перевернул табличку на двери и сел за столик. Заказал кофе. Кстати, всю посуду, что была на столиках, изъяли на предмет отпечатков. Сидел, пил кофе, ждал, когда все уйдут. После чего задушил жертву. Веревку принес с собой — никто из свидетелей ее не опознал. После чего выключил свет в зале и ушел. Дверь осталась незапертой. Просто удивительно, что туда никто не сунулся. Правда, на двери висело объявление «Закрыто», но кого когда это останавливало? Подергать за ручку, разглядывая объявление, — самое то. Свет в подсобке продолжал гореть. Перед тем как уйти, убийца положил на полку куклу с воткнутыми в нее булавками. И что бы это значило? Если, конечно, это его рук дело и кукла не находилась там раньше?

Идем дальше. У любимой подруги жертвы шашни с ее мужем. Ох уж эти любимые подруги! Муж требовал продать кафе, так как проблемы в бизнесе. Он простой мужик и вряд ли стал бы подбрасывать куклу. Убить мог, а куклу вряд ли. А если бы куклы не было, спросил себя капитан. А если куклу принес не убийца, а кто-то другой? Подруга, например? Он вспомнил лицо Радды, когда она увидела куклу. Изумление, испуг… Вряд ли. И убийцей она быть не может, так как рост ее около ста шестидесяти, коротковата. Официантка Надя? Нет. Она лицо пострадавшее, так как лишилась работы. Кафе, скорее всего, будет продано. Завхоз с перстнем? А мотив? Приврать и посплетничать — да, убийство — нет, кишка тонка. И алиби в наличии. Как ни крути, убийство Алевтины Лутак на руку в первую очередь мужу.

«Узнать про скандал на бывшей работе», — записал капитан в блокноте.

Муж-убийца, подруга-любовница… Классика.

И что интересно: все опрошенные жалеют в первую очередь себя, а уж потом хозяйку…

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите! — в голосе Борисенко слышалось раздражение. — Моя жена умерла по нелепой случайности, что тут расследовать? Я не собираюсь отвечать на ваши глупые вопросы.

Крупный, с обветренным лицом, одетый как простой работяга, он враждебно смотрел на Шибаева. И тот, вспомнив богатый дом в престижном кооперативе, невольно подумал, что у этого мужчины есть другая, параллельная жизнь, и со своей женой он имел очень мало общего. Или вообще ничего. Даже то, что он постоянно сидит в Зареченске, лишь изредка «заскакивая» домой, говорит о многом. Кроме того, он был пьян — Шибаев ощутил витающий в воздухе душок алкоголя. И агрессивен.

— Владимир Андреевич, ко мне обратилась ваша родственница Елена Федоровна…

— Да знаю я! — резко перебил Борисенко. — Лена — прекрасный человек, но абсолютно ничего в жизни не понимает. Я не знаю, как вы на нее вышли, но со мной такие номера не проходят. Я понятно излагаю?

— Это она на меня вышла… — мирно заметил Шибаев. Несмотря на враждебность Борисенко, тот вызывал в нем все большее любопытство. Работяга, как сказала Елена Федоровна. Успешный бизнес, деньги, возможности… И все-таки работяга.

— Не важно! Я понимаю, что зарабатывают на жизнь по-разному. Кто-то вкалывает, кто-то сует нос в грязное белье, но ради бога, при чем здесь мы? — Набычившись, он смотрел на Шибаева и явно думал, что сейчас самое время дать в морду паршивой ищейке, всюду сующей свой нос. — Следствие установило причину смерти, какого рожна вам еще надо? Я сразу сказал Лене, что она затеяла глупость, а вы и рады. Лишь бы бабла слупить. Давайте, запишите меня в убийцы. Натравите этих подонков из чертовой «Лошади»!

«Вечерняя лошадь» была местным бульварным листком, кладезем сплетен, слухов и откровенного вранья.

— Вас никто ни в чем не обвиняет, Владимир Андреевич…

— А кого обвиняют?! — взвился Борисенко. — В доме, кроме нас, никто не живет! Она плохо спала и принимала снотворное. Она пила… Немного, но постоянно. Я уверен, что вы уже раскопали, что она лечилась. Этого мало? Что вы еще пытаетесь найти? Лена лепечет что-то про магию… Господи, какая магия! Так вы еще и экстрасенс?

Он упорно не называл покойную жену по имени. Шибаева кольнуло чувство, что Борисенко слишком много говорит, вместо того чтобы обсудить ситуацию спокойно и деловито. А по виду не скажешь, что трепач. Или зацепило? Он мог бы спросить: а что вам, неуважаемый частный детектив, нужно? Ведь не может не понимать, что весь его треп — в пользу бедных, как любит повторять Алик Дрючин, и ничего, кроме вреда, не принесет, так как заставит этого самого частного детектива присмотреться к нему повнимательнее. И желание пнуть его, Шибаева… С какого такого перепугу? Или Борисенко — сварливый тип, рот у которого вообще не закрывается, или клубы тумана неспроста, и он знает больше, чем говорит. Появление частного сыскаря вызвало у него досаду, а может, и опасения. Хотя в чем его можно упрекнуть? В том, что не уделял супруге должного внимания? Жил в другом городе? Не любил? Имел любовницу?

— Ладно, проехали… — Борисенко махнул рукой. Его словно выключили. — Извини, друг, устал как собака. Все как сговорились, сволочи! — Он задумался, уставившись в стол. — Веришь, не знаю, за что раньше хвататься. Банк не дал кредит, поставщик исчез, скандал с главным… А тут еще Лена со своими бабскими заморочками. Магия! Это же… охренеть! Мне еще магии не хватало для полного счастья! Ну, я и сорвался. На нее наорал, на тебя… — Он с силой провел руками по лицу. — Достало все. Как тебя? — спросил после паузы. — Александр? Давай тяпнем, Александр, не против? За знакомство!

Они сидели в баре «Тутси». Бизнесмен Борисенко согласился уделить Шибаеву минут двадцать своего драгоценного времени…

Они выпили коньяк. Лицо Борисенко покраснело еще больше. Он тут же налил по второй, сказал: «За удачу!» — и проглотил на одном дыхании.

Шибаев пить не стал. Борисенко этого даже не заметил.

— Я был дураком! — вдруг произнес он, глядя исподлобья на Шибаева. — Я бы и сам всего добился. Главное — то, что здесь! — Он постучал себя по лбу костяшками пальцев. — Инга меня не любила, я ее тоже. Ну, увлекся поначалу, молоденькая девчонка вешается на шею, кто бы отказался. Тем более бизнес. Тесть — нормальный мужик, мы с ним ладили. Увидел, что Инга так и липнет ко мне, и говорит… Одним словом, все мое теперь твое, а я на покой. Он после смерти жены все время сидел у своей подруги в Хорватии, у него там такой же бизнес. Обженил нас и свалил. А я остался за хозяина. Молодожен… — он с трудом удержался от резкого словца. — Ни семьи, ни отношений. Я зарабатывал, она тратила.

— Иногда люди разводятся… — заметил Шибаев.

— Да, разводятся! Идиот был! Цеплялся за бизнес, пришлось бы пилить. Не стоит он того, давно надо было. А все жаба! Я ведь все своими руками, после тестя вошли в пике, и я… Вот этими! — Борисенко вытянул над столом руки. — Понимаешь? Мы были чужими… Надо было валить к чертовой матери. Все ведь понимал. Все! И ни хрена. Боялся с нуля, думал, не выплыву, конкуренты задавят. Так и катилось. Ей тоже не сахар был, маялась, пить начала. Детей бы…

Борисенко подпер рукой щеку, отчего лицо его перекособочилось; задумался. Шибаеву показалось, что он спит с открытыми глазами. Графинчик с коньяком был пуст.

— Владимир Андреевич, — окликнул Шибаев.

— А? Что? — Борисенко перевел на него взгляд. — Не спал ночь, аврал, трубу прорвало. А утром рванул сюда. Так что тебе надо, говоришь? Лена — дура! Все бабы… Магия… Надо же! Еще вопросы? — Он снова становился агрессивным. Глаза, налитые кровью, замерли на пустом графинчике. — Эй! — закричал он официанту. — Неси давай! Ну? Чего надо? — снова взгляд исподлобья и гримаса ненависти.

Шибаев положил на стол перед Борисенко сверток с куклой.

— Ну? — повторил тот.

— Вы видели это раньше? — Шибаев развернул сверток. Борисенко смотрел как завороженный. Кукла, утыканная булавками, выглядела зловеще.

— Что… это? — Борисенко облизал языком сухие губы.

— Это было найдено под матрацем в постели вашей жены.

— Что это? — повторил мужчина сипло. — Зачем…

— Это кукла вуду, или подклад на смерть. Та самая магия, которая пугает Елену Федоровну. Кроме того, ваша жена слышала по ночам шаги и игру на пианино. В ее последнюю ночь ваша фотография была сброшена на пол, ваза упала с журнального столика… Возможно, вашу жену намеренно пугали. Она позвонила Елене Федоровне и попросила приехать, но та отказалась. В итоге ваша жена наглоталась снотворного и…

Борисенко молчал, бессмысленно глядя на куклу.

— Владимир Андреевич, где вы были ночью второго августа?

— В Зареченске. Следователь допрашивал свидетелей… Я не играю на пианино. Какого черта кукла? Ничего не понимаю! Разве этим можно…

Борисенко не посмел произнести «убить». Он напоминал шарик, из которого выпустили воздух. Агрессивности как не бывало.

— Этим можно запугать человека с нестабильной психикой. Женщину. Елена Федоровна попросила узнать, откуда она взялась. Поэтому я вас спрашиваю: вы видели это раньше?

— Не видел. Я в магию не верю. Инга… — он заставил себя выговорить имя жены, и Шибаев вздрогнул. — Инга устраивала спиритические сеансы, жгла свечи, расставляла зеркала… С подругами. Вы думаете…

— Не знаю, Владимир Андреевич. Моя задача — найти того, кто спрятал это в спальне вашей жены. Зачем — я знаю.

— Подожди, ты хочешь сказать, что Инга не сама? Что это… убийство?

Казалось, он мгновенно протрезвел. Лицо стало серым и словно высохло.

— Пока не знаю, Владимир Андреевич.

— Они думают, это я ее!

— Кто они?

— Конечно, ищи, кому выгодно! Все! Весь город в курсе… Плохо жили, не хотел делить бизнес… Конечно! Да пошли вы все! — он почти кричал.

— Я так не думаю, — сказал Шибанов, лишь бы сказать. Он присматривался к Борисенко, не понимая, что вызвало истерику — алкоголь или чувство вины. Если чувство вины, то за что? За то, что не уделял супруге должного внимания и, по сути, сбежал из дома, или тут что-то другое?

Борисенко меж тем поднялся, пошарил в карманах и бросил на стол несколько мятых купюр. После чего, не прощаясь и не взглянув на Шибаева, пошел прочь из зала. Шибаев остался один. И что бы это значило, спросил он себя. За полчаса — три резкие смены настроения: от враждебного до почти дружеского, жалобы и досада — не соскочил вовремя, дурак, понимаешь, друг? А на закуску — эффект от проклятой «булавочной» куклы! Испугался? Заметался, запетлял… С какого перепугу? Видел ее раньше? Узнал? Твердит, что не верит в магию, а сам глаз не может отвести. Вспомнил про спиритический сеанс супруги?… Непонятно. Мысль, что Борисенко засунул куклу в постель жены, вызывала у Шибаева протест и неприятие — не тот персонаж, как любит говорить Алик Дрючин. Дать кирпичом по голове — да, или бензопилой, как сказала Елена Федоровна, а кукла — скорее нет, чем да. Он снова вспомнил, как Борисенко смотрел на куклу… И как прикажете это понимать?

Или вдруг осознал, что Ингу подтолкнули к самоубийству? И догадывается, кто?

Двое вполне респектабельных мужчин ужинали в парадном зале популярного в городе ресторана «Прадо», где подавали замечательное мясо, тушенное в красном вине. Разговор был ни о чем: местная кухня, испанские вина, погода… Никто не начинал первым; испытующе поглядывая друг на друга, они болтали ни о чем, напоминая пританцовывающих бойцов на ринге, высматривающих, куда нанести удар, и до поры медлящих.

— Свобода — главный атрибут мужчины, — с улыбкой говорил один из них, небольшой, смуглый и черноглазый, в упор глядя на собеседника. — Она бесценна. Несвободный мужчина — зверь в клетке. В нашем мире любой товар имеет цену. И если рассматривать свободу как товар, то она тоже имеет свою цену. Основа благополучия, счастья, бизнеса — свободная воля. Нет недостижимых высот для тех, кто мыслит и видит…

Он словно обволакивал собеседника своим низким сипловатым голосом, наполненным особыми вибрациями, и часто повторял: свобода, свободная воля, рывок на свободу. Он напоминал факира, который завораживает змею звуками своей дудочки. И было не важно, что именно он говорит, удерживая взгляд собеседника силой своего взгляда, словно внушая ему некие тайные мысли…

Вечер был неудачным. К полуночи погода окончательно испортилась. Похолодало; с севера налетела туча и принесла пронизывающую холодную морось. Лето, называется. Грязно-белесое небо, казалось, припало к земле и превратилось в туман; дышалось с трудом. Народу в «Белой сове» почти не осталось, и Тамара решила, что на сегодня хватит. Она расплатилась за бокал вина, над которым просидела без толку пару часов, и вышла из ресторана. Правда, Вадик, бармен, с которым она дружит, угостил коньяком. И теперь голова у нее слегка кружилась, а походка была неровной. Не повезло, она рассчитывала хотя бы на ужин. И в кошельке, как назло, ни копейки, даже на такси нет. Придется ловить частника… А там как получится. Сырость забиралась под легкий плащик, и женщина застегнула ворот.

На улице стоял густой туман, в нем угадывались тусклые размытые пятна фонарей. Белые клочья наползали с легким шуршанием, иногда слышался хлопок, словно пузыри лопались на болоте. Звук шагов вяз в тумане. Город словно вымер — ни людей, ни машин. Черт! Надо было сидеть дома. Она всматривалась в затянутую белесой пеленой улицу, чувствуя, как быстрые лапки страха бегут вдоль хребта. Она прижала к себе сумочку и ускорила шаг.

Она вскрикнула и шарахнулась в сторону, когда услышала рядом сипловатый мужской голос:

— Женщина не должна ходить ночью одна. Позвольте я вас провожу.

Она с испугом уставилась на мужчину, появившегося словно ниоткуда — шагов его она не слышала.

— Не бойтесь, я не кусаюсь! — Он рассмеялся и взял ее за локоть.

— У меня нет ни копейки! — выкрикнула она, пытаясь вырваться.

— Где вы живете? Я провожу вас домой, — повторил он, выпуская ее руку и отходя на пару шагов. — Да что с вами? Погода навеяла?

— Извините, — пробормотала она. — День какой-то с самого утра… Не нужно провожать, я сама.

— Как хотите. Сейчас и частника не поймать, все попрятались по норам. Климат страшно изменился, не скажешь, что август. Но завтра снова солнце, и лето вернется… — Он говорил, с улыбкой глядя на женщину. Приятный мужчина в свитере с высоким воротом и расстегнутой кожаной куртке. В натянутой на лоб синей бейсбольной шапочке с козырьком.

— Да-а… — протянула она, оглянувшись. Зубы выбивали дробь.

— Тогда спокойной ночи! — Он шагнул в туман.

— Постойте! — окликнула женщина. — Да я не против, спасибо вам! Я живу не очень далеко. Этот туман чисто бьет по мозгам…

…Всю дорогу до ее дома он о чем-то рассказывал, она слушала вполуха.

У дома они остановились. Мужчина смотрел на нее с улыбкой. И она решилась:

— Хотите зайти?

— С удовольствием. Горячего чайку бы сейчас!

Они неторопливо поднимались по немытым ступенькам старой хрущевки, насквозь провонявшей запахом кошек и невзыскательной кухни.

Она давно уже не испытывала неловкости, приводя мужчин в свою небогатую квартиру, нуждавшуюся в ремонте. На первый взгляд мило: картинки на стенах, вышитые салфеточки, вазочки с бессмертниками, диван, накрытый турецким покрывалом с картинкой царя пустыни, рыжего льва с добродушной мордой, стекло в серванте, искусственное дерево в керамическом горшке на полу. А если присмотреться, то можно заметить трещины на потолке и желтоватые разводы на стенах. Но кто там будет присматриваться! Тем более что все это бедное великолепие маскировала мутноватым светом люстра с красными плафонами в виде колокольчиков.

Мужчина снял куртку и теперь держал ее в руках.

— Проходите в залу, садитесь! Я сейчас! — Женщина побежала в кухню. Налила воды в электрочайник, щелкнула кнопкой.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина с порога кухни. Он не пошел в «залу», а последовал за ней.

— Тамара. А тебя? — Она тоже перешла на «ты».

— Артем. Помочь?

— Не надо, я сама. Мясо будешь?

— А ты?

— Буду! Голодная как волк. И замерзла. Сейчас чайку покрепче! Вина хочешь?

— Можно. Ты живешь одна?

— Одна. Тетка умерла два года назад. Квартира, конечно, не ахти, но спасибо и на том. Зарплата у меня — кот наплакал.

— А где ты работаешь?

— В мастерской по ремонту электротехники, на базаре.

— Ремонтируешь?

— Я? — Она рассмеялась. — Нет. Приемщицей.

Гость смотрел на нее с улыбкой; женщина порозовела и сказала:

— Трудно, конечно, приходится крутиться…

Она не закончила фразы, но этого и не требовалось. Понятно и так. Жить-то надо.

Она накрыла клетчатой скатертью журнальный столик; расставила тарелки и бокалы. Поставила тарелку с мясом и сыром; принесла бутылку красного и штопор.

— Хлеб забыла! Открой вино пока. Я сейчас. — Она снова выбежала из комнаты.

…— За знакомство! — мужчина поднял бокал, с улыбкой глядя на хозяйку. — Красное как кровь! Сладкое как кровь…

— За знакомство! — повторила женщина, поднимая бокал…

Как можно было не проверить камеры у дома! Теряете нюх, господин частный детектив. Приняли априори версию самоубийства? С подачи Елены Федоровны и безутешного вдовца?

— Разумеется, Александр, можете посмотреть записи, — сказала Елена Федоровна, и в ее ровном голосе Шибаеву послышался упрек. Он почувствовал себя школяром, прогулявшим урок. — Когда вам удобно?

В ночь второго августа, когда умерла Инга, камера у входной двери не зафиксировала ровным счетом ничего. Никто не проникал в дом, а следовательно, не ходил там, пугая Ингу игрой на пианино. После бутылки вина и горсти снотворного может и не то послышаться. Ни в эту ночь, ни до этого посторонних в доме не было. Правда, оказалось, что имеется еще задняя дверь…

— Ею никогда не пользуются, — заметила Елена Федоровна. — Она всегда закрыта. Вы думаете…

— А где ключи?

— В ящике буфета на кухне.

— Сколько комплектов всего?

— Даже не знаю. У Инги был, у меня и у Володи, у домработницы Виты. Возможно, есть еще. Нужно спросить у Володи. Вы с ним говорили?

— Говорил. Но о ключах не спрашивал.

— Он считает меня старой дурой? — неожиданно спросила Елена Федоровна. — Он не одобряет вас.

— Ну что вы! — вырвалось у Шибаева. — Он просто сказал, что не понимает зачем.

— Вы ему объяснили? — Она смотрела на него с усмешкой.

— Объяснил.

— Как? Сказали, что эта старая дура чувствует себя виновной, да?

Шибаев пожал плечами.

— Домработница вернула ключи, когда уходила?

— Вернула. Она уходила при мне. Инга уехала в город, Володя был в Зареченске. Мы выпили кофе. Мне было очень неловко. Вита прекрасно держалась… Просто удивительно: ни горечи, ни раздражения. Она очень умна. Я бы даже сказала, мудра. Она не чувствовала себя униженной. Какая-то восточная выдержка, честное слово… Знаете, есть такая арабская пословица: пусть Аллах даст мне сил принять то, что я не могу исправить. Она приняла эту гадкую ситуацию с достоинством и даже… Вы не поверите! Она меня утешала! Удивительная девушка.

Елена Федоровна разволновалась, на скулах появились красные пятна. Шибаев подумал, что их мнения о Виктории совпадают…

— Значит, на пленке ничего нет? Насчет шагов и игры на пианино — фантазии?

— Сейчас досмотрим. Двадцать шестого июля у вашей сестры были гости…

— Вы хотите установить, кто у нее был?

— Нет. Я знаю, кто был. Светлана Решетникова, одна из тех, кто была, показала, что в тот день сюда приходил газовщик. Якобы в районе была утечка газа, и он пришел проверить. Я хочу его увидеть.

— Первый раз слышу!

— Приход мастера — не такое уж событие… Вот он!

Шибаев остановил просмотр. На экране они увидели слегка размытую картинку: невысокий парень, стоящий на крыльце. В синем комбинезоне и бейсболке; правая рука вытянута — звонит в дверь…

— Никого не напоминает? — Вопрос на всякий случай — вряд ли, конечно. На положительный ответ Шибаев не рассчитывал, но спросить все равно надо. Детектив — тот же золотоискатель, терпеливо просеивающий горы песка в надежде на золотую песчинку. Он не ошибся.

Елена Федоровна присмотрелась.

— Неясное изображение. Не думаю, что я его когда-нибудь видела.

…Охранник в будке у ворот в кооператив, здоровенный заспанный детина, достал гроссбух, пролистал, нашел нужную запись. Да, был газовщик, утечка по району, местное отделение горгаза. Его интересовала улица Окружная, там шесть домов. Пробыл около часа и уехал.

— На чем?

— Не видел, — сказал охранник. — Он сказал, что его тачка в ремонте и его заберет товарищ с работы. Пошел навстречу, к шоссе, чтобы не терять время.

— Как он выглядел? Какой рост, не припомнишь?

— Я особо не присматривался. Рост… пониже меня, у меня сто восемьдесят. Худой, в синем комбинезоне и кепи с козырьком. В темных очках.

— В перчатках?

— В перчатках? — охранник задумался. — Нет вроде, не заметил.

На всякий случай Шибаев спросил:

— Ты видел его документы?

Охранник пожал плечами.

— Видел. — Было ясно, что он соврал. После паузы парень добавил: — Да у нас тут тихо, пост ГАИ сразу за выездом на шоссе, и патруль все время.

На телефонный запрос в местный офис горгаза ответили, что заявка насчет утечки двадцать шестого июля к ним не поступала, ничего об этом они не знают и мастера никуда не посылали. По описанию девушка, ответившая им, никого не узнала.

— И кто это был, по-вашему? — с недоумением спросила Елена Федоровна, повернувшись к Шибаеву. — Грабитель? Пришел ограбить и не ожидал, что хозяева дома? И все-таки вошел? А что он делал на кухне? Можно посмотреть на него еще раз?

Шибаев запустил «кино» снова. Она долго разглядывала кадр с парнем, стоящим на крыльце. Парень неторопливо прошел от калитки до дома, поднялся по ступенькам, поднял руку, чтобы позвонить. Ожидал минуту-другую, стоя неподвижно. Потом дверь открылась, и на пороге появилась девушка. Светлана Решетникова. Парень что-то сказал, видимо, объяснил, что случилось. Девушка отступила внутрь дома, и он вошел. Все. О том, что происходило дальше, можно было только догадываться. Светлана сказала, что проводила его в кухню, где «всякие трубы и плита», и вернулась в гостиную к девочкам.

Что он делал в кухне? Ну… мало ли? И не обязательно в кухне. Мог, например, открыть заднюю дверь, да так и оставить. А потом прийти ночью и играть на пианино… В ночь с первого на второе августа. А потом запереть за собой — никто не упоминал о том, что дверь была отперта. Стоп! Откуда у него ключи? Украл из ящика буфета? Если это профессионал, то прекрасно знает, что где лежит — люди, как правило, неизобретательны, когда дело касается тайников. Тогда и вовсе незачем оставлять заднюю дверь незапертой. И непонятно, почему не ограбил, имея в руках ключи. Напрашивается мысль, что целью был не грабеж. А что? А то самое. Шаги по ночам и игра на пианино. Цель — напугать хозяйку. А зачем он вообще пришел? За ключами? Или подложить куклу? И заодно взять ключи, чтобы больше не выдавать себя за газовщика? Если взял ключи, значит, собирался вернуться. Похоже, заходим по второму кругу. И перчатки на его руках настораживают…

— Не узнаете? — спросил Шибаев.

— Нет! Показалось на миг, что я его где-то видела… У меня много учеников, я все время с молодежью. Но нет, показалось. Кто же он? Ничего не понимаю! Думаете, он как-то связан?…

Шибаев пожал плечами:

— Он выдал себя за мастера, чтобы проникнуть в дом. Возможно, после его визита ваша сестра стала слышать по ночам звуки и музыку.

— Минуточку, Александр! Этот человек пришел двадцать шестого, а Инга стала слышать звуки намного раньше, примерно в начале июля или даже в конце июня, насколько я помню. Он ни при чем.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Ладно, с этим ясно. Но зачем-то он все-таки пришел. Сколько в доме комплектов ключей, вы не знаете. Допускаю, что ваш зять тоже не знает. Этот человек вполне мог взять ключи, чтобы прийти еще раз, возможно, с целью грабежа.

— Охранник не пропустил бы его.

— Он мог проникнуть в дом через заднюю дверь, потому что камера не зафиксировала никого, кроме «газовщика». Никто чужой не появлялся в доме после двадцать шестого. Ваш дом последний в ряду, дальше забор и роща. Я бы не удивился, если бы он проникал сюда из рощи, а не через ворота.

— Но тут же везде камеры! На соседних домах. И люди! Он же не бесплотный дух.

— Всего предусмотреть невозможно. Есть так называемые «мертвые зоны», куда камеры «не добивают». А люди… Его могли не заметить, если дело было ночью.

— Надо сказать Володе! Я сегодня же ему позвоню, пусть сменит замки, а то еще ограбят. Опять он будет недоволен и скажет, что я лезу не в свое дело… — Она замолчала и задумалась. Потом сказала: — Это что же получается? Чужой человек пришел в дом… Зачем? Надеялся, что Инга одна? Или вообще никого нет? Зачем? Подложить куклу? А как он собирался открыть дверь? Отмычкой? Ничего не понимаю! Все это кажется каким-то… нереальным. Притянутым за уши, уж извините, Александр. Я скорее поверю, что мастер был настоящий, просто в офисе забыли сделать запись о вызове.

— Ваш зять пьет? — вдруг спросил Шибаев.

— Володя? Пьет? — она удивилась. — Ну что вы! Он у нас трезвенник, трудоголик. А что?

— Просто подумал… — пробормотал Шибаев, вспоминая пьяного Борисенко.

Они помолчали. Он знал, что сейчас последует. И снова не ошибся. Ему даже стало ее жалко; ей было неловко, в глаза ему она не смотрела.

— Знаете, Александр… — она решилась, наконец. — Вы извините меня, я действительно чувствую себя паникершей, но я думаю, что больше не нужно ничего искать. Ингу не вернешь, таблетки она выпила сама… И, в конце концов, какая разница, откуда взялась эта кукла? Может, она купила ее в какой-нибудь сувенирной лавке. Или сделала сама. Инга во многих отношениях оставалась ребенком. Тем более ее последнее увлечение магией… Вы меня понимаете?

Шибаев кивнул.

— Разумеется, ваш гонорар будет выплачен полностью. Спасибо, Александр. Я могла бы сказать, что рада нашему знакомству, если бы не столь печальные обстоятельства. Без обид? — она протянула ему руку, и Шибаев протянул в ответ свою…

…— Выдал себя за мастера, в перчатках, в черных очках, в кепке с козырьком. Еще пропавшие ключи… возможно, — Алик Дрючин перечислял факты, загибая пальцы на левой руке. Когда пальцы закончились, перешел на правую руку. — Шаги и игра на пианино ночью, кукла под матрацем, разбитая фотография, неразбитая ваза… Сколько? Девять? Девять фактов, свидетельствующих о том, что твоя клиентка умерла не случайно!

— Она не моя клиентка. Звуки и музыку она слышала задолго до двадцать шестого. Так что можешь разогнуть палец. «Газовщик» не шлялся по дому ночью и не играл на пианино. Он пришел с другой целью. С какой, мы не знаем. Елена Федоровна уверена, что он настоящий, а в офисе горгаза просто забыли сделать запись.

— Возможно. Меня бы это не удивило. Как ее зовут, кстати? Не директрису, а ее покойную сестру?

— Инга Федоровна Борисенко.

— Инга?! — Алик был потрясен. — Ее зовут Инга?

— Дрючин, в мире полно женщин с таким именем! — Шибаев стал злиться — как всегда, когда Алик начинал вспоминать историю его неудачной любви.

— Это знак, Ши-Бон, — Алик скорбно покачал головой. — Это знак!

— Какой, к черту, знак! Что ты несешь?!

— Опять вылезет какая-нибудь гадость, поверь. А ты не можешь отказаться от этого дела?

— Не могу, потому что меня уволили.

— Уволили?! — ахнул Алик. — Кто?

— Моя клиентка, Дрючин. Больше некому.

— Но почему?

— Потому. Если в двух словах, то какая теперь разница, чья кукла, если ее сестра умерла? Никакой. Кроме того, вдовец очень недоволен и, как я понимаю, настоятельно попросил и даже потребовал… Кем она ему приходится? Золовкой? Не важно. Короче, он попросил Елену Федоровну не заниматься всякими глупостями и гнать сыщика поганой метлой. И не тратить на него заработанное потом и кровью.

— Она уже не чувствует себя виновной в смерти сестры?

— Значит, не чувствует.

— Пиво будешь? — деловито спросил Алик, переключаясь на другую тему и желая утешить друга. — У нас сегодня жареная картошка и котлеты из кулинарии. Живо мыть руки и за стол! Хорошее пивко, — заметил Алик, допив стакан. — Холодное. — Он не любил пива — ему больше нравились сладкие ликеры — и пил исключительно из желания поддержать компанию.

— Угу. — Шибаеву не хотелось разговаривать, он сосредоточенно жевал, глядя мимо Алика. С одной стороны, он сам считал, что дело неперспективное и какое-то дохлое, а с другой — появление на сцене лжемастера меняло расклад, и можно было бы еще покопаться.

— Ты сам считал, что дело никакое, — сказал Алик, присматриваясь к Шибаеву. — Это же не убийство. Может, она права, твоя клиентка, какая, на фиг, разница, чья кукла? Может, покойницы. Ты же сам сказал, что она увлекалась магией. Хотела, допустим, извести мужа и… — Он вдруг ахнул и замолчал.

Шибаев взглянул вопросительно.

— Как, ты сказал, ее фамилия? Борисенко? У меня два месяца назад была некая Борисенко, только не Инга, а Инна. Точно! Инна Федоровна Борисенко. Расспрашивала о процедуре развода и дележа имущества. Около тридцати примерно, невысокая, блондинка, шикарно одетая. Задавала какие-то незрелые вопросы, сказала, что муж ни за что не согласится на развод, и отец тоже будет против, а она хочет уехать за границу, потому что все ее достали, и ей надоело. Интересовалась, сколько это займет времени и как открыть счет за границей. А также как муж может помешать, если у них какой-то хитрый брачный контракт, придуманный ее папой. Ши-Бон, это она! Нутром чую! У тебя нет ее фотки?

— Откуда?

— Сейчас мы найдем ее в соцсетях! — Алик побежал за планшетом. — Вот она! — возбужденно закричал он через пять минут. — Инга! Здесь она Инга. Смотри, Ши-Бон!

Некоторое время они разглядывали фотографии Инги Борисенко…

— Что и требовалось доказать! — Алик победно смотрел на Шибаева. — Она хотела развода, а он не хотел. Теперь ее больше нет, и никакого развода. И деньги делить не надо. Вот тебе и ответ! В этом мире никогда ничего не меняется. Пугал, подкладывал куклу, играл на пианино… Довел до самоубийства, а сам на коне. И ее сестру ругал за то, что обратилась к тебе, и с тобой сквозь зубы. Представляешь, как его вырубило, когда она сказала, что наняла частного детектива, а? И думать тут нечего, Ши-Бон! Жену всегда убивает муж. Точка.

Около десяти утра Настя Криль из одиннадцатой квартиры позвонила в дверь соседки Тамары Носовой, чтобы пожаловаться на своего супруга Даньку, который вчера снова пришел на бровях и целый вечер вынимал ей мозги, вспоминая все грехи с начала супружеской жизни, как реальные, так и воображаемые. Ну не дурак? Насте хотелось участия. Тома хорошая, понимает ее, утешит, рассмешит. Они попьют чаю, посплетничают про соседей, может, выпьют по чуть-чуть, и жизнь войдет в свою колею.

Она снова и снова нажимала на кнопку звонка, но ей никто не открывал, и в квартире было тихо. Она нагнулась и прокричала в дверную щель: «Томочка, это я! Открой!» Но в квартире по-прежнему не чувствовалось ни малейшего движения. Настя в сердцах пнула дверь ногой, и, к ее удивлению, дверь открылась.

— Томочка! — позвала Настя, входя в прихожую. — Ты что, спишь?

Она пробежала в гостиную, где, несмотря на яркий дневной свет, почему-то горела люстра. Ее подруга сидела на диване, запрокинув голову, и Насте в первую секунду показалось, что Тамара спит. Но тут она заметила на ее шее кровь! Белый свитерок Тамары также был залил кровью. Настя на миг застыла, а потом закричала…

…Капитан Астахов нагнулся, чтобы рассмотреть раны на шее женщины. Судмедэксперт Лисица, неизменно бодрый и в прекрасном расположении духа, складывал в чемоданчик инструменты.

— Чем ее? — спросил капитан. — Ножом?

— Нет. Ты не поверишь, Коля, но это зубы. Кожа слева под ухом прокушена в двух местах, видишь? — Лисица указал шариковой ручкой на две круглые ранки с черной запекшейся кровью. — Это следы резцов.

— Зубы? — не поверил капитан. — Ты серьезно?

— Уверен. Посмотри сам.

— Ее покусали?

— Ее укусили один раз. Ранки неглубокие, но крови, как видишь, прилично. Смерть наступила примерно часов десять назад. Точнее скажу позже.

— Около часу ночи, значит. Это что же у нас получается? Вампир? В наших широтах? Или секта? Первый раз в моей практике.

— В моей был лет двадцать назад похожий случай, как-нибудь расскажу…

— Не похоже, что она защищалась… — продолжал рассуждать капитан Астахов. — Гипноз?

— Не обязательно, она могла что-нибудь принять. С вином. Криминалисты определят.

— Тут только один бокал, скорее всего, ее. А его где?

— Его?

— А ты думаешь, ее покусала женщина? Зачем? Чтобы напиться крови?

— А почему сразу мужчина? Пока трудно сказать. Вот возьмем анализы, в ране остались следы слюны, тогда и узнаем. Зачем? Кровь иногда пьют для возбуждения, есть такие практики, но то кровь животных, а здесь человеческая. Этот человек, кем бы он ни был, очень болен. И очень опасен.

— Дичь какая-то, — пробормотал капитан. — Двадцать первый век…

Некоторое время они рассматривали женщину, сидевшую на диване. Запрокинутая голова и белые волосы по плечам; одна рука лежит на коленях, другая на диванной подушке; глаза, уставившиеся в потолок; засохшие струйки крови…

— Мне кажется или она действительно улыбается? — спросил капитан, отводя взгляд.

— Непроизвольное сокращение мышц лица, — сказал Лисица. — Скорее всего. Поговори с ее соседкой, она просит отпустить ее. Ей совсем плохо.

— Что это? — вдруг спросил капитан. — Около руки, под подушкой! — Он осторожно приподнял край подушки и замер. — Твою мать! — вырвалось у него.

Под подушкой находилась уже знакомая капитану Астахову грубо сшитая тряпичная кукла без лица, утыканная булавками с красными головками…

…Женщина из одиннадцатой квартиры, Настя Криль, плакала, бесшумно всхлипывая и вытирая слезы кухонным полотенцем. В кухне сильно пахло валерьянкой.

— Томочка… такая хорошая, мы дружили, просто не верится! Я пришла, звоню, звоню… А потом смотрю, дверь открыта… Я позвала, кричу: «Томочка, ты где?», а она не отвечает. Я думала, она еще спит, поздно вернулась, вхожу в залу, а она на диване… Вся в крови! Убитая! — Настя закрыла руками лицо и зарыдала.

Капитан Астахов терпеливо ждал. Лисица тронул женщину за плечо, протянул стакан воды. Она стала пить, напрягая жилы на шее.

— У вашей подруги есть семья? — спросил капитан.

— Нету. Никого у Томочки нету. Одна. Был муж, пьющий, она его выгнала… Четыре года уже. И все время сама.

— В каких отношениях она с бывшим мужем?

— Ни в каких. По-моему, он давно уехал, он не из нашего города. Во всяком случае, несколько лет уже не приходил.

— Ваша подруга с кем-то встречалась?

— Ну как… Иногда были мужчины, но… — Настя запнулась.

— Но?…

— Понимаете, сейчас трудно найти порядочного…

— С кем ваша подруга встречалась в последнее время?

Она пожала плечами.

— Вроде никого постоянного, так, несерьезно.

— То есть у нее были знакомые мужчины, но никого постоянного? — уточнил капитан.

— Были… Знаете, как оно: надо вертеться, жизнь трудная… Ну, познакомишься иногда… — Женщине было неловко, она не знала, куда девать руки, все время поправляла волосы или разглаживала салфетку на столе.

— Вы хотите сказать, что ваша подруга занималась проституцией? — не стал ходить вокруг да около капитан.

— Ну что вы! — вспыхнула женщина. — Какая еще проституция! Скажете тоже. Томочка просто знакомилась с мужчинами, приглашала в гости… У нее хорошая работа, в мастерской на базаре.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Позавчера вечером, мы пили чай, я принесла тортик…

— Кто был у вашей подруги вчера?

— Да не знаю я! Я ее вчера не видела.

Капитан Астахов молча смотрел на нее, ждал. Он даже не стал говорить, что слышимость в этих домах фантастическая и соседи, как правило, в курсе происходящего за стеной. У него было выразительное лицо, и молчание его было красноречивее всяких слов. Кличка у него в кругу коллег была Коля-буль — в том смысле, что если вцепится, то вывернет наизнанку. В честь его любимой псины, буля Клары, старой девы с отвратительным характером.

— Мой вчера пришел поддатый, — сдалась женщина. — Я не прислушивалась, мне своего горя хватает. Он как выпьет, сразу скандал. Я слышала, как у Томочки хлопнула дверь…

— Во сколько это было?

— Около часу ночи. И голоса… Томочкин и еще чей-то…

— Мужской или женский?

Она пожала плечами:

— Мужской вроде. Я не разобрала толком.

— Где ваша подруга знакомилась с мужчинами, не знаете?

— Как когда. Иногда в ночном клубе, «Белая сова» называется. Там у Томочки знакомый бармен.

«Сутенер?» — вертелось на языке капитана, но он промолчал.

Бармен из «Белой совы» показал, что да, была такая вчера, приходит иногда, зовут Тома, чем занимается, он не знает, свечку не держал. Обычная клиентка. Пила кофе, еще заказала вина. Ушла около двенадцати. Одна. Вообще вчера было пусто, будний день, без программы, а когда идет программа, яблоку негде упасть.

Тома… По паспорту Тамара Носова, тридцати шести лет. Ушла из «Белой совы» около двенадцати, домой добралась около часа ночи, причем не одна. Получается, она познакомилась с убийцей на улице? Вряд ли. Вечер вчера был холодный и промозглый, не летний, много не нагуляешь. Вполне вероятно, что он тоже был в клубе, а потом пошел за ней. Он — потому что версию о женщине-вампире капитан сразу отверг. Женщина-вампир не укладывалась у него в голове, вся интуиция капитана против этой версии восставала.

Бармен, а потом и официант вспомнили, что действительно был мужчина, раньше ни тот, ни другой здесь его не видели — похоже, он был у них впервые. Заказал кофе и больше ничего. В бейсбольной шапочке, которую он так и не снял. И вообще, какой-то странноватый тип и вроде как сонный. Голова опущена, сутулый, руки в кожаных перчатках, смотрит в стол. Сидел примерно час, почти не шевелясь, потом вдруг поднялся, кинул деньги и вышел. Даже счета не спросил…

Картина несколько прояснилась. Тамара Носова знакомилась в ночном клубе с мужчинами и приводила их домой. Вчера ей не повезло — она познакомилась с убийцей. Тут возникает интересный вопрос: этот человек действительно вампир или… что? Вампир? Это что-то новенькое на горизонте капитана Астахова! Как раз вампира ему в жизни и не хватало. И вот вампир появился. Настоящий, пьющий кровь, с клыками. Где я, спросил себя капитан Астахов. В параллельной реальности? В дурном сериале? Ущипните меня, я сплю. А с другой стороны… А чего вы хотели, господа хорошие? После ужастиков про зомби, вампиров, маньяков и оторванных рук-ног? После виртуальных игрушек? Вот и плоды.

Был ли это дебют? Или это устоявшаяся привычка — пить кровь невинных жертв? На серию не похоже, не у них в городе во всяком случае. А проклятая кукла? Это как? Таскал в кармане, получается, с целью подбросить… На хрен? Если это его кукла, конечно. Может, вампир не имеет к ней никакого отношения. Хотя что значит — не имеет? Вампир, искусанная жертва, кукла-вуду с булавками… Где он ее взял, кстати? Это как? Случайность? Сидел в баре, высматривал потенциальную жертву, а когда высмотрел, пошел за ней. Искал потенциальную случайную жертву или именно Тамару Носову? А убийство хозяйки «Бонжура» сюда каким боком? Тоже он? Правда, разные способы убийства. Способы разные, а куклы одинаковые. И что бы это значило? И опять неясно, имеет ли убийца отношение к этой проклятой кукле или нет. Два убийства, две куклы… Убийц тоже двое? Или один? Пробует разные способы… Маньяки придерживаются одного, как правило. Начинающий? Выбирает? Вампир… Капитан хмыкнул: «Уму непостижимо!» Может, псих? Лисица сказал, болен и опасен. А проклятая кукла с булавками — не что иное, как подпись. Возникает вопрос: зачем? Своеобразная визитная карточка? Собственник? Мое, и не трожь! Заявка на авторство, жажда аплодисментов? Психологи считают, что они упиваются, читая сообщения о себе в прессе, что в них присутствует желание потягаться с сыскарями, что аппетит приходит во время еды и перерывы между убийствами сокращаются. Хотя куда больше? Между убийством Алевтины Лутак и Тамары Носовой прошло всего-навсего пять дней.

А еще возможно, это гастролер, который через месяц-другой исчезнет, прилично наследив.

«Выяснить насчет подобных случаев, имевших место ранее, везде», — записал себе капитан. Поторопить криминалистов насчет анализа ДНК; если повезет, убийца окажется в картотеке. Возможно, нарисуются пальчики… Опять-таки — если повезет. Снял же он эти чертовы перчатки в гостях! Не мог не снять.

«И еще. Поговорить с дев. из банка;

послать кадета опросить официант. уличных кафе рядом с „Бонж.“.;

и по сувен. лавкам насчет чертовой куклы».

Две молоденькие смешливые барышни из банка говорили одновременно и не сводили заинтересованных взглядов с капитана Астахова. Валентина и Клавдия. Черненькая и блондинка. Тощенькая и в теле. Валентина говорила басом, Клавдия пищала.

— Какой ужас! Мы до сих пор в шоке! — басила Валентина.

— Ага! В шоке! Ужас! Такая женщина! — вторила подруге Клавдия.

— Это муж! Они все время ссорились! По телефону.

— Ага, я тоже слышала! Мы там почти каждый день!

— Ага, в обед или после работы.

— Она чисто королева, а он совсем простой!

— Я сразу сказала: он ей не пара!

— Ага, не пара!

Голова у капитана Астахова шла кругом. Прием философа Федора Алексеева «Дай им выговориться, и делай выводы» не работал.

— Стоп, девушки, — сказал он, наконец. — Я все понял. Остались нюансы. Давайте так: я спрашиваю, вы отвечаете. По очереди. Сначала Валентина, потом Клавдия. Лады?

Девушки переглянулись и кивнули.

— Тогда поехали. Как вы узнали об убийстве? Валентина.

— Пришли выпить кофе, а там полиция. В тот же день.

— В смысле, на другой, — поправила Клавдия. — Ее убили вечером, а мы пришли на другой день.

— А в день убийства вы там были?

Девушки переглянулись.

— Были, — сказала Валентина. — После работы.

— Время помните?

— Мы заканчиваем в шесть, значит, в начале седьмого.

— Ага, минут двадцать седьмого. Взяли капучино и по два пирожных.

— Точно! «Черный лес» и «Африка».

— Кто был в кафе, кроме вас?

Девушки снова переглянулись.

— Кто был… Бабушка была в шляпке с цветочками. Сидела за столиком около кофейной стойки, читала журнал. Она там часто бывает. Ушла примерно в семь.

— Были еще парень с девушкой, сидели в дальнем углу. Целовались.

— Там еще стоячие столики, за одним стоял мужчина, за другим никого не было.

— Что за мужчина?

Валентина пожала плечами.

— Стоял спиной. Прямо у меня перед глазами. Обыкновенный, в черном, и бейсболка… вроде темно-серая. Пил кофе, смотрел в стену. Ни разу не повернулся. Никакой.

— Я его вообще не видела, — сказала Клавдия.

— Когда он ушел, не заметили?

— Когда мы уходили, он еще был.

— Во сколько вы ушли?

— В восемь… Кажется.

— Точно! В восемь. Мне еще Павлик позвонил, сказал, где тебя…

— Кто еще там был? — перебил капитан.

— Кто? Старушка ушла. Парень и девушка, по-моему, тоже…

— Точно! Ушли. Я видела.

— Значит, оставался он один?

Клавдия ахнула:

— Это он! Убийца!

— Что вы еще запомнили?

— Я его вообще не видела! Валя говорит, посмотри, какой хмырь. Одну чашку целый час пьет.

— Не помню, может, и сказала. Вспомнила! Он был в черных перчатках. Кожаных.

— Ага! Точно. Валя еще сказала, что, может, экзема, а он по кафешкам шляется, может, заразный.

— Спасибо, девушки, — сказал капитан Астахов. — Если еще что-нибудь вспомните, звоните.

— А вы уже подозреваете кого-нибудь? — спросила Клавдия.

— Версии уже есть? — поддержала подругу Валентина.

— Работаем, девушки.

— Я читала, что всегда убивает муж. Надя, официантка, говорила, они плохо жили. Алевтина была злая…

— Клава! — одернула подругу Валентина.

— А чего сразу Клава? Надя говорила, Алевтина строила его даже по телефону! Он хотел продать кафе, а она ни в какую. И хахаля завела… Только это между нами, музыкант из филармонии. Вот он и не выдержал. Муж, в смысле.

— Понятно, — капитан поднялся. — Спасибо, девушки. Вы нам очень помогли.

Итак, сказал себе капитан Астахов, подводя итоги беседы со свидетелями, похоже, у нас нарисовался новый персонаж. Незаметный мужчина в бейсболке и перчатках, несмотря на теплый летний вечер. Пил кофе, значит, имеются остатки слюны. Столик напротив того, что посередине зала, то есть подальше от двери. Посуда изъята и пронумерована, значит, он у нас на крючке. Возможно.

Но оптимистический прогноз капитана не оправдался: из чашки с «дальнего» столика никто не пил, кофе там остался нетронутым. Мужчина, стоявший за столиком спиной к посетителям, только делал вид, что пил. Вряд ли нужно объяснять почему. Дождавшись, когда уйдут девушки, он поменял табличку, сунул на полку чертову куклу с булавками и отправился в подсобку. Возможно, сначала в подсобку, на ходу доставая из кармана кусок бельевой веревки, а уж потом, уходя, воткнул чертов артефакт между кружек…

Гипотетически, как любит говорить Федор Алексеев. Черт с ним, пусть будет гипотетически.

Кажется, мы его зацепили, сказал себе капитан Астахов. Незаметный, в бейсболке и в перчатках, сутулый.

Осторожный, гад!

Шибаев услышал крик «Саша!», оглянулся и увидел, что ему машет Виктория Зубарь, бывшая домработница семьи Борисенко. Девушка стояла у столика уличного кафе, на столике виднелась чашка с кофе, рядом — раскрытая книжка. Шибаев подошел, улыбаясь.

— Привет! — Девушка села, махнула рукой на свободное плетеное креслице рядом. — Хотите кофе? Я угощаю.

— Спасибо, Вита. Люблю, когда меня угощают. — Он сел; потянул к себе книжку. — Учебник английского?

— Мне весной выпускной сдавать, вот и использую любую свободную минуту.

— У вас перерыв на обед? Рано вроде.

— У меня сегодня выходной. Это мой завтрак. Вы какой хотите? — Она кивнула девушке-официантке.

— Все равно, можно как у вас.

— Тогда американо. Хотите пирожное? Я уже одно съела.

Шибаев рассмеялся.

— Надо познакомить вас с моим другом Аликом Дрючиным. Вот уж кто любитель пирожных.

— Он женат?

— В поиске. Познакомить?

— Господи, ну конечно! Он тоже частный детектив?

— Нет, он у нас адвокат по бракоразводным делам. Так что в случае чего…

— Буду иметь в виду. Ему не нужен помощник? Я весной получаю диплом, можете на меня рассчитывать.

— Обязательно передам Алику.

Они с улыбкой смотрели друг на дружку. Над их головой ветер хлопал зеленым зонтиком с названием кафе: «Паста-баста»; Шибаев подумал, что она в зеленоватой тени похожа на русалку.

— У вас тоже выходной? — спросила Вита.

— Нет, я на работе.

— На работе? — Она рассмеялась.

— Даже когда я пью кофе, я все равно работаю, — серьезно сказал Шибаев. — Шестеренки крутятся.

— Продвинулись в расследовании?

— Меня уволили. Так что на данный момент я временно безработный. Но шестеренки…

— Уволили?! — воскликнула девушка. — Елена Федоровна? Почему?

— Не столько она, сколько Борисенко. Он был очень недоволен, что она, не посоветовавшись, обратилась ко мне. Сказал, что она оторвана от жизни, а я этим пользуюсь.

— Вы с ним говорили? Он так сказал?

— Это еще мягко. Он сказал, что не верит в магию, а потому ему чихать, откуда взялась эта кукла. Супружеская жизнь у него не задалась, но он ни при чем. Бизнес на спаде, он практически живет в Зареченске. И еще много чего.

— Он неплохой человек, — задумчиво проговорила Вита. — Просто принял неверное решение.

— Когда? — не понял Шибаев. Ему вдруг показалось, что она имеет в виду смерть Инги, и Борисенко каким-то чином причастен.

— Когда женился.

— Можно было развестись.

— Им труднее, чем нам, простым смертным. Вы женаты?

— Был.

— Почему?

— Так получилось.

— Не сошлись характерами? Тоже приняли неверное решение?

— Всякое решение верно на момент принятия, — веско сказал Шибаев. — А как сложится потом… — Он улыбнулся и развел руками, давая понять, что шутит. — Но вы правы, нам было легче. Жена забрала сына, свои вещи и хрустальную вазу. Алик уверен, что она забрала еще старинное зеркало. Мне досталась квартира и Шпана.

— Шпана?

— Мой кот.

— Вы как сын мельника из сказки.

— В точку. Младший и глупый.

— Сколько вашему мальчику?

— Десять. Хороший пацаненок.

— Вам позволяют с ним видеться?

— Позволяют. Мы с ним друзья. Моя жена — неплохой человек, очень прямой, с сильным характером, просто я… Как говорит Алик Дрючин — не герой ее романа. У Алика афоризмы на все случаи жизни, а кроме того он любит читать стихи.

— А вы любите стихи?

— Я? — Шибаев рассмеялся. — Когда Алик влюбляется, он начинает читать стихи.

— А вы? — повторила она.

— А я нет. Частный сыщик должен быть скучным, нудным, незаметным типом, какие стихи!

— В черных очках, в длинном плаще и в шляпе. С подозрительным взглядом.

— Так точно. И с биноклем.

— А ствол у вас есть?

— Куда ж нам без ствола?

Некоторое время они в молчании пили кофе.

— Так вы больше не будете заниматься этой куклой? — спросила Вита после паузы.

— Вита, как они жили? — ответил он вопросом на вопрос.

Девушка пожала плечами.

— Никак. Он в Зареченске, она здесь. Вы уже спрашивали. А что он еще сказал?

— Что не верит в магию. Мне показалось… — Он запнулся. Вита смотрела выжидающе. — Мне показалось, что он сожалеет не столько о смерти жены, сколько о том, что его отвлекают от дела. Настырный сыщик, кукла, ночные кошмары жены, всякая галиматья… Он в это не верит, его это злит. Они были чужими. Мне кажется, у него есть другая семья. Вам что-нибудь об этом известно? Я не занимаюсь больше этим делом, просто любопытно. Так что можете ответить честно.

— Почему вы думаете, что у него есть другая семья?

— У мужчины должна быть подруга, как считают Алик Дрючин и еще одна знакомая девушка. Должна быть отдушина, и в Зареченске, как я понимаю, его держит не только работа.

— Я ничего об этом не знаю. — Голос ее был слишком ровным, без эмоций. — А у вас есть подруга?

Шибаев накрыл ее руку своей:

— Вита, а давайте о чем-нибудь повеселее. Я понимаю, говорить о человеке, который вам симпатичен, вроде предательства. По-моему, Борисенко хорошо к вам относится. Все, что мне нужно, я уже знаю. Кроме того, меня уволили. Так что — никаких вопросов. Вы заметили, что кончается лето?

— Заметила. Но обещают теплый сентябрь.

— Вы ходите на пляж?

— Иногда. А вы?

— Иногда. Приглашаю вас на выходные на Магистерское озеро. Бывали там?

Она покачала головой.

— Не бывали?! — не поверил Шибаев. — Никогда? Не может быть! Давайте адрес, я заеду за вами в субботу… Во сколько? В десять нормально? У Алика там дом. Можем и его взять.

— Дом? Целый дом?

— А то! Дом, конечно, громко сказано. Скорее хибара. Но крыша есть, стены тоже, даже дверь имеется. Правда, там нет замка. Но это к лучшему, так как не нужны ключи. А если у вас нету ключей…

— То вам их не потерять, — подхватила девушка.

— Точно. Согласны?

Они смотрели в глаза друг дружке. Вита вспыхнула скулами и отвела взгляд первой.

— Согласна. Я никогда в жизни не плавала в озере. А что нужно брать?

— Свитера, плед, шали… Что-нибудь теплое, ночи у озера прохладные.

Она кивнула; на ее лице было написано сомнение…

Как ни крути, а смерть Алевтины Лутак, хозяйки кафе «Бонжур», выгодна в первую очередь мужу, у которого бизнес вошел в пике и нужна немедленная финансовая подпитка. Еще ее подруге, если та всерьез рассчитывает на отношения с овдовевшим мужчиной. Вряд ли, конечно, она действовала бы так грубо. Женщины прибегают к другим орудиям убийства, не столько физическим, сколько химическим. Женщины боятся смерти и покойников, а потому действуют не прямо, а в обход… Если действуют. Весь оперативный опыт капитана Астахова говорил о том, что Радда Носик на убийцу не тянет. На любовницу мужа подруги тянет, так как для этого не нужно никаких особенных качеств и усилий. И всегда можно оправдаться перед собой и людьми: они, мол, плохо жили, часто ссорились и вообще собирались разводиться. Нет, ничего такого Аля, конечно, не говорила, но было видно невооруженным взглядом, что их брак на грани. Кроме того, Радда пониже ростом, да и алиби в наличии — была на даче, что видела соседка, которая пришла пожаловаться на Рудика, который накануне учинил «дебош с такими же отморозками, которые пили, орали, и музыка на весь поселок». У Рудика, как читатель, возможно, помнит, был трехдневный отпуск, и он проводил его на пленэре. Естественно, на огонек заглянули друзья, а кто виноват, что «эта курица в восемь вечера идет спать»? Одним словом, наговорили друг дружке всякого, погорячились, потом расплакались и выпили мировую. В итоге — полновесное алиби.

Супруг же, в смысле вдовец, алиби не имел вовсе. И рост у него подходящий, и мотив весомый имелся. А что, разве не мог он заскочить к жене, чтобы в очередной раз попытаться убедить ее?… Мог? Мог. Почему не дома? Проходил мимо, заметил свет в окнах… Слово за слово, состояние аффекта — и… С другой стороны, в кафе всегда люди. Скорее всего, убийца вошел, поменял табличку и сел ждать, пока никого не останется. Он пришел с заранее обдуманным намерением. В кармане у него был кусок бельевой веревки. Заказал кофе, стоял спиной к залу за дальним «стоячим» столиком. Но кофе не пил, как установила экспертиза. Был в кожаных перчатках, как показала свидетельница. И это был не супруг жертвы, как показала она же. Упомянутый тип дождался, когда кафе опустело, и зашел в подсобку. Исключает ли все вышесказанное супруга, Вячеслава Лутака? Нет, не исключает. Тип в бейсболке не обязательно наш убийца. Возможно, Лутак шел мимо, заглянул и… так далее. См. выше.

Нет. Ерунда получается. Не мог он прийти и сидеть, ожидая, пока там опустеет. С веревкой в кармане. Как будто нельзя выбрать другой момент и другое место. Тем более, как показала официантка, он не имел привычки заглядывать в «Бонжур». Убить Алевтину на рабочем месте мог только чужой. Значит, тип в перчатках — фаворит. Поменял табличку и ждал, пока все уйдут. Это исключает убийство в состоянии аффекта. Так что у нас на руках предумышленное, хорошо спланированное и успешно выполненное убийство. А что с куклой? А ничего. Ничего, если бы не вторая такая же в квартире жертвы вампира Тамары Носовой. Вампир! У капитана закипала кровь при мысли о вампире и чертовых… артефактах. Такое со счетов не скинешь и на случайность не спишешь. А мотив? У мужа… да, есть. Капитан вспомнил растерянное лицо Вячеслава Лутака… Но все карты смешала чертова кукла! Она полностью меняет расклад.

В данный момент обе куклы лежали перед капитаном на столе. Не нужна была экспертиза, чтобы увидеть их полное сходство. Близнецы. Ну конечно, ручная работа, крупные стежки, грубые кривые швы, у той, что из кафе, голова побольше; иголки в голову и сердце натыканы произвольно, но числом их ровно тринадцать, и там и там. Экспертиза все-таки была, но — ничего. Отпечатков нет, булавки самые обычные, ткань — мешковина, вырезанная из китайского мешка, которые в качестве тары оптом закупают продуктовые фабрики. Таких в области несколько десятков…

Капитан потянулся к телефону. Судмед Лисица ответил сразу, голос его был, как всегда, полон оптимизма.

— Ну? — спросил капитан, не здороваясь, так как звонил уже третий раз.

— Ты сидишь? — спросил Лисица.

— Ну? — повторил капитан.

— Сядь и слушай. Во-первых, с тебя кофе. Во-вторых, порадовать тебя я не могу, но как казус, который войдет в анналы, данное дело представляет известный интерес. Я бы даже сказал…

— Ну?! — рявкнул капитан.

— Жертву укусил не человек, — сказал Лисица.

— Что?! — изумился капитан. — Что значит не человек? Животное?

— Нет. Раны на шее нанесены неострым, возможно, металлическим предметом вроде спицы. Это проколы, а не укус. Хотя… — он запнулся. — Знаешь, перед Хеллоуином мелочные лавки продают всякие страшилки: маски, отрубленные пальцы, пластмассовые челюсти с клыками. Вот такую челюсть и мог использовать наш убийца. Тогда, действительно, укус. Имитация, другими словами. Ранки неглубоки, крови хоть и много, но жизни жертвы это не угрожало. Эта женщина умерла от аллергической реакции на какой-то препарат, возможно, снотворное, которое было в вине. Что именно, скажу после экспертизы.

— Ничего не понимаю! — в сердцах воскликнул капитан. — То есть он не собирался ее убивать?

— Получается, не собирался. Может, любовные игры. Сейчас что угодно возможно.

Капитан вспомнил описание посетителя «Белой совы»: в бейсбольной шапочке, руки в кожаных перчатках, голова опущена, смотрит в стол; какой-то странноватый, вроде как сонный. Сидел примерно час, почти не шевелясь, потом вдруг поднялся, кинул деньги и вышел. Даже счета не спросил. Капитан вспомнил того, из кафе «Бонжур», который делал вид, что пьет кофе… Любовные игры, говорите? Вампир-имитатор? Фантазия такая? Иногда трудно понять нормального человека, а уж если персонаж с бзиками…

— Сексуальный контакт имел место? — спросил он.

— Не имел. Допускаю, что ей стало плохо, и мужчина испугался и ушел. Если бы он вызвал «Скорую», она бы не умерла.

— То есть никаких следов? — капитан все еще надеялся.

— У меня нет. А что у криминалистов?

— Спасибо, — буркнул капитан и отключился, проигнорировав вопрос.

Криминалистам удалось обрадовать капитана Астахова: на одежде жертвы был обнаружен длинный черный мужской волос, что делало возможным проведение анализа ДНК. Правда, идентифицировать личность его владельца не удалось, так как в картотеке он отсутствовал. То ли преступник нигде раньше «не засветился», то ли «засветился», но давно, еще до эры ДНК. И то хлеб, сказал себе капитан Астахов. Спасибо и на этом. И на безрыбье… И так далее.

Душа его требовала действия, и капитан Астахов отправился прямиком в мэрию — получить разъяснения насчет увольнения Алевтины Лутак с хлебной должности пять лет назад. В результате чего она впала в депрессию, и мужу ничего не оставалось, как развлечь супругу, купив ей кафе. Которое сегодня стало яблоком раздора и, возможно, мотивом убийства.

Историю увольнения Лутак капитану рассказали, правда, очень неохотно, так как она бросала тень и подрывала репутацию честных тружеников мэрии. Некая Виктория Зубарь, мелкая сошка и сопливая девчонка, работавшая у них курьером, обвинила Лутак в мздоимстве, о чем заявила во всеуслышание. Якобы она вошла в кабинет в момент передачи конверта с… чем-то. Алевтина Андреевна Лутак, разумеется, все отрицала, напирая при этом на то, кому больше веры — ей или «подлой клеветнице и мерзавке», ее оболгавшей. Так бы и кончилось дело ничем, не считая погубленной репутации клеветницы и ее же увольнения, но шустрая девчонка ухитрилась сфотографировать момент передачи конверта на смартфон и пригрозила, что пойдет с компроматом в «Вечернюю лошадь», а также выложит фотки в Интернете. Интернет еще туда-сюда, но связываться с самой бессовестной в городе бульварной газетенкой не хотелось никому. Деваться было некуда, на скорую руку состряпали комиссию, провели обыск в кабинете Лутак и обнаружили злополучный конверт. В итоге Лутак уволилась по собственному желанию.

— А Виктория Зубарь? — спросил капитан.

— Она тоже уволилась. Понимаете, после того, что произошло, в коллективе ее уже не воспринимали, — доверительно объяснил завотделом, очень серьезный, сухопарый, бесцветный мужчина. — Наш народ не жалует стукачей, историческая память, так сказать.

Капитан Астахов удержал ухмылку и похвалил себя за дипломатичность: пожал руку, поблагодарил за уделенное время, даже пожелал успехов в нелегком труде. Думая при этом: ну и гнида!

И что в итоге? Да почти ничего, так, штрих к портрету Лутак — оказывается, нечистая на руку взяточница. А какая, собственно, разница? Убийцу это никак не оправдывает. Правда, расширяет круг возможных подозреваемых — взять, например, ту же курьершу, потерявшую престижную работу. Капитан фыркнул, он любил сарказм — нахватался у друга-философа Федора Алексеева. Кстати, несвойственная капитану дипломатичность — из того же источника. Самому противно.

Так что надо бы еще покопаться в биографии жертвы…

А чертова кукла с булавками при чем? Она — единственное, что связывает эти два убийства. Один и тот же актер? Или существует место, где можно купить этот… чертов артефакт, и двое убийц независимо друг от друга решили зачем-то оставить его на месте преступления? Даже не смешно.

Еще. Поручить стажеру найти адрес Виктории Зубарь.

…В десять Шибаев был у дома Виктории. Один. Алик напрашивался, но он сказал: понимаешь, Дрючин… Одним словом, не тот случай. В другой раз.

— Ты что, поплыл? — завистливо спросил Алик. — Она же свидетель, это, между прочим, неэтично.

— Меня уволили, помнишь?

— А когда ты нас познакомишь?

Шибаев, не сумев сдержать улыбки, пожал плечами…

…— У вас красивая машина!

Шибаев польщенно улыбнулся. Он любил свою машину, синюю «BMW», «бэшку», купленную на деньги за американскую командировку. Американское наследие, называет ее Алик Дрючин. Эмерикен херитидж. Он открыл дверцу, Вита уселась, и они помчались на Магистерское озеро. Сначала по городу, потом выскочили на объездное шоссе, потом по проселочной дороге через луг. День был прекрасный, по-летнему жаркий, но уже легкая утомленность и словно бы сожаление чувствовались в воздухе, и солнце уже не палило беспощадно, а пребывало в легкой задумчивой дымке. И пестрый луг был не буйно-радостным, как в начале лета, а словно бы притомившимся, чуть поблекшим, застывшим в ожидании…

— Коровы! Смотри, коровы! — вдруг воскликнула девушка. — Красавицы! У тети Люши была корова Буринка, черно-белая, такая умница…

— Странное имя для коровы, — заметил Шибаев, которого удивила ее радость.

— На самом деле она Буренка, но тети-Люшин внучок называл ее Буринка.

— Твоя родственница?

— Нет, мамина подруга.

— А твои родители…

— У меня только мама. Когда мне было четырнадцать, она умерла. Я страшно боялась, что меня заберут в детдом, но тетя Люша сказала, мы никому не скажем. Никто не знал, что я осталась одна, ни в школе, ни в опеке. Тетя Люша торговала на рынке, я ей помогала. Так и выжила.

— Ты сейчас живешь у нее?

— Нет, мы из Бобров. Знаешь, такой небольшой районный городок… Смешное название, да? Бобры…

— Смешное. Никогда не слышал.

— Тетя Люша и сейчас живет в Бобрах, а у меня там дом. Она за ним присматривает.

— А здесь?

— Здесь я снимаю. Хотела продать, но тетя Люша говорит, не надо, никогда не знаешь, как оно обернется, а дом всегда дом, есть куда вернуться. Да и за сколько его продашь…

— Так ты у нас домовладелица? Как Алик?

Вита рассмеялась.

— Домовладелица — громко сказано. Дом в смысле идеи родного гнезда и покоя, потому что он больше напоминает… Даже не знаю, как сказать. Домишко, избушку… Он совсем маленький, и окошки маленькие… Кукольный домик! Кукольный домик с поехавшей крышей. Да, да, крыша слегка перекосилась, и трещины по стенам. — Она снова рассмеялась. Шибаев отметил, что смеялась она много и охотно и была совсем не похожа на Виту, которую, как ему казалось, он уже знал. — Зато сад хороший и цветник. У меня много роз, очень люблю цветы… — Она вздохнула. — Зимой его заносит снегом, сугробы до крыши, представляешь? И дым из трубы. Ты знаешь, как пахнет печной дым на морозе?

— У меня никогда не было собственного дома, — ответил Шибаев. — Насчет дыма не знаю.

— Дом — это хорошо, только мороки с ним ужас сколько, все время что-нибудь ломается. Помню, как мама мучилась…

— А твой отец?…

— Я его не помню, — сказала Вита после паузы. — Он ушел, когда мне было четыре. Ой! — вдруг вскрикнула она. — Озеро! Саша, озеро!

Машина выскочила из небольшой лощинки, и их глазам открылось чудо! Сверкающий, голубой, смеющийся, подмигивающий глаз. Серебристые гибкие заросли камыша под порывами несильного лугового ветра. Желтый песчаный пляжик, и чуть в стороне — две-три почерневшие деревянные лачуги, окруженные кривыми ветлами. А сверху — еще одно голубое озеро и неторопливо дрейфующие в нем белые невесомые облачка.

…— Это дом? — Вита расхохоталась. Они стояли перед покосившейся сторожкой с разбитым крыльцом и сломанными перилами, посреди маленького, заросшего травой дворика. — Это — дом?!

— А что, по-твоему?

— Не знаю! А куриная нога у него есть?

— У хижины дяди Алика есть все. Хочешь, раскопаем ногу?

— Хочу! А можно туда войти? Он не развалится?

— Раньше строили крепко, постоит еще.

Внутри сторожки было полутемно и пахло сухим деревом и сеном; здесь было удивительно тихо, сюда не доносились ни посвист ветра, ни шелест камышей; через мутное оконце проникал слабый дневной свет, да ярко светились оранжевым щели в стенах. В углу помещения стояла лежанка, на ней — охапка высушенной травы; посреди — кривоватый стол; за выгоревшей голубой когда-то ситцевой занавеской угадывалось еще какое-то помещение.

— Камбуз, — пояснил Шибаев.

Вита стояла на пороге, и лицо у нее было такое… Удивление, умиление, узнавание…

— Нравится?

— Очень!

— Алик, когда увидел, перепугался. Он у нас городской житель, привык к асфальту, а тут хочешь не хочешь недвижимость, и надо хотя бы раз в год проверять, что и как. И хотя бы дверь починить или крыльцо. Кроме того, стыдно было — он успел всем раззвонить, что получил в наследство дом, а тут — такое недоразумение. Он ни в какую сначала, думал отказаться, но мы его уговорили. Потом втянулся — костерок, рыба, воздух. А ночью звезды. Тем более Алик у нас романтик. Правда, он спит внутри и звезд не видит.

— Внутри? Почему?

— Боится диких зверей. А гости спят в спальниках на берегу.

— Здесь есть дикие звери?

— Конечно! Это же дикая природа.

Вита смотрела на Шибаева во все глаза.

— Правда? А не страшно?

— Конечно, страшно. Но в случае чего можно броситься в озеро. Потому и спальники не застегиваем.

Вита рассмеялась — с облегчением, как показалось Шибаеву.

— Врешь ты все!

— А ты поверила? Испугалась? Здесь, кроме зайцев и лис, отродясь никого не водилось. — Шибаев, подпиравший плечом дверной косяк, с улыбкой смотрел на девушку.

— Ничего не испугалась. Я буду спать здесь, на сене, — Вита махнула рукой на лежанку.

— Да я пошутил! Честное слово. Пошли, покажу тебе пляж.

Пляж! Снова громко сказано. Крошечный песчаный пятачок, нагретый солнцем. Синее игрушечное озеро с желтыми кувшинками и пики камыша, живые под несильным степным ветром.

— Потрясающе! — выдохнула Вита. — Как в сказке. Я и понятия не имела… Наверное, в таких местах понимаешь, что живешь неправильно.

— Еще не поздно переиграть, какие твои годы! — Шибаев ухмыльнулся. — Насчет неправильной жизни — это к Алику. Он тоже считает, что мы развиваемся куда-то вбок.

— Все, начинаю бегать по утрам. Буду вставать в шесть утра и бегать. В любую погоду.

— Алик тоже собирается, можете на пару. Завидую я вам, ребята, честное слово.

— Можешь с нами.

— Куда мне! Это ж никаких излишеств, ни кофе, ни пива, ни мяса… Кстати, ты случайно не веганка?

— Подумываю. Мясо вредно.

— А рыба?

— Рыба тоже.

— Значит, если я вдруг поймаю рыбу, запеку на костре, достану из кулера пиво, ты откажешься? И вся рыба моя?

— Здесь есть рыба? Надеюсь, она не кусается?

— Маленькая нет, но вон там, в корнях дерева, — Шибаев показал рукой на противоположную сторону озера, где торчал огрызком ствол старой вербы, — живет старый сом. Здоровенная такая зверюга на сто кэгэ. Туда лучше не соваться, может утащить к себе в нору.

— Опять пугаешь?

— Предупреждаю. Это дикая природа, детка.

— Ой! Там кто-то есть! — вдруг закричала девушка. — Вон там, в самом центре!

На середине озера пузырем вскипала вода, и расходились мелкие волны.

— Это сом?

— Сейчас сплаваю посмотрю. — Шибаев сбросил футболку и джинсы.

— Не надо!

— Не бойся. В случае чего позвонишь с моего мобильника Алику, он приедет.

— Саша, не надо!

Но Шибаев уже стремительно пересек пляжик и ринулся в воду. Сделал несколько мощных гребков и нырнул. Вита, как была, одетая, бросилась следом. Они столкнулись на середине, около кипящего пузыря.

— Вода холодная! Ужас! — закричала Вита. — Ты живой? Это не сом, это родник кипит!

Он схватил ее руку, дернул к себе.

— Ты похожа на мокрую выдру…

…Они, сплетясь и уходя под воду, целовались; отталкивались от илистого дна, покачивались в столбе ледяной воды бьющего из недр родника, выныривали и снова погружались.

Светило солнце, шелестел камыш, сияли желтые кувшинки…

…Потом они долго лежали на теплом песке, взявшись за руки. На траве сохли ее футболка и джинсы. Оба знали, что должно произойти, не может не произойти, и медлили инстинктивно, вбирая в себя последние секунды «старой» жизни, понимая, что она уходит безвозвратно…

— Так не бывает, — сказала она. — Я сейчас проснусь…

— У тебя в волосах песок! — Привстав на локте, прищурившись, он смотрел ей в глаза. — Согрелась?

Она чувствовала запах его тела, разогретого солнцем, и слышала гулкие удары его сердца.

— У тебя тоже… Саша, не надо, могут увидеть!

— Здесь никого нет. Только мы. Никого…

Он прикоснулся губами к ее лицу; приник к губам, пробормотав:

— Что же ты со мной делаешь, выдра моя любимая…

…Они с удивлением заметили, что наступил закат. Небо на западе полыхало малиной, озеро потемнело, и стих ветер. Наступила удивительная тишина.

— Хочешь вина? — спросил Шибаев.

— Хочу! Ты обещал поймать рыбу.

Он вскочил и протянул ей руку…

Небо из малинового стало палевым, потом бледно-зеленым и, наконец, синим. Зажглась первая дрожащая звезда. Ярко горел костер. Они сидели, обнявшись; молчали. Шибаев шевелил прутом поленья, и в воздух взлетали красные искры. Полетав светляками, они гасли, и тьма становилась гуще.

— Еще пять минут, — сказал Шибаев. — Такой рыбы ты еще не ела. Неси посуду.

— Я думала, ты сам поймаешь, а ты привез с собой.

— Завтра утром обязательно поймаю. А сейчас пока — что есть.

Он выгреб из огня продолговатый сверток из фольги, развернул, вдохнул и довольно крякнул. Откупорил бутылку, разлил вино в стаканы.

— За нас!

И тут, словно гром небесный, у них над головой раздался обиженный голос Алика Дрючина:

— Вы что, спите? Я заблудился, кричал-кричал… Вы что, нарочно? Не хотел в обход, пошел по мосткам и провалился! Чуть не утонул, еле вылез. А вы…

Он стоял перед ними, облитый неверным красноватым светом костра, уставший, недовольный, озябший, облепленный тиной и листьями кувшинок. С рюкзаком за спиной.

Немая сцена. На лице Шибаева читалась досада; Вита пыталась сохранить серьезность.

— Вита, это Алик, — сказал, наконец, Шибаев. — Мы тебя не ждали, если честно.

— А чего я как дурак дома один! Приятно познакомиться, Вита.

— Алик, я рада, что вы приехали, — сказала девушка. — Саша много о вас рассказывал.

— Я пришел пешком, — сообщил Алик. — Вода, между прочим, ледяная.

— Вам надо переодеться в сухое, раздевайтесь скорее!

— Рюкзак тоже упал в воду.

— Ох, Дрючин, нельзя тебе на дикую природу, — крякнул Шибаев. — Пошли, посмотрим, что есть.

Они ушли в дом. Вита расстегнула рюкзак Алика, вытащила мокрые вещи — свитера, спортивный костюм, шерстяные носки, — и развесила на перилах.

— Ну и какого хрена ты приперся? — спросил Шибаев, когда они остались одни. — Звали тебя?

— Ты, кажется, забываешь, что вы у меня в гостях, — парировал Алик, выбивая зубами дробь и с трудом стаскивая с себя мокрую одежду. — Прихожу, когда хочу.

— А если бы утоп? Ты же не умеешь плавать.

— Там по пояс. Проклятая трясина, еле вылез.

— Как можно было упасть с мостков?

— Я не упал, я провалился. Там здоровая дырка!

— Надо было взять фонарь.

— Я взял! Он тоже упал в воду. Отстань, а? Мне и так… Воспаление легких теперь обеспечено.

— Какое воспаление, Дрючин! Лето на дворе. Завернись в плед и пошли к костру.

— Я принес ликер, — сказал Алик. — В рюкзаке.

— Лучше бы водку.

— Для дамы. А она ничего, твоя свидетельница…

…Они хорошо сидели. Алик, завернутый в плед, согрелся, оживился и стал рассказывать Вите всякие байки из своей адвокатской практики — как коллега коллеге. Подливал ликер, сыпал цитатами на латыни и был похож на римского сенатора.

Стояла ночь; горел костер; звезды смотрели на них с черного неба…

Посетить похороны жертвы — служебная обязанность всякого порядочного детектива. Все знают. Потому что убийцу тянет на место преступления и почему-то на похороны. Капитан Астахов в это не верил. На месте убийцы он держался бы от места преступления на расстоянии пушечного выстрела. А насчет похорон… Не тянет убийцу туда, поверьте! Ему приходится. Так как преступником может оказаться кто-то из родных или друзей. И вот стоит он среди убитых горем близких, на лице печаль, в руке носовой платочек, взгляд устремлен на бледное лицо в гробу. Что он при этом чувствует? Не кажется ли ему, что на лбу у него каинова печать и вот-вот кто-нибудь вдруг ткнет в него пальцем и закричит: «Держи убийцу»? Не кажется ли ему, что тот, в гробу, вдруг откроет глаза и посмотрит на него? И в глазах его будет вопрос: «Как ты мог? За что?» Вспоминает ли он, как заманивал жертву, усыплял подозрения, дружески брал под локоток и целовал в щеку? А рука за спиной сжимала кинжал, примериваясь, куда ударить…

Его выдаст выражение лица. Человек — животное эмоциональное и иррациональное, человек — не машина. Прокалываются на мелочах. Выражение лица! Именно. Вот потому капитан Астахов и отправился на похороны Алевтины Лутак.

Он не совался в толпу и наблюдал издали. Пытливый взгляд его скользил с угрюмого лица вдовца на лицо близкой подруги. Эти двое стояли рядом: плечо Радды Носик касалось плеча мужчины, и чувствовалось, что близость их не случайна. Радда Станиславовна время от времени подносила к глазам носовой платочек, но, как отметил капитан, глаза ее оставались сухими. Официантка Надя тихо рыдала; у Рудика было отсутствующее лицо, в ушах — наушники. Толстая тетя Паша украдкой обмахивалась косынкой — день был жаркий.

Он вдруг с удивлением увидел бледного очкарика из мэрии, который рассказал ему историю Алевтины Лутак и девушки-курьера; лицо его было скорбным и строгим.

Это те, кого капитан Астахов уже знал. Остальные были ему незнакомы.

Он не стал подходить с соболезнованиями к вдовцу и ускользнул незаметно. И что это нам дало, спросил себя. Мало. Почти ничего. Радда Носик попытается прибрать к рукам вдовца, к гадалке не ходи, смерть подруги ее не потрясла; Надя рыдала, скорее всего, сожалея о потерянной работе, так как, по ее словам, Алевтина Андреевна была очень строгая, понимай, снимала стружку за малейшую провинность, но хорошую работу жалко. Рудик на своей волне. Интересно, что он слушает? А этот тип из мэрии? Добрый коллега пришел отдать долг…

Кстати, эта девушка-курьер… Как ее? Виктория Зубарь. Надо бы выслушать, что она имеет сказать. Пять лет — немалый срок, да и стоит ли оно мести? Хотя что там насчет холодного блюда? Кроме того, любимая присказка нашего философа — выслушай другую сторону. Правда, он выдает ее на латыни. Не знаю, что это нам даст, но попробовать стоит.

Стажер, которого капитан Астахов упорно называл кадетом, доложился, что опрошенные официанты уличных кафе поблизости от «Бонжура» ничего подозрительного не заметили. Да и что можно было заметить? Пешеходная улица, народ гуляет туда-сюда, ест, пьет, общается. Официанты с ног сбиваются, обслуживая клиентов, вот если бы убийство случилось на улице — тогда да. Или драка.

Ладно, ставим птичку. Зато чистая совесть.

— Хорошо. Зачет, — сказал капитан. — Адрес Виктории Зубарь нашел?

— Вот! — сказал долговязый нескладный стажер, кладя на стол перед ним вырванный из блокнота листок. — Здесь все записано. Пятницкая, шестнадцать, квартира три, первый этаж, окна во двор. Причем отдельный вход, так как когда-то это была дворницкая. Хозяйка — Мария Семеновна Стогний. Гражданка Зубарь снимает у нее квартиру уже два с половиной года. С перерывом в полгода, когда работала домработницей. Последние полтора месяца работает ассистентом в адвокатской службе Ларисы Романовны Левицкой, с восьми до пяти, улица…

— Молодец, ясно, — перебил капитан. — Адрес знаю. Что с куклой?

— Пока ничего не выявлено. Это не обычный сувенир, это предмет культа, используемый в ритуалах. В сувенирных лавках такое не продают. Я был во всех.

— Во всех? А сколько их в городе?

— Одиннадцать.

— И где же ты собираешься теперь искать?

— В Интернете. Пока на местных сайтах. Спрошу, где купить. И еще о ритуалах вуду с иголками. Материала очень много. Потом можно расширить поиск.

Астахов некоторое время рассматривал стажера; тот стоял руки по швам и серьезно смотрел на капитана.

— Действуй, — разрешил капитан. — Если появится интересная информация, немедленно доложишься. Свободен.

Парень неловко развернулся и открыл дверь.

— Подожди! — окликнул его капитан. — На проспекте с шести вечера запрещено движение, но подъехать можно, там проходные дворы от окружной. И там же можно оставить машину. Поинтересуйся насчет тачки Лутака. Задание понял?

Парень козырнул и вышел.

Виктория Зубарь, адвокатская служба, с восьми до пяти… Капитан посмотрел на часы. Было без двадцати трех пять. Вот там-то эту Зубарь мы сейчас и перехватим. Капитан вскочил…

Но поговорить с Викторией Зубарь в тот вечер ему не удалось. Ровно в пять, когда капитан уже собирался толкнуть дверь адвокатского офиса, где работала Зубарь, он заметил на другой стороне улицы сидевшего на скамейке частного детектива Александра Шибаева. Шестое чувство подсказало капитану, что тот здесь не случайно. Ничем не выдав своего присутствия, капитан вошел внутрь, сел на стул в коридоре под первым попавшимся кабинетом и стал ждать. Через десять минут дверь рядом открылась, и оттуда вышла девушка. При виде капитана она остановилась и спросила:

— Вы к кому? Мы работаем до пяти, но я могу записать вас на завтра.

— Спасибо, я пока думаю, — сказал капитан Астахов, внимательно ее разглядывая.

Она с улыбкой кивнула и пошла к выходу. Капитан, помедлив, двинулся следом. Через стеклянную дверь он видел, как Шибаев, улыбаясь, поднялся навстречу девушке.

— Кого-нибудь ищете? — услышал он резкий неприятный голос и обернулся. Перед ним, выжидающе глядя на него, стояла тощая некрасивая женщина в черном костюме и черных туфлях на низком каблуке.

— Мне нужна Виктория Зубарь, — сказал капитан, невольно вытянув руки по швам и вспомнив при этом стажера. «Ну и мымра!» — это про себя.

— Она только что ушла. Офис работает с девяти до пяти.

— Большое спасибо!

Капитан выскочил на улицу. Шибаева с девушкой уже не было. Он заметил их, когда свернул в боковую улочку. Они держались за руки; Шибаев, размахивая свободной рукой, что-то рассказывал, Виктория Зубарь смеялась, запрокидывая голову…

Виктория Зубарь, пострадавшая в свое время от Алевтины Лутак, и частный детектив Александр Шибаев. И как прикажете это понимать?

Капитан Астахов не верил в совпадения и случайности. Он вообще мало во что верил. Но сейчас его фантазия буксовала и никак не могла связать воедино Шибаева, Викторию Зубарь и убийство Алевтины Лутак. Пять лет назад Виктория Зубарь вывела на чистую воду непорядочную чиновницу и поплатилась за это, а теперь ее обидчицу убили… И что? Месть? Пять лет — большой срок, вряд ли. А детектив при чем? Ерунда получается. Как ни крути, а между этими тремя натянулась ниточка, и говорить придется не только с Зубарь, но и с Шибаевым. Шустряк Санек, ничего не скажешь. С кого начнем?

Они пересекались иногда и даже помогали друг другу, «вгрызаясь» в раскрутку преступления с двух концов и иногда сталкиваясь лбами. Капитану Астахову была известна нелепая история поломанной карьеры Шибаева, в результате чего тот ушел на вольные хлеба. Расспросив коллег, прокрутив полученную информацию и так и сяк, капитан Астахов пришел к выводу, что имело место глупейшее недоразумение. Но каким бы глупым это недоразумение ни было, назад уже не отыграешь. Несправедливо, конечно, но тут уж ничего не поделаешь. Жизнь вообще несправедлива. Правда, около полугода назад наметился некий возможный позитив в судьбе Шибаева, о чем капитан немедленно сообщил ему. Короче, прошел у них слух, что образуется группа по особо тяжким, куда отбирают опытных и дельных сотрудников. Они на тот момент на пару красиво раскрутили дело о «браслетном» убийце, и капитан перекинулся кое с кем словом — в том смысле, что Шибаев стоящий опер с правильной жизненной позицией, а за ту нелепую историю давно ответил по полной. Пора, мол, в дело. Его услышали. Правда, пока тихо. Бюрократическая мельница мелет медленно, но… Живи и надейся, одним словом. Капитан не терял надежды стать крестным отцом Шибаева. Он вернулся на работу, надо было кое-что закончить. Ирочка, гражданская жена капитана, заявится после полуночи, как бывает всегда после показа с последующим междусобойчиком. Ирочка работала в доме моделей местной знаменитости, мэтра Рощенко, толстого мужчины в странных одежках, увешанного бусами и цепочками, с манерами капризного подростка. Не моделью, как мог бы подумать читатель, а менеджером! Емкое слово «менеджер» вмещает в себя массу обязанностей: отнести, принести, сварить кофе, зашить прореху, пришить пуговицу, развесить новую коллекцию, напомнить, позвонить… И так далее. Если повезет и прима сломает ногу или не выйдет из комы после вчерашнего корпоратива, Ирочку выпустят на подиум. Мэтр Рощенко любит повторять: «Эх, мать, тебе бы росточка малеха, цены бы тебе не было!» Зато можно небрежно и как бы с понтами сообщить при знакомстве: «Да, да, у самого Рощика, менеджером!» Вся команда мэтра Рощенко была такой же незрелой, как шеф, но зато было весело. Иногда, глядя на Ирочку, капитан Астахов спрашивал себя: на кой черт ему этот детский сад? Ирочка теряла ключи, захлопывала двери, два раза разбила машину капитана, причем один раз взяла без спроса, забывала купить хлеб и пельмени, разбрасывала свои вещи и забывала вымыть посуду. Но был во всем перечисленном положительный момент: капитан мог ворчать сколько душе угодно — числился за ним такой грех, — Ирочка же пропускала его ворчание мимо ушей. И никаких тебе скандалов, не говоря уж о драках. И тут напрашивается вопрос: а могла бы нормальная, взрослая, неглупая женщина выдержать его, капитана, ненормированный рабочий день, поздние возвращения, подъем по тревоге глубокой ночью и опасности, подстерегающие на каждом шагу, без нервных срывов, разборок и требований сменить род деятельности? То-то.

Капитан разобрал бумаги, напился кофе, съел завалявшееся в тумбе стола печенье и посмотрел на часы. Часы показывали почти десять, и он с чистой совестью отправился домой. Примерно с минуту он раздумывал, а не позвонить ли Шибаеву и не назначить ли ему встречу прямо сейчас, но потом подумал, ухмыляясь, что тот, скорее всего, занят. Решил, что позвонит завтра утром. Начнем с детектива, сказал себе капитан, а потом займемся Викторией Зубарь. Хотя… Капитан мысленно махнул рукой, не ожидая от этих встреч никаких прорывов. Но, как показали последующие события, он ошибался.

— Дрючин сказал, что с удовольствием возьмет тебя ассистентом, — сообщил Шибаев. — Говорит, работы много, ничего не успевает.

— Неужели все разводятся?

— Почти. Когда у самца есть деньги, он часто меняет тачку, дом и подругу. Подругу сменить труднее, чем тачку, и тут Дрючин на коне.

— На стороне мужа, конечно.

— Не факт. Кто платит, тот и заказывает музыку. Причем самое интересное, что он же составляет им брачные контракты, то есть в курсе всех лазеек.

— Кто добежит до Алика первый, тот выигрывает.

— Примерно. Или кто больше заплатит. Ничего личного, как говорят в сериалах, только бизнес. Он классный адвокат, между прочим.

— Наслышаны, как же. Кто больше платит, того и правда.

— А твоя Лариса Левицкая разве не такая? Любое разбирательство — это драка адвокатов, кто дороже, тот и съел.

— Она не такая. Между прочим, она предложила мне контракт после окончания. Я согласилась.

— Говорят, характерец у нее термоядерный. И не замужем.

— Какая связь?

— Самая прямая. Так что ты с эти делом не тяни.

— Ты делаешь мне предложение?

— Да, — он сильнее прижал ее к себе. Они лежали, обнявшись, на неширокой кровати в ее спальне. Окно было открыто, из сада тянуло запахом влажной травы. Была ночь. В окно им светила луна. Неровная и ущербная, как надкусанный кусок сыра. — Я делаю тебе предложение.

— Ты совсем меня не знаешь. Не боишься? — Вита, приподнявшись на локте, заглянула ему в глаза. Шибаев не видел ее лица, оно оказалось в тени. Его удивила серьезность в голосе девушки, исключавшая возможность шутки.

— Ты меня тоже не знаешь. Так что нас ждут сюрпризы.

— Сыграем в рулетку?

— Можно. Но лучше расскажи про себя. Я знаю, что ты из Бобров, что в четырнадцать ты осталась одна, что у тебя была тетя Люша…

— Тетя Люша есть. Живет в Бобрах. И корова Буринка тоже есть. У тети Люши все коровы Буринки.

— И у тебя там дом.

— Там мой дом, — она сделала ударение на «там». — Иногда я спрашиваю себя, что я здесь делаю? Я здесь почти шесть лет и ни разу не была… нигде. Я даже не знала про твое озеро! Разве это жизнь?

— А у вас там нет озер?

— В Бобрах? Полно! Потому и название такое. И речка, неглубокая, чистая, очень быстрая…

— Называется Бобровая, — сказал Шибаев.

— Представь себе, ты почти угадал. Бобруйка! Речка Бобруйка. За ней поле и пастбище, за полем лес. Я могла бы учиться заочно…

— Все рвутся в город. Магазины, удобства, рестораны.

— Особенно рестораны. Ну, сходишь раз или два в год… Скорее, горячая вода и тротуары. Еще транспорт. Это да. Мне было четыре, когда ушел отец, и я все время ожидала, что он заберет нас к себе. Я была уверена, что он уехал в город. А сейчас мне почему-то кажется, что я его боялась… Не помню.

— Боялась? Почему?

— Не знаю. Они даже не ссорились. Он был молчаливый, все время что-то починял. То утюг, то плиту, в сарае возился… Я помню, как он смотрел на меня… А потом вдруг его не стало. Мама сначала говорила, что он поехал на заработки, а потом уже не вспоминала.

— Ты его с тех пор не видела?

Вита молчала, и Шибаев подумал, что он действительно ничего о ней не знает.

— Он нашел тебя?

— Да. Как ты догадался?

— Просто спросил. Когда?

— Около года назад. Позвонил в дверь, я открыла… Я сразу его узнала, он не изменился. Стою столбом, ничего сказать не могу. И слабость в коленках, и голова закружилась. Он попросил уделить ему время, хотел объясниться. Знаешь, я давно поняла: у всех своя правда.

— Какая же правда у него?

— Мы часа два сидели в уличном кафе. Он просил прощения, говорил, что виноват перед нами, что моя мама была замечательным человеком…

— Но?…

— Ты прав, было «но». Как он сказал, случилась трагедия. Они ждали двойню, но один ребенок, мальчик, умер еще до родов. Чтобы спасти меня, роды стимулировали. Я родилась здоровой и крепкой, а… его вытащили по кускам. Я оказалась сильнее, он умер из-за меня. Отец сказал, что мы лежали, обнявшись, и он цеплялся за меня даже мертвый. Бедный… как будто просил пощады… — голос ее дрогнул. — Отец все время об этом думал, представлял, как его сын, долгожданный, любимый… Знаешь, мне показалось, он упрекал меня за то, что я выжила, а мой брат умер. Я оказалась не только сильнее, но и жаднее, я забрала себе все, я ничего ему не оставила… — Она вдруг заплакала.

Шибаев гладил ее по голове. Он не знал, что сказать. Что ж тут скажешь…

— Он сказал, что хотел вернуться, что все время думал про нас, даже писал письма, но не отправлял. А потом уехал в Индию, жил там много лет… Сказал, что многое понял. То, что случилось, было предрешено, и никто не виноват. Мы подходим ко всему с человеческими мерками, выдумывая себе мораль, испытываем душевные муки, чувствуя вину за все, что с нами происходит, в то время как от нас ничего не зависит. Мы не можем ничего ни предугадать, ни предотвратить…

— Ты с этим согласна?

— Нет, наверное. Я считаю, что у человека есть выбор, что нужно барахтаться, не подставлять другую щеку, ни судьбе, ни людям. А он долго жил там, где думают иначе. Он сказал, что несет бремя того, что случилось, всю жизнь, и с нами не смог поэтому…

«А потому не нашел ничего лучше, как взвалить бремя на тебя», — подумал Шибаев. История про беглого папашу ему не понравилась, он был чужд сантиментов. Алику бы история понравилась, а ему нет.

Вита словно подслушала его мысли и сказала:

— Иногда я думаю, лучше бы он не приходил и я ничего не знала. А теперь я знаю… — Фраза повисла в воздухе.

Скотина, подумал Шибаев. Зачем? Заявился черт знает откуда, чтобы повесить на нее ненужный груз… Зачем? Отдает тухлятиной. Подонок. Или хотел попросить денег, да понял, что денег у нее нет. Чувство вины — паршивое бремя, то-то она такая… повернутая в себя. И одна. Учительница Елена Федоровна тоже заметила, но приняла это за выдержку и сильный характер…

— Где он сейчас?

— Уехал. Мы виделись еще раз, я пригласила его к себе, приготовила ужин. Показала наши фотографии, мои и мамины. Он предложил мне денег. Я отказалась. Он держал меня за руку и так смотрел… Как будто пытался запомнить навсегда. У меня даже голова закружилась. Потом поцеловал мне руку и сказал, что я выросла красавицей, и он никогда себе не простит, что я росла без него. Мы пили вино, он принес — сладкое и горьковатое, с сильным запахом каких-то плодов, я опьянела, он что-то говорил, я не могла понять и смеялась…

— Ты его простила?

— Простила? Я никогда о нем не вспоминала. Я забыла о нем. А теперь вспомнила. Теперь я знаю, что случилось. Он просто не смог остаться после всего. Мужчины — хрупкие создания, и у них всегда есть выбор — уйти или остаться. Они менее связаны моралью и долгом. Это у женщин выбора зачастую нет. Вот он и ушел. Кто я, чтобы судить?

— Как-то очень уж мрачно. Выбор есть у всех, сама сказала… — Шибаев запнулся, вспомнив злополучный конверт с деньгами, поломавший ему жизнь. — Просто иногда бывает поздно.

— Знаешь, он сказал, что хотел назвать его Кириллом. Моего брата. Сказал: Кирилл и Виктория.

— У него есть другие дети?

— Сказал, что нет. — Она помолчала. Потом воскликнула: — Хочу вина! Смотри, луна закатилась! По-моему, начинается дождь. Слышишь, капли стучат!

— Я бы чего-нибудь перекусил, — заявил Шибаев. — Это вам, девушкам, хватает листиков, а я хочу мяса. Тем более дождь. Тебе не холодно? — Он набросил на нее простыню. — Лежи, я сейчас!

Он возился в ее кухне, доставал из холодильника мясо и вино, резал хлеб. Вита, босая, в легком голубом халатике, стояла в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. С улыбкой наблюдала.

В глубине двора на лавочке сидел мужчина. Наблюдал за обоими. Они были как на освещенной сцене. Ему было видно, как они двигаются, смеются, пьют вино. Шибаев привстал, и они поцеловались через стол. Вита оттолкнула его и расхохоталась. Мужчина на скамейке сжал кулаки. Дождь припустил сильнее; он поднялся и вышел со двора…

Капитан Астахов решил не искушать судьбу, дожидаясь Викторию Зубарь после окончания рабочего дня, и пришел утром. Постучался и, не дожидаясь разрешения, вошел в кабинет. Виктория была одна. Она взглянула вопросительно; капитан поздоровался и представился.

— Мне нужна гражданка Зубарь, — сказал капитан.

— Это я. Садитесь, пожалуйста. Слушаю вас.

Капитан сел. Девушка смотрела выжидающе и, к разочарованию капитана, не переменилась в лице. С чего бы ей меняться в лице, если чистая совесть и ни в чем не виновна? Да, да, конечно, но ведь не каждый день к вам приходят капитаны полиции и задают вопросы. Изобрази удивление, недоумение, вздерни брови, наконец! Ну хоть что-нибудь! Они рассматривали друг дружку, капитан был серьезен, лицо девушки было непроницаемо. Правда, ему показалось, что она слегка напряглась, стала перекладывать какие-то бумаги на столе, потом вообще спрятала руки. Но молчала. Капитан ожидал, что она еще раз скажет: «Слушаю вас», но она молчала. Удивительная сдержанность, какая-то… неженская, отметил про себя капитан.

— Виктория… не знаю вашего отчества. — Вранье, потому что отчество ее он прекрасно знал — сообщили в мэрии.

— Можно Виктория. — Она облизнула губы. — Вы уже были у нас, я помню.

— Был. Но поговорить не получилось.

— Я вас слушаю, — повторила она.

— Пять лет назад вы работали в мэрии…

На лице ее промелькнуло удивление. Капитану показалось, что она выдохнула с облегчением.

— У вас там произошел конфликт с работником мэрии Алевтиной Андреевной Лутак. Можете припомнить, в чем было дело?

— Могу. Я зашла в кабинет Лутак в тот момент, когда ей передавали конверт с деньгами.

— И вы сразу поняли, что в конверте деньги?

— Я бы, возможно, не поняла, но мне говорили, что она вымогает деньги за решение вопроса. И не только она. И когда я увидела, как какой-то мужчина передает ей конверт…

— Кто вам сказал, что не только она?

— Не помню. Все знали. Это так важно?

— Нет. Что было дальше?

— Я держала в руке мобильный телефон и почти на автомате сделала два снимка. Лутак сунула конверт в ящик стола и закричала, что нужно стучать. Она орала: «Вон!» Или даже: «Пошла вон!» Я думала, ее хватит удар. Лицо покраснело, голос визгливый, стучит кулаком по столу. А потом началось. Она заявила, что я влетела в кабинет, не постучавшись, во время разговора с серьезным посетителем… Кстати, он сразу сбежал. И учинила дебош. Она так и сказала: «Дебош». Я тогда еще подумала, что она ненормальная. Нет, конечно, она была совершенно нормальная, просто уверенная в своем праве и моем ничтожестве. И сразу закатила сердечный приступ! На меня все смотрят волком, начальник вызвал к себе, я рассказала, что случилось, он заявил, что я ее оболгала. Ее, старейшего и честнейшего работника и замечательного человека! Потом я уже поняла, что эти крики должны были запугать меня, понимаете? Корпоративная этика, круговая порука. Тогда я ему фото. Он сдал назад и сказал, что это недоразумение. Меня нельзя запугать. Я… Понимаете, я буду обходить острые углы, я не боец, да и работа мне была очень нужна, но иногда так цепляет, что идешь вразнос. Никакие доводы рассудка, никакие призывы к осторожности уже не работают. Просто идешь вразнос. Если бы он не так грубо и по-хамски со мной, понимаете? И я сказала, что, во-первых, иду в газету, а во-вторых, выкладываю фотки в Интернете. — Она помолчала. — А зачем вам?

— Объясню. Что было дальше?

— Они создали временную комиссию, ад хок, так сказать… — Виктория усмехнулась. — Для выяснения обстоятельств. Я была уверена, что конверта давно в кабинете нет, но правда восторжествовала, — она снова усмехнулась. — В ее сейфе нашли еще несколько, она не успела их перепрятать. Ей пришлось подать заявление по собственному. Я тоже ушла, не могла их видеть…

— Вас попросили уволиться?

— Нет, я сама. Не могла больше с ними. После этого я решила поступить в юридический институт. Сразу не получилось, и я поступила в техникум.

— Виктория, когда вы последний раз видели Лутак?

— С тех пор я ее вообще не видела. Ни разу. Я и думать о ней забыла.

— Где вы работали после увольнения, если не секрет?

— Не секрет. Реализатором на рынке, продавала одежду, потом пекла пиццу, потом домработницей. Теперь вот здесь. Весной я заканчиваю техникум, работа есть. Она что, пожаловалась на меня?

— Нет. Дело в том, что Алевтина Андреевна Лутак была убита в собственном кафе «Бонжур»…

— Убита?! Лутак убита?! Я не знала, что это ее кафе…

— Бывали там?

— Нет, просто проходила мимо. Около него всегда пахнет кофе. Кто ее убил? Грабители?

— Пока неясно. Виктория, где вы были вечером восемнадцатого августа, не припомните? С шести до десяти.

— Я? Вы думаете, это я ее?… — Она смотрела на капитана с изумлением. — Неужели вы думаете, что я ее убила? Зачем?

— Не думаю, опрашиваем всех. Процедура. Учитесь в юридическом, должны знать. Так припомните?

— Припомню. Сейчас! — Она придвинула к себе ежедневник, пролистала несколько страниц. — Вот, восемнадцатое августа. Была здесь до семи, потом ужинала в ресторане…

— В каком ресторане?

— «Паста-баста».

— Кто может подтвердить ваше алиби?

— Я была не одна. Мой друг.

— Как его зовут?

— Александр Шибаев.

Капитан кивнул.

— Где его можно найти?

— Вот его карточка, — Виктория положила перед капитаном визитку Шибаева. — Официант, который нас обслуживал, тоже мог запомнить. У него серьга в левом ухе. Он еще сказал, что я похожа на Натали Портман.

— Спасибо, Виктория. Если у меня еще возникнут вопросы… — фраза повисла в воздухе.

Девушка кивнула.

— Я понимаю.

— Запишите на всякий случай мой телефон. Мало ли…

Пустой номер, сказал себе капитан Астахов, покидая пределы юридической службы. Что и требовалось доказать. Но можете меня убить, если девица не задержала дыхание, когда он представился, а потом не выдохнула с облегчением и не защебетала как по нотам. Выдохнула после того, как он спросил про исторические события в мэрии. Значит ли это, что она ожидала чего-то другого? Чего? Ладно, не нагнетай, сказал он себе. Пока разберемся с ее алиби. Не потому что она подозреваемая, а чтобы поставить галочку. В ту самую минуту, когда он собирался набрать Шибаева, его «дернули» по службе, и звонок пришлось отложить.

Вита лежала на коротком узком диванчике в собственном кабинете-приемной, пытаясь уснуть. Но уснуть мешали сумбурные, скачущие мысли и страх. Ее даже подташнивало от страха. Она снова и снова прокручивала одну и ту же картинку: звонок в дверь, она открывает, а на пороге отец. Смотрит, улыбаясь. Говорит шутливо: «Я вернулся, девочка. Примешь?» А она в ступоре, стоит и молчит, и только по спине ползет липкий тоскливый страх, и сердце в горле…

— Пойдем, посидим где-нибудь. Поговорим. Я многое хочу тебе сказать.

Его улыбка похожа на оскал зверя. Низкий сиплый голос завораживает. Взгляд… как острие раскаленной иглы.

…Они сидели в углу маленького скромного кафе. Он заказал белого вина. Поднял бокал, сказал:

— За нас!

Она молчала. Он словно не замечал ее каменного молчания. Улыбался, брал за руку… Его небольшая и жесткая ладонь казалась ей раскаленными углями. И говорил короткими рублеными фразами, заглядывая ей в глаза. И она, подчиняясь ритму его голоса, стала слегка покачиваться, не сводя с него взгляда. Она снова была маленьким испуганным ребенком…

— Мы уедем, моя девочка. Я покажу тебе мир. Мы семья. Храмы Индии, пирамиды Египта и Мексики — ты увидишь все. Ты забудешь этот маленький ничтожный городишко, полный предательства и обид. Мы начнем новую жизнь. Нас двое. Весь мир у наших ног.

В какой-то момент она перестала воспринимать смысл слов, остались только черные точки его глаз и ритмичный, монотонный, гудящий голос…

…Они распрощались на ее крыльце. Он прижал ее к себе, и она почувствовала запах его кожи и волос и бьющий в нос сильный запах лаванды. Она помнит, от него всегда тошнотворно пахло мятой и лавандой. Она до сих пор не выносит эти запахи — мяты и лаванды. Он прикоснулся губами к ее щеке. Губы его скользнули к ее губам, и она отпрянула. Он рассмеялся.

Выходя на улицу, он обернулся и помахал ей…

Она с трудом переступила порог квартиры. Ей было плохо. Ее мутило. Она открутила на кухне кран и стала жадно пить, не чувствуя, что холодная вода льется на грудь. Потом села на табурет и закрыла лицо руками. То, что она испытывала сейчас, умещалось в трех словах: страх, тоска и безнадежность. Она снова была маленькой и слабой, мамы не было, они были вдвоем, а за окнами была ночь. Она сидела у него на коленях, и он водил гребнем по ее волосам. От нескончаемых ритмичных движений ее клонило в сон…

…Она не помнит, сколько просидела так. Час, два… Вдруг пришло четкое понимание: нужно уходить! Немедленно! Она вскочила и побежала в спальню. Достала из шкафа дорожную сумку, стала бросать туда какую-то одежду. Вытащила из комода деньги, сунула в карман джинсов. Замерла на миг, соображая, что еще. Зубная щетка, полотенце, ночная сорочка… Бутерброд, печенье, документы…

…С чувством облегчения она переступила порог своего кабинета. Здесь он не станет ее искать. И звонить не будет — она выключила мобильник. Отрезана от всего мира. У нее вдруг мелькнула мысль о Шибаеве… Удивительно, она не вспомнила ни о нем, ни о Борисенко, своих мужчинах. Она невесело усмехнулась: кошка, гуляющая сама по себе. Одинокая независимая кошка, гуляющая сама по себе, привыкшая рассчитывать только на свои силы. Вот что ты такое. А мальчики не помогут. Этот способен на все. Ее крест, ей нести. Но это в самом крайнем случае. А пока посидим здесь. Ее вдруг обожгла мысль, что этот может прийти сюда… Если он знает, где она живет, то не может не знать, где работает. Что же делать? Недолго думая, она достала из ящика письменного стола листок бумаги и стала писать заявление об отпуске. Лариса — человек понимающий, они находят общий язык, она поймет. Ночью она будет здесь, а днем можно уйти куда-нибудь. За реку. К Магистерскому озеру. Она усмехнулась…

…Она проворочалась на неудобном диване до шести утра и встала, чувствуя себя разбитой и невыспавшейся. Свернула простыню и плед, сунула в ящик под диваном. Умылась в туалетной комнате; сварила кофе; постояла с чашкой у окна, высматривая прохожих и замирая при мысли, что вдруг увидит отца. Занесла заявление в кабинет начальницы и выскользнула из своего убежища…

День она провела на озере. Добралась по лугу, перешла на ту сторону по мосткам. Вспомнила, как Алик Дрючин провалился, и невольно рассмеялась. На месте старых прогнивших досок были прибиты новые, и она подумала, что он теперь может расхаживать по мосткам сколько душе угодно без риска снова провалиться.

Она лежала на крошечном пляжике, подставив спину по-летнему жаркому солнцу, дремала. Шелестела осока, плескала вода, и стрекотали цикады; какая-то невидимая птаха высвистывала пронзительно и тонко: фьюить-фьюить-фьюить. Она вспоминала, как Саша привез ее сюда, и она чуть не расплакалась при виде сказочного игрушечного озерца. Как она бросилась спасать его, когда он исчез под водой. Она привстала, чтобы найти глазами кипящий пузырь на середине озера. Он был там, он кипел, и она почувствовала странное умиротворение. Здесь этот ее не найдет. Он же не ясновидящий. Здесь ее никто не найдет. Она подумала, как бы удивился Саша, если бы узнал, где она прячется. Ее кольнуло чувство стыда при мысли, что он будет беспокоиться и искать, но… Разве у нее есть выбор? Она решит свои проблемы сама. Ей уже казались детскими ее страхи. Все будет хорошо! Этот уедет, в конце концов. Он поймет, что она не хочет… Его не было больше двадцати лет, он не имеет права вмешиваться в ее жизнь. Он уедет. Он поймет и уедет. И жизнь войдет в наезженную колею.

Она уснула и проспала до самого заката. Вода в озере из серебристой стала темно-голубой, ветер стих, и заросли камыша и осоки стояли неподвижно. Похолодало, и от земли потянуло сыростью. От мысли остаться здесь на ночь пришлось отказаться — дом Алика Дрючина был пугающе пустым и черным, дверь страшно заскрипела, когда она потянула за ручку. Он показался ей ловушкой, а она сама — глупым зверьком, и она выскочила оттуда, не помня себя от ужаса.

Она добралась до своего кабинета, когда уже стемнело. Долго с наслаждением мылась под краном, потом приготовила чай и сделала бутерброд из хлеба и сыра, купленных в скромной лавке на окраине. Потом задернула штору и включила компьютер. Начала смотреть какой-то сериал о девушке, о том, как ее бросил любимый человек… Вспомнила Володю Борисенко. Он пришел к ней несколько дней назад. Без звонка. Ворвался стремительно, обнял. Она столько раз представляла, как он приходит, смотрит ей в глаза, говорит: теперь можно. А он все не шел…

…Борисенко сел на диван, с улыбкой посмотрел на нее. Она опустилась в кресло напротив.

Я понимаю, что виноват, сказал Борисенко. Ты самое хорошее, что было у меня в жизни. Я не знал, что так может быть. Я помню все наши встречи, если бы ты знала, как часто я вспоминал твой голос, твои руки, твой смех… Я люблю тебя, я не могу без тебя, я виноват, но я не мог иначе… Прости меня!

Он говорил, как любит ее, как скучал, как стремился к ней, а она вспоминала, как он после близости и уверений в любви поспешно одевался, неловко путаясь в рукавах рубахи, в то их последнее свидание, как прятал глаза, как вылетел из гостиничного номера, оставив на тумбочке деньги. И она поняла тогда, что он не вернется. Это было прощание. Она помнит унижение, которое испытала, отчаяние, стыд… Она казалась себе жалкой и ничтожной. Жалкая домработница, оболганная его женой, униженная, преданная, оскорбленная… Пачка денег на тумбочке в небогатой гостинице добавляла ничтожества жалкой сцене. Любимый поднялся с колен и ушел, не оглянувшись. Она помнит, как отшвырнула деньги, как разлетелись по комнате зеленые бумажки… Она никогда не забудет, как плакала и лупила кулаком в подушку.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Мы теперь никогда не расстанемся. Ты моя женщина. Ты моя любовь. Ты рада?

Рада? Чему? Смерти его жены? А если бы она не умерла?

Ах, если бы он не произнес этой недужной и неуместной фразы!

— Ты рада? — спросил он. Ее передернуло. Она вдруг поспешно пошла из комнаты. Вернулась с конвертом, положила перед ним на журнальный столик.

— Что это? — Он все еще не понимал, смотрел на нее с улыбкой.

Она молчала, и улыбка сползла с его лица.

— Вита, я люблю тебя! Я слабый, я дурак, я виноват, я обидел тебя… Но я же пришел! Господи, да скажи хоть что-нибудь! Не молчи! Я подохну без тебя!

Он был похож на побитую собаку, он даже стал меньше ростом. Поникшие плечи, оторопь в лице, он все еще не верил и надеялся, он не понимал. Сильный, добрый, любимый? Нет. Слабый…

Она вспомнила, как он жаловался на проблемы с фабрикой, говорил, что собирается на какие-то курсы чуть ли не экстрасенса, который кодирует на удачу, все очень хвалят. Она расхохоталась тогда и назвала экстрасенса шарлатаном. В его вере в чудо было что-то детское и трогательное. Борисенко смутился…

Саша спрашивал ее, как Борисенко относится к мистике, и она замялась, вспомнив экстрасенса. Саша… Саша сейчас мечется по городу, вне себя от беспокойства, ищет ее. Она усмехнулась. Он частный детектив, интересно, сообразит, где искать? С ним просто, он как мальчик из детства, добрый надежный друг. С ним можно бегать наперегонки, нырять в кипящий пузырь озера, запекать на костре рыбу. Те два дня — подарок и обещание, что все будет хорошо. Она не подпустит к нему зверя, зверь — ее проблема. Она сильная, она справится. А потом они снова убегут на озеро…

…Борисенко смотрел на нее, все еще надеясь. Она ткнула конверт в карман его куртки и с силой захлопнула дверь. А потом дала волю слезам, спрашивая себя, что с ней не так. Нужно учиться прощать, он любит ее… Он снится ей, она до сих пор тоскует и чувствует прикосновение его рук…

Не могу, сказала она себе. Не могу. Когда-то, глупым стеснительным подростком, переживая смерть матери и осмысливая уход отца, она поклялась себе страшной детской клятвой: она никому никогда не позволит предать себя! Она станет сильной, умной, самостоятельной и красивой. Никто не посмеет предать ее, никто больше не оставит ее… Никогда.

Ты уверена, что поступила правильно, спросила она себя. Не уверена, честно ответила она себе. Я не знаю, как правильно. Я сама неправильная, что-то во мне не так. Я не умею прощать, я не могу забыть. Я не забыла ту женщину, Лутак, обозвавшую меня клеветницей, я не забыла Ингу, оболгавшую меня, я не могу забыть одноклассника Макса, который смеялся над моей бедной одеждой. Я никогда не забуду, как любимый человек уходил навсегда, оставив на тумбочке деньги. Наверное, я урод с длинной памятью. У нормальных людей память короткая, а у меня — длинная.

Кончилось тем, что она уснула, как была, одетая…

…Она смотрела сериал, искусственный, выморочный, какие-то девушки-соперницы, какой-то негодяй-богатей, какой-то честный бедный парень, который на самом деле не бедный, а тоже богатей, но хочет, чтобы его любили не за деньги, а за так, и притворяется бедным…

Пронзительный звонок телефона заставил ее вздрогнуть. Красный телефон мигал красной лампочкой, издавая неприятный, бьющий по нервам звук. Она взглянула на часы — они показывали три ночи. Или утра. Она застыла с протянутой рукой, не решаясь, не смея взять трубку, наполняясь тоской смертной, зная, кто звонит. Она взяла ее, наконец, эту чертову раскаленную трубку, поднесла к уху и услышала голос отца…

Около трех ночи Шибаев добрался до своего района. Все это время он просидел на лавочке во дворе Виты, не сводя взгляда с ее темных окон. Но ее все не было. Она не отвечала на звонки уже два дня, она просто исчезла. Уехала в Зареченск с Борисенко? Сказала бы честно. Честно… Какая честность? Сказать, глядя в глаза, что все, прости, если можешь, я ухожу к другому? Хотя это он, Шибаев, другой, а Борисенко свой. Дурак ты, детектив, все же было на виду. Лицо Борисенко, когда он говорил о ней… Она отвела глаза, когда он спросил, что за человек Борисенко, а ее тон был слишком ровным, да и ответила она не сразу. И помрачнела, когда он сказал, что у Борисенко, скорее всего, есть другая женщина, возможно, семья, так как не может мужчина один, да и сидит он все время в Загорске неспроста…

Разве не ясно? Еще как ясно. А если ясно, то хватит изображать из себя брошенного пса и каждый вечер таскаться к ее дому. Встал и пошел… вон. И морду Борисенко бить не надо, и предлагать выйти и поговорить тоже не надо. Не работают разборки между самцами, выигрывает не сильный, а, наоборот, жертва. Несправедливо обиженный. Разве что душу отведешь, набив морду сопернику. Шибаев сжал кулак, с силой шарахнул по скамейке. Облизнул выступившую кровь, ощутив ее кисло-соленый вкус, и поднялся. Постоял около дома, разглядывая темные окна ее квартиры, и побрел прочь.

Неярко освещенные улицы были пусты. Звук его шагов гулко отскакивал от стен и уносился в пустые переулки. Небо было розоватым не то от встающего где-то за горизонтом солнца, не то от призрачных рекламных огней, и безвременным — ни ночным, ни утренним. Он уже подходил к дому, когда услышал сзади шум двигателя. Автомобиль двигался на небольшой скорости, и Шибаев невольно оглянулся. Дальше произошло нечто совершенно неожиданное. Двигатель вдруг громко взревел, и машина, резко увеличив скорость, выскочила на тротуар и устремилась к Шибаеву. Тот поднял руку, ослепленный светом фар, и отступил назад. В ту же секунду сильный удар отбросил его к стене дома. Машина, натужно ревя на вираже, слетела с тротуара и рванула прочь. Шибаев остался лежать на тротуаре…

…Он пришел в себя, когда уже слабо серели утренние сумерки. Все вокруг него было словно в серой дымке. Он вдруг вспомнил яркий свет фар, прыжок автомобиля, сильный удар… Дальше темнота. Опираясь рукой о низкий чугунного литья заборчик, он попытался подняться, но, застонав, упал обратно, ощутив спиной его завитки. Боль в плече, невыносимая боль в груди — видимо, сломаны ребра, пульсирующая боль в затылке и тошнота, подкатывающая к горлу… Он потрогал лоб, почувствовал под пальцами шероховатые подсохшие чешуйки крови и зашипел от боли. Потрогал языком зубы, вяло понял, что все, кажется, на месте; сплюнул кровью. Подвигал челюстью, поднес к глазам ободранные, в засохшей крови ладони.

— Встал! — приказал себе и не услышал собственного голоса. Морщась от боли, с трудом достал из кармана мобильный телефон; времени было три двадцать семь. Набрал Алика. Тот отозвался после десятого сигнала. Голос у него был хриплый и недовольный.

— Ши-Бон? Что случилось? О господи, полчетвертого ночи!

— Дрючин, я тут рядом, выйди…

— Что случилось?! — закричал Алик после короткой паузы. — Где ты?! Ты живой?!

Шибаев уперся затылком в холодный металл заборчика, закрыл глаза и стал ждать Алика…

…От его сознания ускользнул скорбный путь, когда матерящийся вполголоса хилый Алик тащил его на себе домой. Матерился Алик неумело, так как не выносил мата, но тут вспомнил и выдал сквозь зубы все услышанное за жизнь. Кое-как уложив Шибаева на диван, Алик присел на пол рядом и закрыл глаза. Наверное, он уснул — выпал на несколько минут из бытия. Очнулся не то от всхлипа, не то от хрипа Шибаева и облился холодным потом от ужаса — умирает! Он стал на колени перед диваном и впервые рассмотрел как следует урон, нанесенный Ши-Бону. Разбитое окровавленное лицо, рассеченный лоб… Алик боялся крови, он почувствовал сладковатый комок в горле и невольно сглотнул. Кровь на разорванной футболке, разбитые окровавленные ладони… Драка? Чем же его? Кастетом? Кто? Никаких дел он не ведет, зачем? Борисенко? Избавился от жены, а тут детектив! Копает, вынюхивает…

Шибаев не шевелился. И, кажется, не дышал. Алика снова окатило холодным потом, и он прижался ухом к груди Шибаева. Сердце там неровно дергалось, и Алик с облегчением понял, что друг жив. Потряс за плечо и позвал: «Ши-Бон! Что с тобой? Только не умирай!» Дрожащими руками вытащил из кармана брюк мобильный телефон. Едва не застонал от облегчения, заслышав бодрый голос с той стороны.

— Славик, это Дрючин! У нас проблема… Ты не мог бы приехать? Извини, что так поздно…

— Скорее, рано, — отозвался Святослав Кучинский, хирург, «семейный доктор семейства Дрючиных или Шибаевых» — как он себя рекомендовал. — Что случилось? Кто? Ты или сыщик?

— Ши-Бон! Он весь в крови и не шевелится!

— Что случилось?

— Не знаю! — в отчаянии закричал Алик. — Он без сознания!

— Дышит?

— Дышит! Славик, скорее!

— Не рохай, Авокадо, я уже надеваю штаны. Через двадцать минут. Жди.

В их кругу у Алика было прозвище Авокадо, производное от «абогадо», что в переводе с испанского значит «адвокат». По созвучию, должно быть. Так называлась известная испанская фирма, чье изделие, галстук, подарил Алику один из благодарных клиентов. К слову заметить, галстук был ужасного салатового цвета, что послужило поводом для издевок Шибаева. Им же была придумана кличка Авокадо…

Доктор Славик примчался через двадцать пять минут. Подошел к дивану, где лежал бездыханный Шибаев, поставил на журнальный столик саквояж, нагнулся, рассматривая раненого. Проверил пульс на шее. Перевел взгляд на бледного, грызущего от волнения ногти Алика.

— Что с ним?

— Господи! Да я понятия не имею! — закричал Алик. — Подрался! Я подобрал его в двух кварталах отсюда. Он позвонил…

— То есть он был в сознании?

— Наверное. Когда я прибежал, он уже был… такой. Опять драка! Он опять подрался!

— Когда это было? Когда он позвонил?

— Ну… — Алик задумался. — Минут пятьдесят или даже час.

— Плохо, что он без сознания.

— Он все время дерется! У меня уже нет никаких сил!

— Так уж и все время. Выдохни, Авокадо, и успокойся. Я был у вас в последний раз… Когда это? Давненько. Да и не похоже, что драка. Ладно, Дрючин, сейчас мы его вернем. Подрихтуем ему личность, думаю, обойдемся парочкой красивых швов, определим масштаб урона. Где можно вымыть руки? Давненько у вас не был, подзабыл. Ты как? Может, валерьяночки? — Доктор Славик любил поговорить, считая, что болтовня помогает наладить контакт между пациентом и медиком, а также снимает у обоих нервное напряжение. Кроме того, он был несколько болтлив от природы.

— Я не выношу валерьянку. Нормально. Сюда! А он выйдет из комы?

— Не факт, что кома, может, спит, — объяснял доктор Славик, следуя за Аликом. — Гай Юлий Цезарь после сражений спал по двое суток, нервная система так устроена, защищается от стресса. Посмотрим.

— Будешь ассистентом, Авокадо, — сказал он, когда они вернулись в гостиную. — Нужно его раздеть. Я приподниму, постарайся стащить футболку. Посмотрим, что там у него. Раз, два, три! Давай! Молодец. Теперь джинсы!

— Голова… Рассечен лоб, справа, содраны скулы, гематом на голове вроде нет, удар пришелся в лицо…

— Его били ногами?

— Я бы сказал, что его скорее сбили машиной. Сейчас, сейчас… проверим, ребра… Похоже, сломаны. Удар в спину или в бок отбросил его на тротуар, он ударился лицом… Можешь его приподнять?

Шибаев вдруг застонал.

— Ши-Бон, ты живой? — спросил Алик, едва не плача от облегчения.

— Дрючин? — Шибаев открыл глаза, уставился на Алика; перевел взгляд на Кучинского. — Славик, ты? Что случилось, ребята?

— Ты хоть что-нибудь помнишь? — спросил Славик.

— Не очень… — Шибаев потрогал лоб, рассмотрел сбитую ладонь. — Что это?

— Голова кружится? Тошнит? Где больно?

— Нет вроде…

— Здесь болит? — Славик ткнул Шибаева пальцем в живот. — А здесь?

Шибаев охнул.

— Два ребра минимум. Приличный ушиб справа, в области ребер и таза, будет большой синяк. Ушиб правого колена, придется похромать с недельку. Кости целы, что удивительно. Сейчас мы вкатим пострадавшему ма-аленький укольчик, снять боль. После этого подштопаем и восстановим первозданную красоту, так сказать. Челюсть, кстати, цела, мелочь, конечно, но приятно. Не вспомнил, что случилось?

— Меня сбила машина… Сзади… Я обернулся…

— Прекрасно! Пациент соображает, сохранил память и видит окружающую действительность. Может, запомнил номер?

— Не запомнил…

— Случайно?

— Нет.

— Подозреваешь кого-нибудь?

— Не знаю. Алик, я тебе звонил…

— Ага, звонил, я спал, хватаю мобильник, ничего не понимаю… Ужас!

— Алик принес тебя домой и позвонил мне, — вмешался доктор Славик. — Спас, можно сказать. Будешь ему должен. Мне, кстати, тоже. А теперь лежи смирно, не шевелись и думай о приятном. Авокадо, держи! — Он пододвинул адвокату металлическую коробку с инструментами. — Не дыши! Стерильно.

Алик позеленел и закрыл глаза.

— Ну вот, финита! — сказал Славик минут через двадцать. — Красавец! Лучше, чем было, правда, Авокадо? А теперь баиньки. Сколько сейчас? Шесть? Однако. Мне к восьми на службу. Если что, знаешь, где меня искать. Но думаю, он опять выскочил. Везунчик.

— Я сейчас! — Алик встрепенулся и вышел из ступора. — Водку будешь?

— Ни один хирург не откажется от водки в шесть утра! Конечно, буду. А закушать?

— Всего полно! Я сейчас! — Алик убежал на кухню…

Капитан наконец выбрал время и позвонил Шибаеву. Ответил ему Алик Дрючин, сообщивший, что Сашу вчера сбила машина и он теперь все время спит.

Сбила машина? Встречается с девушкой, у которой был конфликт с убитой Лутак, а теперь еще и машина сбила? Капитан сделал стойку: похоже, где-то пригорает.

— Живой? — спросил деловито. — Соображает? Или в коме?

— Живой, я все время проверяю, — сказал Алик. — Типун тебе на язык.

— Заявление написали?

— Нет, пусть отлежится. Доктор говорит, повезло. Но лично я думаю…

— Навестить можно? — перебил капитан.

— Наверное, можно, — неуверенно сказал Алик. — Только недолго. Ему сейчас нельзя волноваться. И никакого алкоголя! Имей в виду.

— Какие нежности! — фыркнул капитан. — Главное, живой, а раз живой, то… ответит за все. Шучу! Забегу вечерком, — пообещал. — Очень хочется пообщаться.

Капитан Астахов пришел в восемь. Протянул Алику торбу из «Магнолии», спросил:

— Ну как он?

— Лучше. — Алик заглянул в торбу. — Я же просил!

— Это для нас, ему не дадим, — сказал капитан. — Пусть завидует.

Шибаев лежал на диване, прикрытый пледом. С повязкой на голове, с забинтованными ладонями, с черными кругами под глазами, с синяками на плечах и груди. Под боком у него, сипло мурлыча, лежал Шпана.

— Эко тебя, Санек, уделали! — присвистнул капитан. — Жить хоть будет? — спросил, поворачиваясь к Алику. — Что говорит медицина?

— Нормально, — просипел Шибаев. — Жить буду. Садись, капитан. Не поверишь, я недавно сказал Дрючину: а куда это пропал наш капитан… — Говорил он с трудом, все время облизывая сухие губы.

— Медитация, — сказал капитан. — Я как чувствовал, взял и пришел.

— Мелиорация, — буркнул Алик. — Это называется телепатия!

— Не буду спорить. Ты чем сейчас занимаешься?

— Ничем. Временно без работы.

— Кого-то подозреваешь?

— Нет. Нетрезвый водитель…

— Нетрезвый водитель. Так, так… — Капитан Астахов посверлил Шибаева своим знаменитым испытующим взглядом. — То есть ты никому не задолжал, ни для кого не представляешь угрозы и вообще не при делах?

Шибаев пожал плечами, морщась от боли.

— Понятно. Ты как, Санек, жевать можешь? Сейчас соорудим перекус, посидим по-семейному. Самое главное в жизни — это хорошая компания. Дрючин, помощь нужна? Правда, я часто бью посуду.

— Не надо! Я сам. Ши-Бон, позовешь, если что. — Алик с торбой удалился на кухню.

— Ну? — спросил Шибаев, сверля капитана взглядом.

— Я тут познакомился с твоей подругой, Викторией Зубарь. Умная и красивая девушка. У вас с ней серьезно?

— Ну? — повторил Шибаев.

— Пять лет назад твоя Виктория работала в мэрии. Ты в курсе?

— В курсе. И что?

— А почему уволилась, тоже в курсе?

— Поступила в техникум.

— В техникум она поступила два года спустя. Но не в этом суть. А в том, что она обвинила работника мэрии в получении взятки, был скандал, и ее чуть не сожрали с потрохами. В итоге взяточнице пришлось уволиться по собственному. Виктории тоже пришлось уйти, так как… Одним словом, ты понимаешь.

— Пять лет назад? И что? Мэрия подала в суд за клевету?

— Нет. Мэрия ни при чем. Ту женщину звали Лутак Алевтина Андреевна…

— Звали?

— Звали. Потому что восемнадцатого августа она была убита. Задушена на своем рабочем месте.

— Не в кафе «Бонжур», часом? Дрючин рассказывал.

— Угадал. В своем кафе «Бонжур». Это ее кафе… было.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Капитан пытливо, Шибаев с недоумением.

— Да что ты все вокруг да около! — наконец с досадой произнес Шибаев. — Мне твои ребусы тут разгадывать… Ну!

— Виктория случайно не упоминала об убийстве Лутак?

— Виктория? А она тут каким боком? Подозреваемая? Совсем охренел, капитан?

— Копаем, Санек. Вот, выкопали твою Викторию. Присматриваемся к мужу, знакомым, коллегам по работе. Она сказала, что вечером восемнадцатого вы были в «Пасте-басте»…

— Восемнадцатого? — Шибаев нахмурился. — Были, правильно сказала. Зашли поужинать. Все?

— Почти. Посмотри, может, видел когда-нибудь что-нибудь похожее.

Капитан достал мобильный телефон, нашел нужную картинку и показал Шибаеву. Шибаев увидел на экране уже знакомую тряпичную куклу без лица, утыканную булавками с красными головками. Он сглотнул и с силой сцепил зубы, едва не застонав от боли. Выдавил, надеясь, что голос прозвучит естественно:

— Что это?

— Это было на месте убийства. Ты когда-нибудь заглядывал туда?

— Не заглядывал.

— Там маленький зал на три «сидячих» и два «стоячих» стола, слева от входа — полки чуть не до потолка со всякой декоративной ерундой, вот туда ее и всунули, эту ляльку, между двух кружек.

— А ты не допускаешь, что она может не иметь никакого отношения к убийству?

— Допускаю. Но проверить надо.

— Где нашли тело?

— В подсобке, в глубине зала, за стойкой с кофейной машиной. Она сидела на полу, рядом — обрывок бельевой веревки, орудие убийства. Я советовался со специалистами, Санек. Это кукла вуду, или приворот на смерть. Вроде как предупреждение. Первый шаг, так сказать. Официантка, по совместительству уборщица, сказала, что за пару дней до убийства ее там не было. То есть можно предположить, что ее оставил преступник в день убийства. То есть сделал дело и подписался.

— Если убийца, то это не предупреждение, а скорее отчет о проделанной работе, — угрюмо заметил Шибаев.

— Согласен. Если он не оставил ее накануне.

— Вряд ли. Он не стал бы светиться дважды. Время убийства?

— Между восемью и десятью вечера.

— Там было пусто?

— Он поменял табличку «Открыто» на «Закрыто», и никто больше не заходил. Он ушел, оставив дверь незапертой, а перед уходом выключил в зале свет. В подсобке свет продолжал гореть до утра.

— Не нашел выключатель?

— Возможно.

— Кто ее обнаружил?

— Та самая официантка-уборщица утром следующего дня. Деньги в кассе и золотые украшения не тронуты.

— Значит, не грабеж.

— Значит, не грабеж.

— Похоже на месть. Или спугнули.

Капитан пожал плечами.

— Что она говорит? Официантка…

— Ничего, за что можно было бы зацепиться. По ее намекам, у хозяйки был тот еще характерец, она не ладила с мужем — у них серьезные финансовые проблемы. Он требовал продать кафе, она не хотела. Мы проверили, проблемы, действительно, серьезные. Имелся поклонник.

— Муж?

— Не похож на убийцу, слабак. Хотя на мотив тянет, и проблема решилась. Теперь продаст. Поклонник… — капитан махнул рукой. — Кстати, он настучал, что у подруги жертвы роман с ее мужем, видел их где-то вместе. Убийца примерно одного роста с Лутак. Подходят муж и более-менее подруга. Хотя вряд ли. У нее алиби и мотив хлипкий. Да и способ убийства… представляешь себе? Уж скорее яд. У мужа алиби нет. По его словам, он только утром заметил, что жена не ночевала дома. Они спят в разных спальнях.

— Если бы задумал убить, сообразил бы насчет алиби. Как я понимаю, это не случайное убийство. Поменял табличку, сидел, ожидал, пока все уйдут…

Капитан кивнул. Они помолчали.

— А при чем тут Виктория? — повторил Шибаев. — Ты не спросил ее насчет куклы?

— Нет.

— Почему? Спросил бы.

— Спрошу.

— Это все?

— Не все.

Шибаев откинулся на подушку, закрыл глаза.

— Что, Санек? — вскочил капитан. — Позвать Дрючина?

— Нет, я сейчас, сейчас… Устал… — Он открыл глаза. — Что еще?

— Смотри! Еще одна.

Шибаев увидел новую картинку. Еще одна тряпичная кукла, проткнутая булавками. Близнец предыдущей. Третья. Все из одного гнезда. Он почувствовал, как сердце, на секунду остановившись от дурного предчувствия, рванулось вскачь, а внутри появилась противная сосущая пустота.

— А эта откуда?

— Три дня назад, двадцать третьего, она была обнаружена на месте убийства некой дамы, ведущей легкомысленный образ жизни, в ее собственной квартире. Я глазам не поверил, когда увидел.

— Как ее? Тоже веревкой?

— Нет! Ни за что не догадаешься, Санек. Ее укусили в шею, там два прокола…

— Укусили? — Шибаев привстал, опираясь на локоть. — Вампир? У нас в городе?

— Лисица считает, это могли быть любовные игры.

— Это причина смерти?

— Нет. Причина смерти — аллергия на снотворное, которое было в вине. То есть этот тип сначала напоил ее вином, а потом укусил.

— Аллергия на снотворное?

— Именно. Я даже записал название… Гербутон, кажется. Обычное средство на травах, несильно распространенное. Дорогое, между прочим. Ей просто не повезло.

Шибаев закрыл глаза; задумался.

— То есть укусы были не смертельны? — спросил после паузы.

— Лисица говорит, что не смертельны.

— Получается, он не собирался ее убивать?

— Получается.

— Что с анализами? Остатки слюны…

— Ничего. Он был в перчатках, до секса не дошло, а укус… Тут самое интересное, Санек. Это не укус в прямом смысле, это имитация укуса. Он сделал два прокола, чем, пока неясно.

— Имитация? Любовные игры? — с недоумением произнес Шибаев. — И подложил куклу? Что за чертовщина! Или это не его кукла?

— Два убийства, две куклы. Как ты представляешь себе случайное появление на месте убийства двух одинаковых кукол?

— Второе убийство непреднамеренное, он не мог знать про аллергию…

— Не мог, согласен.

— То есть одну женщину он убил, другую якобы покусал и везде оставил кукол. Подписался. Все было, но вампиров не припомню.

— Я дал стажеру задание узнать насчет кукол. Где-то же их берут. Просмотрел статистику за последние три-четыре года, сходил в архив. Кое-что нашел, но никакого сходства. Лисица считает, что убийца психопат и очень опасен. А у нас почти ничего.

— Ужин готов! — объявил Алик с порога. — Коля, пододвинь стол к дивану. И стулья. И подложи под него подушки.

— Есть! — капитан вскочил…

…Ужин прошел в теплой дружеской атмосфере.

— Тебе, Дрючин, надо менять профессию! Шеф-поваром в «Английский клуб», оторвут с руками. Или, на худой конец, в «Белую сову», — нахваливал Алика капитан Астахов. — Моя Ирка ничего, кроме пельменей, не умеет, да и то на выходе получается всего один здоровый пельмень. А тут тебе и жареная картошка, и котлеты… Пирог тоже сам? Я понимаю теперь, почему Санек не женится! На хрен ему жениться, если у него есть ты. Санек, твое здоровье!

…— Он тебе не поверил, — сказал Алик Дрючин Шибаеву, когда гость ушел и они остались одни. — Он так на тебя смотрел… Это же Коля-буль, не забыл? Думаешь, он пришел просто так? И просто так взял и все выложил? Почему ты не рассказал ему про куклу Инги?

Алик, наряженный в передник с зайчиком, бегал туда-сюда, убирая со стола. Прибегал, ронял пару фраз и убегал, нагруженный тарелками. Шибаев лежал с закрытыми глазами. Он чувствовал себя совершенно разбитым, ему нужно было подумать. Алик напоминал ему надоедливо жужжащую муху.

— Подслушивал? — перебил он Алика.

— Ты не о том, Ши-Бон! — с досадой сказал Алик. — Если он узнает, что ты соврал… Почему?

— Потому.

— Это связано с Витой? Не понимаю!

— Кукла такая же, как и в спальне Инги, и снотворное то же… гербутон, — сказал Шибаев, не открывая глаз. Отвечая скорее себе, чем Алику.

— И что?

— Не знаю. Давай завтра, Дрючин.

— Позвони ей и спроси! Немедленно! — волновался Алик. — Как ты можешь спать? Или пусть придет сюда и объяснит!

— Она не отвечает.

— Что значит, не отвечает?

— То и значит.

— Ничего не понимаю! А где же ты был, когда на тебя наехали?

— Отстань, Дрючин, я уже сплю.

— Нет, ты скажи! Скажи! Начал, так говори!

— Я сидел под ее окнами и ждал, когда она вернется… — неохотно сказал Шибаев.

— Ты ждал ее под окнами? — Алик не мог поверить своим ушам. — Ты? Ее? Ну и?…

— Она не вернулась. И я ушел. За два квартала от дома на меня, как ты сказал, наехали.

— Еще одна связь с ней! Если бы тебя убили, новая смерть. Кто? Может, ты знаешь, кто? А у твоей Виты есть машина?

— Дрючин, ты совсем?

— А кто? Инга над ней издевалась, и где она теперь? Эта, из кафе, почти уничтожила ее, и где она теперь? И снотворное то же самое. И кукла. А ты уверен, что между твоей Витой и Борисенко ничего не было? А что? Молодая, красивая, доступная…

— Заткнись! — в бешенстве рявкнул Шибаев, открывая, наконец, глаза. Кулаки у него сжались…

— Я имел в виду — под рукой! — закричал Алик. — Успокойся, ради бога! Я имел в виду, у него дома, под одной крышей. Она ведь жила у них в доме. А ты сразу кидаешься! Что он за мужик, если не воспользовался ситуацией! Тем более жена давно его не волновала. Подумай сам, Ши-Бон… — Алик вдруг потрясенно ахнул и опустился на стул. — Ши-Бон, это он! Это Борисенко! Увидел вас вместе и убрал соперника. Попытался… Господи, это же ясно, как божий день! И думать нечего! Это он! А ты просто не хочешь ничего видеть! Ты… Ты… Спектрофоб! Вот ты кто! Ты боишься увидеть себя в зеркале! А я говорил, я предупреждал!

Шибаев не отвечал. Лежал, сжав зубы, смотрел в потолок. Испытывая злобное бессилие от нелепой ситуации, собственной беспомощности и отсутствия хоть какого-то рационального объяснения происходящему. Шпана мирно спал, притулившись у него под боком и дергая кончиками ушей на каждый вопль Алика. Тот постоял немного в дверях и отправился мыть посуду.

Алик мыл посуду и, расстроенный, бубнил сквозь зубы:

— Он опять вляпался… Да что ж ему так не везет-то? Эти женщины его погубят. Людоедки, нет слов, что же делать? Заложить ее капитану? Он же неспроста заявился, у него нюх. Это же Коля-буль! Честное слово, это Борисенко! Любовь, самцы дерутся, обламывают рога друг другу… Ну, Ши-Бон! Да когда же это закончится? Вечно одно и то же! Мордобой за Ингу… ту, другую, за Жанну, теперь за эту. Те хоть ни в чем не замешаны, а эта… Черт ее знает! И, главное, вцепилась мертвой хваткой! И сразу пошло-поехало. Куклы какие-то, шлюхи с вампирами, снотворное… Не жизнь, а сплошной Хеллоуин. Ужас! Убийства! Гора трупов — и Ши-Бон тут как тут. А теперь она вообще не отвечает, домой не приходит, исчезла… Что-то задумала, не иначе. Или вообще скрылась. А что! Как только Коля-буль на нее вышел, она сразу в бега. И только один Ши-Бон ничего не понимает и не видит. Опять влез в логово… — Алик запнулся, соображая, в чье логово влез Шибаев. — Одним словом, в логово хищника. Вампира. Вампира? Господи, а вампир при чем? Ничего не понимаю! Ни-че-го-шень-ки! И вообще, как сказал герой одного американского фильма, в реальной жизни девушка никогда не достается хорошему парню.

Шибаев пришел раньше, сел за свободный столик. Кафе было то же самое, что и в прошлый раз, около спа-салона «Афины». Вот только Шибаев был другим. Тогда — в великолепной форме, полный сил и красок, теперь же… Он старался не хромать и не морщиться от боли. И не дышать слишком глубоко, хотя бы недельки две, пока не срастутся ребра. Он чувствовал дискомфорт от ноющей боли в пояснице и коленях, от отвратительной вонючей мази, втертой в синяки на лице, от души надеясь, что самый здоровый, под правым глазом, худо-бедно маскируют черные очки. А рану на лбу — Аликова бейсбольная шапочка. Если Алик узнает, что он сбежал с дивана, будет грандиозный скандал. Алику нравится руководить беспомощным другом, заставлять пить таблетки, мерить температуру и втирать пахнущие больницей мази. И обрабатывать рану на лбу, залепленную пластырем, ему тоже нравится. Алик по десять раз в день звонит доктору Славику, докладывает обстановку и получает дальнейшие врачебные инструкции. Чувствует себя вершителем шибаевской судьбы, одним словом.

Он заметил Светлану Решетникову, когда та выпорхнула из дверей салона «Афины», и следил, как она идет легкой подпрыгивающей походкой цирковой лошадки к кафе. Она упала в легкое креслице, воскликнула:

— Ну и жарища! Опять лето! — и расхохоталась. Потом присмотрелась к Шибаеву, и улыбка сползла с ее лица. — О господи! Что с вами случилось?

— Маленькая неприятность, — сказал Шибаев, кашлянув. — Бывает.

— Маленькая? — Светлана наклонилась, бесцеремонно рассматривая его лицо. В ее взгляде чувствовался профессиональный интерес. — Вас избили? Или авария?

— Авария. Но уже все нормально. — Шибаеву казалось, что его, обнаженного, выставили на площади. Ну, визажистка, погоди!

— А на лбу? — Она бесцеремонно сдернула бейсболку с его головы. — Так я и знала! Сколько швов? У меня есть классный хирург…

— Понятия не имею! — Шибаев отнял у нее бейсболку. — Светлана, я хочу кое о чем вас спросить.

— Да я уже поняла, что вы по работе, — она махнула рукой. — В таком виде на свиданки не ходят. Надо будет вами заняться, Александр. Спрашивайте.

— Светлана, у вас много знакомых, вы всех в городе знаете…

— Саша, ближе к телу, как говорится. Что вас интересует? Кстати, а кофе? — Она махнула рукой официантке: — Латте, пожалуйста, и «Черный лес», два! Черт с ней, с диетой. А вам?

— Американо. Пирожных не надо.

— Кто бы сомневался. Вам бы пивка и рыбки копченой, правда? Знаю я вас!

— Правда, — Шибаев улыбнулся. — Люблю пиво. — Он постепенно приходил в себя и уже не стеснялся своей раскрашенной синяками физиономии и исцарапанных рук. С этой девушкой было удивительно легко. Даже голова, похоже, перестала болеть.

— Ну-с, в чем дело, пострадавший?

— Светлана…

— Можно Света! — перебила она.

— Света, вы слышали об убийстве в кафе «Бонжур»?

— Господи, конечно! Весь город до сих пор гудит. Аля Лутак, я ее хорошо знала. Моя клиентка. Бывшая. Ужас!

— Что вы о ней знаете?

— Ну что… Тетка жесткая, муж на цырлах: Алечка, Алечка! Звонила от меня, требовала после сеанса заехать за ней, он, видимо, возражал, так она ему вправляла мозги. Все бросал и приезжал как миленький. Конечно, она из известной семьи, папа профессор, мама врач, а Славик — простак. Механиком был, механиком и остался. И бизнес вроде как просел. Он просил продать кафе, она ни в какую.

— У нее кто-то был?

— Ну, был, шаромыжник один, корчил из себя крутого. Завхоз из филармонии, а заливал, что скрипач-лауреат. В смысле, как был… Не то что был, а просто таскался, кофе пил, цветочек приносил, ручку целовал. Парфюм вонючий — ужас! Между прочим, заходил за ней несколько раз в салон.

— А у мужа?

— У Славика? Даже не знаю. По-моему, ему не до этого. Он взял кредит, прикупил третью заправку и подавился. Бизнесмен, как я понимаю, это или везунчик, или образование надо, или характер, а у Славика ни того, ни другого, ни третьего. Семь классов и коридор. Вот и прогорел. Он даже на семинары ходил, чтобы повысить самооценку, да все без толку. В бизнесе кураж нужен или нахальство, а он — ни рыба ни мясо. Да и Аля его прилично щуняла.

— На какие семинары?

— Экстрасенс какой-то проводит, учит всяких лузеров, как делать бизнес, развивать уверенность в себе, самооценку, лидерские качества. Все такое. Говорят, помогает. Они все туда ходят, наши бизнесмены, как одурели. А я так считаю: у кого хватка, тому помогает, а таким, как Славик… — Светлана покачала головой. — Он же ее боялся, как огня! Теперь, когда ее нет, может, поднимется. К нему уже подкатываются всякие насчет купить кафе. А что? Место шикарное, раскрученное, репутация тоже.

— То есть ему выгодна смерть жены?

— Ой, Саша, вы как-то слишком в лоб! — Светлана погрозила пальцем. — Выгодна, конечно, но это не значит, что это он ее… Ни за что не поверю! Да он мухи не обидит. С ним когда-то встречалась подруга Али, так она его отбила и женила на себе.

— Подруга?

— Ну да, они до сих пор дружат. Ой! Дружили. Если вы, Саша, думаете, что это она, чтобы отбить его обратно… Ну что вы! Аля как-то приводила ее ко мне, ну, так, масочка, массажик, то, се. Серая мышка, слово стеснялась сказать. Куда ей.

— А кто? Что говорят в народе?

Светлана пожала плечами.

— Разве мало убийств и грабежей? Говорят, всю кассу вынесли и золотые украшения сняли. Вошел типа случайно, никого нет, он и набросился! Спонтанно. Может, вообще приезжий. И уже далеко, поминай, как звали. А полиция никого не найдет. Кого когда они нашли? Вон, Лену Дерюгину машина сбила, и что? Нашли? Фигушки.

— Кто такая Лена Дерюгина?

— Жена одного нашего крутого, Юры Дерюгина. У него три магазина «Гурман», цены запредельные. Но народ ходит. А Лену сбила машина. Месяца полтора назад, причем около дома. Возвращалась из театра, попрощалась с подружкой, они рядом живут, и пошла к себе.

— Около дома?

— Ну! Как ждал ее там. И не нашли. Юра объявление в «Лошадь» дал, кто что видел, мол, пожалте, готов платить. Ничего. Он каждый день с белыми розами на кладбище.

— Любовь, — заметил Шибаев.

— Ой, ну какая там любовь! — расхохоталась Светлана. — Я вас умоляю. Его уже с малолеткой видели, не теряется. Мужики! Чуть разжились деньгами, подавай им малолеток.

— Они плохо жили?

— Как все. Хуже, лучше. Скандалы были, Ленка даже сыщика нанимала, чтобы выследил, потом замирили. Юра гуленый, никого не пропускает. И с бизнесом у них облом был, кризис. А так — нормально. Дети выросли, забот нет, ни в чем себе не отказывали. Жить да жить, так на тебе! А он уже с новой. Козел! Макс Гусятский тоже через два месяца женился, на тридцать лет моложе взял. Зла не хватает! Как с ума посходили.

— Макс Гусятский? А это кто?

— Вы не знаете? Курами торгует, с десяток ферм по области. И гусями, — она хихикнула. — У него пару лет назад куры подохли, отравились какой-то химией, он же чем попало их кормит. Мара Гусятская тогда страшно злилась, деньги перестал давать, жадный, над копейкой трясется. Она увлекалась подтяжками, считала себя ужас какой красавицей. Даже не смешно. Ей бы двадцать-тридцать кэгэ скинуть, тогда бы еще куда ни шло. Тоже скандалы были. Ну, Мара — известная скандалистка. Однажды подстерегла Макса с какой-то шмарой и прямо на улице по мордасам! Умерла после очередной пластики, делала в столице. У нас, между прочим, не хуже. Нет, надо было в столицу. А он через два месяца женился. Вот она, справедливость.

Светлана говорила и говорила, выкладывая все городские слухи и сплетни, и в какой-то момент Шибаев почувствовал, что теряет сознание. Кружилась голова, в ушах стоял скрежещущий шум, в глазах меркло. Лицо девушки словно поплыло и размылось.

— Саша, что с вами? — Светлана прервала себя на полуслове. — Вам плохо? Сейчас! — Она выскочила на дорогу, крича: — Такси!

Алик Дрючин, конечно, при виде Светки сразу распустил перья. Засуетился, забегал, достал припрятанный персиковый ликер и яблоки. Шибаев рухнул на диван, чувствуя, что умирает. Эти двое не обращали на него ни малейшего внимания. Алик вибрировал и сыпал комплиментами, Светка щебетала и хихикала. Они пили ликер, пахнущий мылом, и хрустели яблоками; у Шибаева от этого хруста мороз бежал по коже. Авокадо, скотина, даже стакана воды не предложил, так и загнуться недолго, а этим хоть бы хны! Один Шпана, верный друг, примостился под боком и сипло мурлыкал.

Как ни странно, он уснул, невзирая на хруст и хихиканье. Видимо, в знак протеста. И проспал до вечера. Открыл глаза, прислушался. В квартире стояла тишина. Алика и Светланы уже не было. На столе стояли пустая бутылка из-под ликера, рюмки и чашки. В воздухе витал запах отравленных персиков. Шибаев понял, что Алик увязался провожать девушку и заявится не скоро или вообще под утро. Он потянулся за мобильным телефоном, ни на что не надеясь. И не ошибся. Вита снова не ответила. Она не отвечала на звонки уже третий день.

Он лежал на диване, закрыв глаза и сложив на груди руки, и представлял себя в гробу. Мрачно раздумывал: а что теперь? Утверждаясь в своих подозрениях насчет Борисенко и все еще не желая верить. А как еще можно объяснить ее исчезновение? Если они любовники, то сейчас, после смерти Инги, им больше ничего не мешает. Он вспоминал, что именно она говорила о Борисенко и как, выражение ее лица… Говорила скупо, явно неохотно, смотрела в сторону. И Борисенко был сдержан, когда говорил о ней… Любовники? А как же он, Шибаев? Ведь ее тянуло к нему! Или он ничего не понимает в женщинах. Даже Алик сказал: поздравляю, Ши-Бон, она в тебя втюрилась! И вдруг исчезла? Вот так, без слова? Она, конечно, странноватая, никогда не знаешь, что на уме. Вера, бывшая, была как на ладони, по выражению ее лица он знал, что она сейчас скажет и какие претензии. Вечно недовольна, рвалась командовать. Инга не умела притворяться, она была ласковой, не умела выяснять отношения, не лидер — женщина, которая должна быть с сильным мужчиной. А он, Шибаев, хоть и сильный, но это не та сила. Уверенности в завтрашнем дне ему не хватает. Жанна… Взбалмошная, упрямая, резкая. Цены себе не сложит. Алик называет ее «Вера в подарочной упаковке». Вита… А что такое Вита? Откровенная? Пожалуй. Искренняя? Да, так ему казалось. Но чувствуется в ней какой-то потайной закоулок, запертая дверь… Какой-то осадок. Многое объяснил ее рассказ про беглого отца и смерть нерожденного брата… Она сказала, что это ее вина и теперь он ей снится. Причем взрослый. Смотрит на нее и молчит. Эта сволочь, беглый папаша, взвалил на нее ненужную тяжесть, подломил… Зачем? Не поленился, прилетел, разыскал, облегчил душу и убрался. А смысл? Чтобы оправдаться за то, что бросил их? Исповедаться захотелось? Время собирать камни пришло? Карму чистит?

Где же Вита? Он звонил ей на работу. Ее начальница недовольно ответила, что в отпуске, и бросила трубку…

Он вздрогнул, когда хлопнула входная дверь, и злорадно подумал, что Алику не обломилось. Услышал, как Алик пробежал по коридору, зацепился за стул и замер у дивана. Он понял, что Алик разглядывает его, и открыл глаза. Алик разогнулся и отпрянул. Что за дурацкая манера рассматривать спящего?

— Живой, — сказал Шибаев. — Не дождетесь.

— Ты не спишь? — спросил Алик.

— Сплю.

— Я уже дома.

— А где… она?

— Я проводил ее домой. Я на минутку, в магазин, хлеба нет. Забыл купить. Нормально?

— Нормально. Иди, Дрючин, я тебя тут подожду.

— Ага, тогда я побежал. Я недолго! — Алик убежал.

Шибаев сел, ухватившись за спинку дивана; посидел немного, пережидая головокружение; поднялся и стал стягивать с себя «домашнюю» футболку…

…В окнах Виты по-прежнему не было света. Шибаев, опираясь спиной о дерево, бессмысленно смотрел на темные окна. Дверь ее квартиры внезапно открылась, и на пороге появился человек. Шибаев напрягся и сделал шаг вперед. Мужчина! Невысокий, в бейсболке… Шибаев вспомнил «газовщика» и бросился к дому.

Ему удалось добежать до крыльца, прежде чем тот его увидел. Он схватил мужчину, с силой придавил к себе. Тот, издав невнятный звук, забился в его руках. Шибаев попытался развернуть его к себе, но тот внезапно, резко изогнувшись и освободив руку, ударил его кулаком в лицо. Шибаев, охнув, невольно разжал руки. Мужчина бросился со двора. Шибаев, слепой от боли, согнувшись пополам, остался на крыльце. Мысль о том, что тот напал на Виту, что ей, возможно, нужна помощь, придала ему сил, и он ударил дверь ногой.

Квартира была пуста. Полнейший порядок на кухне, в гостиной, застеленная кровать в спальне.

Шибаев, схватив на кухне то, что попало под руку — кухонное полотенце, — сунул под кран и прижал к разбитому носу. Выскочил из квартиры, понимая, что тот уже далеко. Но тем не менее побежал на улицу — там было пусто. Он вернулся в квартиру и включил свет. Он хотел узнать, что нужно было тому. В кухне он поочередно открыл дверцы и ящики буфета, обнаружил в хлебнице черствый хлеб, а в холодильнике — скисшее молоко и вялую зелень. Похоже, последние несколько дней здесь никого не было.

В гостиной также царил идеальный порядок: подушки на диване аккуратно расставлены, на журнальном столике пусто, в серванте, который, казалось, давно уже не открывали, скромное стекло. В ящиках — столовые приборы, льняные салфетки, штопор. Его торкнула безликость чужой квартиры. Ничего, что говорило бы о характере живущего здесь человека. Ни безделушки, ни фотографии. Интересно, подумал он, в ее доме в Бобрах так же пусто и безлико? Или это потому, что квартира съемная? Или это попытка спрятаться, не выдать себя, замаскироваться? Даже ее внезапное исчезновение… Что это?

В спальне он открыл шкаф — одежда Виты была на месте. На тумбочке стояла фарфоровая статуэтка — девочка и мальчик, держащиеся за руки. Брат и сестра? Брат? Шибаев потрогал нос, куда пришелся удар того человека, — крови больше не было, и на том спасибо. Но болело прилично. Он попытался представить себе давешнюю сцену с самого начала. Вспомнил, как схватил того сзади, прижал к себе, ощутив… что? Худой, тонкий, гибкий, сильный… «Газовщик» в бейсбольной шапочке тоже тонкий, худой… и, наверное, сильный. Как он извернулся и ударил! После чего вырвался и побежал! А он, Шибаев, стоял, дурак дураком, ослепленный, задыхаясь от боли, прижимая ладонь к лицу, размазывая кровь… Что тут можно разглядеть? Эх, детектив, что-то частенько тебя бить стали. Какая-то полоса паршивая пошла у тебя в жизни. Причем непонятно, что ее подтолкнуло, эту полосу. И что вообще происходит. Он сейчас не у дел, смерть Инги Борисенко была нелепой случайностью, его уволили. Все! Забудьте и живите дальше. Попытка убить его… Зачем? Кому он поперек горла? Борисенко? Из-за Виты? Он сейчас в городе. Во всяком случае, был несколько дней назад, до исчезновения Виты.

…Он подходил к ее дому, когда увидел запаркованный у ворот черный джип. Номера показались ему знакомыми, и он приостановился, вспоминая. В следующий миг его словно окатило холодной водой: машина Борисенко! И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, зачем он здесь.

В лучших шпионских традициях Шибаев миновал дом Виты и сел на лавочку на автобусной остановке, откуда видны были ее окна. Ему нужно было подумать. Они никогда не говорили о Борисенко, кроме того, самого первого раза, у фонтана…

Он сидел и ждал неизвестно чего, провожая глазами идущих мимо девушек. Нет, конечно, он прекрасно знал, чего ждет. Он ждет, когда Борисенко уйдет от нее. Или… не уйдет. Останется. Шибаев вспоминал, как спросил ее о Борисенко, и она ответила скупо и сдержанно. Сейчас уже ему казалось, что она отвела глаза, ответила после продолжительной паузы, стиснула пальцы. А когда они спустя неделю случайно столкнулись у кафе, и он присел за ее столик, и они пили кофе, он сказал, не вкладывая особого смысла в свои слова, между прочим, что, должно быть, у Борисенко в Зареченске есть семья, раз сидит там безвылазно. Она спросила, почему он так думает, и он ответил, что его друг адвокат Дрючин, спец по разводам, уверен, что у мужчины должна быть подруга. Потому что без подруги ему никак. Он помнит, как улыбка сползла с ее лица, и она замолчала. А потом им принесли кофе. На том и кончилось, к теме Борисенко они больше не возвращались. Романтик Дрючин с его завиральными идеями, кажется, намекал на возможный роман хозяина с горничной, а он, Шибаев, только отмахнулся. Их взгляды на женщин кардинально не совпадали. Даже разрыв они переживали по-разному. Сильный и жесткий Шибаев забивался в ракушку, замыкался в себе и отказывался общаться, а хлипкий Алик утирался и как ни в чем не бывало летел по жизни дальше, высматривая в толпе хорошенькое женское личико. И что же это получается? Прав Дрючин? Борисенко свободен и независим, а значит, можно начинать жизнь сначала. А как же он, частный сыщик Шибаев? А никак. Куда частному детективу тягаться с крутым бизнесменом. Пойти разве набить ему морду? Это запросто. Это он может. Шибаев сжал кулаки и… не двинулся с места. Запомни, Ши-Бон, всегда выбирает самка, любит повторять Алик. И выберет она того, у кого хвост пышнее и перья ярче. Как же это тебя выбрали уже… сколько? Пять? Шесть раз? — вертится на языке у Шибаева. Они любят ушами, говорит Алик. Потому и выбирают, что рот у адвоката не закрывается: стихи, байки из адвокатской практики, встречи со звездами и откровенное вранье — а кто проверит? А он, Шибаев, нудный неразговорчивый частный детектив без определенных занятий… Вернее, с частыми простоями и сомнительными заработками.

В самом дурном расположении духа Шибаев поднялся со скамейки и пошел прочь…

Алик иногда говорит дело, сейчас он уверен, что убить его пытался безутешный вдовец. Безутешный? Не похоже, скорее наоборот. А на вид не скажешь, что способен на убийство: спокойный, немногословный, реалист; работяга, засыпающий за новогодним столом. Давно потерявший интерес к супруге… Если он когда-нибудь имел место, этот интерес. Правда, агрессивный после алкоголя — вон как бросался на него, Шибаева. Возможно, имеет что-то против частных сыщиков…

А проклятые куклы? А другие смерти? Какой-то клубок…

…В ящике прикроватной тумбочки в спальне лежали всякие мелочи: салфетки, пакетик ирисок, ручка, блокнот. Несколько записей в блокноте — расписание каких-то телепередач. Он взял халат, брошенный поверх покрывала. Голубой, в мелкий белый цветочек. Подержал немного и положил обратно.

Он уже уходил, недоумевающий и разочарованный, когда вдруг, повинуясь порыву, дернул на себя дверцы низкого шкафчика-тумбочки и почувствовал, как в затылок вонзился шип, и частый пульс замолотил в висках: на полке лежала знакомая тряпичная кукла! В ее голову и туловище были воткнуты булавки с красными головками. Тринадцать булавок с красными головками.

Она смотрела на Шибаева слепым безглазым лицом, и ему казалось, что проклятая кукла издевательски ухмыляется. Он сунул руку в карман, достал мобильный телефон. Ей нельзя возвращаться домой!

Он выслушал равнодушный механический голос оператора раз, другой, все еще надеясь. Но абонент по-прежнему был недоступен. Ему пришло в голову, что Вита прячется! Она прекрасно знает про «газовщика» и про «черную метку»… Знала еще тогда, когда он расспрашивал ее об Инге и странной находке в спальне. Знала! Почему-то крепла в нем эта уверенность…

…Вита так и не появилась. Засада у ее дома ничего не дала. Одна радость: тот, с куклой, похоже, до нее не добрался. Кто он? Что ему нужно? Как он замешан в убийствах? При чем тут кукла? Это что, месседж, как говорит Алик? Что он значит? Может, прав Алик, и она теперь с Борисенко? В Зареченске? А кто такой «газовщик»?

А что он вообще о ней знает?

Вопросы, вопросы, а ответов нет. Было у Шибаева ощущение, что он тонет в липкой густой жиже, погружаясь все глубже.

Он сидел на лавочке в глубине ее двора, прижимая носовой платок к разбитому носу, не сводя взгляда с темных окон, не в силах уйти. Надеясь, что произойдет чудо и в окнах вспыхнет свет. Но они оставались темными. Или хотя бы снова появится тот… Кулаки его сжимались. Пусть только появится! Но никто так и не появился. И Шибаев понял, что хватит. Хватит валять дурака. Не дает о себе знать, значит, не хочет.

Он брел домой по ночному городу. Вспоминал Магистерское озеро, ночь у костра, их смех, то, как они подсмеивались над Аликом, завернутым в плед. Вита назвала его Вильямом Уоллесом. Алик снова и снова рассказывал, как провалился в воду, а вода прямо лед, несмотря на лето. И теперь его жизнь в опасности. Вита спросила: а водку вам можно? Шибаев невольно рассмеялся…

— Я обзвонил все больницы! Все морги! Ты сбежал! Ты… Ты… Как ты мог! Что за пацанские выходки? Где ты был? — Алик, уперев руки в бока, наступал на Шибаева.

Тот, не отвечая, прошел в комнату и повалился на диван. Он был измотан до предела; нос распух, и ему было трудно дышать.

— Ты опять подрался! — Алик присмотрелся к нему и всплеснул руками. — Тебя побили! Опять! Посмотри на свой нос! У тебя сломана кость!

— Дрючин, отстань. И так хреново.

— Где же ты был? — Алик присел на край дивана. — Славик сказал, постельный режим!

— И где я, по-твоему, был?

— Ты ходил к ней? — Алик сгорал от любопытства. — Она дома?

— Нет.

— Ее нет дома? — поразился Алик. — До сих пор? Куда же она делась?! И на звонки не отвечает. А ведь я говорил! Я предупреждал! Она с Борисенко! В Зареченске. Потому и не отвечает. Стыдно, что морочила тебе голову, вот и прячется, а ты…

— Отстань, а?

— Что значит отстань! Неужели ты ничего не понимаешь? Любовь, да? Совсем ослеп? Она же смеется над тобой!

— Я застал у нее парня в бейсболке, он выходил, когда я подошел…

— Какой еще парень в бейсболке! О чем ты? Еще один поклонник? Вот видишь… — Алик вдруг осекся и ахнул. — Тот самый? «Газовщик»? Ты рассмотрел его?

— Нет. — Шибаев потрогал нос. — Было темно. Я его выпустил… Черт! — Он с силой шарахнул кулаком по дивану.

— Ты его поймал и выпустил? — не поверил Алик. — Как это?

— Вот так. Поймал и выпустил. Я даже не мог побежать за ним…

— Что он там делал?

— Я думал, Вита вернулась, и он ее… — Шибаев запнулся. — Но ее не было. Но я нашел кое-что…

— Что?

— Догадайся.

— Записку! Он написал ей записку!

— Нет, он оставил ей подарок.

— Подарок? Какой подарок?

— Куклу. Проклятую куклу с булавками.

— Не может быть! — Алик снова ахнул. — Он приходил ее убить? Надо ее предупредить! — Он вскочил, готовый бежать куда-то, вне себя от волнения.

— Сядь, Дрючин. Мы не знаем, где она. Этот тоже не знает, иначе не совался бы в дом.

— А ее за что?

— Интересное замечание. Значит, других было за что…

— Ты не так понял, те были чужие, а Вита своя. Даже если она тебя бортанула. Если он подбросил ей куклу, значит, она как-то связана… Кукла их объединяет, понимаешь? Кукла — это улика. Зачем он ее оставляет? Никаких других следов, только кукла. Зачем? Он же выдает себя! Если бы не кукла, эти убийства никто бы не связал. Он что, псих?

Шибаев молчал.

— Пугает? Предупреждает? — развивал мысль Алик. — Допустим, я решил бы кого-нибудь убить…

— Дрючин, успокойся. Ей ничего не угрожает, никто не знает, где она.

— Я понял! — потрясенно воскликнул Алик. — Она прячется от него! Она знает, кто это. Она знает, что он собирается ее убить, и прячется. Ши-Бон, она свидетель! Он собирается устранить ее, потому что она свидетель. Ясно как божий день.

— Свидетель чего?

— Убийства! Убийства Инги Борисенко! Кому выгодно? Борисенко! Это он! Убил Ингу, а она узнала, и он ее тоже…

— Там был не Борисенко.

— Не важно! Он нанял киллера. С его деньгами… Делов!

— Дрючин, сядь и успокойся. Не мельтеши. Может, чаю сделаешь?

— И бутерброд! — подхватил Алик. — Сейчас! — Он побежал на кухню.

Шибаев закрыл глаза, прислушиваясь к боли. Болел нос, пульс колотил в затылке, кололо в груди. Он не умел болеть и боялся врачей, как многие большие мужчины. Он действительно никогда не болел, в отличие от Алика, и с удовольствием дрался. Опять-таки, в отличие от Алика, предпочитающего плавно огибать острые углы. Но, кажется, Алик прав: что-то часто в последнее время стали его, Шибаева, возить мордой по столу, а он ни сном ни духом, за какие грехи. Карма, никак?

Алик подтащил стол к дивану. Шибаев хотел встать, но Алик не позволил. Принес чашки, сахарницу, электрочайник и тарелку с бутербродами. Заботливо подложил под спину Шибаева подушки. Сел напротив, заварил чай прямо в чашках — это называлось у них «как в английских колониальных войсках» — и произнес:

— Ну?

— В смысле?

— Ши-Бон, не надо меня дурить, я тебя знаю. Твой задумчивый взгляд я тоже знаю. Никаким разбитым носом такой взгляд не объяснишь. Я тебя слушаю.

— Ладно, Дрючин, слушай. Сколько раз появлялась проклятая кукла, помнишь?

— Помню. В доме Борисенко, — Алик загнул мизинец на левой руке. — Раз. В кафе «Бонжур». Два, — он загнул безымянный палец. — В квартире жертвы вампира. Три. У Вики. Четыре. Всего четыре случая появления проклятой куклы. Четыре куклы, три смерти. Пока три.

— Хорошо. Идем дальше. Была ли Инга Борисенко убита?

— Что значит… — начал было Алик, но осекся. — В прямом смысле? Нет, она наглоталась снотворного и…

— То есть, возможно, ее подтолкнули к убийству, так? Но не убивали. Или не подталкивали, и ее смерть случайна.

— И что?

— Дальше. Хозяйку кафе задушили, убийца принес с собой бельевую веревку. Следующую жертву укусил фальшивый вампир, что оказалось имитацией. И везде он оставил кукол. В случае с Ингой можно предположить, что куклу мог принести «газовщик»…

— «Газовщик», может, вообще никак не связан с убийствами, — перебил Алик. — Пришел ограбить, застал хозяев. Случайный персонаж.

— Не спорю. Во втором случае, в кафе, убийца оставил куклу на месте убийства. Непонятно, когда. Место публичное, кто угодно может зайти.

— Опять, не обязательно куклу принес убийца. Место публичное, как ты сам сказал, — заметил Алик.

— Согласен. В третьем случае куклу оставил вампир. В смысле тип, изображающий вампира. Без вариантов. Или ты скажешь, что жертва могла найти ее на улице?

Алик протестующе замотал головой.

— Хорошо. И, наконец, четвертый случай: кукла в доме Виты. Четыре куклы, три смерти, как ты сказал.

— Ты имеешь в виду, что будет четвертое убийство? — уточнил Алик. — Он попытается ее убить?

— Возможно. Четыре куклы — уже не случайность.

— Черная метка! — Алик вскочил. — Омерта. Нужно что-то делать! Позвони Коле Астахову, расскажи! Хочешь, я сам позвоню?

— Подожди, Дрючин. Тебе не кажется, что все убийства какие-то… как это ты говоришь? Слово еще такое… — Он пощелкал пальцами. — Постановочные! Во! И кукла эта — тоже постановочная. Вот скажи мне, Дрючин, на хрен кукла? Это улика, как ты сам сказал. Убил и убил, но этот урод зачем-то оставляет куклу.

— Что значит «постановочные»?

— То и значит. Что ты можешь сказать об убийствах?

— Не понимаю! Мы же все выяснили!

— Они разные, понимаешь?

— И что?

— Кто, по-твоему, убийца?

— Как кто? Серийный маньяк! Психически неполноценный серийный маньяк.

— Почему ты так решил?

Алик задумался. Шибаев, морщась от боли, жевал бутерброд.

— Не похоже на маньяка, — наконец признал Алик. — Никакого сексуального насилия. Но кукла с булавками! Ему нравится втыкать булавки, это садизм и перенесение тайных желаний на неживой объект, а кроме того…

— То есть о проблемах с психикой говорит только кукла? — перебил Шибаев. — А если бы ее не было, то убийства никто бы не связал, так? И никто бы не заподозрил, что убийца серийный.

— Ну… да. Не связал бы.

— Так на хрена он их оставляет? — Шибаев взял другой бутерброд. — Зачем так подставляться?

— Ну и зачем, по-твоему?

— Метка, как ты сказал. Знак. Символ.

— Символ чего?! — закричал Алик. — Что ты меня путаешь?

— Не знаю. Кому выгодна смерть Инги Борисенко?

— Ее мужу. Домработнице. Возможно, ее сестре, учительнице. Это на крайняк.

— Кому выгодна смерть хозяйки кафе?

— Ее мужу. Возможно, подруге.

— Кому выгодна смерть укушенной женщины?

— Мы о ней ничего не знаем. Может, бывшему мужу, нацелился на квартиру.

— Если убийца один, то у всех жертв должно быть что-то общее. Ну?

— Да что ж тут долго думать! — воскликнул Алик. — Я тебе сразу сказал. Твоя Вита ненавидела Ингу, с хозяйкой кафе у нее когда-то был конфликт. Может, жертва вампира тоже была ее знакомой. Непонятно только, кто хочет ее саму… это самое.

— А тебе не кажется, что смерть Инги и жертвы вампира нельзя назвать убийствами в полном смысле этого слова?

— Как это?

— Ингу никто не убивал. Пугали, возможно. Но не убили. Допускаю, что ее смерть не была целью. Ее просто пугали. Да и то под вопросом. Ей могло просто казаться. Причем началось это задолго до прихода «газовщика». Жертву вампира тоже не убили…

— Но она же умерла!

— Это была нелепая случайность. Ее не собирались убивать.

— Не понимаю, Ши-Бон, — пробормотал вконец обалдевший Алик. — Как-то все это… В таком случае что это?

— Представь себе, Дрючин, что есть некий Икс, который вдруг решил отомстить за обиды, собрав их за всю свою жизнь. Мучают они его, и он чувствует, что все, харе, жизни больше нету, даже кушать не может. Может, он вообще со странностями, обижали его часто, унижали… Не суть, как ты говоришь. Как их сбросить, обиды? Допустим, провести магический ритуал с целью… Не знаю, скажем, чтобы его попустило, но не обязательно желать им смерти — не все способны на убийство. Хотя не исключаю. А вот ритуал забацать — запросто, булавки в куклу воткнуть — запросто. И подбросить: на тебе, обидчик!

— Ты хочешь сказать, что эти смерти случайны?

— Во всяком случае, смерти Инги и жертвы вампира. Эти вполне случайны. Не вижу намерения их убить. Куклы с булавками и случайные смерти. О том, что Икс не собирался убивать, свидетельствует… Что, Дрючин?

— Куклы! Он не стал бы так светиться.

— Именно.

— А что с хозяйкой кафе?

— Тут сложнее. Не знаю пока. Я бы попрессовал супруга. Кукла не связана с убийством. Такая у меня внутренняя чуйка.

— И с жертвой вампира неясно. Ну, подкинул бы куклу и пошел домой, так нет же, он ее укусил! Зачем? Это же надо додуматься до такого! Вот ты, например, смог бы укусить живого человека?

Шибаев ухмыльнулся и пожал плечами.

— Тоже ритуал? Зачем?

— Не знаю пока. Кстати, помнишь, капитан сказал, что там нашли улику? Мужской волос.

— И что? Мало ли, чей волос. Даже если волос его… Он все-таки псих, твой обиженный. Хотел или не хотел, а люди погибли. Я не понимаю тебя, Ши-Бон…

— Я сам себя не понимаю… — Шибаев потрогал пластырь на лбу. — Нутром чую, действовал не один Икс. Как-то все слепилось в кучу…

— Ты думаешь, у него есть сообщник? — сообразил Алик.

Шибаев не ответил; похоже, спал, мгновенно провалившись в сон…

Борисенко бродил по пустому дому… Дискомфорт, который он испытывал, переходя из одной пустой комнаты в другую, был необъясним. Пустой дом действовал угнетающе. Он иногда думал, раньше, что, если бы ее не было, он мог бы здесь жить. Инги… Он строил дом с любовью и увлечением, обсуждая проект с дельным архитектором, предлагая и даже споря с ним. Уже потом он поймал себя на мысли, что пытался занять работой голову и руки, начиная прозревать, что сделка «бизнес плюс жена» — не в его пользу. Инга… Свежа, молода, капризна, забавна… Да! Да! Да! Но… Наверное, он был слишком стар в свои тридцать с хвостиком для этой «соски», как назвал Ингу его приятель Вадик. У него была другая женщина, умная, уверенная в себе, ровня… Он гнал от себя картинку постыдной сцены: он говорит ей, что между ними все кончено и его свадьба через неделю. Он помнит ее взгляд… До сих пор ежится. Она только усмехнулась в ответ. И сколько всего было в ее усмешке! Презрение, жалость, обида…

Он не хотел возвращаться домой. Его все там раздражало. Ядовито-зеленый колер гостиной, безголовые подруги Инги, пустой холодильник из-за ее вечных диет, дурные разговоры и демонстрация новых шмоток. Ей нравилось представлять себя моделью, она ходила перед ним взад-вперед, повторяя подсмотренные позы и жесты, а он сидел на зеленом диване, наливаясь привычным раздражением и борясь со сном. Иногда он думал, что и ей с ним не сахар. Вместо заграниц и магазинов где-нибудь в Милане или в Париже — осточертевшие местные бутики. Правда, добавился интернет-шопинг — вот уж где раздолье! И ходить никуда не надо. Попивай винцо и кликай понравившуюся тряпку.

Наверное, он ее тоже раздражал. Они давно уже не спали вместе. Возможно, у нее кто-то был. Ему было все равно. В самом начале их семейной жизни он, возвращаясь домой из Зареченска, исполнял супружеские обязанности… Именно обязанности. Глупость Инги отталкивала его, убивала даже те крохи влечения, которые были вначале. Да и она не горела желанием близости, объясняя холодность то головной болью, то еще чем-нибудь столь же универсальным. Так и держались вместе. И кто знает, сколько бы это все продолжалось, если бы не ее смерть. Инги больше нет, он свободен, казалось бы… Но он почему-то стал все чаще обвинять себя, вспоминая ее бессмысленную и никчемную жизнь. Он ничего ей не дал, кроме комфорта. А с другой стороны, убеждал он себя, разве ей нужно было что-то другое? Детей не хотела, учиться не хотела, хотела играть жену большого человека с открытым домом и шикарными приемами. В престижном районе. Какой из него большой человек?! Никакой. Промахнулись оба…

У него были женщины. Последняя — Виктория, их домработница, которой он увлекся около полугода назад. Пошло и предсказуемо. Хозяин и служанка.

Он вспыхнул как факел! Не ходил, а летал орлом. Он не знал, что так может быть. Так у него еще не было. Наверное, пришло его время. А потом он испугался, осознав, что ему нечего ей дать. Выбор между любовью и бизнесом он давно решил в пользу бизнеса, который был смыслом его жизни. А уйти, бросив все, перекинув через руку плащ, закрыв навсегда дверь в постылый дом с зеленой гостиной, слабо? Начать сначала — слабо? Не дурак же он, пробьется! Оказалось, слабо. И за это он себя ненавидел. Иуда. Вдвойне иуда — позволил Инге оболгать ее. Не приструнил, не остановил… Что же он за человек такой, господи? Все чаще он думал, что Инга знала! Знала о его романе с домработницей и расквиталась с той. Отомстила, как смогла. Мелко и подло. Они оба поступили с ней мелко и подло. Инга ее ненавидела, а он любил… Любит! И все-таки мелко и подло.

Он вдруг вспомнил разговор с частным детективом, настырным неприятным типом с повадками и недоверчивым взглядом мента. Тот показал ему куклу, и у него мелькнула мысль, что кукла как-то связана с Витой, что это месть им обоим — Инге и ему. Он даже потерял нить разговора и пришел в себя лишь от цепкого неприятного взгляда… шпика. Мысль вполне нелепая…

Вита… Он прокручивал в памяти их последнее свидание, и его окатывало жаркой волной стыда. Он лепетал о своей любви, говорил, что придумает что-нибудь, что нужно подождать еще немного, еще чуть-чуть. Подыхая от стыда и собственной никчемности. Он помнит, как она, словно окаменев, молча смотрела, а он торопливо одевался, роняя на пол рубашку, не попадая в рукава. Сознавая, что она ему не верит и все поняла. Он помнит, как выскочил из гостиничного номера, хлопнув дверью, с лицом, горящим как от пощечин, понимая, что это прощание. С теми, другими, были легкие, ни к чему не обязывающие отношения, с Викторией так нельзя. Она не такая… С ней он бы прожил жизнь, она настоящая. Как и та, с которой он расстался накануне свадьбы. Любил обеих, обеих предал.

Она должна понять! Она поймет.

Теперь ничего больше не стоит у них на пути, и он бродит по пустому дому, прикидывая, что и как переделать и исправить. Он попросил Лену раздать вещи Инги и пристроить куда-нибудь мебель. Следующий шаг — ремонт. Он уже понял, мотаясь туда-сюда, одуряя себя работой, прогоняя недужные мысли, пытаясь забыть, что и как нужно сделать. Представлял, как он приведет сюда Викторию…

Не приведет. Он помнит, как пришел к ней. Позвонил. Она, не спрашивая, открыла. Они стояли друг против друга. Потом она посторонилась, и он вошел. Она не сказала ни слова. Он и сам не знал, чего ожидает от нее. Радости, наверное. Понимания. Прощения. Хоть какого-то чувства вместо каменного молчания и отведенного в сторону взгляда. Он представлял, как они бросятся друг к дружке, и он, прижимая ее к себе, скажет: любимая моя девочка, мое чудо, моя любовь, как же я по тебе соскучился! Скажет, что теперь можно, теперь не нужно прятаться…

Он каялся и просил прощения. Он говорил, что любит, сходит с ума от любви, страшно соскучился. Она молчала.

Он оправдывался, убеждал, что она неправильно все поняла, что рано или поздно они все равно были бы вместе, что он пришел и дело вовсе не в смерти Инги. Он был жалок, но не сдавался. Взял ее за руку, попытался обнять, на миг вдохнув знакомый запах, от которого голова шла кругом и темнело в глазах. Она отпрянула…

…Он вздрогнул от звонка мобильного телефона. Охранник сообщил, что прибыл курьер с заказом. Он не понял, какой заказ. Мелькнула мысль: Лена? Почему сюда? Ваша жена заказала, объяснил охранник. Пустить?

Заказ Инги? Только сейчас? Очередная тряпка? Давай его сюда, приказал.

Он открыл дверь, отступил, пропуская мужчину в бейсболке с картонной коробкой в руках.

Тот вошел, аккуратно закрыв за собой дверь. Поставил коробку на тумбочку и повернулся к Борисенко. Что было дальше, тот почти не запомнил. Смуглое лицо, жесткий взгляд, волчья улыбка… Мужчина взмахнул рукой, и Борисенко почувствовал резкую боль в животе. Он попытался заслониться руками и закричал, но не услышал собственного крика…

Мужчина, бросив окровавленный нож на пол, стараясь не испачкаться, отступил назад к двери и нажал на ручку, не взглянув на корчащегося на полу мужчину. Вышел и все так же аккуратно закрыл за собой дверь…

— Понимаешь, Дрючин, одна мысль не дает мне покоя, — обратился Шибаев к Алику, который сидел за компьютером, пытаясь закончить статью для виртуального юридического журнала. Сам же Шибаев лежал на диване, разглядывая потолок.

— Ага, — отозвался Алик. — Сейчас закончу, потерпишь?

— Потерплю.

— Только не забудь, — сказал Алик, бойко стуча двумя пальцами по клавиатуре. — Все! Финита! — воскликнул он через десять минут. — Давай свою мысль. Закончил, представляешь? Ты уже знаешь, кто на тебя наехал?

— Я не о том. Вот скажи, Дрючин, как, по-твоему, кому выгодна смерть Инги?

— Опять? Мы же выяснили, что в первую очередь мужу! Потом…

— Тут ставим точку. Мужу. Кому выгодна смерть хозяйки кафе?

— Мужу, конечно. Теперь продаст кафе.

— Ты случайно незнаком с Максом Гусятским? Он не собирался разводиться?

— Макс Гусятский… — Алик наморщил лоб. — Не слышал о таком. А что? Кто он такой?

— Владелец птицефабрик, недавно овдовел. А Юрия Дерюгина знаешь?

— Юру знаю, у него сеть гастрономов, овдовел недавно. Страшная трагедия — Лену, его жену, сбила машина, причем около дома. Он пообещал свидетелю награду, на том дело и кончилось. Дело зависло. Я ее прекрасно знал, пересекались несколько раз на приеме в мэрии. Ну и?…

— Как, по-твоему, они выиграли от смерти супруг?

— Ши-Бон, к твоему сведению, все богатые буратины выигрывают от смерти супруги, потому что выжившему достается все. Если ты хочешь сказать, что он каким-то образом причастен, то ошибаешься. Непричастен, классный мужик. А этот, фермер… Как ты сказал? Гусятский? А с его женой что?

— Умерла после пластической операции. Наша новая подруга Светлана Решетникова знала обеих женщин, а также кое-что про их супружескую жизнь. Обе жаловались на мужей, устраивали скандалы, угрожали разводом.

— Мне об этом ничего не известно, — заметил Алик. — Сейчас все скандалят и жалуются.

— Допустим. И что в остатке? Выражаясь твоим языком, четыре проигравших жены и столько же выигравших мужей. Это что, Дрючин? Случайность или система? Причем это только те случаи, о которых мы знаем. Ну-ка, вспоминай, кто из буратин овдовел за последнее время? Ты больше в курсе, чем я, это твоя клиентура. Возьми за последние два-три года.

Алик задумался. Шибаев терпеливо ждал.

— Соня Захарова умерла в прошлом году, — вспомнил Алик. — Жена Игоря Захарова, он торгует электроникой. Ты должен знать, у него магазин на площади. Привезла из Туниса какую-то экзотическую болячку, врачи даже диагноз не сумели толком поставить. Сгорела за два месяца.

— Пятый случай, похоже. И снова выживший получил все. Уверен, он снова женат, причем новая жена лет на тридцать моложе.

— Это не преступление, Ши-Бон. Поставь себя на его место. Пятый случай? Ты считаешь, это не случайность?

— А ты?

Долгую минуту они смотрели друг на друга.

— Дичь какая-то, — с сомнением произнес Алик. — Не верится. Я прекрасно его знаю, и Соню знал. Ты думаешь, они все вдруг бросились убивать своих жен? Каким образом? Они что, сговорились? И никаких следов? Ни малейших подозрений? Знаешь, все это как-то не того-с! Посуди сам. Инга умерла от передоза, хозяйку кафе убили, Лену Дерюгину сбила машина — я уверен, было следствие. Жена Гусятского умерла после пластики, наверное, тоже открыли следствие, вывернули наизнанку клинику. Хотя это все равно без толку, у них не юристы, а волкодавы, круговая оборона. Соня Захарова долго болела после Туниса. Тут вроде чисто. Они умерли в силу разных причин. Как ты себе представляешь участие мужей?

— Пока не знаю. А подозрений не возникло именно потому, что они умерли в силу разных причин, как ты заметил. Если бы их всех сбила машина, тогда да. А так нет.

— Надо бы поговорить с капитаном.

— Надо. Светлана Решетникова сказала, что все наши денежные тузы как взбесились — посещали бизнес-курсы какого-то экстрасенса по повышению самооценки…

— Господи, какая ерунда! — перебил Алик. — Все эти битвы, сеансы, медитации… Не верю!

— Я тоже не верю. Но ничего другого у нас нет. Это то, что объединяет вдовцов. А что, если этот экстрасенс так повысил им самооценку, что они решили…

— …что имеют право начать новую жизнь? — подхватил Алик. — Скажи еще, магия или приворот. — Алик вдруг ахнул: — Кукла! Может, в других случаях тоже была кукла, только никто не обратил внимания?

— В магию не верю. В приворот тоже не верю. И в чертову куклу. Допускаю, что была, но не факт. Будем работать с тем, что есть.

— Что ты задумал?

— Надо узнать, где проходят сеансы самооценки, и записаться на прием.

— Как? Поискать на местных сайтах?

— Можно. Но я предлагаю позвонить твоему коллеге Пашке Рыдаеву и спросить прямо: где проводятся курсы самооценки? Этот прохиндей знает все городские сплетни.

— Ты думаешь пойти…

— Пойдешь ты, Дрючин. Ты у нас человек гибкий, наблюдательный, с большим жизненным опытом. Возьмешь с собой диктофон и запишешь все, что скажет экстрасенс. Рассмотришь аудиторию, послушаешь, понаблюдаешь.

— Я могу спросить у него про Гусятского и Дерюгина, посмотрю на реакцию. Скажу, что дружу с ними, и упомяну, что у обоих скоропостижно скончались супруги.

— Вот этого не надо, Дрючин, — жестко сказал Шибаев. — Никакой самодеятельности. Все, что от тебя требуется, это записаться, прийти и послушать. Молча. Все.

— Я прекрасный физиогномист, — ввернул Алик. — Мимика, жесты, даже лексика! Любой человек для меня как на ладони.

— Дрючин, только прийти и послушать!

— Но почему?! — Алик уже чувствовал себя агентом под прикрытием.

— Если он в чем-то замешан, ты его спугнешь. Не будем играть в разведчиков. Звони Пашке!

Алик потянулся за мобильным телефоном.

— «Белая сова», раз в неделю, по четвергам, в восемь вечера, малый банкетный зал. Записываться не надо — прийти, заплатить и слушать, — отрапортовал он после недолгого разговора с мэтром Рыдаевым. — Экстрасенса зовут Валентин Петрович, он дипломированный психолог, открывает горизонты, учит переоценке ценностей, кодирует на успех. Приглашаются все желающие.

— Сколько раз он был на сеансах?

— Один. Все ходят, он тоже полюбопытствовал. Сказал, ему хватило одного, он и так все знает. Но мужик стоящий, серьезный, учился в Америке. Там вообще любят всякие секты.

— Сегодня четверг, — заметил Шибаев. — Пойдешь?

— Пойду. Нужна легенда.

— Легенда? — изумился Шибаев. — Зачем?

— Я уверен, все новички рассказывают про себя как в анонимных алкоголиках, видел в кино? Типа, я алкоголик, пью с детства, не работаю, три раза лечился, жена меня бросила, дети не признают, украл бургер в «Макдоналдсе», мне очень стыдно, вот пришел к вам. Все растроганы и хлопают.

— Ты хочешь рассказать им, что ты алкоголик?

— Нет, разумеется, это же бизнес-курсы. Я могу, например, сказать, что я бизнесмен, торгую…

— …косметикой! Так и скажи, мол, одеколоном и губной помадой.

— Не обязательно. Я скажу, что торгую, допустим, медикаментами. Или мебелью.

— Дрючин, ты себя слышишь? Да там все друг друга знают, не столица! Ты представляешь себе реакцию? Даже не думай. Пришел, сел в углу и молча слушаешь. Не забудь включить диктофон. Понял? Нам нужно понять, что он такое и чему их учит. И кто туда на данный момент ходит. Почувствовать атмосферу, понял? Слушай ушами и глазами, замечай мимику…

— Не учи ученого! — высокомерно ответил Алик. — Это элементарно. А что мне надеть?

— Костюм Снегурочки! О чем ты, Дрючин? Какая, нахрен, разница? Иди как есть.

— Может, смокинг?

— Ага, все в кроссовках, а ты как идиот в смокинге!

— Бизнес-элита, Ши-Бон! Это тебе не стадион.

— Иди в чем хочешь! — Шибаев потерял терпение. — Между прочим, уже семь. Давай в темпе.

— А если меня спросят, чего я ожидаю от семинара?

— Скажешь, застой в бизнесе и кризис среднего возраста. Нужен прорыв.

— Я скажу, что расстался с женщиной, которую любил.

— Скажи.

— А почему я с ней расстался?

— Она тебя не понимает. Дура попалась.

— Точно! — обрадовался Алик. — Не понимает и вторгается в мое личное пространство. Кроме того, дикая ревность. Даже детектива наняла, чтобы выследил. А у меня клиентки! Конфиденциальность и все такое. Очень неудобно получилось. А один раз вообще!.. — Алик увлекся, он размахивал руками, и лицо его горело вдохновением.

Шибаев только вздыхал, глядя на распоясавшегося сожителя…

…Он измаялся в ожидании Алика. Тот вернулся в половине двенадцатого. Швырнул папку на стол, упал на стул, дернул узел галстука.

— Ну? — не выдержал Шибаев.

— Ты знаешь, сколько с меня слупили?

— Ну?

— Двести баксов! За какую-то гребаную примитивную лекцию — двести баксов! Да я и без него все знаю! Это же рассчитано на полных дебилов с трехклассным образованием. А Пашка, скотина, не предупредил.

— Можно подробнее?

— Можно. Надо себя любить. Это раз. Надо себя уважать. Два. Быть твердым в достижении целей. Три. Не сворачивать с пути. Четыре. И так далее, до полного выноса мозга. Любой, кто прочитал в жизни хоть одну книжку, все это знает с детского садика. Не понимаю, какого черта они все туда рвутся! Примитив. Два часа одного примитива. И за это выложить кровных двести баксов?

— Кто был?

— Пять лузеров, считая со мной. Двоих знаю, один торгует стройматериалами, другой — ректор нашего педа. Представляешь? Ректор! Ему-то чего не хватает? Между прочим, преподает мораль и этику, не дурак вроде.

— Одни мужики?

— У прекрасного пола, как всегда, никаких проблем. За двести баксов можно пробежаться по лавкам. Это же чистой воды грабеж!

— Что ты сказал о себе?

— Да почти ничего. Там же потенциальные клиенты, мало ли. По мелочам, как расширить бизнес, как сделать привлекательную рекламу.

— И все?

— И все. Говорил в основном он. Валентин Петрович. Представительный мужик, тертый, самоуверенный, прекрасный оратор. Кажется, будто говорит только с тобой. Смотрит тебе в глаза и видит тебя насквозь. Явно брал уроки. Бархатные модуляции и доверительные интонации. Слушаешь и веришь. Веришь, что завтра все будет иначе, начнется новая жизнь, откроются новые горизонты, все в твоих руках. Бегать по десять кэмэ, холодный душ, овсянка, здоровый сон. Любовь к себе и чихать на окружающих. В гробу ты их всех видал. И прилив идиотского оптимизма. И только потом вдруг приходит в голову: а что же он такого сказал? Да ни хрена! И это за двести зеленых?! Примитивная промывка мозгов.

— Про семейную жизнь говорил?

— Не говорил. Да я все записал. Можешь послушать.

— Сколько вам промывали мозги?

— Примерно два часа.

— Вопросы задавали?

— Задавали. Один идиот спросил, как задавить конкурента.

— Что он ответил?

— Сказал, интеллектом. И заржал. Вообще нес всякую чушь.

— Ты его о чем-нибудь спрашивал?

Алик пожал плечами.

— Так, в общем, — в глаза Шибаеву он не смотрел.

— Дрючин, что ты ему сказал? — Шибаев почувствовал неладное.

— Ничего! Что я адвокат…

— Кроме этого?

— Ничего!

— Дрючин!

— Терпеть не могу твои инсинуации! — закричал Алик. — Ничего не говорил! Сколько можно цепляться?

— Ты сказал, что знаком с некоторыми его слушателями? Сказал? Ну?

— Ну, сказал. А что тут такого? Это же правда!

— Что он ответил?

— Ничего.

— Что значит ничего?

— Сказал, что не знает имен, они его не интересуют… — Алик по-прежнему не смотрел на Шибаева.

— И все?

— Все.

— Когда ты ему это сказал? Во время сеанса?

— После.

— То есть ты подошел к нему после сеанса и сказал, что знаком… Фамилии назвал?

— Назвал… кажется.

— Чьи?

— Кажется, Лутака и Дерюгина…

— Про куклу сказал?

— Что я, вообще? Нет, конечно.

— Вы были одни?

— Еще официант, принес чай.

— Вы пили чай?

— А что тут такого? Он пригласил меня задержаться и выпить чаю. Может, я ему понравился.

— О чем вы говорили?

— Да ни о чем, господи! Выпили чай и разошлись. Я сразу схватил тачку…

Шибаев рассматривал Алика в упор.

— Сколько времени?

— Что сколько времени?

— Вы пили чай!

— Минут десять-пятнадцать.

— Ты записал разговор?

— Нет, конечно. Диктофон после сеанса я выключил. Я тебя не понимаю, Ши-Бон, что опять не так? Устал как собака, голодный, выдержал два часа этой галиматьи, потратился… Не ожидал от тебя, честное слово! — Алик пошел в наступление.

— Он не приглашал тебя в гости? Раз уж ты ему так понравился.

— С какой стати?

— На всякий случай. То есть вы пили чай… и что? О чем вы говорили?

— Я же сказал! Ни о чем. Просто пили чай.

— Молча?

Алик нахмурился.

— Может, он говорил о себе? Семья? Дети? Адрес, наконец? Он здесь постоянно или наездами?

Алик пожал плечами. Вид у него был обескураженный.

— Ладно, свободен, — Шибаев наконец сжалился над адвокатом. — Я сварил картошку, будешь? Есть сосиски и пиво. Ты же только чай пил, — добавил, не удержался.

— Я не голоден, — буркнул Алик. — Пойду лягу. Устал…

Выглядел он действительно не лучшим образом: бледный, недовольный; на лице его застыло растерянное выражение. Казалось, он даже стал меньше ростом. Шибаев наблюдал, как Алик бессмысленно слонялся по квартире, стаскивая на ходу галстук, пиджак, рубашку и бросая их на спинки стульев. Это было на него не похоже, Алик — известный аккуратист и зануда. Денег жалко? Есть такое дело, Алик скуповат. Или лекция так подействовала? Понял, что живет неправильно? Или чай с гуру? Потрясен оказанным доверием? Или выболтал больше, чем собирался? Шибаев досадливо крякнул: две фамилии он все-таки назвал! Дерюгин и Лутак. Оба ходили на сеансы великого гуру, оба овдовели, у обоих жены умерли насильственной смертью: Алевтина Лутак была задушена, Елену Дерюгину сбила машина. Ну, Дрючин! Просил ведь… Разведчик гребаный! Язык как помело.

Шибаев включил диктофон и стал слушать. Низкий приятный голос… Как это Алик выразился? Бархатные модуляции? Во-во, они самые. Речь живая, паузы в нужных местах, иногда шутка и смешок, иногда словно сомневается и спрашивает мнение аудитории. Главные тезисы: любить свое эго; принимать взвешенное решение, исходя из этого самого эго; идти не сворачивая, сцепив зубы, без колебаний; оправданы твердость и даже жестокость в защите своего нежного, драгоценного, неповторимого эго.

И что, спросил себя Шибаев. За двести баксов вроде как-то простенько. Он бы, Шибаев, и десятки пожалел. То-то Алика так скрутило, он бы и сам мог расписать не хуже про любовь к себе. А он, Шибаев, себя не любит. Вернее, не то что не любит, а не считает чем-то особенным, даже наоборот — имеется список претензий…

Он вздрогнул от резкого звука мобильного телефона. Взглянул на часы — было два ночи. Мелькнула мысль: Вита!

Но это была не Вита. Крик: «Саша, Володю убили!» — полоснул по нервам. Он узнал голос Елены Федоровны. Она всхлипывала и говорила что-то еще, запинаясь и повторяясь.

— Елена Федоровна, успокойтесь! — приказал Шибаев. — Вдохните, задержите дыхание. Медленно выдохните и рассказывайте.

— Да, да, извините, Саша. Я пришла к ним… к нему вчера около пяти, Володя просил забрать вещи Инги. Звоню, а он не открывает. Тогда я своим ключом, а он лежит в прихожей… Всюду кровь, даже на стене и на одежде… — Она зарыдала.

— Как его?…

— Ножом! Он лежал на полу рядом с Володей… весь в крови! Кинжал… Его ударили несколько раз в живот и грудь, он до сих пор не пришел в себя, я в больнице!

— Так он жив?

— Да! Но они считают, что все очень плохо… — Она снова зарыдала.

— Елена Федоровна, что говорит полиция? Как напавший проник в дом?

— Приехал курьер, сказал охраннику, что доставил заказ для Инги, Володя велел впустить. Охранник говорит, что записал название компании в журнале. Через двадцать минут курьер вышел из дома и уехал. На фирменной машине. Сейчас около Володи дежурит оперативник, они хотят сразу его допросить. Саша, я дура! Вы были правы насчет газовщика! Вы сразу сказали, что это неспроста, а я… Это я во всем виновата! Сначала не приехала к Инге, теперь из-за меня Володя… Если он умрет, я… я… Мне хоть в петлю! Я не прощу себе!

— Что на видеокамере?

— Господи, не знаю! Они ее увезли. Я хотела убрать в прихожей, мне не разрешили, там все залито… Они теперь проверяют его бизнес, долги, партнеров. Как я поняла, у них версия про разборки конкурентов. Саша, вы же нас не бросите? Пожалуйста! Я очень вас прошу! Мне страшно… Они ничего не найдут. Пожалуйста, Саша…

— Елена Федоровна, если работает полиция…

— Вы же занимались этим делом, у вас свое видение! Не бросайте нас! Вы же все про нас знаете… Пожалуйста! Вы обещаете?

— Хорошо, обещаю. Нам нужно встретиться. Я хотел бы увидеть место… Они опечатали дверь?

— Нет, просто сказали не входить. Все осмотрели и уехали. Ключ не забрали.

— В девять утра у меня в офисе, оттуда поедем вместе.

— Спасибо, Саша! — в ее голосе звучало облегчение.

— Елена Федоровна, возвращайтесь домой, вы там все равно ничем не поможете. — Он хотел было пожелать ей спокойной ночи, но побоялся, что это прозвучит как издевка, и ограничился нейтральным «до завтра».

И как это прикажете понимать, спросил себя Шибаев. Инга, теперь Борисенко… Вита исчезла. Он вдруг подумал, что нужно было спросить, не было ли там чертовой куклы с булавками, но по коротком раздумье решил, что не было, иначе Елена Федоровна не преминула бы о ней сказать…

Шибаев снова и снова гонял «кино про „газовщика“», пытаясь понять, что общего между ним и тем, кто вырубил его у дома Виты. Мысль, что это один и тот же персонаж, не покидала его. Рост, телосложение, манера держать голову, чуть наклонив вперед, даже одеты похоже. Худощавый, невысокий, какой-то… Шибаев задумался. Алик сказал: статичный. Скуп в жестах и движениях. Вот он поднял руку, неторопливо, словно в замедленной съемке; рука в перчатке; звонит; голова чуть откинута назад, отступает на шаг, когда открывается дверь и на пороге появляется Светлана Решетникова. Жаль, нет звука. Светлана говорила, что голос у него хрипловатый; лет до тридцати, худой, невысокий; белые кроссовки. Лица не рассмотреть, тем более его закрывает бейсболка с козырьком; изображение слегка расплывчато, черты нечеткие. Так, общее впечатление. Тот, у дома Виты, — он? «Газовщик»? Полной уверенности у Шибаева не было, но скорее да, чем нет. И снова — чертова кукла. Связующее звено… Этот невысокий, худой, в перчатках — и убийства? Кто он такой? Маньяк? Наемный убийца? Что его связывает с жертвами? Как он их выбирает? Если это его рук дело. И главное: зачем кукла? Что щелкает у него в голове и заставляет таскать с собой этот чертов артефакт, как обозвал куклу капитан, на место убийства? Страшное кино про вуду? Страхи и ночные кошмары? Воспоминания детства? А вампир при чем? Пробует себя в разных ролях? Играет? Если он замешан в убийствах… Сколько их было? Не бросающийся в глаза, неплохой актер, незаметный, осторожный, изобретательный…

Шибаев вспомнил дело об исчезновениях девушек несколько лет назад, когда Инга… другая, его Инга, — вызвалась помочь, и он, как последний дурак и влюбленный щенок, не сумел ей отказать. История чуть не закончилась трагически. На первый взгляд ничего общего: там был психически неуравновешенный парень, а здесь непонятно кто. Может, такой же псих. Шибаев помнил свой разговор с местным светилом психиатрии доктором Лембергом. Тот, выслушав детали, дал довольно точное описание убийцы и даже поставил ему диагноз. А что, если… Он потянулся за телефоном. Ему ответил чуть дребезжащий голос немолодого человека, сообщивший, что его слушают.

…— Борис Маркович, это Шибаев! Извините, что беспокою. Вы, наверное, меня не помните, я обращался к вам…

— Я вас прекрасно помню, — перебил Лемберг. — Александр Шибаев, частный детектив, как же, как же. Не так уж много у меня знакомых частных детективов. Проблемы?

— Проблемы, Борис Маркович. Мы не могли бы поговорить?

— Проблемы у вас лично или по работе?

— Проблемы по работе.

— Интересно, очень… да! Как я понимаю, время не терпит? Сегодня сможете? Тогда жду с нетерпением. Адрес помните?

Адрес лечебницы Шибаев помнил: тупичок Длинный канал, сразу за троллейбусной остановкой «Лесная», дом номер пять, славный двухэтажный особнячок с колоннами, большими окнами и красной черепичной крышей с флюгером. Он вошел в небольшой вестибюль и доложился дежурному, небольшому средних лет мужчине с покатыми плечами и мощной шеей — явно в прошлом борцу. Тот окинул Шибаева цепким взглядом и поднял трубку телефона.

Доктор Лемберг при виде Шибаева встал из-за стола, радостно потирая руки, и воскликнул:

— Александр! Рад, весьма! Располагайтесь и излагайте. Жду с нетерпением. Давненько мы с вами не общались.

— Я тоже рад, Борис Маркович.

Он сел в кресло напротив Лемберга. Некоторое время они с удовольствием рассматривали друг друга.

— Надеюсь, вы в добром здравии, Александр? Трудно приходится?

— Иногда. — Шибаев потрогал пластырь на лбу.

— Ну-с, так что же стряслось? Мариночка, моя помощница, держит меня в курсе городских криминальных событий, и я, так сказать, весьма подкован в данном вопросе. Дайте-ка вспомнить… — Он снял старомодные очки в круглой оправе, помассировал веки, посидел с закрытыми глазами; снова надел. — Кафе «Бонжур». Хозяйка… Запамятовал имя.

— Лутак. Алевтина Лутак. Она была задушена бельевой веревкой на своем рабочем месте вечером восемнадцатого августа.

Лемберг покачал головой.

— Если вы здесь, Александр, то это не ограбление. Рассказывайте. — Он сложил руки на столе и переплел пальцы.

— Борис Маркович, убийство Лутак, похоже, одно из звеньев целого ряда убийств. Предположительно убийца один, но способы убийства совершенно разные…

— Почему вы решили, что убийца один? Есть нечто, что их связывает? Что?

Шибаев достал из папки небольшой сверток, положил перед Лембергом. Кивнул, приглашая развернуть. Лемберг осторожно взял сверток, подержал на весу, словно пытаясь угадать, что там. Осторожно развернул и замер, уставившись на двух тряпичных кукол без лица, утыканных булавками. Внимательно рассмотрел, слегка приподнял кончиком карандаша одну, потом другую и поднял глаза на Шибаева.

— Очень интересно! Прямо средневековье. Нарочито грубо сработаны, безликость, красные булавки, что ассоциируется с кровью и смертью. Явно прослеживается намерение напугать. Сначала напугать, потом убить. Как я понимаю, убийца оставил это на месте преступления? Одну в кафе «Бонжур», а другую?

— Та, что из кафе, у следователя. Эти две — из других источников.

— То есть всего три?

— Четыре. Пока.

— Пока?

— Возможно, были еще, но на них могли просто не обратить внимания.

— Тогда с самого начала. Потрясающе интересно. Да! — Лемберг снова потер руки.

— Борис Маркович, зачем он их оставляет?

— Запугать, а потом убить.

— Зачем запугивать перед убийством?

— Это черная метка, Александр. Похоже на месть. Жертва провинилась, и убийца ее предупредил. Тем более все сейчас знают, что это такое. Вуду, зомби, упыри… Удивителен феномен интереса к потустороннему в наше время, вы не находите? Создается впечатление, что таким образом пытаются, не прилагая усилий, компенсировать скуку и серость бытия. Пощекотать нервы.

— Не прилагая усилий?

— Именно! — воскликнул Лемберг. — Интернет, хорошее кино, замечательные книги, побуждающие думать, и вместо этого — сказки! Человечество впадает в детство, смотрит страшные картинки про бабу-ягу вместо того, чтобы делать усилия, читать и образовываться. Плюс развитие технологий и комфорт, которые также избавляют от усилий. И еще больше сказок про бабу-ягу. Человеческий мозг отвыкает думать, соображать, прокручивать ситуации, просчитывать и решать. Человек перестал оставаться наедине с собой, увы. Мобильные телефоны оглупляют, молодой человек. Но это мое частное мнение, мнение старика из прошлого века. Даже психические расстройства сейчас носят совершенно иной характер и имеют совершенно иные причины. Ой, не слушайте меня! — Он всплеснул руками. — Время идет, и его не остановить. Прогресс не всегда во благо. Все, что мы можем, это относиться ко всему философски. И приспосабливаться. Радует одно: если пишут хорошие книги и снимают хорошее кино, значит, есть те, кто читает и смотрит. Итак, на чем мы остановились? Да! Кукла! Зачем? Предупреждение. Месть. Можно детали?

— Можно. Второго августа ночью умерла некая Инга Борисенко, молодая женщина. По заключению следствия, смерть наступила от передозировки снотворного. За несколько недель до смерти она стала слышать по ночам звуки фортепьяно, шаги, стуки, о чем говорила сестре и мужу. Муж практически живет в Зареченске, там у них фабрика. Она была в доме одна. В свою последнюю ночь позвонила сестре и попросила приехать, плакала и говорила, что в доме кто-то есть. Она в свое время лечилась от алкоголизма, но сбежала из клиники. Нигде не работала. Смотрела сериалы, пила красное вино и принимала снотворное. Сестра приехала утром и застала ее мертвой.

— Смерть не выглядит насильственной, — заметил Лемберг. — Звуки и музыка, возможно, галлюцинации. Принимая во внимание… хм… вышесказанное.

— Возможно. Спустя несколько дней сестра нашла в постели Инги эту куклу, заподозрила, что Ингу намеренно пугали и доводили до самоубийства, и вышла на меня. Ничего подозрительного я не обнаружил, так, всякие мелочи. За пару недель до смерти у них в доме побывал мужчина, назвавшийся работником газовой службы. Он минут тридцать возился на кухне, после чего ушел. Что он там делал, непонятно. У хозяйки были гости, он оставался в кухне один. Служба заявила, что от них никого в этом районе в тот день не было.

— Подложил куклу?

— Возможно.

— Вы думаете, он пришел убить?

— Не знаю.

— Но не убил… — Лемберг пожевал губами. — Кукла, музыка, шаги… Очень интересно!

— Спустя почти две недели в кафе «Бонжур», как вам известно, была убита хозяйка Алевтина Лутак. Удавлена бельевой веревкой, которую убийца принес с собой. Куклу нашли в зале на полке с посудой.

— Бельевой веревкой? — Лемберг задумался. — Почему вы решили, что принес с собой?

— Официанты и муж утверждают, что никогда раньше ее не видели.

— Бельевая веревка… Хм. Разные стили, Александр.

— Разные стили?

— Да. Разные стили, — Лемберг покивал. — Кукла — атрибут вуду, магии, чародейства. Посмотрите на нее! Нарочитое уродство, нарочитая грубость, сермяжность, имитация под старину и старинные культы, доведенные до такой степени, что она уже произведение искусства. Арт-хаус. Прекрасна в своем уродстве. Это лицо преступника, Александр. А веревка — из другой оперы, как говорит наш охранник. Понимаете? Тот, кто принес куклу, и тот, кто убил с помощью веревки, — два совершенно разных человека. Я бы присмотрелся к мужу. У супругов всегда счет друг к другу. Как они жили?

— По-разному. Он выигрывает от смерти жены.

— Вы его знаете? Что более в его стиле — кукла или веревка?

— Я его не знаю. Думаю, веревка. Он простой человек.

— Вот видите! А третья кукла? Которой у вас нет.

— Третья кукла была найдена в квартире женщины, умершей от аллергии на снотворное. Между прочим, того же, что принимала Инга Борисенко. Довольно дорогое, и не факт, что ей по карману.

— Вы хотите сказать, что снотворное ей… что? В кофе? В вино?

— В вино. На ее шее — два прокола, имитация укуса резцами вампира. У нее был мужчина, гость, которого никто не видел.

— Имитация? То есть он ее не кусал? Потрясающе интересно!

— Не кусал. Просто сделал два прокола. Чем-то.

— И оставил куклу?

— Да.

— Они были… э-э-э… близки?

— Нет. Судмедэксперт считает, что до этого просто не дошло, женщине стало плохо, ее гость испугался и ушел.

Лемберг задумался, уставившись в стол.

— Испугался и ушел… — сказал наконец. — Возможно. Или… — Он снова замолчал. Шибаев, ожидая чуда, молча смотрел на психиатра. — Да! Вампир, кровь и кукла! — Лемберг поднял указательный палец. — Это есть полнейшая гармония, Александр. Как я понимаю, неизвестно, хотел ли он убить жертву. Так?

— Неизвестно. Возможно, не хотел.

— Да. Он оставил куклу в кафе и в квартире той женщины, причем непонятно, хотел ли он их убить.

— А зачем тогда оставил куклу?

— Тут обширное поле для фантазий. Он хотел что-то сказать. Передать некий месседж. Например, я помню тебя, я ненавижу тебя, я втыкаю в тебя иголки. Будь проклят! Куклу оставил, но убить не хотел.

— Вы считаете, что убийца и этот, с куклами, разные люди?

— Так получается. Один убивает, другой пугает. Стили разные, что явно бросается в глаза. Молодая женщина, умершая от передозировки, и жертва вампира не были убиты. Никаких бельевых веревок, молотков или кирпичей, падающих с крыши. Он действует изящно и тонко, я бы сказал. Элегантно. Кукла-урод, булавки с красными головками, укус вампира. Он не собирался убивать. Я уверен, что и следов он не оставляет. Это тоже в его стиле. Аккуратен, педантичен, действует по намеченному плану. Какому? Хотел бы я знать… — Лемберг развел руками.

— В квартире жертвы вампира найден мужской волос, предположительно того, кто находился у нее в ночь убийства.

— Да? Наш кукольник… как это говорят в криминальных романах? Прокололся? Удивительно. И что? Его нашли?

— Ищут. Полиция ищет.

— Понятно. А что с четвертой куклой? Откуда она?

— Из дома девушки, которая была домработницей Инги Борисенко. Ее уволили, обвинив в воровстве кольца.

— Но она его не брала, так? — Лемберг усмехнулся, глядя в упор на Шибаева.

— Так. Она исчезла несколько дней назад. Я пытался поговорить с ней и увидел мужчину, выходящего из ее дома. Я не сумел его задержать. Подумал, что он мог… причинить ей вред, и проник в квартиру. Ее там не было. Куклу я нашел в прихожей.

— То есть какой-то неизвестный мужчина оставил в квартире этой девушки куклу? А сама она исчезла?

— Да. Вот эта, слева, из ее квартиры.

— То есть куклы связывают четырех женщин, три из которых мертвы. Причем очевидное убийство — лишь в случае женщины из кафе. Убийство в других двух случаях не очевидно, возможно, просто стечение обстоятельств. Девушка-домработница исчезла. Предположительно она жива. Это все?

— Это, можно сказать, первая часть. Четыре женщины. Четыре куклы.

— Что их связывает, известно? Этих женщин. Домработница и первая жертва… Инга? С этим ясно. Дальше?

— Между домработницей и женщиной из кафе когда-то был конфликт. С жертвой вампира и этими тремя никакой связи не выявлено.

— Минуточку! Домработница пострадала от Инги, и она же пострадала от женщины из кафе? Я правильно понял, она была жертвой в конфликте? То есть обе были ее обидчицами? Жертва вампира выпадает из ряда. А теперь домработница тоже получила куклу. Интересный расклад. Чего же он хочет, наш кукольник? Кстати, где он их берет? Сам делает?

Шибаев пожал плечами.

— А эта девушка-домработница… Что она за человек?

— Нормальный человек, учится в юридическом техникуме. Из небольшого городка Бобры…

— Как?

— Бобры. На севере области. Отец их бросил, когда ей было четыре, мать умерла, когда ей было четырнадцать. Ее опекала подруга матери…

— Сирота? Она… э-э-э… угнетена? Обижена на судьбу? Как ее зовут?

— Ее зовут Виктория. На судьбу она не обижена, во всяком случае, ничего такого я не заметил. Ровный характер, доброжелательна. Чувство юмора.

— Она вам нравится?

— Да.

— Вы встречаетесь?

— Да.

— А теперь она исчезла, и вы не знаете, что с ней?

Шибаев не ответил. Пауза затягивалась. Лемберг закрыл глаза, соприкоснул кончики пальцев и стал легонько раскачиваться из стороны в сторону.

— Я бы охотно побеседовал с вашей девушкой, Александр. Она в центре того, что происходит. Так выглядит. Что вы еще о ней знаете?

— Год назад ее разыскал отец.

— Отец? Чего он хотел?

— Ничего. Поговорить. Покаяться. Предложил ей денег.

— Она отказалась?

— Отказалась.

— Чем он занимается?

— Вроде торгует чем-то. Живет в Индии.

— Один раз? Они виделись…

— Кажется, два.

— Что он рассказал ей про семью? Беглые отцы любят вспоминать и оправдываться. Почему он ушел от них?

— Они ожидали двойню, но мальчик умер еще в утробе матери. А она выжила. Насколько я понял, отец дал ей понять, что она оказалась сильнее и, по сути, убила брата. Он ждал сына, даже имя придумал…

— Какое?

— Кирилл. Он рассказал, что близнецы переплелись и мальчик обнимал сестру…

— И он не мог оставаться с ними после смерти сына, так как страдал, да?

— Да.

— Как она это восприняла?

— Как… Лучше бы она этого не знала. Сказала, что ей даже сны стали сниться… всякие.

— Хотел бы я с ним поговорить. Очень интересный человек. Думаете, он хотел оправдаться? Таким странным способом?

Шибаев пожал плечами.

— Я бы тоже хотел с ним… поговорить.

— Где он сейчас?

— Уехал. Понятия не имею. Больше он не появлялся.

— Да. А вас кто? — Лемберг постучал себя ладошкой по голове. — Знаете?

— Думал, что знаю. Теперь не уверен. Мужа Инги вчера пытались убить. Ударили четыре раза ножом в грудь и в живот. Мне позвонила сестра Инги, попросила приехать…

— Муж Инги? Той, что слышала музыку?

— Да. Подозревают конкурентов.

— Куклы, разумеется, не было?

— Не было.

— И не должно было. Нож из той же оперы, что и веревка. Хотя… — Лемберг пожевал губами. — Не поручусь. Тот, что с веревкой, боится крови. Но однозначно кукольник ни при чем. Грубое убийство. Вы были на месте убийства? Где это произошло?

…Елена Федоровна отперла дверь, и Шибаев вошел. Один. Она осталась на крыльце. В прихожей горел свет. Он увидел черную лужу засохшей крови на желтом паркетном полу, черные брызги на светлых обоях и на белом плаще на вешалке. Ближе к двери — черное продолговатое пятно, видимо, от ножа. Убийца не был дальше прихожей. Борисенко впустил его, посторонился, тот вошел и передал ему коробку. Борисенко поставил коробку на столик у зеркала, повернулся и получил несколько ударов ножом. Упал. Убийца попятился и вышел. Дверь осталась незапертой. Он прошел мимо охранника, сел в машину и уехал.

Коробку, разумеется, полиция изъяла.

Охранник. Не тот, которого Шибаев уже видел, а другой. Здоровый, дебиловатого вида мужик. На просьбу описать курьера недовольно нахмурился, подумал и сказал, что обыкновенный, как все. Рост средний, в черной форме, кепка с козырьком, тоже черная, темные очки. Перчатки? Охранник наморщил лоб и сообщил, что перчатки вроде были. Черные. Сколько лет? Он пожал плечами. «Газовщика» он не видел, сравнивать курьера ему было не с кем. Голос? Он снова пожал плечами и сказал, что они типа не разговаривали. Тот сказал, что доставка для Борисенко, и все. Он показал запись в журнале — все в порядке. Никаких претензий. Роспись тоже на месте — корявая закорючка. Особые приметы? Это какие? Хромал? Кашлял? Чесался? Усы? Борода? Нет, вроде. Обыкновенный. Охранник смотрел на Шибаева оловянными глазами и все пожимал плечами.

…Шибаев довез ее до города. Елена Федоровна была подавлена и молчала. Шибаев тоже молчал. Потом задал вопрос, который не давал ему покоя. О том, посещал ли Борисенко бизнес-курсы. Елена Федоровна сказала, что ей об этом ничего не известно. Вряд ли. Он ведь все время в Зареченске…

…— Вы были на месте убийства? — спросил Лемберг. — Что-нибудь нашли?

— Был. Там до меня побывала полиция, так что если что-то и было…

— Этот человек жив?

— В реанимации. Прогнозы неутешительные.

— Что вы об этом думаете? Смерть жены и попытка убийства мужа связаны?

— Не знаю, Борис Маркович.

— В каких отношениях жертва с домработницей? Он защитил ее от обвинений супруги?

— Нет. Он ее уволил. Правда, выплатил зарплату за полгода.

— Значит, понимал, что она не воровка. И снова ваша девушка. Э-э-э… — Лемберг задумался. — Вы сказали, что до вчерашнего дня подозревали кого-то в нападении на вас… Вы имели в виду Борисенко? Почему?

— Он был против моего вмешательства в расследование, выразил недовольство Елене Федоровне. Это сестра Инги.

— И вы думали, что он вас решил устранить? Тогда получается, что он замешан в смерти жены. Или… — Лемберг снова задумался. — Что-то личное? Вы с ним знакомы?

— Да. Ничего личного.

— Тогда почему вы его подозревали?

— Больше никого нет, Борис Маркович. Я его не подозревал. Так, мелькнула мысль… Нет, конечно. Ничего личного. Уж скорее тот, с куклой. Возможно, он и «газовщик» — один и тот же персонаж. Возможно, он же курьер.

— Курьер и кукольник — разные люди, Александр. Кукольник — не убийца. Убийца с веревкой и курьер с ножом — тоже разные люди.

— Подождите, Борис Маркович, вы хотите сказать, что у нас трое возможных подозреваемых? Убийца с веревкой, курьер с ножом и кукольник с куклами?

— Вот видите, как вы все красиво расставили по полочкам, Александр! — Лемберг с удовольствием рассматривал Шибаева. Глаза его казались огромными за толстыми линзами очков. — Да, я думаю, их трое. Почерк разный. И все они связаны с вашей девушкой… возможно. Надо бы ее найти. Вы не думаете, что ей грозит опасность? Может, она дома, в… Как, вы сказали, называется ее родной город? Это не так уж далеко.

— Бобры. Я уже думал…

— Дайте мне знать. И еще, Александр. Вы сказали, что все эти события — часть первая. Что вы имели в виду? Есть вторая?

— Есть, Борис Маркович.

— И они связаны?

— Не знаю. Возможно, не прямо. Борис Маркович, может ли человек под гипнозом совершить убийство?

Лемберг хмыкнул.

— Вы не перестаете меня удивлять, Александр. Такой широкий разброс интересов и версий! Убийство под гипнозом? Это спорный вопрос. Существуют разные школы гипноза. Одни считают, что с помощью внушения можно добиться от человека абсолютно всего, другие, что индивиду невозможно внушить ничего, что противоречило бы его воле.

— А что думаете вы?

— Наблюдая своих пациентов чуть не полсотни лет, я знаю, что у индивида в состоянии гипноза так или иначе остается часть его воли, и он осознает, что его привлекли к психологическому эксперименту, и понимает, что ситуация контролируется экспериментатором. Как правило. То есть практически невозможно поставить «чистый» эксперимент. Я имею в виду, в такой лечебнице, как эта. Допускаю, что существуют серьезные лаборатории, где это проделывают на достаточно высоком уровне. Тем более сейчас есть много медикаментозных препаратов психогенного воздействия. Сочетание различных метод может дать желаемый результат. Кроме того… — Он замолчал и задумался. Шибаев молча ждал. — Эффект зависит от степени психического здоровья пациента.

— То есть если он психопат, то его легче загипнотизировать и толкнуть на убийство?

— Или наоборот. Может, расскажете? Мне будет легче поставить диагноз.

Он издал что-то вроде «кхе-кхе-кхе» — похоже, рассмеялся, и Шибаев понял, что доктор Лемберг пошутил.

— Борис Маркович, я понимаю, что мои вопросы кажутся вам… — он запнулся, — глупыми. Я мало смыслю в вашей науке. Но это важно, потому спрошу еще. Меня интересует, может ли лектор или экстрасенс загипнотизировать аудиторию так, что кто-то из слушателей совершит убийство.

— Лектор или экстрасенс? Аудиторию? Всю аудиторию? Можно подробнее?

— У нас в городе некий экстрасенс проводит сеансы по повышению самооценки, переоценке ценностей, еще много чего. Главный тезис — любить себя и ни в чем себе не отказывать, переступать через всех и идти вперед.

— И убивать тех, кто мешает? — удивился Лемберг. — Он призывает убивать? У нас в городе?

— Нет, он не призывает убивать. Но у мужчин, которые ходят на сеансы, странным образом погибают жены.

— Что значит странным образом? Они их убивают? После сеансов у этого… экстрасенса? И много уже погибло?

— Четыре женщины чуть больше чем за год. Это то, что я знаю. Последняя смерть — хозяйки кафе. Возможно, пять…

— Да, веревкой. Помню.

— Еще одна умерла после пластической операции, другая — после отдыха в Тунисе, где подхватила какую-то неизвестную болезнь, четвертую сбила машина, которую не смогли найти. Пятая, возможно, Инга. Мне не удалось выяснить, посещал ли курсы Борисенко. Вдовцы — состоятельные люди, с деньгами, все или почти все снова женаты.

— Разумеется, на молодых женщинах, — сказал Лемберг. — А вы не преувеличиваете, Александр? Это прямо какой-то синдикат по устранению «старых» жен. Помню, был такой фильм… э-э-э… — Он задумался, пытаясь, видимо, вспомнить, что за фильм. Не вспомнил и сказал: — Очень интересно, но нет. Ни один экстрасенс не может внушить ничего подобного. Тем более они все шарлатаны. Почти. Эти смерти — не что иное, как прискорбная случайность. Как вы себя чувствуете, Александр? На всех профессия налагает отпечаток. Да. Вы разочарованы? Смотрите. Если даже допустить невероятное, то обратите внимание, как умерли эти женщины. Явное убийство — только в случае женщины из кафе. С остальными неясно. Одну сбила машина… Ладно, я допускаю убийство под вопросом. Еще одна заболела в Африке, у третьей, видимо, сепсис после пластической операции. Или аллергия. Та женщина, что слышала музыку, Инга, кажется, тоже не была убита. Я уверен, было следствие. Думаю, ваш экстрасенс ни при чем. Его сеансы безвредны. Это просто способ заработать. Я не вижу криминала в этих смертях. Правда, я не специалист. Или мы не все знаем, или случайность. Замаскировать убийство под случайную смерть после посещения сеансов? — он покачал головой. — Не думаю, что мужья вдруг стали убийцами. Не думаю. Вы уже виделись с экстрасенсом? Может, он сможет сказать, кто на вас напал. Войдет в транс и увидит. — Лемберг снова издал «хе-хе-хе» — рассмеялся. — Вы полагаете, напавший хотел вас убить?

— Не знаю.

— Я бы на вашем месте уехал в этот городок, Бобры! Может, ваша подруга там. В одном детективном романе сыщик сказал жертве… Или наоборот? — Лемберг на миг задумался. — Одним словом, кто-то кому-то сказал… Как сейчас помню, мне страшно понравилась его фраза: «Вы, Чарльз, разворошили осиное гнездо». И потом в жизни я сталкивался с подобными ситуациями… Это чревато во всех смыслах. Вы, Александр, тоже разворошили осиное гнездо. Воображаемое или реальное. И это чревато.

Громкое хриплое «бом-м» заставило Шибаева вздрогнуть. Старинные напольные часы в углу кабинета стали отбивать шесть вечера. В дверь постучали.

— Окажите мне честь, Александр, отужинать со мной, — церемонно произнес Лемберг. — Это Мариночка, моя помощница. У меня есть замечательное испанское винцо, отметим нашу встречу.

Дверь открылась, и молодая женщина вкатила в кабинет тележку с судками. Шибаев вскочил ей навстречу…

Около восьми Шибаев распрощался с Лембергом и отправился домой. Он шагал, не замечая ничего вокруг, машинально сворачивая в нужные улицы, и прокручивал в памяти разговор с Лембергом. Он был… Не то чтобы разочарован, нет, но прорыва не случилось. Лемберг уверен, что кукольник с куклами, убийца Лутак и курьер, пытавшийся убить Борисенко, разные люди. Он именно так и сказал, и сейчас Шибаев пытался вспомнить его аргументы. Доктор несколько раз повторил «система» и «почерк». Убийца Лутак боится крови, потому веревка. Курьер крови не боится, потому нож. Еще «кукольник» с куклами. Трое? Экстрасенс ни при чем. А сбивший его, Шибаева, кто в раскладе? Четвертый? У него мелькала мысль, что это Борисенко… Зачем? Из-за Виты? Ревность? Видел их вместе, допустим. Он вспомнил разговор с Борисенко… Ерунда! Он не убийца, такие, как он, могут сгоряча набить морду, но с заранее обдуманным… вряд ли. А кто такой курьер? Лемберг сказал что-то, в самом конце их беседы, до ужина с испанским вином… Очень и очень неплохим, кстати. Почему они с Аликом никогда не пьют вина? Что же такое он сказал?… Шибаев приостановился, пытаясь вспомнить. Кажется, что-то вроде: «Или мы не знаем всего, или случайность». Это о смертях «старых» жен, как он выразился. Не знаем всего? Конечно, не знаем. Случайно наткнулись. Умозрительно, как говорит Алик. И еще: «Замаскировать убийство под случайную смерть…» Замаскировать убийство… Сеансы экстрасенса ни при чем, мужья ни при чем… «Кукольник» — не убийца. А кто тогда убийца? Лемберг сказал, три… схемы? Три почерка? Три системы? А что, если… Он остановился. Господи! Это же… Это же… Слепой щенок! А ведь нужно было всего-навсего хорошенько подумать! Всего-навсего. Пора вам, частный детектив Шибаев, менять профессию. В грузчики в самый раз. И Алика с его длинным языком туда же. Даже ужинать не захотел после чая с гуру. Черт! Попытка убийства Борисенко вписывается… Возможно, он свидетель. Возможно. С Витой неясно. Могла бы позвонить… Убийство Алевтины Лутак выпадает из системы. Пожалуй. Никакой маскировки. Убийство и убийство. Разные стили, как сказал Лемберг. И что же это у нас получается?

Около него затормозила машина, шофер опустил стекло и спросил:

— Друг, как проехать к центру, не подскажешь? Тебе куда? Покажешь дорогу, садись!

Шибаев дернул ручку дверцы, уселся, наклонился, нащупывая ремень безопасности.

Это было последнее, что он запомнил…

— Частный детектив Александр Шибаев, добро пожаловать в мой дом. Извините, что пришлось действовать таким экзотическим образом. Ничего умнее я не придумал. Понимаю, выходка пацанская. Но, согласитесь, все мы в известной степени остаемся тинейджерами. Подростками. Житейский опыт, профессиональные навыки, необходимость принимать взвешенные решения и вдруг абсолютно дурацкий поступок! Спешу заверить вас, что я не причиню вам зла. Мы просто поговорим. У меня к вам несколько вопросов. Мне интересно, как мыслит частный детектив, какова его логика. Среди моих обширных знакомств частных детективов как-то не случалось. Как крутятся в его мозгу шестеренки, одним словом. Я человек любопытный.

Голос проникал в глубь черепа и резонировал. Шибаеву казалось, что говоривших было двое. Он не чувствовал своего тела. Разумом он понимал, что видит незнакомого смуглого человека с пронзительными глазами — скорее всего, с позиции лежа, — слышит его дребезжащий голос, но попытки поднять руку или повернуть голову не увенчались успехом. Его тело ему не подчинялось. И вместе с тем он не чувствовал ни стеснения, ни боли. Он вяло ужаснулся мысли, что у него нет тела и осталась одна голова. Его губы шевельнулись, но звука не последовало. Мужчина смотрел на Шибаева глубоко сидящими черными глазами, картинка слегка покачивалась и была словно в тумане. Шибаев еще раз попытался что-то сказать и снова не сумел издать ни звука. Но мужчина, по-видимому, понял, что он хочет сказать.

— Кто я? — повторил. — Меня зовут Валентин Петрович. Я уверен, вы обо мне слышали. Ну, хотя бы от вашего друга, адвоката. Он был на последнем сеансе. Хотите пить? Не переживайте, вы живы-здоровы, скоро придете в себя. Вы меня понимаете? — Он усмехнулся. — Ваше умыкание несколько против моих правил. А я человек твердых правил. Я бы ни за что не решился, но ваш друг сообщил, что вы уверены, что я замешан в серийных убийствах. И я решился поговорить с вами в спокойной обстановке. Замешан в убийствах? В серийных? Откуда такая странная мысль? Сейчас вы придете в себя. Хотите сесть? Я помогу.

Он наклонился над лежащим Шибаевым. Тот почувствовал слабый запах его лосьона и задержал дыхание. Мужчина приподнял Шибаева, усадил, подложив ему под спину подушку. Снова сел в кресло напротив. Шибаев обвел взглядом комнату, где они находились. Неяркий свет трех боковых светильников, задернутые темные шторы, справа от окна — до потолка полки, уставленные… Он попытался рассмотреть, что там, и с удивлением понял, что это фигурки людей. Глянцевитых, из майолики, деревянных, тряпичных в яркой одежде, фарфоровых…

— Удобно? — Собеседник проследил взгляд Шибаева. — Это моя коллекция кукол со всех уголков мира, маленькая слабость, так сказать. В изображениях и копиях человека есть что-то мистическое, вы не находите? Недаром некоторые религии их запрещают. Они всегда со мной, даже в разъездах. Вам уже лучше? Может, чаю или кофе?

— Воды. — Шибаев облизал сухие губы. — Что вам нужно?

— Сейчас! — Валентин Петрович легко поднялся и вышел из комнаты. Он вернулся через несколько минут с большой керамической чашкой. — Пожалуйста!

Шибаев попытался протянуть руку, и, к его облегчению, рука повиновалась. Он стал жадно пить. Мужчина внимательно наблюдал.

— Почему вы решили, что я убийца? Интересен ход вашей мысли. Ваша логика. У вас есть доказательства?

— Доказательств нет, — Шибаев произнес фразу почти членораздельно. — Это даже не версия, а так. У несколько ваших слушателей умерли жены…

— Их убили?

— Убили хозяйку кафе «Бонжур». Еще одну сбила машина. Остальные… просто умерли.

— От чего же они умерли?

— Причины разные.

— И вы решили, что убиваю их я?

Шибаев молчал, думал.

— Нет, — сказал после паузы. — Не прямо. Вы внушаете им мысли… мужьям… о том, что нужно переступать через проблемы…

Он снова облизнул губы.

— То есть вы хотите сказать, что они убивают жен после моих сеансов? Вы в это верите? — Валентин Петрович усмехнулся.

— А как еще объяснить, что умерли пять женщин, а их мужья посещали…

— А вы не подсчитали, у скольких непосещавших умерли жены? Люди, как вам известно, смертны. Отчего же они умерли?

— Одна после отдыха в Тунисе, другая после пластической операции…

Валентин Петрович развел руками.

— И вы считаете, это были убийства? — в его тоне слышалась насмешка.

Шибаев молчал. Его подташнивало, мысль ускользала.

— Не считаю… уже. Доктор Лемберг, психиатр, сказал, это невозможно… Я консультировался.

— Доктор Лемберг? Не слышал о таком. Он так сказал? Ну, вот видите. А откуда вам известно, что они были на моих сеансах? Я не веду учета, я не знаю их имен. Я ничего о них не знаю. Честное слово. Как вы вообще додумались до этого? Вы частный детектив, вы не полиция… Вас кто-то нанял?

— Умерла Инга Борисенко, и ее сестра попросила разобраться…

— Почему? Она была убита?

— Нет. Возможно, ее запугали, и она…

— Самоубийство?

— Как версия.

— Ее муж посещал мои сеансы?

— Я не знаю. Возможно. У нее в спальне нашли тряпичную куклу с булавками…

— Куклу? — Валентин Петрович усмехнулся, словно услышал что-то забавное. — Магия? вуду? Вы знаете, откуда она?

— Нет.

— Вы до сих пор занимаетесь этим делом?

— Нет, они отказались от моих услуг.

— А эта кукла… Были другие?

— Была. В кафе «Бонжур».

— Это там, где убили хозяйку?

— Да.

— Как вы узнали про куклу? Вы имеете отношение к следствию?

— Нет. Случайно.

— По-вашему, убийство и кукла как-то связаны?

— Не знаю.

— Две куклы… Или больше?

— Я знаю только о двух, — соврал Шибаев, с облегчением чувствуя, что выскальзывает из-под чар экстрасенса и способен сопротивляться.

— Только о двух?

— Только о двух.

— Понятно… — Валентин Петрович испытующе смотрел на Шибаева. — Две смерти, две куклы. Что-то подсказывает мне, что эти две женщины не были праведницами…

— Сколько я здесь?

— Недолго. Пару часов всего. Мы поговорим, и вы уйдете. Вы не в лучшей форме, что с вами случилось? Вас пытались убить? Кто?

— Не знаю.

— Может, соперник? Вы увели у него женщину, он решил вас проучить… — В голосе его Шибаеву почудилась насмешка. Он промолчал.

— Послушайте, а убийство человека в элитном кооперативе! Позавчера, кажется? Видел в новостях. Вы что-нибудь об этом знаете?

— То же, что и вы. Работает следователь… должно быть. Я уверен, там была камера видеонаблюдения, разыскать его — дело времени. Тот человек жив, в реанимации.

— Жив? — удивился Валентин Петрович. — Я был уверен… — Он замолчал. — У вас есть контакты с бывшими коллегами? — спросил после паузы.

— Нет.

— Я навел справки у вашего друга адвоката, вы некрасиво ушли из полиции. Работа частного детектива — не бог весть что. Сочувствую. В жизни каждого из нас есть страницы, которые хочется вырвать и забыть. Я замаливаю грех юности, например, стараюсь помочь всем, кто нуждается в помощи. Ко мне приходят в критических ситуациях, и я им внушаю… Есть у меня нечто… Талант, конечно, громко сказано. Скажем, способность. Способность вселить уверенность, помочь подняться и увидеть свет в конце туннеля. Жизнь долгая, есть время замолить грехи вольные и невольные и начать сначала. Или вернуться и попытаться исправить. Я выбрал второе… — Он замолчал, глядя на Шибаева. — Когда-то я бросил семью, оставил жену и дочь. Семья меня тяготила… Все тяготило! Маленький сонный городок, куда я попал случайно, случайная копеечная работа, бедное тесное жилье. Даже женщина рядом — простая, необразованная, не очень умная… Я, человек мира, оказался в клетке, на цепи, и все, что мне оставалось, это выть на луну. Одна радость — моя дочь, славная ласковая девочка… В конце концов я не выдержал и ушел. Я собирался вернуться. Вот стану на ноги и заберу ее, думал я. Меня здорово помотало по свету. Индия, Мексика, Европа… Я вернулся, теперь мне есть что предложить моей девочке. Вы должны ее знать, мою Викторию… — Валентин Петрович с улыбкой смотрел на Шибаева. — Мы уезжаем вместе. Завтра. Сначала в некую страну на юге Европы, потом… куда угодно! Не буду скрывать, ей нелегко далось решение уехать. Она провела последние дни в уединении. Я не мешал ей, был уверен, что она примет правильное решение. Я не ошибся. Она отсекла от себя все, что связывает ее с жизнью здесь. Предательства, боль, разочарования. Это моя дочь, и я открою перед ней мир. Она простила меня. Я буду прекрасным отцом. Виктории нужен добрый и опытный наставник и руководитель. Мы будем путешествовать, мы наверстаем упущенное, у нас впереди прекрасная долгая жизнь…

Голос его дрогнул, и, к изумлению Шибаева, он вдруг всхлипнул. Достал из кармана носовой платок и промокнул глаза…

Шибаев исчез. Не дождавшись его домой ни вечером, ни ночью, Алик утром позвонил доктору Лембергу, представился и спросил, не знает ли он, куда Шибаев отправился после их беседы, так как он пропал и не вернулся домой, не отвечает на звонки, так как его телефон выключен. Доктор Лемберг очень удивился и сообщил, что Александр ушел от него около восьми вечера, после ужина. Они еще распили бутылочку замечательного испанского вина. И с тех пор он, доктор Лемберг, Александра не видел. Он взял с Алика обещание позвонить ему, как только Александр найдется, а то он будет беспокоиться. Алик пообещал.

Полный дурных предчувствий, он сидел перед невключенным компьютером в их офисе, пытаясь сообразить, где может находиться Шибаев. После покушения на его жизнь с ним может случиться все что угодно. Два покушения. Автомобиль и парень у дома Виты. И убийство Борисенко. Почти убийство. И чертовы куклы! Вита исчезла. Алика окатывало холодной волной. Да что же это творится! Иногда Алик вскакивал и принимался бегать по комнате; иногда стоял у окна, рассматривал улицу и грыз ногти. И поминутно хватал мобильный телефон, надеясь услышать голос Шибаева.

Во второй половине дня он позвонил капитану Астахову…

…Вокруг была темнота, сырость и холод. Кружилась голова, и подташнивало, ломило в суставах. Шибаев попытался шевельнуться и не смог. Боль в кистях рук стала невыносимой, и он понял, что связан. И уже не лежит, а сидит на табурете — спиной он чувствовал неровную кирпичную кладку. Он с силой зажмурился и открыл глаза. С облегчением понял, что не ослеп. Помещение, где он находился, оказалось длинным узким подвалом, освещенным в дальнем конце свисающей с потолка лампой. Там возился какой-то мужчина — пилил и перекладывал большие плиты гипсокартона, подгоняя под нужные размеры. Мужчина виделся неясно, словно в тумане, и лица его Шибаеву рассмотреть не удавалось. Он видел, как тот поднял плиту и, отступив от стены примерно на метр, стал прилаживать к деревянной раме. Было похоже, что мужчина мастерит шкаф.

Он оглянулся, почувствовав движение Шибаева. Бросил молоток на пол, подошел. Наклонился, вглядываясь. Щелкнул выключателем; над головой Шибаева вспыхнул свет, и он узнал экстрасенса.

— Очнулся? — голос Валентина Петровича был сиплым. Он был одет в джинсы и футболку, мокрую от пота. Влажные пряди свисали на лоб. Он тяжело дышал. Перед Шибаевым стоял человек, ничем не напоминавший лощеного экстрасенса. Лицо его было перекошено злобой. — Ментовская натура всегда вылезет! А я ведь почти поверил! Я! Кому? Жалкому менту с подмоченной репутацией! Я знаю о тебе все. Известно ли тебе, что ты заставил меня изменить моему правилу никогда не повторять проваленную попытку? Я суеверен. Бью первым. Всегда один раз. Всегда удачно. С тобой с первого раза мне не повезло. Живучий. Но теперь все будет в порядке. Отсюда ты не выйдешь. Маленький ничтожный сыскарь! Нечистый на руку. Обидно. Никогда не нужно оставлять свидетелей. Жалость губительна и непродуктивна. Ты свидетель. Я тебя недооценил. Это урок. Мы все учимся. Я положу с тобой кукол! На добрую память. — Валентин Петрович тяжело дышал и, дергая плечом, утирал пот с лица. Смотрел на Шибаева в упор, с кривой ухмылкой. — Можешь не говорить, все равно солжешь. Все, что ты сказал, ложь. Мне неинтересно. Я принял решение. Кроме того… — Он на миг задумался. — Ты единственный, кто может опознать меня на записи видеокамеры у Борисенко. Там была камера… Ведь была? Ты думал, я тебя отпущу? Нет! Свидетели, следы, отпечатки, догадки… Ментовская логика. Ты поверил! Тебе хочется жить. Живи. Свечка скоро погаснет. И не останется никаких следов. Я не оставляю следов. Я дух! Жестокий бестелесный смеющийся над… над… — Он снова замолчал, потеряв мысль. Рот его был приоткрыт. Он пригладил влажные волосы, вытер ладонь о джинсы. — Ты думаешь, я убью тебя? Нет, — он ухмыльнулся. — Я тебя не убью! Это… это банально. Ненавижу простые решения. Я тебя спрячу. Игра такая! Щелкну пальцами, и ты исчезнешь. Растворишься в воздухе. Ты будешь умирать долго и мучительно. Не умирать, а подыхать, молясь, чтобы тебя нашли. Но тебя не найдут. Никому не придет в голову искать тебя здесь, — он ткнул пальцем в пол. — И тогда ты станешь молиться о смерти. Твои друзья и шпионы будут тебя искать. Обыскивать и обшаривать… Везде! А мы будем уже далеко. Я и моя девочка!

Валентин Петрович рассмеялся; Шибаев почувствовал на лице брызги его слюны. Он заходился в дробном истеричном смехе и, казалось, не мог остановиться. Смех перешел в кашель, Валентин Петрович схватился за грудь и согнулся. Рот оскалился, лицо почернело и стало напоминать гротескную маску; вся его фигура сотрясалась от мучительного приступа удушья и кашля; длинные черные пряди волос разметались по плечам и груди. Он с трудом дотянулся до бутылки минеральной воды, стоявшей на полу у табурета Шибаева, и стал, обливаясь, жадно пить. Допил, отбросил бутылку. Звякнуло разбитое стекло. Он с ненавистью смотрел на Шибаева, в лице его было безумие.

— Тебя не найдут, потому что ты подохнешь раньше! Мучительной смертью. Понял, мент?! — крика не получилось, возглас напомнил хриплое карканье. — Ты думаешь, ты живучий? Все умирают! Рано или поздно. Ты раньше, я позже. Вечером мы уедем. Я и Виктория… А ты останешься здесь и будешь вспоминать, как вы… Ты посмел с ней, с моей любимой девочкой! Я тебя раздавлю! Червяк! И никто! Никто никогда не узнает, что с тобой… Я! Только я буду знать! А ты… думать о нас! Твои последние мысли будут о нас! Ты… ты! Тебя найдут через много лет, скорченного, высохшего… Мумию!

Похоже, он не мог остановиться. Речь его становилась все более невнятной, он глотал слова, скалил зубы, размахивал руками со скрюченными пальцами перед лицом Шибаева. Тот чувствовал едкий отвратительный запах его пота. Мужчина был безумен. Шибаев закрыл глаза и напружинил мускулы, пытаясь ослабить путы. С трудом сдержал стон — боль была невыносимой. Его захлестнуло бешенство! Тело свело судорогой, в затылке нарастала пульсирующая боль. Он словно ослеп и уже не видел ничего вокруг. Почти теряя сознание от боли, он вдруг резко выбросил тело в прыжке. В следующий миг он обрушился на мельтешащую перед ним фигуру, опрокидывая и подминая ее под себя, рыча от испепеляющей ярости. Валентин Павлович закричал и попытался сбросить Шибаева. Он извивался под ним и выкрикивал непонятные слова. Шибаев упер связанные руки ему в горло. Краем глаза он почувствовал сбоку движение, и тут же уши резанул дикий крик:

— Кирилл! Сынок! Убей его! Он все про тебя знает! Убей!

Шибаев надавил на горло мужчины. Послышался хруст, и по тому, как дернулось и мгновенно обмякло тело под ним, он понял, что все кончено. Тяжело дыша, он перевалился на спину. Над ним стоял парень в красной бейсболке, в руке его был нож. Глаза их встретились.

— Ты убил его? — спросил парень хрипло. — Он умер?

Он склонился над Шибаевым, и тот мгновенно подобрался, ожидая удара. Парень содрал липкую ленту с его рта и повторил:

— Мертвый? — Он пнул тело Валентина Петровича ногой. — А говорил, что бессмертный. Обманул.

— Развяжи, — произнес Шибаев непослушными губами, пристально вглядываясь в лицо парня.

Тот послушно начал пилить ножом липкую ленту, связывающую руки Шибаева.

— Кто ты?

— Он говорил, что я его сын. Меня зовут Кирилл. Мы его боялись. Я сам хотел его убить, но не смог. Он обижал Виту. Я помню. Он наказывал ее. Он заставлял ее стоять босиком на холодном полу, а она плакала. Однажды он держал ее руку над свечкой, и она кричала. Он все время говорил, что любит ее, и расчесывал ей волосы, а она боялась его. Он шил своих кукол, страшных и злых. Мы их тоже боялись. Теперь мы его не боимся, потому что он умер. Ты его убил. Он хотел спрятать тебя в стену. Мы сегодня уезжаем… Должны были уехать. Ты уверен, что он умер?

— Это ты подложил куклу в кровать Инги? — спросил Шибаев, растирая руки. — Дай! — он протянул руку, и парень отдал ему нож. Шибаев принялся освобождать связанные ноги.

— Да. Она была подлая и злая. Она обижала Виту. Вита хорошая. Я пришел, она была не одна…

— А музыка? Тоже ты?

— Музыка? Нет. Не знаю.

— А в кафе «Бонжур» твоя кукла?

— Моя. Я подождал, пока все уйдут, и положил на полку.

— Ты убил женщину из кафе?

— Нет, я никого не могу убить. Даже его не мог, — парень кивнул на тело на полу. — Она была плохая, она обидела Виту. Виту все обижают. Я положил на полку куклу. Я их наказал. Вита хорошая… — Он говорил монотонным голосом, без интонаций, повторяя как мантру: «Вита хорошая».

— А вампир тоже ты?

— Да. Я постарался уколоть неглубоко. И оставил там его волос и куклу. Дверь не запер. Он продает своих уродов на сайте, полиция вычислит. Он говорил, мы с ним похожи. Эта женщина опознает его. Но теперь уже поздно. Он уже никому не нужен. Я больше не боюсь его.

Он действительно не собирался убивать ту женщину. Он «подсвечивал» и подставлял настоящего вампира. Как все просто! Наивно, изобретательно… Смерть женщины от аллергии — нелепая случайность.

— Где ты взял снотворное?

— У Виты в тумбочке.

— А кукол?

— У него! — парень кивнул на тело на полу. — Подождал, когда он уйдет, и влез через окно. Там их много. Я взял таких, как у нас дома. Самых страшных и гадких. Четыре куклы с булавками. Они лежали в прихожей у Виты, в тумбочке. Я хотел наказать их, они обидели Виту.

— Как ты узнал, где он живет?

— Увидел его в городе и пошел следом. Он остался в городе, я не знал. Он все время врал.

— Борисенко ты тоже наказал?

— Это муж Инги? Нет. Вита его любит. Его нельзя.

Он замолчал, уставившись в пол. Сгорбился. Тень от козырька закрыла лицо. Казалось, его выключили.

— Виктория! — позвал Шибаев. — Вита!

Девушка подняла голову, уставилась на него пустыми глазами.

— Вита, это я!

Он потряс ее за плечо.

— Вита! Очнись!

Она выпрямилась; лицо стало осмысленным. Она с удивлением озиралась. Взгляд ее упал на мертвое тело. На лице промелькнул ужас. Как завороженная, она смотрела на запрокинутую голову мертвеца, страшный оскаленный рот — из левого уголка стекала черная струйка.

— Саша! Что это… Он умер?

— Умер. Мобильник с тобой?

…Они молча сидели на грязном цементном полу рядом с мертвым телом. Шибаев обнимал ее за плечи; она плакала…

Они не знали, сколько прошло времени. Вита перестала плакать. Сидела, вцепившись в Шибаева, стараясь не смотреть на человека, лежащего на полу.

Они услышали хлопанье дверей, громкие голоса и шаги наверху. С треском поднялась крышка подвального люка, и голос капитана Астахова прокричал:

— Санек, ты живой?

— Он сказал, что убьет тебя, если я с ним не уеду.

Голова Виты лежала на плече Шибаева. Они снова говорили о том, что произошло. А о чем еще они могли говорить? Они лежали в ее маленькой спальне; за окном была ночь. Как когда-то… Ночью легче разговаривать и делать признания.

— И ты согласилась?

— Да. Он страшный человек. Ему ничего не стоило убить. А я… Наверное, мне нужно уехать. Инга умерла из-за меня. Она меня ненавидела, и я желала ей смерти. Я видела перед собой картинку: она выпивает яд, я прихожу утром, а она мертвая. Я все время представляла, что насыпаю яд ей в вино, протягиваю и смотрю, как она пьет. А внутри меня — злая радость: она умрет! Я такая же, как отец…

— От чьих-то желаний еще никто не умер. Ее смерть была случайностью. Снотворное и алкоголь — опасная смесь. Ее нужно было лечить. Если человек слышит ночью шаги и музыку, ему нужна помощь.

— Ты думаешь, она была ненормальная?

Шибаев пожал плечами:

— Я уверен, что в доме никого не было.

— А кукла откуда?

— Если она держала ее в собственной постели, то только по одной причине: она сама ее туда положила. Чужих там не было, поверь.

Он пытался ее успокоить. Он не собирался рассказывать ей о странном парне Кирилле, которого Валентин Петрович называл сынком. Он всматривался в девушку, пытаясь понять, что она помнит. Похоже, ничего. Кирилл, искусственно созданный психологический гомункул, странное существо, мстящее за сестру. Вызванное к жизни другим странным и страшным существом, убийцей с даром проникать своими щупальцами в сознание и нажимать на болевые точки. А потом предлагать свои услуги по устранению проблем и болевых точек — постылых жен. Или мужей. Или конкурентов. Кого угодно. Не бесплатно. Мастерски заметая следы, маскируя убийства под случайные смерти. Он следил за Витой, он все о ней знал, он все время оставался в городе. Он рассказал ей об умершем брате, вызывая в ней чувство вины. Он поставил гадкий эксперимент, подтолкнув ее сознание к отождествлению себя с воображаемым братом. Выпустил странное существо, фантом, в реальный мир. У него действительно был дар. Зачем? Напугать Виту и смотреть, как она мучается? Или это тоска по нерожденному сыну? Или усталость от одиночества? Возможно, ему казалось, что теперь у него двое детей. А может, просто любопытство. Прикасался щупальцем и смотрел, как корчится жертва. Как любимая дочка Виктория превращается в любимого сына Кирилла. А он хозяин обоих, над моралью, сверхчеловек из космоса. Милует и мучит. Расчесывает волосы. Удерживает руку над пламенем свечки. Любит. Устраняет соперников, с легкостью убивая — машиной, ядом, ножом.

Он сунул щупальца в голову Алика, и тот рассказал ему о подозрениях Шибаева. И о том, что он, Шибаев, жив. Валентин Петрович понял, что пора уходить. С Витой. И она попыталась убежать. Спряталась.

После беседы с Лембергом Шибаева осенило: убийства «старых» жен совершают не мужья, а их наставник-экстрасенс! Лемберг сказал, что преступников трое. Три схемы, три почерка. «Кукольник», убийца Алевтины Лутак и устранитель «старых» жен. Он сказал, что «кукольник» — не убийца, он мститель. Он пугает и напоминает о грехах, но не убивает. Шибаев вспоминал лицо Кирилла — сонное, неподвижное, — его замедленную речь и долгие паузы перед тем, как ответить. Человек-фантом. Мститель.

— Почему ты ничего не сказала? — спросил он.

— Боялась за тебя. Ты не понимаешь, он был способен на все. Я боялась его в детстве… Он позвонил, и я открыла. Он стоял на крыльце, улыбался… Сказал: я вернулся! Обнял, что-то прошептал на ухо, я почувствовала его дыхание… Я боялась его, как боятся ядовитого гада! Как в детстве! Он так смотрел на меня… — Она всхлипнула.

— А твоя мама? Ты ей говорила?

— Нет! — выкрикнула Вита. — Я боялась. У мамы были ночные дежурства, и он оставался со мной… Я помню, как он расчесывал мне волосы… Я сидела у него на коленях, маленький перепуганный зверек, а он, закрыв глаза, что-то бормотал и водил гребнем… Он сказал, что приехал за мной, что увезет меня отсюда, что мы будем вместе. Что искупит свою вину. И снова я была маленькой перепуганной девочкой. И я поняла, что наш устоявшийся мир ничего не стоит, потому что каждый миг его может разрушить… дьявол! Что мы беззащитны…

— Нужно было сказать мне.

— Я не хотела тебя втягивать. Я спряталась. Он прекрасно знал, где я, от него не скроешься. Он позвонил и сказал, что убьет тебя. Он знал про тебя! Он приказал прийти к нему, дал адрес. Я пришла, но окна были темные, мне никто не открыл. Я нашла ключ под горшком с цветком, как у нас в Бобрах, и вошла. Крышка погреба была поднята, и я спустилась… — Она потерла лоб. — Что случилось? Как ты туда попал?

Он прижал ее к себе, заставляя замолчать. Он жалел их обоих — Виту и Кирилла, и уже не очень понимал, кого держит в объятиях. Двое беззащитных испуганных детей, которые пытались освободиться. И если бы не он, дьявол завладел бы обоими. Он помнил, как смотрел на него Кирилл, не узнавая, переводя взгляд на мертвое тело на полу, спрашивая: «Ты убил его? Он умер? А говорил, что бессмертный!» А потом пнул тело ногой…

Вита ничего не помнит. А он, Шибаев, никогда не забудет. И всякий раз, прижимая ее к себе, будет спрашивать себя: кто это? Вита или Кирилл?

Большой и сильный, он испытывал жалость, беспокойство и непонятную тоску, впервые столкнувшись с тем, о чем никогда не задумывался и не полагал возможным. С какой же невероятной легкостью наделенный даром вмешивается в судьбы, ломает и лепит заново, превращая человека в слепое орудие, способное на все! И тот беззащитен. И ничто не защитит и не убережет. Чей же это дар? Что за сила, существующая в природе, раздает такие дары? Слепая или осмысленная? И главное, зачем? Или сбой в программе, случайность, уродство, мутация, и никем не задумано? Случайно выпавший набор генов? Не во зло, не во благо?

— Как он? — шепотом спросил капитан Астахов у Алика Дрючина.

— Держится, — скорбно отвечал Алик. — Молчит, ты же его знаешь. Переживает. Это что? Алкоголь? — он заметил торбу из «Магнолии». — Славик Кучинский сказал, нельзя.

— Это водка. Для нас, — нашелся капитан. — Ему не дадим. С пустыми руками как-то не по-людски, сам понимаешь. Держи! — Он протянул Алику торбу. — Там еще закусить. Как насчет картошки? Посидим, обсудим текущий момент. Как?

— Нормально. Подожди, я тут подумал… — замялся Алик. — Вы случайно не собираетесь впаять ему превышение? Человека пытаются убить, он дает сдачи — и нате вам! Срок. Знаю я вас.

— Дрючин, ты же адвокат, должен разбираться в нюансах, — попенял Алику капитан. — Никаких претензий. Даже у родственников. Вообще, жертва — интереснейший тип, многое пока неясно. Может, вы, ребята, просветите?

— Чем можем, — сказал Алик. — Проходи!

…— Санек, можно поподробнее, как ты на него вышел? — попросил капитан, когда они уже сидели за столом.

— Случайно. Вита рассказала про отца, как он их бросил, а год назад нашел ее и покаялся. Оправдывался и объяснял, почему бросил. Сказал, что ждал близнецов, сына и дочь, но мальчик умер в утробе. Ну, еще всякие-разные подробности, страдания и ненавязчивая мысль, что она, Вита, каким-то боком причастна к его смерти. Якобы захапала все себе, оказалась сильнее, а сын умер. Он не мог выдержать боли и сбежал.

— Красиво! — покачал головой капитан. — Она ему поверила?

— Женщины, как правило, сентиментальны, — встрял Алик.

— Поверила. Но от денег отказалась, не могла забыть, как приходилось им с матерью. В четырнадцать она вообще осталась сиротой, и стало еще хуже.

— Не простила?

— Не простила. Он попрощался, сказал, что уезжает, а сам остался в городе и открыл курсы повышения самооценки. Я дал тебе адрес сайта, там вся программа. И в городе пошел слух, что появился экстрасенс, который реально помогает, решает проблемы, пользуется последними разработками американских психологов и дает путевку в новую жизнь. Зовут Валентин Петрович. Времена сейчас трудные, у всех проблемы. Вот к нему и ломанулся местный бизнес. Даже мода на него пошла. Туда ходил Макс Гусятский, фермер…

— Про курсы наслышан, Лутак тоже вроде отметился, — кивнул капитан. — Кто еще?

— Юрий Дерюгин, у него продуктовые магазины. Игорь Захаров, магазин электроники на площади. Возможно, Борисенко.

— Твой клиент? Чья жена умерла от передоза? Почему возможно?

— Потому что такой информации у меня нет. Спроси у него сам. Если он жив. Моим клиентом был не Борисенко, а его… Дрючин! Кто она ему? Сестра жены, одним словом. За год с небольшим они все стали вдовцами, у всех умерли жены. Мара Гусятская после пластической операции, Елену Дерюгину сбила машина, Софья Захарова подхватила какую-то хворь на отдыхе в Тунисе. Алевтину Лутак убили. Инга Борисенко умерла от снотворного. Сколько всего? Четыре. Или пять — Инга Борисенко под вопросом.

— Откуда дровишки?

— От знакомой визажистки.

— От кого? — не понял капитан.

— Красоту наводит. Зовут Светлана Решетникова, работает в салоне «Афины». Алик с ней знаком. Все эти женщины были ее клиентками, так что она в курсе. Я познакомился с ней, так как она была подругой Инги Борисенко. Решетникова в ходе беседы сообщила про другие смерти. И о том, что у всех были семейные проблемы: у мужей — любовницы, вечные скандалы и даже мордобой. А Лутак вообще боялся супруги как огня. И самое интересное, сказала Решетникова, эти козлы уже все переженились на молоденьких девчонках.

— И бизнес не пришлось делить, — заметил Алик. — Между прочим, Инга Борисенко консультировалась со мной насчет бракоразводной процедуры. И вдруг умерла.

— Мы подумали, что экстрасенс как-то слишком специфически поднимает самооценку своих студентов, и Дрючин пошел с ним познакомиться.

— Ага, Пашка Рыдаев тоже ходил, говорит, всякая туфта про то, что нужно ни в чем себе не отказывать и отсекать все лишнее. Любить свое эго, а на остальных плевать, — сказал Алик. — Мы решили, что он лишает их химеры совести, и они убивают жен, сохраняют бизнес и женятся на молодых.

— Интересная у вас жизнь, ребята, — восхитился капитан. — Ну и какое впечатление?

— С меня слупили за вход двести баксов, — пожаловался Алик. — Какое впечатление? Примерно такое, как сказал Пашка. Я записал лекцию на диктофон. Можешь послушать, если интересно.

— А потом экстрасенс пригласил его на чай, — добавил Шибаев.

— Дрючина? С какого перепугу?

— Он ему понравился. Наш Дрючин всем нравится.

— Сколько можно! — возмутился Алик. — Я же сказал, что…

— Не понял, — удивился капитан. — Что случилось?

— Дрючин неосторожно подставился — сообщил ему, что знаком с Лутаком и Дерюгиным, хотел понаблюдать за реакцией. Решил самостоятельно вывести этого типа на чистую воду, хотя обещал не лезть. И тогда экстрасенс пригласил его на чай.

— Ну, пригласил! И что?! — с вызовом спросил Алик.

— А то. Дрючин путается в показаниях, так как не помнит, что именно он выболтал экстрасенсу, пока пил чай. На тот момент ему отшибло память.

— Ничего я ему не выболтал и прекрасно все помню!

— Мы этого не знаем. Обо мне он узнал от тебя. И о том, что я жив. Кроме того, упоминание о Лутаке и Дерюгине…

— Дрючин сказал ему, что ты жив? С чего вдруг? Вы что, были знакомы?

— Ну как тебе… Знакомы, но не лично. Он был уверен, что убил меня. Сбил машиной. И он…

— Стоп! — приказал капитан. — Что значит знакомы, но не лично? Ты хочешь сказать, что он уже пытался тебя убить? Что это он сбил тебя машиной? С какой радости?

— Пытался. Но я понятия не имел, кто и почему. А когда он стал переживать, что не сумел с первого захода, так как теперь придется убивать опять, а это против его правил, я понял. Но уже, говорит, не машиной, а замуровать в стену, чтобы помучился, и наверняка.

— Чем же ты его так достал?

— Это из-за Виты, — ответил Алик. — Оказывается, экстрасенс — ее отец. Видел их вместе, ревность взыграла…

Шибаев пожал плечами.

— Он хотел увезти Виту, а я мог помешать. Возможно, Дрючин прав, ревность взыграла. Говорят, отцы ревнивы.

— Экстрасенс — отец Виктории Зубарь? — удивился капитан. — И вы не знали?

— Нет, конечно. После чая с Дрючиным он понял, что я подозреваю его в причастности к смертям «старых» жен. Похоже, Дрючин убедил его, что я вот-вот раскрою дело. — Алик сделал протестующий жест. — Кроме того, я свидетель, так как смогу опознать его в курьере, напавшем на Борисенко. И он сделал вторую попытку. Теперь со стеной. Кстати, Борисенко жив?

— До сих пор в коме. Ты считаешь, что Борисенко пытался убить экстрасенс? А мотив?

— Он собирается убить всех вдовцов, — сказал Алик. — Они его клиенты и свидетели.

Шибаев и капитан посмотрели на Алика, переглянулись.

— Вряд ли, он собирался уехать из города, — возразил Шибаев. — Мотив… Точно не знаю. Я не думаю, что Борисенко ходил на его сеансы, иначе он побоялся бы выдать себя за курьера. Инга оговорила Виту, а Борисенко промолчал, может, это… Не знаю. Обида за дочку.

Алик открыл рот, собираясь поделиться своей уверенностью, что у Виты и Борисенко был роман, и поэтому мотив — не обида, а ревность, но наткнулся на предупреждающий взгляд Шибаева и закрыл рот.

— Значит, тебя он в первый раз из-за дочки, а во второй — потому что слишком близко подошел к его бизнесу? Так?

— Да. Я шел от доктора Лемберга, он высунулся из окна машины и спросил, как доехать до центра. Предложил подвезти.

— Что ты делал у Лемберга?

— Пошел спросить, можно ли заставить убить под гипнозом. В силах ли лектора внушить аудитории, что можно убить.

— Ну и?…

— Нельзя. И тогда я вдруг понял, что убивают не мужья, а экстрасенс. Он вытаскивал из них подробности их семейной жизни и предлагал помощь. Возможно, вытаскивал под гипнозом, как из Дрючина.

— Опять? Сколько можно! — возмутился Алик.

— Да ладно, Дрючин, я же не в укор. У него действительно дар, никто бы не устоял. Страшный человек. Скажи спасибо, что остался жив. Экстрасенс-убийца. Убивал — тем и кормился. Маскировал убийства под случайные смерти. И как только я понял, он меня тормознул. Как почуял. И сразу провал. Прихожу в себя, ничего не понимаю. Думаю, что за хрень… Кто это? Сначала не понял, что это он спрашивал дорогу. А он расхаживает туда-сюда, смотрит на меня, а я шевельнуться не могу, и жажда страшная. А он перья распустил, говорит, не в моих правилах умыкать таким экзотическим способом, уж извините, но очень нужно поговорить, так как ваш друг, адвокат Дрючин, уверен, что вы почему-то считаете, что я имею отношение к смертям каких-то женщин, и что бы это значило. Извольте объясниться.

— Сволочь! — с чувством прокомментировал Алик.

— Ну, говорю, действительно была мысль, что после ваших сеансов мужья становятся убийцами, но доктор Лемберг, известный психиатр, сказал, что это невозможно. Как раз шел от него, а тут вы. Значит, говорит он, невозможно, и теперь ко мне никаких претензий? А можно полюбопытствовать, сколько же их всего умерло, этих жен. И вообще, каким боком тут вы? Вы же не оперативник, вы частный следователь. Я кое-что о вас узнал. Я объяснил, что меня наняла сестра женщины, умершей по неосторожности… и так далее. Наняла, потому что нашла у нее в постели куклу. Ага, говорит, куклу, и ухмыляется. У него в доме, кстати, целая коллекция разных кукол. Моя слабость, говорит. Со всего мира. А где еще были куклы, спрашивает. А я, как под гипнозом, еле языком ворочаю и выкладываю все как на духу. В кафе «Бонжур», говорю. И чувствую, вроде как освобождаюсь, мысль проясняется, соображать стал. Говорю, только про двух знаю. И тут он спрашивает: а что это с вами, вас что, убить хотели? Синяки, ушибы… Кто же это? Соперник? И смотрит с улыбочкой. Думаю, что за хрень, но пока не врубаюсь. А он начал про семью свою, как бросил жену и дочку, как страшно виноват, но все исправит. Да вы, говорит, должны ее знать, дочку мою. Это Виктория, ваша знакомая. Я только глазами захлопал. Дочка экстрасенса? Вита? А он говорит, мы уедем, и тогда вы сможете уйти. А до тех пор останетесь здесь. На всякий случай. Считайте, что вы у меня в гостях. Это все, что я помню. И снова провал. Очнулся уже в подвале. Связанный, а он мастерит что-то, пилит, приколачивает доски. Подскакивает, злой, растрепанный, орет. Прямо как подменили человека. Много чего орал. Насчет второй попытки, но не убью, говорит, а замурую, будешь подыхать долго и мучительно. А у нас вечером самолет. И я снова как с бодуна, себя не чувствую.

— Ужас! — с чувством сказал Алик.

— А он мельтешит, руками машет, кадык дергается. И орет. А у меня одна мысль: убью! И такая ненависть! Аж в глазах темно. Опомнился, когда он уже затих подо мной…

— Я чуть с ума не сошел, — сказал Алик. — Он не пришел ночевать, телефон вырублен, обзвонил всех знакомых. Ничего! Это чудо, Ши-Бон, просто чудо! Представляешь, ты в стене, связанный, в темноте… Ужас!

— Да уж, повезло, — заметил капитан. — Везунчик наш Санек.

— Что о нем известно? — спросил Шибаев. — Что-то уже узнали?

— Узнали. Его звали Валентин Петрович Саранцев. Диплом врача-психиатра, два года тюрьмы за опасные эксперименты, после чего исчез, не оставив никаких следов. Поменял фамилию на Суров, уехал в Индию, окончил школу медиумов при йога-центре в Дели и фармацевтические курсы для работников компании «Мумбаи фармацевтикс». Они производят препараты, основанные на природных и минеральных ядах. Долгое время жил в Португалии и Мексике. Португальский паспорт, там же собственность. Мотался по свету с лекциями, в основном для нашей диаспоры.

— И убивал, — добавил Алик. — Он как хищник, не мог не убивать. Это для него как… кроссворд! Ребус! Понимаете?

Шибаев и капитан снова переглянулись.

— Кроссворд для хищника? — переспросил капитан. — В каком же это смысле?

— Придумать схему убийства, войти в контакт с жертвой, втереться в доверие и нанести удар. Обставить как смерть по естественным причинам. Не оставить следов и рассчитать, когда нужно сваливать. Кроссворд! Чтобы все совпало, понимаете? Отчитаться за проделанную работу и получить гонорар. Суперкреативные мозги машины плюс дар гипнотизера. Плюс нравится мучить и убивать.

— Эко ты завернул, — восхитился капитан после паузы. — Тебе бы романы писать. Или хотя бы… этот… блог!

Алик порозовел от удовольствия; Шибаев хмыкнул.

— Я уверен, что убийством дело не кончалось, — сказал он. — Он шантажировал клиентов. Те платили, им было что терять. Значит, где-то спрятаны видео- и аудиозаписи разговоров и встреч.

— При обыске ничего не нашли.

— Попробуйте в подвале. Возможно, тайник там. Надавите на вдовцов. Кстати, Лемберг сказал, что убийцы Борисенко и Алевтины Лутак — разные персонажи, так как убийца Борисенко не боится крови, а убийца Лутак боится. Так что хоть Лутак и посещал сеансы, убил Алевтину, скорее всего, не экстрасенс.

— Странный тип, — заметил капитан. — И эти чертовы куклы! Кроме сайта с программами, у него был еще один, стажер раскопал. Он продавал этих кукол. Это вообще ни в какие ворота. Убийца, продающий кукол. Вот на хрен ему продавать кукол? Можете объяснить?

— Маленькая слабость, ничто человеческое, как говорили древние, не чуждо. Может, воспоминания о счастливом детстве, — сказал Алик.

— О бабушке-ведьме, которая по просьбе клиентов втыкала в них иголки, — добавил капитан.

Алик вдруг ахнул:

— Именно! Чертовы куклы укладываются в ритуал убийства! Это, если хотите, его клеймо. Метка! Черная месса! Я уверен, он оставлял их везде, где…

— Не пляшет, — перебил капитан. — С Ингой Борисенко непонятно, вроде смерть от передоза. Звуки и музыка — плод больного воображения, на клавишах пианино — только ее отпечатки. Правда, я думаю, дело будет пересмотрено. Тамару Носову он не собирался убивать, а кукла была. С убийством в кафе тоже не все ясно. Вообще идиотская ситуация с этими куклами, они как бельмо на глазу. Не понимаю, зачем они нужны. Это улика, он же не идиот, чтобы так подставляться. Санек, можешь объяснить?

— Вита сказала, он сам их шил, хобби такое. Она в детстве боялась их… — невпопад ответил Шибаев.

— Наемный убийца шьет кукол и играет в вампира! — в голосе капитана прозвучала досада. — Он псих. Оставил кукол в кафе, возможно, в спальне Инги Борисенко, в квартире Тамары Носовой. Три штуки. В квартире Носовой нашли его волос. Какой смысл? Что еще сказал твой Лемберг?

— Инга Борисенко увлекалась магией, могла купить куклу сама. Ее смерть — не убийство. Дрючин вообще считает, что она собиралась извести мужа. Она обращалась к нему по поводу развода.

— Как с ума посходили! — воскликнул капитан. — Допустим. А что за представление он устроил с Носовой? Фальшивые укусы, вампир… Что это? Если не планировал убивать?

Шибаев пожал плечами. Он не собирался рассказывать им про Кирилла и тем самым вмешивать Виту и теперь чувствовал себя на тонком льду. Делал паузы, тщательно выбирал слова, пожимал плечами, заставляя себя выдерживать пытливый взгляд Коли-буля.

— Согласен, он душевнобольной, — сказал Алик. — Разве можно понять душевнобольного человека? И насчет кукол. Он их любил! Эти куклы — произведение искусства, этнопримитивизм, древняя традиция, предмет культа. Некоторых он продавал, некоторых просто оставлял на месте преступления. Личный бренд. Считайте, кукольная мания, ничего не мог с собой поделать. И коллекция со всего мира. Любовь и слабость.

— Я бы прижал мужа Алевтины Лутак, — сказал Шибаев.

— Прижмем, — пообещал капитан. — Всех прижмем. Мутная история.

— Аж мурашки по коже! — поддержал Алик.

— За тебя! — Капитан поднял рюмку. — Выздоравливай, Санек!

Забегая вперед, сообщим читателю, что обыск в подвале экстрасенса дал результаты. На флешке, найденной в тайнике, были исчерпывающая информация о клиентах, записи разговоров, подробные детали убийств и даты выполнения заказов. Валентин Петрович упивался схемами и любил свою работу. Одним словом, «имена, пароли, явки». После чего посыпались счастливые вдовцы, выдумывая глупые объяснения, размазывая по щекам скупые мужские слезы и сваливая вину на экстрасенса…

Вячеслав Лутак пришел с повинной — признался, что убил жену. Вечером восемнадцатого августа, около девяти, он зашел в «Бонжур», намереваясь помириться с ней, так как утром они поссорились. Жена набросилась на него с упреками, и он, не отдавая себе отчет, схватил веревку и… А потом, в ужасе от содеянного, убежал. На тот момент никого в кафе не случилось. Табличку, возможно, он перевернул, но точно не помнит. На сеансах экстрасенса он присутствовал два раза, но никаких предложений от Валентина Петровича ему не поступало. Почему только два раза? Пустопорожние лекции, ничего конкретного, не всегда понятно, что хотел сказать. Чушь, одним словом. И дорого.

Кстати, накануне дотошный стажер обошел все проходные дворы в районе кафе «Бонжур», показывая фотографию пикапа Лутака, и нашел свидетельницу, показавшую, что эта машина стояла тем вечером под ее окнами.

Радда Носик тоже пришла с повинной и, рыдая, сообщила, что бельевая веревка принадлежит ей. Алечка упомянула, что надо бы привязать в кладовке веревку и сушить салфетки — она и принесла. Признаться побоялась и соврала, что никогда ее не видела.

Остался открытым вопрос, кто принес и положил на полку чертову куклу, но это уже были мелочи. Принес и принес. Может, как предположила официантка Надя, кто-то зашел попить кофе и забыл ее, а другой подобрал и положил на полку. Тем более их можно было свободно купить на сайте экстрасенса. И тип в бейсболке и кожаных перчатках, что не притронулся к кофе, тоже оказался ни при чем. А ведь как красиво вписывался!

Открытым остался также вопрос о кукле в спальне Инги Борисенко.

И еще не была разгадана странная история с вампиром…

Капитан Астахов, как правило, докапывающийся до глубин, не любит вспоминать про «кукольное дело», так как ему тут не все ясно — это тревожит его и портит ему кровь. Он еще раз встретился с Шибаевым, и они еще раз прошерстили всякие детали и нюансы. Капитан пытливо вглядывался в лицо Шибаева… Нет, нет, не потому, что подозревал того в чем-то предосудительном или в сокрытии информации, а в силу свойственной ему подозрительности. Натура у него такая, соответствующая кличке — Коля-буль, и с этим уже ничего не поделаешь. К своему разочарованию, ничего особенного в лице Шибаева он так и не высмотрел…

Кирилл, он же «газовщик», он же воображаемый брат-близнец Виты и фальшивый вампир, ушел в небытие. Как пришел, так и ушел. Растворился. И уже не вернется. О том, что он обрел плоть и кровь, знали лишь двое: Валентин Петрович, несостоявшийся отец, ныне покойный, и Шибаев. Первый уже никогда о нем не расскажет, а Шибаев… Шибаев тоже не расскажет, никогда и никому. Сосредоточенное лицо Кирилла, его замедленная речь и ломающийся голос останутся только в его воспоминаниях. Как и странная идея мести этого странного парня. Хотя почему странная? Страшные пугающие куклы из детства, страшный пугающий человек из детства… Дьявол и его куклы. Обидчикам сестры — вот вам! Пусть мучаются! И самый главный и самый страшный обидчик — сбежавший отец. Вампир!

Про то, что он явился невольной причиной смерти случайной женщины Тамары Носовой, тоже никто никогда не узнает. Равно как и про четвертую чертову куклу, найденную в прихожей Виты. Шибаев вспоминал, как схватил его на крыльце, сдавил, и тот издал какой-то неясный звук, вскрикнул или резко выдохнул… Как можно было не узнать Виту? Если бы не удар в лицо, он бы узнал ее! Узнал бы обязательно, не мог не узнать…

Вита будет иногда вспоминать брата, и эти воспоминания, причинившие ей столько боли, со временем начнут бледнеть и истончаться, пока не превратятся в легкую полупрозрачную дымку сожаления о том, чему не суждено было состояться…

На похоронах Валентина Петровича, экстрасенса и отца Виты, кроме нее присутствовали: Шибаев, Алик Дрючин, Елена Федоровна и капитан Астахов — на всякий случай. Это были скромные и поспешные похороны, без речей и музыки, с тремя скромными венками. Вита в черном, бледная, заплаканная; Елена Федоровна, тоже в черном, обнимала ее за плечи. Они молча смотрели, как гроб экстрасенса скрывается под комьями земли. Он уходил, уже навсегда. Запах земли, потревоженных корней и трав и кладбищенская тишина били по нервам. После завершения печальной церемонии все с облегчением потянулись к воротам.

Они посидели в кафе неподалеку от кладбища — все, кроме капитана, который, сославшись на неотложные дела, распрощался и улетел.

— Как ваш родственник? — спросил Алик у Елены Федоровны. — Все еще в коме?

— Володя вчера проснулся. Вы себе не представляете, прямо от сердца отлегло! Я уже не надеялась… — Она промокнула глаза салфеткой. — Какая-то пошесть на нас! Сначала Инга, теперь Володя. С ним все время следователь. Мне разрешили его навестить. Он такой страшный, господи! Худой, бледный, седая щетина… Он ничего не помнит. Слава богу, остался жив. Ты бы, Виточка, навестила его, он будет рад. Он всегда хорошо к тебе относился. Прости его… Их обоих. Инга поступила некрасиво. А Володя… — Она махнула рукой. — Он был сам не свой, он не поверил Инге, ни он, ни я. Прости его. Все мы совершаем неблаговидные поступки, которых стыдимся. Ему сейчас нужна поддержка. Я спрошу у них, и ты, Виточка, сходи, ладно?

Наступила неловкая пауза. Вита смутилась, Шибаев играл желваками, Алик с любопытством переводил взгляд с одного на другую.

Вита кивнула, наконец.

Они выпили вина, помянули усопшего. Шибаев подумал, что, кем бы экстрасенс ни был, он отец Виты. И что уж теперь… Всего о нем она никогда не узнает. Никто не узнает. И еще он подумал, что ей повезло — он ушел из семьи, когда она была маленькой, и детство ее, хоть и трудное, не было омрачено его зловещей тенью.

…Он развез их по домам. Сначала Елену Федоровну, потом Алика. Они остались одни. Молчали. Вита была подавлена, Шибаев не знал, что сказать и как утешить. Из головы у него не шла просьба Елены Федоровны навестить Борисенко, смущение и кивок Виты. Он поглядывал на нее, словно надеясь получить какой-то знак, и в то же время понимал, что знака не будет. Было у него такое чувство. Кирилл сказал, что Вита любит Борисенко. Возможно, Елена Федоровна тоже чувствует натянутую между этими двумя струну.

— Саша, я виновата перед тобой, — вдруг сказала Вита, и Шибаев вздрогнул. Его захлестнуло дурное предчувствие, что она собирается рассказать ему об отношениях с Борисенко, и он понял, что не хочет ничего знать. Быть исповедником — не его роль. Выслушивать оправдания и жалобы… Ну уж нет.

Он ошибся, она не собиралась говорить о Борисенко.

— В ту первую встречу, помнишь, ты показал мне куклу?

— Помню, — сказал удивленный Шибаев. — И что?

— А я сказала, никогда ее не видела. Я тебя обманула, я ее узнала.

Шибаев молчал. Ему приходила в голову мысль, что Вита обманула его, и казалось, он понимает почему. Страх, наверное. Страх, вернувшийся из детства. Надежда и уверенность, что это никак не связано с отцом. Она убедила себя, что это случайность, совпадение, нелепость, она гнала от себя мысль, что отец как-то причастен. Как страус зарыла голову в песок.

— Кукол на свете много. У него был сайт, он продавал их. — Он намеренно не называл Валентина Петровича ее отцом. — Возможно, Инга купила куклу сама. Алик вообще считает, что она собиралась извести мужа. Это не важно. Ингу не убили, она умерла от снотворного. Кукла ни при чем.

— А шаги и музыка?

— Они были у нее в голове. Никто, кроме нее, не играл на пианино. Во всяком случае, там только ее отпечатки.

— Знаешь, я его боялась… — Вита повернулась к Шибаеву, ей хотелось выговориться, и он был единственным, кому она могла сказать все. — Он не бил меня, не кричал. Он наказывал по-другому. Помню, я стояла босая и раздетая на крыльце, и пошел снег… А однажды я тайком взяла спички, и потом он держал мою руку над огнем… Такие у него были методы воспитания. А потом он исчез. И за все годы — ни строчки, ни звонка. Мама о нем никогда не вспоминала. Когда я стала старше, я спросила про него, и она ответила, что он был очень своеобразный человек. И все. Говорить о нем она не хотела. Тетя Люша сказала, что он был колдун. Ведьмак. Мог отвести глаза, лишить памяти, заколдовать — и человек вел себя как одержимый, говорил не своим голосом, лез в драку. И куклы его ведьмовские. Он сам их шил из мешковины. Сначала рисовал, а потом шил, сидел часами. — Ее передернуло. — Когда он ушел, мама собрала кукол и сожгла. Знаешь, я смотрела на него в гробу, черного, бледного, страшного, и мне казалось, что он сейчас откроет глаза и взглянет на меня. Я смотрела и думала: это мой отец, это мой отец… И ничего, одна пустота. Даже облегчение. Я, наверное, бесчувственная, он все-таки отец, и он любил меня… по-своему.

Шибаев снова вспомнил, как схватил ее на крыльце, сдавил, она издала какой-то неясный звук, вскрикнула или резко выдохнула… Как можно было ее не узнать? Он бы узнал! Если бы не удар в лицо… Узнал бы.

Он молчал, давая ей выговориться, понимая, что сейчас она прощается со своим прошлым, с отцом и со всем, что с ним связано: с проклятыми куклами и детскими страхами. И с Кириллом. Дай бог, чтобы навсегда.

— Когда он пришел, почти год назад, я сразу его узнала — он не изменился. Прошло больше двадцати лет, а он не изменился. И я подумала: может, и правда, колдун? Когда он рассказывал про брата, он так смотрел на меня, что мне стало страшно. И я подумала, что он не простил мне, и такое чувство вины перед ним, перед братом… Ты себе не представляешь!

Она замолчала. Молчал и Шибаев. Они подъехали к ее дому.

— А сейчас он пришел опять и сказал, что мы уедем. Когда я пряталась, я все время стояла у окна и смотрела на улицу, мне казалось, что он вот-вот появится, что он найдет меня. Он позвонил и сказал, что ты у него. Я думаю, он знал про нас. Мне все время казалось, что на меня кто-то смотрит. Может, правда, колдун. Он чуть не убил тебя… Обещал отпустить, если мы уедем. Он не собирался тебя отпускать, он все врал! Это все из-за меня. Мой отец чуть не убил тебя…

…Она словно услышала пронзительный звонок телефона. Она вспомнила, как смотрела на телефон на письменном столе, не смея взять трубку. Звонки через минуту прекратились. Ошиблись номером! Электронные часы на стене показывали три ночи. Или утра. Телефон зазвонил снова, и она почувствовала ужас. Замерев, смотрела на мигающую красную лампочку и не могла заставить себя протянуть руку. Телефон замолчал, но через минуту взорвался снова. Молчание и взрыв. Молчание и взрыв. Игра в кошки-мышки. Он прекрасно знал, где она. Он все о ней знал. Она словно видела, как он, ухмыляясь, снова и снова нажимает кнопку вызова. И, понимая, что деваться некуда, она обреченно, как приговоренная к казни, взяла трубку и поднесла к уху. Она услышала низкий, спокойный, добродушный голос, от которого по спине у нее побежали мурашки. Голос отца.

— Прячешься, — произнес он, и она почувствовала, что он улыбается. — Глупая моя девочка, неужели ты не понимаешь, что мы одно целое, и теперь не расстанемся? В чужом и холодном мире так мало людей, с которыми покойно и надежно. Твой друг, частный детектив, сейчас у меня в заложниках. — Он рассмеялся. — Я пообещал ему: как только ты придешь, он сможет уйти. Сейчас ты пойдешь домой и соберешь вещи. А потом ко мне. Запоминай адрес. Ты слышишь? Я буду ждать. Знаешь, что будет, если ты не придешь? — Она молчала. Не дождавшись ответа, он сказал, жестко разделяя паузами каждое слово: — Я. Его. Убью. — Она услышала тонкие пунктирные сигналы отбоя…

…Они сидели в машине, глядя друг на дружку. Лицо Виты было печальным и очень серьезным.

— Ты ни при чем. Просто ему захотелось меня убить. Настроение накатило.

— Почему, Саша? Это что, ревность? Вот так взять и убить? Когда я спустилась в подвал и увидела тебя на полу, связанного, и его, неподвижного, с кровью на лице… И лампу эту жуткую на шнуре с потолка… Это был такой ужас! Я думала, ты умер. Что вы оба умерли! Он собирался замуровать тебя! Мой отец! Колдун проклятый… — Она закрыла лицо руками и заплакала.

Шибаев привлек ее к себе, прижался щекой к макушке и сказал:

— Колдунов не бывает. Хотя Дрючин уверен, что бывают. А зеркало — портал в параллельный мир, поэтому нечего торчать перед ним целый день. — Ему хотелось отвлечь ее.

— В параллельный мир? — Она отняла руки от лица, взглянула на него. — И всем можно? А как туда попасть?

— Это к Дрючину. Инструкции у него. Не боишься?

— Наоборот! Хочу в параллельный мир.

— А на Магистерское не хочешь? Последние жаркие деньки, а там учеба, дождь, слякоть. Поехали?

— Саша… — Вита запнулась, и сердце Шибаева снова сжалось от дурного предчувствия. — Знаешь, я, наверное, уеду. Была у нас в секретариате, сказала, что перевожусь на заочный.

— Куда же ты уедешь? — голос его звучал слишком ровно.

— Домой.

— К бобрам? — Он пытался шутить.

— К бобрам. Я провинциальная девушка, Саша. Юристы нужны везде. В городе их полно, а у нас… — Она развела руками. — И тетя Люша одобряет. Обрадовалась…

А я, хотел спросить он. Неужели так просто? Она положила руку ему на плечо, сжала. Словно просила прощения. Еще он хотел спросить насчет Борисенко — пойдет ли навестить? Но не решился…

— У меня там дом, не забыл? Приглашаю вас с Аликом на новоселье. Приедете? — в ее голосе чувствовалось облегчение — самое трудное было сказано.

А как же Борисенко, вертелось в голове Шибаева. А никак. Останется в городе. Несмотря на грустную новость, он тоже почувствовал облегчение.

— Приедем. А пока на Магистерское. Дрючина берем или как?

Вита улыбнулась.

— Берем! Пусть расскажет про параллельный мир.

— Может, поужинаем где-нибудь? — спросил Шибаев.

Она покачала головой:

— Не сегодня. Устала…

…— Ну что? — спросил Алик, открыв Шибаеву дверь. — Я думал, ты не вернешься. Как Вита? Держится?

— Держится, — буркнул Шибаев.

— Ты сказал ей?

— О чем?

— О том, кто ее отец на самом деле.

— Думаешь, надо?

Алик задумался, испытующе уставившись на Шибаева.

— Не сказал. Я бы перекусил чего-нибудь. Что есть? Я купил пива.

— Все есть. Иди, умойся! — приказал Алик. — И накрывай на стол. Я подогрею котлеты.

— Она уедет? — спросил Алик, когда они уже сидели за столом.

— Почему ты так решил?

— У нее было такое лицо, там, на кладбище… Ши-Бон, она до сих пор его боится! Это бросалось в глаза. Она не захочет здесь жить. Он же вампир! Мало ли.

Шибаев мрачно жевал котлету; молчал. Алику хотелось болтать.

— Я ее очень понимаю. На ее месте я бы тоже уехал.

Шибаев молчал.

— Она говорила, у нее есть дом. Родные пенаты. Родные стены. С ее профессией она нигде не пропадет. Вообще народ массово переезжает в провинцию, все устали от города. Эра урбанизации заканчивается, увы. А может, к счастью. Мы переживаем исторический момент ее заката. Где у нее дом? Забыл. Смешное такое название. Свежий воздух, коровье молоко, здоровая экология, может, оно и к лучшему.

Шибаев по-прежнему молчал и сосредоточенно жевал.

— Да скажи хоть что-нибудь! — не выдержав, закричал Алик. — Что случилось?

Шпана, сидевший на табурете, прижал уши и зажмурился.

— Она что, вернулась к Борисенко?

— Не вернулась, — ответил Шибаев. — Отстань, Дрючин, и так тошно.

— Радоваться надо, что не вернулась. Красивая девушка. У вас с ней серьезно?

— Не знаю. Ты же сам сказал, что она уедет.

— Ага, все-таки уедет! — обрадовался Алик. — Я оказался прав. Так уедет или нет?

— Сказала, уедет, — нехотя ответил Шибаев.

— А ты?

— А что я?… Я убил ее отца, понимаешь? Он был дьявол, убийца, садист, но это ее отец. И ничего уже не изменишь.

Алик против обыкновения не нашелся, что сказать. Пробормотал после паузы:

— Если бы ты его не убил, он бы убил тебя. Ты же сам понимаешь…

— Понимаю.

— Ты думаешь, она бежит от тебя?

— Не знаю.

— Надо было поговорить с ней начистоту. Объяснить…

— Это не важно, Дрючин. Есть вещи, через которые не переступишь. Вины нет, а на душе хреново.

— Это мазохизм! — закричал Алик. — Я тебя не узнаю, Ши-Бон! Он наехал на тебя машиной, он чуть не замуровал тебя в стенку, а ты сидишь тут, сопли распускаешь! По-твоему, надо было дать себя убить?

— Дело не в нем, Дрючин, и ты прекрасно все понимаешь.

Алик опять не нашелся, что сказать, а потому промолчал.

— Я пригласил ее на Магистерское, — сказал Шибаев. — Ты с нами?

Алик кивнул.

— А когда?

— В выходные. Пока тепло. Не забудь спасательный жилет.

— Ага.

Некоторое время они ели в молчании. Потом Алик сказал:

— Я нашел в Интернете один прикол с яйцом. Рассказать?

— Ну.

— Оказывается, сырое яйцо нельзя раздавить голыми руками, представляешь?

— По-моему, можно.

— Нельзя, я пробовал. Происходит неравномерное распределение давления, и яйцо остается целым. Закон физики.

Шибаев с сомнением покачал головой.

— Не веришь? — Алик вскочил и побежал в кухню. Вернулся через минуту с яйцом, протянул Шибаеву. Тот взял.

— Дави!

Шибаев сдавил, и яйцо разорвалось как бомба. Алик вскрикнул и отскочил, но было поздно — по его футболке стекала неаппетитная желтая жижа. Такая же текла по руке Шибаева. Они смотрели друг на друга.

— Ну, Дрючин! — с чувством произнес Шибаев, отряхивая руку.

— Не понимаю, — сказал Алик. — Я же давил!

— Сто раз давал себе слово не вестись на твои дурацкие приколы!

Шибаев побежал в ванную. Шпана стал аккуратно слизывать со стола капли белка. Алик наскоро вытерся салфеткой и побежал в кухню за новым яйцом. У него был настырный характер, и он никогда не сдавался, часто доводя ситуацию до абсурда.

— Смотри! — закричал он вернувшемуся Шибаеву. — Тебе попалось плохое яйцо. Нормальное раздавить невозможно! Смотри!

Алик сдавил яйцо, и оно, взорвавшись, выплеснулось на его футболку.

Шибаев смотрел на Алика; тот обескураженно смотрел на вторично обгаженную футболку.

— Принести еще одно?

— Не надо, — буркнул Алик. — Получается, все-таки разводилово?

Шибаев пожал плечами…

Шибаев с трудом нашел улицу Запрудную. Дом Виты он узнал сразу — наверное, по кустам роз у калитки, которых больше нигде не было. Среди поредевших темных листьев были разбросаны пожухлые белые и красные цветки. Он толкнул калитку и вошел. Небольшой дворик, заросшая побуревшей травой дорожка до просевшего крыльца, маленький дом с маленькими оконцами. Шибаев усмехнулся, вспомнив хижину дяди Алика, поднялся по заскрипевшим ступенькам на крыльцо и постучался — звонка не было. Дом не отвечал, оставаясь безжизненным и тихим. Он потянул за ручку, дверь была заперта.

— Ищете кого? — услышал Шибаев женский голос и оглянулся. На него из-за забора настороженно смотрела полная немолодая женщина в темно-красном платке.

— Добрый день! Ищу Викторию. Где она, не знаете?

— И вам добрый. А вы кто ей будете?

— Я ей друг. А вы тетя Люша?

— Виточкин друг? Иди сюда! Тут лаз, — она махнула рукой, показывая, где лаз.

— Тебя как зовут? — спросила она, когда Шибаев перебрался через тын в соседний двор.

— Шибаев. Александр Шибаев.

— Садись за стол. Молоко будешь? Утрешнее.

— От Буринки? — Шибаев сел на скамейку у стола.

— Он нее. Виточка рассказала? — Женщина бесцеремонно его рассматривала. У нее было обветренное лицо человека, привыкшего проводить много времени на воздухе, и крупные натруженные руки. Из-под платка выбивались седые пряди.

Шибаев кивнул и спросил:

— Вита дома?

— Дома, где ж ей быть. Пошла за щенком к моей куме, у ей сучка принесла пять щенков. Я и попросила Виточку сходить. Мой Босик уже месяц как сдох, старый был. Скоро прибудет. Ты из города?

— Из города.

— Так принести молока?

— А воды можно?

— Можно. Сейчас. — Тетя Люша пошла в дом. Вернулась с кружкой, протянула. Села рядом, смотрела, как он пьет.

— А Виточка, часом, не от тебя сбежала? Вернулась смурная, молчит, переживает. Я спрашиваю, а она: «Все в порядке, тетя Люша, не беспокойтесь». Но я же не слепая, вижу. Она мне как дочка после смерти Лиды — та от сердца в одночасье померла, и Виточка осталась одна. Так что там у вас случилось? — Она требовательно глядела на Шибаева. — Смотри, парень, в случае чего, за нее есть кому заступиться.

— Она не сказала?

— Она не скажет, все в себе. У меня давление, так она боится. Я же вижу, не слепая. Кинулась в работу, минуты свободной нету. Ремонт затеяла, видать, насовсем вернулась. Оно, конечно, хорошо, а только и о себе подумать надо. Расскажешь? Я ж ей не чужая. Может, подсоблю чем. Никогда не надо держать в себе, на людях легче.

— Умер отец Виты, — сказал Шибаев.

— Кто? — изумилась тетя Люша. — Отец Виточки? Какой еще отец?

— Валентин Петрович.

— Валентин? — женщина смотрела на него во все глаза. — О господи! Откуда он взялся?

— Приехал к Вите…

— И помер? — Она перекрестилась. — Правда, помер? Ты сам видел?

— Я был на похоронах.

— Он что, нашел Виточку? И помер?

— Нашел. И помер. — Шибаев не понимал ее настойчивости. Она переспросила несколько раз: помер? Смотрела напряженно, недоверчиво… Что это с ней?

— Потому сбежала, — кивнула тетя Люша. — И там достал, нечистая сила! И правильно сделала, с ним никогда не знаешь. Ты его больше не видел? На могиле был? Закопали при тебе?

Шибаеву показалось, женщина заговаривается.

— На могиле был, закопали при мне. Гроб забили тоже при мне. Вита очень болезненно пережила смерть отца…

— Да какой он отец! — вскричала тетя Люша. — Никакой он Виточке не отец, нечего врать. Лида приняла его, когда Виточке было три годика. Я ей сразу говорила: держись от него подальше, он ведьмак! Ей тоже не сахар было девочку одну ро́стить, вот и приняла.

— Подождите, тетя Люша! Вы хотите сказать, что Валентин — не отец Виты?

— Я ж говорю! Какой он отец, прости господи! Приблудился к нам, больной, черный, кашлял страшно. Откуда — бог весть. Лечился в нашей больнице, мы с Лидой вместе там работали, она сестрой, я акушеркой. Это я потом ушла на базаре торговать, когда ревматизмом пальцы скрутило. Что с ним было, никто не знал. Судороги страшные, всего корежило, выгибался дугой и страшно кричал не своим голосом, как из-под земли. Наша шептуха, баба Маланка, сказала, это нечистый в него вселяется. А то еще сознание терял, часами лежал как мертвый. Уже и отпевать раз собрались, а он восстал! У нас слух пошел: боится божьего слова! И еще заметили, что он никогда мимо церкви не ходит, всегда обойдет. Потому и спрашиваю: сам видел, как закопали?

— Сам видел. Честное слово.

Похоже, Валентин Петрович был местной легендой…

— Тогда ладно. Лида его пожалела, взяла в дом. Она добрая была, но простая, всему верила. И жалостливая. Молоком его отпаивала, травами, лекарство заграничное из города заказывала. Ночные дежурства попросила, чтобы денег побольше, исхудала вся, страшная стала. А он с Виточкой дома. Правда, по дому все делал, ничего не скажу, руки стояли. И еще… — тетя Люша понизила голос. — Он куклы шил! Страшные, безглазые… Я как увидела, сразу поняла — ведьмак! Подклад на смерть делает. А может, не ведьмак, а нежить. Ни живой, ни мертвый. Застрял, и ни туда, ни сюда. И Виточку как подменили. То веселая такая девочка была, ласковая, а то как волчонок стала — голову опустит и молчит, слова не вырвешь. Молчит да исподлобья зыркает. Вроде как кто-то жизнь из нее тянет. И Босик мой его боялся, тот, первый, помер давно. Здоровый был и дурной, так и кидался на всех. Но хитрый! Наловчился ошейник скидывать и вон с подворья! Как-то Валентин зашел, а Босик как бросится! Я в окно смотрела, похолодела вся — а ну порвет! А Валентин стал, руку вытянул, и Босик припал на лапы и заскулил. А потом заполз в будку и просидел два дня безвылазно. И уже не отошел, бояться стал. Испортил собаку. Я тогда Лиде сказала, как бы беды не было, страшный человек! Душегубец. Лида простая была, добрая, вот он и пользовался. Может, убил кого, пересидеть надо было. Или вообще из этих… — тетя Люша выразительно посмотрела на Шибаева. Тот не понял, но на всякий случай кивнул.

— А потом вдруг исчез! И главное…

— Подождите, тетя Люша… — он все еще не верил. — Вы уверены, что он не отец Виты?

Тетя Люша всплеснула руками:

— Да я ж у нее роды принимала! Хорошая, здоровая девочка родилась! Лиде уже за тридцать было…

— А второй близнец?

— Какой такой близнец? Ты чего, парень? — Она с недоумением уставилась на Шибаева. — Не было близнеца!

— Извините… — пробормотал обалдевший Шибаев. — А кто отец?

Тетя Люша пожала плечамиы, отвела взгляд.

— Всякое говорили… — Она замолчала, словно выдерживая борьбу с собой. Решилась, наконец. — Только Виточка ничего про то не знает, Лида не говорила. Да лучше бы сказала, честное слово! — воскликнула. — Кабы знать, что Валентин вернется, да еще и голову ей задурит. Ишь, чего удумал! Отец! Ведьмак и есть. Врач у нас молодой был, интерн, полтора года, а потом уехал в город, не прижился. Вот он-то и был Виточкин отец. Я так и сказала Лиде: поговори с ним, его ж дитя! Что за тайны такие! А она ни в какую, я старше, говорит, он городской, мы ему не нужны. Так он и уехал, не знаючи, что дочка родилась. Валентин тоже не прижился, через год ушел, не сказавши ни слова. И главное, никто не видел, как уходил. Да и слава богу. Лида пришла с работы, а его уже и след простыл, и Виточка дома одна. Сидит на полу с куклами — он их бросил, не забрал. Я ей тогда сказала: благодари бога, что живы остались, не извел вас нелюдь! Схватила проклятые куклы, развела костер — и туда! И веришь, кричали они человеческими голосами! Аж мороз по коже. — Тетя Люша тяжело дышала, переживая снова страшную историю про ведьмака; на скулах выступили красные пятна, на лоб выбились седые прядки. — Сгорели, а пепел я закопала на перекрестке, как баба Маланка велела. И думать забыли. А оно вишь, как вышло, разыскал нечистый Виточку! Да не допустил господь чистую душу испортить, послал ангела-хранителя прибрать. — Она помолчала. — А помер отчего?

— Несчастный случай, — сказал Шибаев, подумав, что ангелом-хранителем его еще никто не называл. — Вы сказали Вите, что Валентин ей не отец?

— Ничего я не говорила! Я думала, Лида рассказала. А теперь уж и не знаю. Думаешь, надо сказать?

— Думаю, надо. И про близнеца…

— Да какого такого близнеца?! — вскричала тетя Люша. — Да что ж ты заладил! Подожди… Неужто Валентин наврал? — Она всплеснула руками. — Ну, безбожник! То-то я смотрю, она сама не своя вернулась… Это ж надо такое выдумать! Нелюдь! Чисто нелюдь! — Тетя Люша пригорюнилась. — А у вас с ней как, серьезно? — спросила после паузы.

Она была простодушной, эта женщина, и Шибаев не стал врать.

— Не знаю, тетя Люша.

— Виточка в город не поедет, так и знай. У ней тут и работа хорошая, и в школе в старших классах урок ведет… Директор у нас молодой, холостой, к ней с дорогой душой. И консультации людям, не надо теперь в город ездить. Нечего ей у вас в городе делать. А ты кто будешь по профессии? Военный, никак?

Шибаев кивнул. В знании людей тете Люше было не отказать.

— По казармам всю жизнь небось. Вот что я тебе скажу… — Она положила руку на рукав Шибаева. — Не тревожил бы ты ее, добрый человек. Подумай сам, если сбежала от тебя, значит… Сам понимаешь. Не тревожь ты ей душу, я с ней сама поговорю, выведаю осторожно, что к чему, и про Валентина правду скажу. Вишь, как догнал ее ведьмак! Через столько лет… То-то она домой кинулась, бедная. Она тут дома, своя. Здесь не обидят. И люди с уважением. И Юрий Леонидович, директор школы, тоже… Пожалей ты ее! Иди себе с богом.

Кончилось тем, что она расплакалась. Лицо сморщилось, стало уродливым; она всхлипывала и смотрела на Шибаева умоляюще…

…— Что случилось? — спросил Алик, отпирая дверь. — Я думал, ты останешься. Вита с тобой?

— Нет. Пожрать есть?

— Да что случилось?! — закричал трепетный Алик. — Поссорились?

— Дрючин, отстань! Дорога плохая, еще и дождь пошел. Устал…

— Нет, ты скажи! Скажи по-человечески!

Шибаев, сбрасывая на ходу свитер, направился в ванную. Алик побежал следом; Шибаев захлопнул дверь перед его носом.

— Ничего не понимаю! — в сердцах бросил сгорающий от любопытства Алик…

…— В чем дело, Ши-Бон?

Они сидели за столом; Шибаев и Алик напротив друг друга, Шпана — справа от хозяина, на табурете. Алик постарался на славу: жареная картошка, котлеты, салат из помидоров и огурцов и копченая рыба. Водка в запотевшей бутылке.

— Твое здоровье, Дрючин! — Шибаев поднял рюмку.

— В чем дело? — повторил Алик.

Шибаев увлеченно ел. Алик испепелял его взглядом. Шпана стащил котлету и тоже увлеченно ел, прижав уши. Спетая мужская компания. Все как всегда.

— Ну!

— Баранки гну! — находчиво ответил Шибаев. — Что ты хочешь от меня услышать?

— Сам знаешь! Почему ты вернулся? Что с Витой?

— С Витой все в порядке. Работает. Делает ремонт. — Он замолчал.

— Ну и?…

Шибаев вздохнул и потянулся за бутылкой.

— Она с Борисенко! — догадался Алик. — Да не молчи ты!

— Нет, она не с Борисенко.

— А что тогда? Что она сказала?

Шибаев опрокинул рюмку, нагреб в тарелку салата.

— Ничего не сказала.

— Как это?

— Я ее не видел. Отстань, а?

— Как это не видел?

— Элементарно, Дрючин. Тетя Люша сказала, что не нужно…

— Какая еще тетя Люша?!

— Ее тетя Люша. Между прочим, Валентин Петрович — не отец Виты…

— Как! — ахнул Алик. — А кто?

— Отчим. Его в Бобрах до сих пор помнят и считают ведьмаком и нежитью. Тетя Люша долго не верила, что он умер.

— Ничего не понимаю! — в сердцах крикнул Алик.

— И брата-близнеца не было. Все вранье.

— Зачем?

— Должно быть, нравилось манипулировать людьми. Ведьмак он и есть ведьмак. Привязать к себе, заставить мучиться…

— Тем лучше, значит, ты не отцеубийца.

— Значит, нет.

— Тогда что?

— У нее своя жизнь, Дрючин. Тетя Люша сказала, если она от тебя сбежала… Понимаешь, Дрючин, она сбежала. От меня в том числе. И не надо лезть. Я же чувствовал… Она ни разу не позвонила сама и не позвала.

— Это насовсем?

Шибаев не ответил…

…Ночью он долго не мог уснуть. Запоздалые сожаления, упреки в собственной трусости, тоска и боль… А как надо было? Надо было дождаться и спросить прямо: так, мол, и так, я когда-то сделал тебе предложение, и что ты на это скажешь? После того, как я на твоих глазах убил человека, и ты мне соврала насчет проклятых кукол, и я знаю, почему ты его боялась, и что он чуть не убил твоих мужчин, Борисенко и меня. А самое главное, я знаю про Кирилла. И никогда не буду уверен, кто из вас со мной… Даже если я ничего никогда тебе не скажу, ты вспомнишь когда-нибудь… возможно. Кто знает, как долго действует «программа» и закончилась ли со смертью автора. Никто не скажет. Разве что спросить у Лемберга? А если частный детектив Шибаев станет триггером и подтолкнет твою память, и ты снова превратишься в Кирилла, фантомного брата-близнеца?

А что такое Валентин Петрович? Странное, искореженное, потусторонее существо с чертовым даром, гипнотизер и убийца, нагромоздивший горы лжи… Как это сказала тетя Люша? Ведьмак и душегубец.

Шибаеву вдруг пришло в голову, что надо бы сходить на кладбище, посмотреть, что и как. На всякий случай.

…Он снова вспоминал, как они плавали в озере и до заката лежали на теплом песчаном пляжике, как сидели у костра, как подсмеивались над мокрым, провалившимся на мостках Аликом, ели запеченную на костре рыбу и пили вино. Вспоминал, как она сказала про свой дом… Дом как идея дома, сказала она, место, куда ты всегда можешь вернуться. Кусты роз у калитки, последние пожухлые цветки… Заплаканное лицо тети Люши…

Вита вернулась домой. А как же он, Шибаев? А никак. Алик Дрючин, например, уверен, что за любовь нужно бороться и бить сопернику морду, хотя никогда в жизни не дрался. А он, Шибаев, наоборот, считает, что не нужно, хотя вся жизнь в драках. Вот и рассуди, чья правда.

…Он проворочался до утра, вспоминая Виту, Кирилла и экстрасенса, снова и снова проворачивал в памяти события двух последних месяцев, пытаясь расставить их по полочкам, убеждал себя, что прав Алик, и нужно бороться, ругал себя слабаком, но тут же доказывал себе, что не нужно… Но так ни к чему и не пришел. Не знал он, как лучше.

Он поднялся, когда за окном уже определились лиловые утренние сумерки и потянуло холодком из балконной двери. Пошел на кухню, засыпал кофе в кофеварку и налил воды. Стоял босой, невыспавшийся, недовольный собой, прислушиваясь к урчанию агрегата. Вздрогнул, услышав голос Алика:

— И мне кофе!

Теперь они стояли вдвоем, наблюдая за кофеваркой. Алик, в отличие от Шибаева, был в красивом халате и тапочках с помпонами. Потом к ним присоединился Шпана, который кофе не пил, но рассчитывал на кусок колбасы. А может, просто за компанию.

— Я думаю, ты прав, Ши-Бон, — сказал Алик, осторожно отпивая из чашки. — Черт, горячий!

Шибаев не отвечал; стоял с чашкой в руке, сосредоточенно ее разглядывая, погруженный в себя, никак не реагируя на Алика.

— Древние говорили: если у тебя есть птица, отпусти ее. Если вернется, значит, это твоя птица. Я, конечно, не знаю всего, но думаю, ты поступил мудро. Некоторые вещи должны отстояться. Особенно, принимая во внимание некие обстоятельства…

Алику хотелось болтать. Он умирал от любопытства и строил фантастические догадки насчет того, что произошло в Бобрах. Воображения ему было не занимать. Но на все его подходы и попытки разговорить Шибаев отвечал каменным молчанием. Впрочем, Алик не терял надежды докопаться до истины.

— Ты понимаешь, Ши-Бон, любовь — странная штука, прекрасный сон человечества, — разливался соловьем Алик. — Сон! Иллюзия. Возьмем, например, древнюю историю, где все крутится вокруг любви, ревности и предательств. Троянская война, восстание Спартака и… многое другое. Самые прекрасные образцы литературы у всех народов, даже у тех, у кого нет письменности, крутятся вокруг любви. Как правило, несчастной. Вот почему она всегда несчастная, а, Ши-Бон? Ромео и Джульетта, Фархад и Ширин… и многие другие. Вся мировая лирика основана на несчастной любви. Она встряхивает человека, заставляет совершать поступки или уходить в пустынь…

— У нас есть сахар? — спросил Шибаев. — Сахарница пустая.

— Сахар? — У Алика был вид внезапно разбуженного человека. — Кажется, есть. — Сам он пил кофе без сахара. — На верхней полке.

Шибаев достал с верхней полки упаковку сахара, раскрыл.

— Хочешь, я с ней поговорю? — сделал еще одну попытку Алик.

— С кем?

— С Витой.

Шибаев не ответил, сосредоточенно колотя ложечкой в чашке.

— Иногда постороннему человеку намного легче.

— Дрючин, отстань. Расскажи лучше про зеркала.

— Про зеркала?

— Есть что-нибудь новенькое?

— Много чего. — Алик задумался. — Например, нельзя вешать зеркало в спальне.

— Почему?

— Чтобы не отражался спящий, а то вселится потусторонняя сущность. Замечал, иногда человека как будто подменили — заговаривается, злится, скандалит… Замечал?

Шибаев пожал плечами.

— Еще нельзя отражаться голым, а то разрушится аура или увидишь черта. Нельзя смотреться в зеркало после полуночи, может затянуть.

— Куда?

— Туда! — Алик махнул рукой. — И останется одна оболочка. Или поворачиваться к нему спиной. К зеркалу в смысле.

— То есть все время держать его под контролем?

— Ну. А еще надо смотреться и хвалить себя. Раз в день по пять минут. Это привлекает удачу.

— А хватит пяти минут?

— Можно сколько хочешь, не суть. А еще нельзя смотреться в зеркало вдвоем.

— Почему?

— Более сильная личность поглотит жизненную энергию более слабой.

— Значит, если мы с тобой случайно увидим друг друга в зеркале… — Шибаев уставился на Алика. — Кто поглотит кого?

Алик вздернул бровь, красноречиво пожал плечами и промолчал…

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Голоса ангельских труб».

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Магия имени».

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Ритуал прощения врага».