— Клянусь кишками Эрлиха, Конан, я видел всё сам — ясно и чётко! Вот, как тебя сейчас вижу! И должен тебе сказать, что страшней этого я ещё ничего не видал! — покрасневшее лицо, выпученные глаза, кривящийся и брызжущий капельками слюны рот, порывистое дыхание и сжавшиеся так, что аж побелели, кулаки Велемира сказали киммерийцу, что его старый товарищ по похождениям на «Вестреле» и правда — верит, что всё, что он успел рассказать — было!

Похоже, что он действительно — видел что-то. Что-то такое, что пробрало его зачерствевшую и не обременённую особым воображением душу до самого дна.

Жаль только, что он не умеет вести рассказ не сбивчиво, перескакивая с события на событие, а так, чтоб можно было увидеть последовательность этих самых событий. И их связь. Да и ладно. Просто, значит, для того, чтоб выяснить то, что сейчас интересует Конана, придётся задавать наводящие вопросы. Но для начала — самое главное: жидкость, придающая лёгкость самому процессу рассказывания.

— Ну и дела, клянусь селезёнкой Неграла… — Конан покачал головой. — Эй, Юркисс! Мардук, что ли, поселился у тебя в погребе, что ты боишься туда лезть?! Почему у нас до сих пор нет свежего вина?! Ну, того, из Коринфских виноградников, а не этой дешёвой подделки из Кофа? Ну-ка, быстро! А то мы сами спустимся и найдём! Перепробовав, конечно, все бочки, что там у тебя!..

— Сию минуту, Конан! Пожалуйста, прошу тебя: не надо никуда спускаться и ничего дегустировать! — шустрый трактирщик-зингарец по имени Юркисс на зычный голос варвара прибежал так, словно за ним черти гнались! А ещё бы: однажды, месяца полтора назад, в самом начале их знакомства, когда Конан и правда спустился в погреб, не вставленные на место затычки, которые варвар просто выбивал, подставляя, чтоб «не заморачиваться» с кружками, под струи «бездонную» глотку, трактирщику этот визит запомнился надолго. Вылившаяся жидкость на три дня превратила тёмное сырое помещение с низким потолком в противно чавкающее под сапогами болото. Спёртый и воняющий кислятиной воздух которого от экзекуции над бочками, разумеется, суше и ароматней тоже не стал. — Вот, посмотри: я уже принёс всё, что вам нужно! Коринфское!

Действительно, в обеих руках толстячка было зажато два горлышка вожделенных кувшинов изящной пузатенькой формы, приятно ласкающих горящие жаждой взоры Конана и его бывшего напарника.

— Неплохо, а то я уж было…

— Прошу тебя, Конан, не нужно! Это именно оно, то самое вино, которое тебе тогда так понравилось! Клянусь, как ты говоришь, селезёнкой Неграла! — пока Юркисс разливал недрогнувшей рукой вино по огромным кружкам — скорее уж, целым жбанам — Конан подумал, что если он проведёт в Силенсии, столице небольшого государства Тюринфии, ещё пару месяцев, клясться селезёнкой Неграла начнут вслед за Юркиссом, его женой и их многочисленными отпрысками ещё и годовалые младенцы в колыбелях.

Но в планы киммерийца вовсе не входило задерживаться здесь настолько.

Нет, судьба вольного наёмника полна приключений и путешествий! Ведь сидя на месте, словно какой-нибудь ремесленник, землепашец или тот же трактирщик, наёмник-воин работы не найдёт. Значит, он должен сам искать места, где имеется работа именно для него. Работа, которая не по плечу землепашцу, ремесленнику, чиновнику. Ну, или государственному войску.

Так что как только закончатся деньги за очередную, уже сделанную, работу, варвар снова отправится. В путь. Но пока…

Странный рассказ бывшего товарища очень заинтересовал Конана.

Хотя бы тем, что султану того крошечного султаната — Порбессии — на побережье Ритонийского залива, где и пострадал его друг, помощь прожжёного и ни богов, ни демонов, ни тёмного колдовства стигийских магов не боящегося наёмника уж точно — не помешает! То есть — вот она, буквально сама идёт в руки: новая работа!

Конан поднял кружку:

— За тебя, Велемир! Ты даже не представляешь, как я рад тебя встретить! Давненько, уж почитай, года два, я не видал никого из наших! Хотя знаю, что кое-кто ошивается в портах поблизости… Хотя, как и я, предпочли уже завязать с плаваниями! А кое-кто так и вообще — «остепенился»! Завёл жену, дом, детишек… Так что повторяю: я рад тебя видеть. И чертовски рад, что ты остался цел и здоров. Ну, почти. А палец… Палец — тьфу! Такая мелочь при нашей-то работёнке вообще — не в счёт!

— Как это — не в счёт?! — товарищ Конана, поставив локоть на стол, уставился на то место, где у него вместо мизинца на левой руке имелось только наличие полного отсутствия означенной части тела, да и доброй четверти ладони, почти до запястья, и пучились складки и шрамы от кое-как сросшейся кожи. — Я очень любил его. Мой мизинец. Был к нему, можно сказать, трогательно привязан!

Оба сотрапезника некоторое время молчали, уставившись на утратившую столь «любимый» предмет кисть. Затем Конан оглушительно заржал:

— Чтоб мне лопнуть! Отличная шутка! А ты молодец, Велемир, — смотрю, чувства юмора не потерял! — после чего хлопнул друга огромной лапой по не менее огромному плечу и опрокинул в глотку ёмкость с веселящей жидкостью.

Велемир, который и сам ржал так, что с прокопченных балок потолка старинного, насквозь провонявшего по́том, горелым маслом и кислым вином трактира стали отваливаться хлопья прокопчённой насквозь паутины, последовал примеру варвара: осушил свою кружку до дна. Довольно крякнул — похоже, вполне оценил выбор вина.

Тотчас, словно по мановению волшебной палочки, кружки оказались наполненными вновь: правда, на этот раз не лично Юркиссом, а одним из его многочисленных отпрысков, которых он не стеснялся использовать в качестве прислуги и обслуги до глубокой ночи, и многих из которых Конан уже знал по имени:

— Молодец, Браско! Смотрю, ты малый ловкий и схватываешь на лету! Сбегай-ка, посмотри: не готово ли ещё наше мясо!

Как только спина восьмилетнего пацана скрылась за косяком кухни, Конан взглянул на Велемира. Но теперь в его глазах не было и тени веселья:

— Заинтриговал ты меня, Велемир-коринфиец. Но тут так шумно — боюсь, я прослушал и упустил кое-какие важные детали. Не обидишься, если я попрошу тебя ещё раз рассказать мне про кое-какие моменты из твоего удивительного приключения? — Тут Конан поднялся на ноги и громко, так, как когда-то раздавал на палубе команды в бурю, сказал:

— Доброго вам вечера, да хранит Мирта Пресветлый всех присутствующих! Уважаемые гости нашего дорогого Юркисса! Прошу вашего драгоценного внимания! Я встретил старого друга. И мы хотели бы поговорить по душам. Могу я попросить вас говорить чуть тише?!

Мгновенно наступившая тишина сказала Велемиру, что за те полтора месяца, что его друг-варвар здесь, уважать его научились все — до последней дворовой собаки! Так что то, что многонациональная и разномастная толпа примерно из пятидесяти постояльцев и пары десятков их гостей и знакомых, заполнявшая сейчас огромный общий зал первого этажа трактира, притихла, и никто и не подумал возразить или повысить голос, нисколько Велемира не удивило: на то Конан и капитан корсаров, пусть и бывший, чтоб ему подчинялись быстро. И беспрекословно!

— Благодарю, друзья! За ваше здоровье! — Конан поднял кружку, обведя ей и глазами зал, выпил до дна. Ответом на его тост были вполголоса сказанные слова вроде: «И ты будь здоров, Конан-киммериец!», «И тебе того же, Конан!», «Да хранит и вас с другом Мирта Пресветлый!»

Конан сел. Гул, разумеется, возобновился, но теперь это был вот именно — просто гул, не мешавший мирному течению их беседы, а не жуткий рёв и гвалт, что стояли здесь только что. Велемиру бросилась в глаза обеспокоенная и красная от жара печей и плиты физиономия хозяина трактира, высунутая из кухни: его явно насторожила наступившая после оглушительной разноголосой какофонии тишина. Но быстро поняв, в чём дело, физиономия так же быстро скрылась назад. Прочесть, что на ней проступило видимое облегчение, труда не составило.

Велемир, осушив свою кружку, непринуждённо рассмеялся:

— Клянусь красотой Ишшагетт, умеешь ты вызывать к себе уважение, Конан!

— Делаю, что могу. Правда, должен признаться, здесь это не трудно: ведь тут сейчас только торговцы скотом, несколько караванщиков, да простые ремесленники и землепашцы… Не сезон для купцов с солидной, вооружённой и тоже любящей почесать кулаки свитой. И ни единого — ну, кроме нас с тобой! — наёмника! А то бы дело точно кончилось доброй дракой! — Конан мечтательно подвёл глаза к потолку.

— Ну, что касается доброй драки, то вот чего нам всегда хватало на «Вестреле», так это — как раз этого дела! И если б ты… Ты-то почему ушёл от ребят и с корабля?! Ведь отлично же всё было?!

— Ушёл потому, что ушёл. Понял, что пресытился я морем. Но не в этом дело, Велемир. — Конан поспешил перевести разговор от неприятной ему темы. — Расскажи лучше, как ты в эту чёртову Порбессию-то попал?

— Как попал, как попал… Будто ты не знаешь, Конан, как наш брат наёмник попадает туда или сюда?! — Конан понимающе кивнул, на что вполне удовлетворённый Велемир всё же нашёл нужным пояснить: — Остался без гроша в кармане, вот и попал. Его идиотское Высочество, Бетани-бек, вазир его Величества Мехмет-оглы Шестого, издал указ. О том, что даже амнистирует тех, кто содержится в тюрьмах султаната, если кто из них согласится вступить в отряд, как он его назвал, «освободителей»! И посулил деньжат — ого-го!..

— Хм-м… — Конан, поняв по расстроенному виду напарника, брови которого сошлись на переносице, что тому не помешало бы усилить желание к рассказу традиционным методом, сделал знак рукой. Не прошло и двух секунд, как ещё один шустрый сынуля Юркисса, на этот раз — одиннадцатилетний Халед, уже наполнял их кружки. Велемир сделал добрый глоток, но продолжить почему-то не торопился, устремив взор куда-то в тёмный угол трактира, очевидно, что-то особо страшное и неприятное вспомнив. Конан даже увидал, как напряглись, заходили под кожей желваки на скулах друга. Варвар спросил:

— Скажи, Велемир… Я вот что-то не пойму: а почему это указ издал не сам султан Мехмет Шестой, а его вазир?

— А-а, ну, с этим-то просто… Сам его Величество тогда лежал с приступом малярии, и вазир просто составил фармон… Ну, указ — по его приказу. И велел огласить на улицах и площадях. А сам султан только подписался под ним.

— Ага, понятно. Впрочем, сути дела это не меняет. И много нашлось из тамошних узников желающих вступить?

— В отряд-то? Ага, нашлось — два раза! Ни одна зар-раза из сидящих в «уютных» и «роскошных» зинданах его Величества не согласилась. К тому времени просто… Все уже, даже узники, были наслышаны. О чёртовом существе. Или маге, Бэл ему в селезёнку. И только такие как я, человек пятнадцать ошивавшихся тогда в городе наёмников, ну, и ещё пара-тройка местных бандитов-головорезов, как бараны — польстились…

— Понятно… Но что же дальше-то было? Ну, после того, как вы залезли-таки в эту пещеру? Ведь вы — залезли, я правильно подумал?

— Залезли Конан, залезли. Хоть нас и осталось тогда после схватки со стражей входа и отрядом привратников только девять безбашенных дебилов. Уже без полегших в битве местных головорезов и кое-кого из наших. Ах да — забыл сказать, что уж вазир-то не забыл снабдить наш обоз немалым количеством бурдюков с добрым вином, правда, из местных виноградников — дешёвым. Но на вкус очень даже… Так что вот чего нам всегда хватало — так это подкрепиться добрым глотком взбадривающего и освежающего. Для вящей, так сказать, храбрости!.. Вот и решились. Залезть.

Конан подумал, что этот попутно выяснившийся факт очень сильно снижает ценность и достоверность рассказа, но вслух ничего такого говорить не стал, вместо этого кивнув и выжидательно глядя в глаза коллеги. Тот, вспомнив, что вино имеется и здесь, и снова отпив для вящего улучшения памяти, опять насупил брови, сердито глядя в столешницу перед собой — будто хотел прожечь в ней дырку. Затем всё же перевёл взор снова на варвара:

— Так вот, полезли, говорю, добив последнюю тварь и поотрубав на всякий случай их чёртовы головы, чтоб больше не воскресали, внутрь пещеры. Вдевятером. — Тут Велемир опять насупился, дёрнул щекой и даже покусал свои губы — словно снова переживал неприятные и жуткие моменты приключения. — Лаз неширокий, только-только разойтись двоим, и жутко вонючий вёл всё время вниз. Пахло там… Как бы это… Не к столу будь сказано — дерьмом, мертвечиной и плесенью! Гиблое, как я сразу подумал, место.

Вот идём парами, цепочкой, за нашим главарём, и тут я слышу, как парень, который шёл рядом с ним, как-то странно вскрикнул! Вот, думаю, Мардук его задери, козёл: сейчас выдаст наш подход и лишит наше нападение внезапности!

Но дело оказалось куда хуже: он так «странно» вскрикнул, оказывается, оттого, что ему в горло под подбородком вонзили наконечник копья, и этот наконечник вышел из шеи прямо у позвоночника! Я ещё подумал: не иначе как сволочь, воткнувший это остриё, притаился за углом, у выхода из тоннеля, и копьё длинное! И точно: остриё почти сразу исчезло: выдернули его! Ну, смотрим, на внезапность больше рассчитывать не приходится, и как ломанули все вперёд! Мечами вращаем, дикие крики издаём — чтоб, значит, напугать! Ага, напугали — чёрта с два!

Там, в огромном зале, почитай, раз в пять большем, чем вот этот чёртов трактир — проклятых тварей видимо-невидимо!.. Хотя, впрочем, нет: там как раз их было не так много — не больше пары дюжин. Обступивших выход из жерла. Ну, этих-то мы поубивали мечами и саблями легко. Потому что копьё было, оказывается, только у одного, с особенно противной рожей, ну, вернее мордой. И его-то я лично зарубил. Первым. Да и ростом ящеры всё-таки оказались пониже, чем те, что встретили нас у входа в пещеру. Те были просто какие-то отборные: не ящеры, а настоящие крокодилы! Но и эти — тоже живучие оказались, гады! Приходилось буквально располовинивать их на куски, чтоб даже частично отрубленные конечности — не прирастали сразу обратно! Или новые взамен отрубленных не вырастали — буквально прямо на глазах!

Дикое, должен сказать, зрелище было… Я только успевал молиться про себя да рубить, молиться да рубить… Не хотел бы когда-нибудь снова столкнуться… — Велемир снова стиснул зубы, но взял себя в руки и продолжил: — Но убили и этих — как и тех, снаружи. Убили и уже сразу поотрубали головы всем!

Однако недолго нам пришлось наслаждаться своей победой.

Потому что в пещере вдруг раздался громкий голос. Говорил он на местном диалекте — на порбесском варианте туранского, стало быть. А в туранском я до сих пор не слишком силён. Поэтому я не все слова понимал — и, как оказалось, на своё же счастье!

Потому что те, кто понимал, почти сразу позастывали, словно студень в холодце, и так и остались, словно прикованные к полу, где кто стоял — как в трансе! Как будто больше не владеют — ни своим телом, ни своим разумом!

И не прошло и минуты, как попа́дали из их ослабевших и разжавшихся рук мечи да сабли — теперь я думаю, это тот монстр-маг им приказал бросить оружие… — Велемир, снова помрачнев, уставился на этот раз на парочку весёлых девиц, подбивавших клинья к подвыпившим загорелым дочерна мужчинам, по виду скотоводам, у соседнего стола, но явно ничего происходящего там не видел. Конан решил всё же вернуть собеседника снова в трактир Юркисса, оторвав от картин, что рисовала его память:

— А как ты там всё окружающее видел? Пещера же? Должно быть темно, как в заднице у Эрлиха!

— Да, точно. Должно было быть. Но я как-то… А, да: вот сейчас, когда ты спросил, я вспомнил, что имелись там на стенах железные держаки с факелами — света хватало.

— Значит, говоришь, ты не все слова понимал? Ну а всё-таки: хоть что-то понимал?

— Ну… да. — Велемир словно выплыл из пучин океана кошмаров, что рисовала память, снова придя в себя. — Кое-что, конечно, понимал! Так, в самом начале, голос что-то приказал моим напарникам. По-моему, внимательно слушать и не двигаться. Они и застыли. А потом он наверняка приказал им бросить оружие и не сопротивляться: здесь, мол, никто им зла не причинит. Наоборот: сейчас они познают райское блаженство и отправятся прямиком в Царство Вечных Наслаждений! Нужно лишь не противиться и внимательно слушать! И выполнять всё, как скажет голос. Ну, это я тебе примерный перевод говорю, Конан. Да и то: осознал я смысл сказанного только потом, когда всё уже закончилось. К счастью для меня — благополучно. Ну, почти.

Но — не к счастью для этих семерых оставшихся в живых и заколдованных голосом бедолаг!

Тут из кухни вынесли, наконец, и торжественно пронесли по центральному проходу вожделённое блюдо с зажарившимся на вертеле целым барашком, и два улыбавшихся во весь рот мальца, еле дотащившие тяжеленную ношу до стола Конана, вздохнули с облегчением, только поставив аппетитно пахнущее и дымящееся кушанье посреди этого стола. Конан почуял, как словно сами по себе жадно зашевелились его ноздри и потекла слюна в глотку:

— Мардук его задери! Пахнет восхитительно! Спасибо, Халед, Рашид! — он кивнул мальчишкам, после чего сделал приглашающий жест ладонью сотрапезнику. — А ну-ка, Велемир! Попробуем теперь на вкус! Увидишь, прав ли я был насчёт кулинарных способностей нашего радушного хозяина!

Некоторое — довольно продолжительное! — время беседой за их столом и не пахло, хотя остальные посетители трактира даже и не думали снова начать повышать голоса́. И пока бо́льшая часть кушанья, оказавшегося и правда — на высоте самых изысканных гастрономических критериев, не оказалась уничтожена, никто из напарников и не подумал вернуться к рассказу.

Но вот почти весь молодой барашек, превратившийся в обглоданные кости, перекочевал на специально приготовленное второе блюдо, а Конан и Велемир утирали жир с рук и со ртов заботливо предоставленными в их распоряжение Юркиссом тряпками. Сам же подбежавший, как только увидал, что Конан с товарищем завершили трапезу, толстенький трактирщик, заискивающе склонился в поклоне:

— Надеюсь, уважаемый Конан-киммериец, и вы, его уважаемый гость, остались довольны тем, как мои помощники нашпиговали салом, инжиром и диким чесноком и натёрли благовонными травами этого барашка?

— Да. — Конан не счёл нужным скрыть увесистой отрыжки. — Уж если ты и твои помощнички чего и умеете, так это — придать даже обычному жареному барашку исключительный аромат и привкус! Клянусь селезёнкой Неграла, барашек отменный! Велемир?

— Да, лопни моя печень, если мне доводилось где ещё пробовать столь хорошо пахнущее, нежное и равномерно прожаренное мясо! А сало и дикий чеснок — так и вообще: сказка! М-м!.. Всё так и тает во рту! Само!

— Отлично. Юркисс, сегодня ты — молодцом! Не забудь включить в счёт отдельную графу: за чёртов аромат и нежность!

Оба напарника, выделявшиеся яркой колоритной внешностью среди действительно тщедушных и словно пропылённых рядовых посетителей, как выделяются боевые корабли сатрапа Вездегдета среди утлых рыбацких лодок, оглушительно заржали. Юркисс, поинтересовавшись, не нужно ли уважаемым господам ещё чего, и поулыбавшись одними губами, поспешил раскланяться и удалиться. Конан запрокинул голову, влив в глотку очередную добрую порцию вина. Велемир поспешил повторить движение варвара:

— Чтоб мне провалиться, а этот Юркисс… Действительно умеет готовить! Барашек и правда — буквально таял во рту! Так не готовили даже в кабаках Массантии!

— Пожалуй. — Конан скромно улыбнулся, словно в мастерстве приготовления имелась и его заслуга. — Но ты остановился, якорь мне в глотку, на самом интересном месте! Я прямо горю нетерпением узнать — как же ты выжил-то, если всех остальных словно лишило воли и парализовало?

— О-о, это было нетрудно. Только вот мерзко до дрожи. — На чело Велемира снова будто набежала тень, и брови опять сошлись над переносицей. — Моей заслуги, если честно, в этом нет. Мне просто повезло: говорю же — хорошо, что я очень плохо владел местным диалектом. А остальных команды голоса заставляли буквально — становиться безропотными и слепо готовыми на всё рабами! Но не это было самым страшным! А то, что последовало пото́м — после того, как мои компаньоны замерли, словно живые статуи!

Тут Велемиру пришлось снова промочить горло: не то — для храбрости, не то — для того, чтоб подобрать слова, произносимые уже слегка заплетающимся языком.

— Ну вот, как я и сказал, все мои напарники, побросав сабли и мечи, застыли на месте — словно приросли к полу! — напарник повторялся, но Конан решил не мешать: вдруг вспомнит ещё какие интересные подробности. — А я почему-то решил, что для меня будет лучше, если я лягу и отползу назад — в тёмное жерло входного тоннеля. Там мне казалось безопасней. Ну, сам знаешь: есть у нас, настоящих воинов, этакий… внутренний голос!.. Ык!.. — Велемир раскатисто рыгнул. — Который говорит, что лучше сделать. Чтоб лучше выяснить… ситуацию. А уж только потом бросаться в бой! Не безоглядно, а — вот именно! — с пониманием. Ситуации. И подготовленным.

— Точно! Точно, Велемир: без этого инстинкта, без этого внутреннего голоса — мы бы точно не дожили бы… До этого момента! Но прости — я опять перебил тебя!

— А ничего, Конан. Я как раз собирался перевести дух. — Как бы в подтверждение этих слов Велемир опрокинул в глотку очередной оказавшийся сам собой вновь наполненным, сосуд с вином. Конан поспешил последовать его примеру.

— Так вот. Застыли, говорю, мои горе-напарнички, словно мухи в янтаре — никто даже пальцем, по-моему, пошевелить не мог, когда наконец появился этот… Обладатель этого самого… Голоса. Это… Не знаю, как назвать-то правильно! Нет, он однозначно не был человеком — скорее человекоподобное существо! Но какое!..

Он показался мне ещё больше, чем те, наружные, стражи — такой, мать его, крокодилище!.. Весь в сверкающей чешуе — словно его намазали маслом. Две руки заменяли две мощные лапы — похожие, конечно, на руки, но куда более сильные и мускулистые! Я бы оценил их толщину с… пожалуй, твою ногу. — Велемир, обводивший пространство трактира ищущим взором, наконец нашёл подходящий пример, ткнув пальцем. — А ноги… Хм-м… Вот сейчас думаю, что ноги были куда короче наших. Но тоже — мускулистые, сильные: словно у медведя из джунглей Пунта! А уж голова…

Голова, собственно, была почти такая же как у нас с тобой — запомнились глаза. Такие, знаешь, умные и пристально глядящие… Осмысленные — а не как у стражей или воинов-ящеров. А вот вместо волос на голове имелись только чешуя да какие-то шипы — кстати, вот поэтому он и похож был на крокодила! Но рот… Скорее — пасть на чуть вытянутой вперёд морде. Да, пасть тоже, пожалуй, напоминала крокодилью — от уха до уха. Как, вот именно — у крокодила. — Велемир запнулся, явно пытаясь подобрать сравнение. — Ну, или как у степного варана: широкая, зубастая. Да, вот: зубы: когда это существо открыло рот и заговорило, я увидал треугольные острейшие резцы: дюйма по два точно! Язык, правда, такой же, как у нас: розовый, небольшой. Не раздвоенный, как это бывает у ящериц или змей. Наверное, это было сделано для того, чтоб эта тварь могла хорошо изъясняться на нашем, человеческом, языке.

Ну, вот она, встав посередине пещеры, и обведя всех «замороженных» этаким ликующе-торжествующим взором, и убедившись, что все застыли, сказала:

«Опуститесь на колени, избранные! Сейчас вам предстоит церемония вступления в Братство! Будьте готовы принять этот чудесный дар и возрадуйтесь! Сейчас вам дадут выпить Божественный Нектар Преобразования!» — ну, это я примерно повторяю то, что понял. Может, там упоминался и не нектар, и не божественный, но то, что им дадут сейчас что-то выпить — это точно!

— И… что?

— Да вот — то! Так и произошло. Все мои балбесы, словно овцы на бойне, опустились. На колени. А тварь эта сняла с пояса небольшой кувшин… Нет, пожалуй, правильней сказать — бутылку! Потому что этот сосуд был из стекла, прозрачным, и внутри, я видел, переливался, таким, знаешь, густо-синим цветом какой-то напиток. Ну вот, тварь подходила к этим идиотам и требовала от каждого открыть рот и запрокинуть голову. Те и запрокидывали. А она — вливала. Как мне кажется — не больше, чем по нескольку капель. Потому что к тому моменту, как она закончила, жидкости в бутыли почти не убавилось…

Но и того, что попало в рот и тварь заставляла каждого проглотить его, оказалось достаточно. Потому что вскоре началось…

Вот тут, Конан, пробрало и меня! А ты меня знаешь — я не слишком робкого десятка и в доброй драке — всегда в первых рядах!.. — Напарник чуть задохнулся, и Конан поспешил кивнуть, не отрывая взора от горящих, словно уголья, глаз рассказчика. — Словом, прошибло меня холодным потом, и волосы на затылке дыбом встали! Потому что началось тут, буквально через несколько минут, такое!..

Конан, уже примерно догадавшийся, о чём пойдёт речь дальше, снова кивнул. Теперь он даже чуть наклонился через стол, потому что чуял: сейчас начнётся главное!

И точно.

— Помнишь, я описывал этих тварей, что охраняли вход в пещеру? Большие, наверное, фунтов под двести. Те, что встретились нам внутри, уже были поменьше — фунтов так на сто пятьдесят, я думаю. Ну а как они получаются такого размера и веса, я узнал не больше, чем через пять минут после того, как эта тварь влила свой тварий напиток в глотки моим горе-напарникам!

Попа́дали они все на пол и стали корчиться: словно в предсмертных муках! А уж орали!.. Сохрани меня Мирта Пресветлый ещё когда услышать такие вопли!.. Я было так и подумал вначале: предсмертные! А ещё подумал — вот ведь мразь! Не может даже просто убить пленных по-человечески, а хочет, чтоб люди помучились перед смертью!

Как я ошибся…

Быстрее всех преобразовался Халед — ему, кажется, напиток достался первому, да и полегче он был всех моих сотоварищей по этому делу. Смотрю, разрывает он, корчась и вопя, рубаху на груди, и сапоги у него… Рвутся! Расползаются! Сами! А потом треснули и лопнули в разных местах и штаны! А ногти на руках… Вытянулись, словно стилеты!

И к концу всего этого скотства оказался передо мной точно такой же монстр, как нападали на нас у входа и внутри: огромные зубы в разверстой пасти, короткие мускулистые ноги, огромные волосатые руки-лапы с трёхдюймовыми когтями… Словом — копия той сволочи, что только что опоила их своей дрянью из бутылки, только размером поменьше — как детёныш всегда мельче матери… Пока маленький.

Велемир оторвал фанатично блестящий взор от глаз Конана, но только для того, чтоб найти кружку, которую тут же и опрокинул себе в глотку. Шустрый Браско, неизвестно как сумевший подобраться к ним так, что даже поглощённый рассказом Конан не заметил, тут же наполнил опорожнённую кружку из нового кувшина вновь — доверху. Велемир же вздохнул:

— И угораздило же меня тут заорать, как резаного! Потому что один из тех гадов, которых мы вроде добили уже тут, внутри, умудрился подползти, истекая кровью, и пользуясь для ползания обрубком одной лишь передней лапы, и вцепиться мне своими зубищами прямо в кисть! Конечно, я заорал, как резаный — от неожиданности! Да и очень уж больно было: не смог удержаться! Тварь, что как раз закончила наблюдать за этим самым с…ным «преображением», вскинулась, заорала:

«Хватайте его! Убейте! Не дайте ему уйти!» — ну, смысл был такой.

И тут все мои бывшие напарнички как кинулись… Прямо на меня! А уж смотрели… Как стая волков зимой на отбившегося от своих оленёнка!

Правда, вот движения у них были какие-то… Ещё неуверенные! Похоже, не освоились ещё со своим «преображённым», новым телом! Только это меня, Конан, и спасло! Потому что уже бежали, выскакивая откуда-то из глубины пещеры, другие твари, видимо-невидимо, и если б не мои бывшие, столпившиеся перед жерлом и затормозившие этих, набежавших, сцапали бы меня как миленького!

Потому что мне пришлось вначале, чтоб избавиться от твари, вцепившейся мне в кисть, рассечь мышцы её проклятущей челюсти, что в мою руку впилась мёртвой бульдожьей хваткой, своим верным кинжалом: разжать её зубы я при всём желании не мог! Ну, заодно, как оказалось, отрезал себе и пару фаланг мизинца сгоряча — только позже, уже снаружи, заметил… Но уж больно страшно мне стало, Конан! Ты можешь не поверить, но тебе-то я могу сказать: ты поймёшь! Потому что одно дело, когда в бою против тебя — пусть матросы, пусть воины чёртова Вездигдета, или бедуины-пустынники, или там туранцы какие, но — люди!

И совсем другое — когда заколдованные прямо на твоих глазах из людей — твари! Безмозглые и уже слепо подчиняющиеся Хозяину! И не жалеющие ради него ни своей, ни чужой жизни!

Словом, к тому времени, как я освободил руку и добил проклятую тварь с обрубком лапы, мои бывшие напарнички были в двух шагах от меня. И спасло меня тогда только то, что ринулся я к выходу так, как никогда ни до этого, ни после не бегал!

А, ну, и ещё то, что застряли они в тоннеле, как пробка, перегородив его проход для тех, что бежали за ними из глубины и были куда шустрей! Да и ноги-то у тварей всё-таки покороче, чем мои, и не помогает это им, даже когда они бегут на всех четырёх! — Велемир похлопал себя по ляжкам. Конан поймал себя на том, что и сам хмурит брови. Он поспешил вернуть их в нормальное положение:

— Наверное, твари гнались за тобой и после тоннеля? Пока не потеряли из виду?

— Точно, Конан, гнались! Да и не видя меня, они словно ищейки — шли по следу! И если б я не добежал до того места, где мы оставили лошадей, и не смог вскочить в седло — не беседовали бы мы сейчас с тобой. Хвала Мирте Пресветлому, когда до этого места добежали мои бывшие компаньоны и те твари, что были с ними, остальных несчастных животных пробрал такой ужас, что посрывались они с привязи да кинулись врассыпную — твари не смогли поймать ни одной лошади! Вот так и удалось мне… Спастись.

Да и то сказать: еле перевёл дух, как чую: слабею прямо с каждым вздохом. Я посмотрел: точно! Истекаю кровью — хлещет, проклятая, настоящим фонтаном и залила уж всю холку моего коня! Чёрная такая!.. Блестит в свете луны. Да что ж, думаю, такое: неужели вот так вся и выльется?! Не-ет, шалишь: не на такого напали!

Достал я верёвку из седельной сумки да и перевязал себе туго-туго запястье прямо на всём скаку! Ну, хлестать-то перестало…

Но когда посмотрел, что стало с пальцем — чуть сознание не потерял! Кожа висит лохмотьями, да мясо вылезает наружу! Само! Прямо на глазах! И опухает!

Ну, я долго думать не стал: остановил коня у какого-то пня замшелого, быстро привязал к какому-то сучку, чтоб не остаться без последней своей надежды. Положил руку на пень, размахнулся как следует — благо, секира у меня при себе осталась, я даже не вынул её из седельной сумки, чтоб зря не мешала, когда мы пошли к пещере…

Так, в запале, и отхватил себе чуть не полкисти! Да вон: ты и сам видишь!

Действительно, Конан ещё в первый раз заметил, что мизинец «вырублен» «с корнем» — вместе с частью ладони. Вырублен практически до основания кисти. Зрелище не для слабонервных. Но ни варвар, ни его старый друг таковыми и не были. Велемир, тоже печально глядящий на изуродованную ладонь и палец, а вернее — на то, что от него осталось, вздохнул, словно поняв, что он уже далеко от тех событий, и покачал головой:

— Жутко вспоминать. Но если б не перетянул снова, ещё туже, верёвкой вот здесь, у локтя, — наёмник потыкал, словно Конан не знал, где полагается перетянуть, чтоб остановить кровь, — так кровью бы и истёк… Но после того, как слюна чёртовой твари перестала действовать на мою плоть, всё стало мало-помалу затягиваться…

Но обе перетяжки из верёвки пришлось оставить, пока не доскакал до столицы Порбессии, которая, кстати, тоже так и называется — Порбессия. И это хорошо, что правая-то рука, моя рабочая, осталась цела — левой я немного наработал бы да наперевязывал. А потом мне уже в городе знакомый табиб-лекарь зашил всё льняными нитками и помазал какой-то мазью. Воняла она, конечно, жутко, но кровь действительно — совсем перестала течь. Можно стало наложить обычную повязку, снять жгуты верёвочные и ждать. Ну, на мне всё заживает (тьфу-тьфу!) быстро. Как на кошке. Правда, вот рубцы остались — жуть!.. Уж больно спешил этот табиб. Да и трясся весь от страха. Да ты же видишь!

— Да. Жуть. — Конан снова покивал. — А что — твой наниматель? Ты рассказал ему?

— Ну, нет! Тогда бы пришлось возвращать часть денег, которую нам выдали в качестве аванса! Так что я даже не заехал в свой трактир, где оставил часть снаряжения, про которое думал, что не пригодится в туннелях подземелья. Наплевал на добрый туранский лук, на иранистанский щит и эти… зингарские вторые сапоги… Ну, те, с сафьяновым шитьём… Прямо от лекаря и двинулся — пока тот не догадался послать слугу к вазиру. Благо, граница этого крохотного госуд-дарства — всего в паре часов езды от Шема. Вот туда, в Шем, и скрылся. И проживал там этот с-самый аванс, пока не зализал, как говорится, раны: телесные и душевные… Эк! — напарник вновь могуче икнул. — Конан, поверь: ты — первый, кому всё это рассказываю! Потому что уж больно не… Ык! Неприятно мне это… Дело. Получается, я «кинул» нанимателя, а с делом не справился. Такой славы о наёмнике идти не должно!

— Это уж точно! Ну, выпьем за нашу удачу и за то, что мы живы!

— Хвала Мирте Пресветлому! Согласен — эк! — за эт-то сто́ит в-выпить!..

В комнате, куда Конан перетащил практически уже бесчувственного от выпитого вина напарника, расположиться с «удобствами» не удалось: лежак, заменявший кровать, имелся только один, да и тот узкий, как и в комнате самого киммерийца. Варвар, долго не думая, прошёл в свою комнату и вернулся, волоча меч, походную суму и свои тюфяк и матрац, набитые относительно свежим сеном. Он кинул их прямо на пол, расположившись по-походному: просто и без «излишеств цивилизации» в виде кровати.

Ночью он два раза просыпался — кое-какие части тела требовали опорожнения от излишне обильных возлияний — и тогда отмечал, что храп Велемира слышно, наверное, в трёх кварталах, а то — и на окраинах крохотного городка, где их свела судьба. Однако кое-кто из его временных партнёрш, профессиональных проституток, имевшихся в Тюринфии вообще и Силенсии в частности в ничуть не меньшем количестве, чем в других городах, где Конан побывал, уверяли его, что он сам храпит ничуть не слабее. Вставал ли для тех же целей Велемир, Конан не знал, потому что периоды между собственными вставаниями для него превращались просто в некую чёрную молчаливую пучину, в которую он проваливался в полном беспамятстве.

Разбудило Конана солнце. И ещё кряхтение: это напарник пытался сесть на своём лежаке. С третьей попытки ему это удалось.

— Привет, Конан. А ты… Спал здесь, со мной?..

— Привет, Велемир. Да, я спал прямо здесь. Потому что двери у чёртова Юркисса снабжены такими отвратительными засовами, что их может открыть куском проволоки любая шлюха! Или ещё какая шустрая сволочь. Ну а поскольку мы с тобой вчера… не выставили караула, я и перешёл сюда, к тебе — вдвоём-то оно как-то спокойней! Нам ведь совсем не нужно, чтоб нас обчистили. И утащили всё, нажитое непосильным трудом.

Велемир некоторое время смотрел на Конана, моргая заплывшими покрасневшими глазами, но потом до него дошло: он закудахтал, схватившись за живот:

— Конан! «Нажитое непосильным…» Не смеши. А то сейчас лопну…

Тут Велемир, который, как и варвар, спал, не снимая походной одежды, сумел-таки подняться и отправиться по известному адресу, чтоб действительно — не лопнуть. Конан, усмехнувшись в усы, встал с матраца. Подошёл к окну, выходившему на внутренний двор трактира, второй этаж которого традиционно для такого рода заведений служил гостиницей.

А ничего нового. Солнце, уже поднявшееся над крышей восточного крыла шестиугольной конструкции, светило прямо в глаза, не особенно хорошо, однако, рассеивая полумрак, царивший в узком колодце двора. Мокро блестела брусчатка, которой был выложен сам двор, и висели на натянутых вдоль и поперёк верёвках чьи-то рубашки, штаны и плащи — очевидно, кто-то из постояльцев захотел, чтоб жена Юркисса, она же по совместительству и главная прачка, постирала эти предметы туалета. Для чего это нужно, Конан уже не понимал: его вещи после стирки заметно чище не стали, но того факта, что их помочили в воде — отрицать не приходилось.

Вернулся Велемир. Выглядел он странно. Словно ветеран сотен сражений и приключений… Смущён.

— Конан… Слушай, я тебе вчера никаких глупостей не рассказывал?

— Хм-м… Смотря что называть глупостями. Например, рассказ о том, как вы втроём с Нозимом и Рахимом выловили Мессинскую Гидру, мне глупостью не показался. Второй был, если не ошибаюсь, о том, как ты лично «разобрался» с Дондерским разбойником — получеловеком-полубыком. Этот тоже — нормально прошёл. А вот третий, где ты рассказал о том, как потерял мизинец…

— Да? Я всё-таки рассказал?! Мардук его раздери… Конан, слушай, по старой дружбе! Прошу тебя — никому этого не пересказывай и не говори, ладно?

— А что? Что-то там было не так, как ты мне?..

— Нет. И за палец меня укусили, и заразой какой-то зубы у этого гада оказались заражены, и людей эта, главная, тварь превращала запросто в монстров… Да уж больно мне… Неудобно, что сбежал оттуда, словно за мной миллион демонов преисподней гонятся! Не должен наёмник бегать от своей работы!

— Расслабься, Велемир. Раз ты просишь — вот тебе слово Конана: никому и никогда! И можешь быть уверенным: я вовсе не посчитал, что ты испугался какой-то не то ящеро- не то — крокодилоподобной магической твари и её прислужников. Нам, наёмникам, работающим на свой страх и риск, так и так приходится рассчитывать только на себя! А если все твои напарники превратились в твоих врагов — так это же совсем другой расклад сил! Не за это вам вообще и тебе в частности выплатили аванс. В такой ситуации, когда остался совершенно один, да ещё ранен, вполне разумно отступить. Временно. Чтоб выработать новый план. Чтоб хотя бы сравнять баланс сил — например, пригласив кого-нибудь себе в напарники.

Кстати — как насчёт этого?

— Чего, Конан? — с утра Велемир явно соображал хуже, чем в обычном состоянии. Впрочем, и сам Конан чувствовал, как у него после вчерашнего кружится голова. Слегка.

— Как — чего? Работа, говорю, не сделана. Точнее — недоделана. Как насчёт этого? Возьмёшь меня в партнёры?

— Конан! Ты это — серьёзно?! Хочешь полезть туда?! Ну, нет! В таком случае — уж извини. Ни с тобой, ни без тебя! При всём моём уважении! Я в эту дыру за все сокровища мира больше не сунусь! Жить-то — хочется! Да и хуже, чем смерть, это, это… «Преображение!»

— Вот как. — Варвар почесал заросший затылок, подумав кстати, что надо бы избавиться от лишней шевелюры в какой-нибудь местной цирюльне. — Понятно. Но… Ты не будешь сильно возражать, если я тогда один попробую наняться к этому… Мехмету Шестому?

— Нет, Конан, не вздумай! Я и тебя хотел бы удержать от такого… э-э… необдуманного шага! Потому что, Конан — ты же самый закоренелый реалист! И понимаешь куда лучше любого воина — против чёрного стигийского колдовства то, чем мы сильны — наши мускулы да мечи! — абсолютно бесполезно! Против магии даже лучшая аквилонская, — Велемир похлопал себя по ножнам кинжала на поясе, — сталь — не страшней зубочистки!

Подумав, что напарник удержал рвущееся на язык слово «глупого», заменив на чуть более нейтральный эпитет, Конан притворно сокрушённо вздохнул:

— Ладно-ладно. При всём моём реализме и до дрожи обожая себя, любимого, я всё же хочу попробовать. А то деньги кончились — ну, почти! А жить-то — надо!

— Конан! Умоляю! Неужели нельзя найти чего попроще?! Ведь такой прославленный, здоровый и крепкий воин всегда может… ну… Например, наняться сотником к султану того же Кофа! Или пойти в войско эмира Офирского! Да армий только на побережье моря Вилайет — с десяток! И все — сам знаешь: никуда даже против нашего берегового Братства! А ты…

— А я, как ты успел, наверное, заметить, никогда незнакомой и интересной работой не пренебрегал! Особенно, если её считают и сложной… И опасной!

Такая — дороже!

— Ну, это-то на всём побережье действительно не знает только совсем уж тупой и глухой: что ты не боишься… Ничего! Но, ради тебя, Конан! Ведь — колдовство же!..

— А ничего, Велемир. Не хочу хвастать, ну уж в чём я за последние пару-тройку лет поднаторел — ну, вот так уж получилось! — так это в борьбе с чёрным и подлым стигийским колдовством. И, как видишь, жив!

Чего нельзя сказать о тех придурках-магах, что имели глупость связаться с Конаном-киммерийцем! — Конан гордо ударил могучим кулаком в загудевшую, словно бочка, обнажённую грудь.

Велемир покачал головой. Затем широко ухмыльнулся:

— Вот чего никому и никогда не удастся — так это отговорить тебя, Конан-варвар, от мысли, которая запала тебе в голову!.. И как это я об этом… Словом: делай, что считаешь нужным.

Но уж извини: в этот раз я тебе — не напарник!

Разбудило Конана снова солнце — он обнаружил, что оно умудрилось уже подняться над невысокими холмами степи-пустыни и теперь светит ему прямо в глаз.

Поморгав, он сел. Огляделся. Странно, но тело его пленницы очень даже мирно лежало на том самом месте, где он его оставил, и даже действительно молчало. Хотя чёрные миндалевидные глаза уже моргали на него. Выражения их, однако, Конан не понял. Как и странных ноток в интонации голоса, когда её ярко-алые губы вдруг раскрылись:

— Доброе утро, Конан-киммериец.

— Доброе утро, Резеда. Знаешь, я привык, чтоб меня называли просто — Конан. Да так и проще и быстрее.

— Хорошо. Тогда и я буду тебя так называть.

— Недолго, надеюсь. Потому что по здравому размышлению я решил отпустить тебя. Да и что бы я стал с тобой делать? Продал бы какому-нибудь караван-баши или торговцу, в рабство? Ха!

— Смотрю, ты уже всё обдумал и решил. А меня ты не забыл спросить?

— И о чём же это я должен был у тебя спросить?! — Конан решил проблему недоумения традиционно — почесав в затылке.

— Как — о чём?! Захочу ли я оставить тебя и свалить куда-то во мглу преданий. А я вот — не захочу!

— То есть? — теперь Конан и правда был удивлён не на шутку.

— То есть я остаюсь с тобой, мой сильный, большой, но непонятливый друг. Собственно, это ты вынуждаешь меня принять такое решение!

— Я?!

— А кто же?! Лишил меня последних возможностей к добыванию пропитания, убил тех, кто меня защищал, и отлично знаешь теперь, что податься-то мне — не к кому! Вот и получается, что теперь ты должен обо мне заботиться, и я теперь — твоя новая напарница!

Конан покудахтал, изображая в очередной раз смех, хотя ему сейчас было вовсе не смешно. Однако он вынужден был изобразить ироничное веселье, потому что нужно же хоть как-то сохранить лицо. А тяжело его сохранить, когда тебя словно ударили трухлявым бревном по голове. А ещё он предвидел новые трудности. Но где-то она…

Бэл его задери! Верно: в какой-то степени эта Резеда права! Она осталась абсолютно одна на белом свете, деревня разгромлена монстрами, султан оказался равнодушной и трусливой сволочью, да ещё и подкаблучником, и кроме как действительно попасть в рабыни или наложницы чьего-нибудь гарема, ничего Резеде не светит.

Но с другой стороны — вешать на себя такую обузу! Да ещё без работы!..

Конан, уже сердясь, что на него пытаются надавить, фыркнул:

— Уже всё распланировала, да? А если я вот прямо сейчас встану, соберусь да уеду, оставив тебя связанной на песке?

— Не верю! Кто угодно мог бы так поступить, но не ты, Конан-киммериец! Ты — человек чести. Ты не убиваешь женщин и детей! Да и сейчас не допустишь, чтоб из-за тебя погибла беспомощная и беззащитная женщина!

Конан не придумал ничего лучше, как невесело рассмеяться:

— Это ты, что ли, тут — беззащитная женщина?

Резеда смутилась:

— Ну, не совсем, конечно, беззащитная… Но хочешь — верь, хочешь — не верь, а я к тебе прониклась.

— Чем же это, интересно?

— Уважением. И благодарностью.

— А это-то — за что?

— Ну — как! Ты и правда — не изнасиловал меня. А мог бы — я-то почуяла, как воспряло, пока ты меня обыскивал, твоё естество! И участилось дыхание. Значит, я тебе всё-таки не совсем безразлична!

На это Конан не нашёлся, что ответить, и только пооткрывал-позакрывал рот, словно выброшенная на берег рыба. Потом, тяжко вздохнув, подошёл и действительно разрезал верёвки, стягивающие тонкие запястья и лодыжки.

Вот ведь странные существа эти женщины!

Гори огнём весь мир, погибни деревни и города, а их в первую очередь будет интересовать только одно: вызывают ли их «прелести» ответную «реакцию» у мужчины!..

Новый лагерь они разбили, вернувшись по своим же следам на пару миль назад. Именно там остановился Красавчик, показав всем видом Резеде, что дальше он двигаться не намерен. Резеда, вспоминая, что как раз отсюда на пути к первому лагерю животное начало выказывать признаки опасения и нежелания ехать вперёд, со вздохом слезла и принялась вновь распаковываться. Это не заняло много времени, и вскоре она уже лежала на одеяле варвара, напряжённо прислушиваясь к шумам ночи и вглядываясь в темноту.

Конана она всё равно не услышала: он просто возник из тьмы ночи, оказавшись сразу в зареве маленького костерка, что она разожгла для того, чтоб напарник смог легко её найти. Впрочем, как она прекрасно понимала, он нашёл бы их с конём и в кромешной тьме — просто по следам.

За плечами варвара имелся полный мешок с чем-то достаточно тяжёлым и мокрым: пятна какой-то жидкости на ткани глянцево отблескивали в свете костерка. Резеда, с губ которой так и рвался вопрос, тем не менее удержалась.

Ведь он ясно сказал, что она не захочет чего-то «этого» знать!

Костёрок между тем быстро прогорел до угольков: веточки у них оставались только самые тонкие. Так что вновь укладываться на постель пришлось уже в полной темноте, в которой тем не менее варвар, как поняла Резеда, видел не хуже камышового кота. А поскольку с ужином уже было, к счастью, покончено, они позволили себе вполне мирно разлечься на Конановом одеяле, действительно обложившись для страховки верёвкой из овечьей шерсти.

Резеда некоторое время лежала молча, на спине, всматриваясь в огромные восточные звёзды и кусая губы. Конан своё воображение видами ночной степи или романтикой звёздного неба не утруждал: он, поёрзав, улёгся, наконец, так, как хотел. Буркнул:

— Проклятье. Бэл его задери, вторую ночь выспаться по-человечески не дают. И почему это все эти долбаные «приключения», которые я «жутко» люблю, так и сыплются мне на голову? Ведь я такой мирный и хороший — сам первый никогда никого не трогаю!

Резеда вдруг оказалась прямо у него на груди, нечто мягкое и тёплое приятно прижалось к животу варвара, и расширившиеся до невероятных пределов глазищи женщины с почерневшими зрачками буквально впились в глаза варвара:

— Насчёт «хороший» я бы так смело не сказала! Сейчас проверим, если будет, конечно, на то твоё желание, о великий Конан, как ты относишься к приключениям на разные другие места!

И сможешь ли ты утешить несчастную беззащитную девушку в её печалях?! — её шаловливые пальчики скользнули туда, где у Конана действительно — всё для утешения уже было готово!

Конан моргнул. Затем, поняв, что чего хочет Женщина — хочет Бог, улыбнулся:

— Ну… Постараюсь!

Резеда никак не могла уснуть, хотя ей вроде было и мягко, и удобно на Конановом одеяле. Да и вид варвара, мирно сидевшего на траве, по-восточному скрестив ноги, с огромным туранским луком в руках, очень даже способствовал умиротворению и спокойствию за свои тылы — уж такой профессионал не пропустит ни подозрительной тени, ни шороха, ни даже писка полевой мыши! Стреноженный Красавчик мирно подрёмывал, оставленный на поляне в доброй сотне шагов от того места, которое киммериец выбрал для засады — вот уж кого страсти, бушующие сейчас в сердце Резеды, не волновали.

Половинка, оставшаяся от убывающей луны, серебрила деревья, листья и траву загадочным пепельно-алмазным отсветом, но Резеде было не до красот. Вокруг чуть слышно шумел под редкими порывами ночного ветерка редкий пока ещё лес, сквозь который проходила дорога, и стрекотали извечные цикады и сверчки. Резеда порадовалась, что они пока не стали углубляться в самые недра Чернодольской чащобы — источника самых страшных, мрачных и зловещих сплетен и легенд, издревле рассказываемых непослушным детям жителями Порбессии. А сейчас вдруг оказавшегося лишь жалким прологом, как бы прихожей, расположенной перед источником уже подлинного ужаса — логова мага.

Однако постепенно сон сморил-таки задумавшуюся женщину — веки потяжелели и смежились, и треск сверчков словно начал отдаляться и затихать, став совершенно неслышимым. Резеда провалилась в странную бездну, наполненную мрачными шорохами и словно капелью — так могло бы капать с крон деревьев, если бы прошёл многоводный весенний ливень. И вот она уже словно двигается среди звенящей гулкими каплями гнетущей тишины и недоумевает: ведь вокруг ничего нет, что же это капает?! И куда?!

Но вот впереди медленно посветлело, словно из-за горизонта всходило солнце, но проникнуть сквозь плотную завесу иссиня-чёрных туч никак не могло! Мрачный тёмно-серый цвет неба сказал бы Резеде, что она попала в не слишком приятное место, даже если б под ногами не было всё так же черным-черно и не похрустывало при каждом шаге.

Переведя взгляд вниз, она вдруг обнаружила, что идёт буквально по скелетам!

Полуистлевшим, лежащим в самых ужасных позах, словно перед смертью испытывали дикие муки. И облачённым в какие-то сгнившие тряпки и проржавевшие до дыр доспехи: кирасы, кольчуги… У некоторых из груди или спины торчали мечи или копья, некоторые тела были буквально истыканы стрелами — словно подушечки для булавок… На некоторых же трупах следов от орудий убийства почему-то не было видно. Ну, или Резеда просто не могла их найти по причине того, что сами тела давно сгнили.

Рты большинства черепов таких неповреждённых внешне скелетов оскалились, словно в предсмертных криках, и некоторые держали кости, имевшиеся теперь вместо рук, на своём горле: словно пытались помешать кому-то задушить себя! Или наоборот: как раз пытались вот именно — задушить сами себя… Подняв взгляд и обведя им вокруг себя, Резеда обнаружила, что всё пространство впереди, по бокам и сзади завалено такими же старыми останками. Поле битвы? Похоже.

Почему же до сих пор никто не предал земле или не убрал отсюда всех этих убитых?!

Впрочем, откуда — «отсюда»?! Где это она?! Ведь она вроде только что была в лесу? И легла спать? Или…

Она вновь огляделась, теперь уже гораздо внимательней, и взобравшись на какой-то небольшой бугор. Ого! Сзади, там, откуда она пришла, вздымался какой-то грозный чёрно-серый вал! И он неумолимо, с еле слышным вначале, но всё нараставшим и вскоре уже больно бьющим по ушам чудовищным грохотом надвигался на неё, становясь всё выше и черней! Это, это…

Не-ет, это — не волна наводнения! Потому что не бывает такой странной, пугающей своей грозной медлительностью и тягучестью, словно у сиропа, и окрашенной в невозможный цвет воды! Потому что чем ближе вал становился, тем отчётливей было видно, что он — не чёрно-серый, а тёмно-бордовый! А там, где слой жидкости был потоньше и словно просвечивал — ярко-алый!

Кровь!!!

И сейчас вся эта многометровая толща крови обрушится прямо на её голову!

Она закричала, кинулась прочь: мозг понимал, что ей не уйти от грозно ревущего и быстрого, словно табун диких лошадей, вала, но тело хотело жить! И оно влекло её вперёд: прочь от этой дикой и смертельной опасности, готовой опрокинуться на неё всей своей чудовищной массой!..

Но бежать не получалось: проклятые скелеты, словно понимая, что она пытается спастись, словно нарочно будто бы сами лезли ей под ноги, заставляя спотыкаться и застревать, и мешали выдёргивать ступни из своих проломленных грудных клеток или проржавевших кольчуг-панцирей…

Наконец, когда одну ногу совсем уж прочно прихватило, она посмотрела вниз попристальней, и словно ледяная рука сдавила её крошечное сердечко: за лодыжку её держал труп! Он ехидно скалил безгубый рот в дьявольской ухмылке, и она вдруг кристально ясно поняла: это — наводнение для них, для трупов! И сейчас их полуразложившиеся тела вновь оденутся, облекутся живой плотью! И армия мертвецов воспрянет к какому-то мерзкому и богопротивному делу!.. Но…

— Тебе не спастись! — несмотря на то, что разобрать в нарастающем гуле и грохоте, что говорят шамкающие дёсны, оказалось почти невозможно, она не столько услышала, сколько поняла по движениям челюстей, что говорит ей ухмыляющаяся полумумия: — Весь мир будет принадлежать нам! Присоединяйся добровольно, пока это возможно! Или твой прах будет развеян над нашими владениями!

— НЕТ!!! НИКОГДА!!! — она забилась, словно в истерике, и внезапно в голову её пришла отчаянная мысль! Второй ногой она со всех сил ударила руку трупа по запястью! Чудо сотворилось: сгнившая кость рассыпалась в труху, её нога освободилась!

Но уже лезли, напирая друг на друга, со всех сторон всё новые и новые скелеты, сжимая вокруг неё смертельное кольцо, кто — ползком, кто на коленях, а кто и хромая на обеих ногах!

— Смерть! Смерть! Смерть ей! Смерть непокорным! Убить её! — слышалось со всех сторон ропотом, словно от штормящего океана, и вот уже к ней тянутся мёртвые скрюченные пальцы…

Дико закричав, она вдруг словно взлетела, как птица, оставив поле, вал и скелеты там, внизу… Вселенная раскололась и снова соединилась.

Резеда открыла глаза.

И поняла, что это был просто кошмар. Впрочем — просто ли?!.

В такой момент такое просто так уж точно не приснится! Но…

Но не помешала ли она своим криком варвару — ведь он сидел в засаде, кого-то ожидая! А что, если она спугнула этого кого-то или выдала их планы?!

Однако, привстав, она обнаружила, что кем бы ни был тот, кого ожидал Конан, спугнуть его не удастся. Правда, и рассказать он уже ничего не сможет.

Под деревом возле того места, где располагался киммериец, лежал труп мужчины. Сам варвар стоял над ним, покачивая головой.

— Прости! Я… громко кричала?

— Громко. Но это уже не имеет значения. Этот идиот умудрился сломать шею, падая с лошади. — Конан махнул рукой, и Резеда обнаружила шагах в ста настороженно ржущее мечущееся животное, которое явно не могло решить, что ему делать: то ли бежать со всех копыт прочь, то ли всё-таки вернуться к упавшему хозяину. Наконец, похоже, сыграли роль природные инстинкты, и ощущающее смерть создание умчалось назад по дороге, по которой явно и прибыл его хозяин.

— Прости, Конан, ещё раз. Мне… Приснился кошмар.

— Вот как? Хм-м… Это интересно. Особенно в такое время и в таком месте. А поскольку как источник информации этот бедолага нам уже не поможет, попробуем что-нибудь выудить из твоего… Подсознания. Ты и представить себе не можешь, как иногда бывают полезны…

Предчувствия!

Ну-ка, рассказывай!

Завал пришлось действительно обойти.

Для этого Конан с правой стороны от завала из пяти могучих брёвен даже срубил мечом несколько тонких деревьев и избавил от подлеска и зарослей какого-то колючего растения в человеческий рост, и расчистил — не тропинку, а скорее — дорожку. По которой спокойно могла бы проехать и телега, При этом варвар, потирая локоть, ещё и ворчал: «Чёрт бы подрал эту ежевику!» Резеда кусты в темноте не узнала бы даже за все сокровища мира, но киммериец по каким-то неведомым ей признакам выяснил, кто им мешает проехать.

— Смотрю, у тебя не только дефицит скромности, но ещё и мания величия. Зачем такая широкая просека? Мы что — будем ехать по трое в ряд?

— Нет. Мы спокойно и бесшумно пройдём. А затем и поедем.

Вскоре удалось вывести Красавчика снова на утоптанную тропу-дорогу, и они смогли опять забраться в седло. Резеда вздохнула:

— Хвала Мирте Пресветлому, ехать гораздо приятней, чем ходить. Особенно там.

— Согласен и с этим. — По Конанову тону как всегда невозможно было понять, говорит ли он серьёзно или опять иронизирует. Резеда спросила:

— Конан. Как ты думаешь: почему никто не убрал эти трупы? Ведь они… Ну вот неправильно это: убитых людей вот так оставлять нельзя! Нужно и по человеческим, и по Божеским законам — похоронить их. Предать тела земле!

— Оно, конечно, верно. Предать земле надо. И по Божеским, и по — вот именно! — человеческим. Боюсь только, что наш маг-монстр — не Бог. И не человек.

— Не человек?

— Ну, возможно, когда-то он и был человеком… Думаю, что — или его кто-то заставил, или он сам принял такое решение и однажды испробовал действие того самого зелья на себе. И вот что мне представляется главным: противоядия маг явно не нашёл. Или кто-то это противоядие намеренно уничтожил. Потому что, я думаю, никто добровольно не согласился бы жить в таком теле. Хотя бы из-за пальцев. Они же — наши самые точные и тонкие инструменты!

Так что вряд ли он ящер — добровольно. И злится теперь. Особенно если привык к нормальному, человеческому, облику. Вот поэтому он и ведёт себя сейчас, словно монстр. И пытается и всех остальных мужчин превратить. В таких же тварей, как сам.

— Хм-м… Звучит правдоподобно. Но и — дико. А почему, как ты думаешь, он не превращает тогда в тварей женщин и детей? Ведь тогда эти ящеры могли бы… Плодиться? И очень быстро заселили бы всю землю?

— Да, верно. Заселили бы. Но, похоже, это пока не входит в основные задачи нашего друга.

— А что тогда — входит?

— Захват территории для личного Королевства. Он хочет, похоже, прочно обосноваться на землях вашей Порбессии и близлежащих. А заодно окружить своё логово как бы буферной зоной. То есть — такой полосой земли, где никто бы ни жил и его, соответственно, не беспокоил. А что ему для этого нужно в первую очередь? — Резеда открыла было рот, но Конан закончил мысль и сам:

— Вот именно. Армия. Для начала — хотя бы просто более сильная, чем у султана. Поэтому — только мужчины. И желательно — молодые и здоровые. Навыки владения оружием не имеют значения: держать в таких лапах с когтями мечи, луки или даже копья — нереально. Значит, вот именно они-то и остаются в качестве основного, так сказать, встроенного, оружия: когти и зубы. Ну, а насколько они эффективны, ты уже видела.

— Ты что имеешь в виду? То, как они разделались с жителями моей деревни, или то, как уже ты разделался с сорока тварями?

— Собственно, и то и то. Против неподготовленного и невооружённого контингента ящеры очень даже ничего себе. Поскольку подавляют возможность к адекватному сопротивлению хотя бы ужасным внешним обликом: на некоторых особо впечатлительных людей, не воинов, — тут Конан снова глянул на Резеду, — такое зрелище действует буквально парализующее. Заставляя вот именно — застывать в страхе, думая, что сопротивление магии — бесполезно и бессмысленно.

А вот против сильного и хорошо вооружённого, и — главное! — быстрого! — воина когтистые и зубастые вояки не годятся. Меч и сабля разят с пяти-шести футов — это с учётом длины руки. А зубы и когти — лишь при непосредственном близком контакте. Да и куда медлительней эти монстры. Потому что кровь у ящеров… Холодная. И даже в жаркий солнечный день крупные вараны или ящерицы должны вначале полежать на солнце и прогреться, чтобы начать нормально двигаться. И всё равно их движения будут медленней по сравнению с нашими. Так что тянущуюся к тебе лапу или морду всегда можно успеть отрубить раньше, чем она дотянется… — Конан кинул короткий взгляд на Резеду. — Я для чего тебе об этом уже второй раз напоминаю — вдруг пригодится!

— Хочется всё же надеяться, что не пригодится… — Резеда поёжилась. — Но почему же он, этот маг-ящер, не превращает людей в… Кого-нибудь другого?

— Это просто. Думаю, у него фактически просто нет выбора. Если то, что я знаю про склянку с зельем — правда, то превращать в своих рабов он может лишь вот так. Зельем. Из людей — в ящеров. Таких, как и он сам.

И, думаю, что именно поэтому он и может ими командовать. Они ведь — в его полном подчинении. Мне кажется, здесь всё дело в каком-то особенном гипнозе. Он загипнотизировал их. Поскольку сам уже давно в таком облике и знает, как это сделать.

— А что такое… гипноз?

— Хм. Трудно объяснить никогда не сталкивавшемуся лично. Собственно, я и сам лично не… Зато видел. В Вендии. Как какой-то тощий и почти чёрный от загара бродячий не то факир, не то — дервиш, пария, по их кастовому подразделению, запросто загипнотизировал одного торговца. Да так, что тот самотдал ему целую золотую рупию и пошёл прочь, ещё и благословляя… — Конан снова глянул на Резеду и пояснил, поняв, что женщина не очень понимает и верит: — Чтоб тебе было понятней — из местных торгашей и богатеев не то что рупию, а и медный обол не вытрясешь и не вымолишь, даже поминая всех местных Богов и посыпая голову пылью, и пролив ведро слёз. А уж чтоб подать парии…

— А может, этот дервиш или там факир, и сам был… Колдуном? Или магом?

— Магического в этом старичке было не больше, чем в твоей заколке с ядом. Просто… Я видел и слышал, как он говорил с торговцем. Тот как бы застыл, словно в трансе, и полностью утратил свою волю. А потом — и память. Дервиш приказал ему обо всём забыть! И ведь так и получилось! Я специально прошёл за этим торговцем — мне было интересно. И точно: едва выйдя с базара, он остановился и встряхнулся — словно проснулся. Стал думать, хмурить брови, чесать затылок. Но на базар не вернулся — пошёл себе дальше, как будто так и надо. Забыл, стало быть. Про рупию.

— И ты думаешь…

— Да. Магия — это магия, но простое внушение, гипноз — это просто… гипноз.

— Конан. Ты так уверенно об этом говоришь… А сам даже никогда этого мага-монстра и не видел!

— Не видел. Но я привык, — Конан постучал по виску пальцем, — пользоваться тем, что находится тут, внутри. Полезно бывает, знаешь. Позволяет избежать или свести к минимуму массу проблем! То есть я стараюсь складывать два и два, прикидывать, что да как, и проверять, а иногда и перепроверять. А не кидаться сразу в драку.

— Да-а?! А почему же тогда — спрошу уже в третий раз! — мы так храбро и нагло лезем прямо в самое логово?!

— Да хотя бы потому, что, как я тебе уже только что объяснил (или ты, как это обычно и делают все женщины, просто не слушала и не слышала? А думала в этот момент о чём-то «очень важном» своём? Ничего: я напомню, тоже — в третий раз!), ночью кровь у тварей — холодная, застывшая. И поэтому движутся они куда медленней. Легче будет справиться со стражей этого самого логова, если она там выставлена. А теперь — потише. Закончим этот интересный разговор. Пора переходить к делу.

По моим расчётам, мы должны уже подъезжать — я что-то слышу.

Резеда только хмыкнула. Но замолчала.

Правда, оказалось, что это ещё не логово. Непонятные и странные звуки, которые чуткое ухо Конана уловило с нескольких сотен шагов, гораздо раньше, чем их различила Резеда, производило не менее странное тело, ползущее или, точнее, пытающееся ползти по дороге.

Конан некоторое время прислушивался, а затем, покачав головой, снова двинул коня вперёд. И он, и Резеда уже догадались, кто мог бы производить такие звуки.

Подъехав на несколько шагов, они убедились, что были правы: пошкрёбывание по земле и пыли дороги производили передние лапы тела-обрубка, а постанывания — приоткрытая пасть, из которой почти до земли вывалился пыльный серый язык. Недобитый ящер старался изо всех сил, но больше чем на пару дюймов за один рывок продвинуться не мог. При каждом таком движении из глотки твари доносилось конвульсивное: «Охх!»

Конан спешился. Подошёл. На действиях ящера это никак не отразилось: с упорством механизма он продолжал попытки продвинуться вперёд, к своей цели. Киммериец вытянул руку и схватил тело за складки кожи на загривке. Пошкрёбывание прекратилось. Варвар развернул ящера мордой к себе, стараясь, чтоб когти лап оказались подальше от его рук и туловища.

— Ты понимаешь, что я говорю? — Резеда услышала, как Конан по крайней мере на десяти языках задал этот вопрос. Ящер упорно отмалчивался, не оставляя попыток оцарапать или цапнуть киммерийца. Наконец Конан сдался:

— Ладно. Раз в качестве источника информации ты бесполезен, я отрежу тебе голову. Всё одним врагом меньше. Помолись, если ещё умеешь. И попрощайся с жизнью.

Пленник вдруг затих.

Крокодилья пасть закрылась и снова раскрылась, и зазвучал хриплый и еле понятный голос, поскольку дикция была отвратительной, и горло ящера явно пересохло и не было приспособлено под человеческую речь:

— Не убивать. Твоя моя не убивать.

— Тогда твоя — говорить.

— Нет. Моя не говорить. Хозяин запрещать моя говорить.

— Твоя видать этот меч? Так вот: это — он твоя новый Хозяин. Твоя жизнь — принадлежать ему. Если твоя не говорить, моя меч отрубать твоя голова. Твоя понимать?

После весьма продолжительной паузы, когда Резеда уж было подумала, что Конан только зря «тратить» время, пасть изрекла:

— Моя понимать. Моя сказать, что твоя меч хотеть. Тогда моя — жить. Договор?

— Договор. — Варвар сплюнул. — Тогда твоя моя не кусать и не царапать, и моя отпускать твоя на земля. Согласен?

— Согласен.

Варвар поставил монстра перед собой, но на всякий случай отодвинулся от него на два шага. Затем подумал и протянул руку к фляге на поясе.

— Твоя открывать рот.

Ящер так и сделал. Конан налил в пересохший рот жидкости, подождал, пока пойманный глотнёт. Налил и второй раз. И третий. Ящер блаженно закатил глаза.

Киммериец убрал флягу. Спросил:

— Давно ползёшь? Домой?

— Два ночь. И один день. Да, домой.

— Так кому ты подчиняешься?

— Хозяин.

— Сколько ещё таких как ты осталось у Хозяина?

— Моя не знать. Не уметь считать.

Конан почесал в затылке. Спросил:

— Почему вы убиваете всех, кроме мужчин?

— Моя не знать. Моя выполнять приказ Хозяин.

— А почему ты вообще выполнять приказ Хозяин?

— Моя не знать. Не спрашивать. Моя только выполнять. Выполнять — хорошо, еда. Жизнь. Не выполнять — Хозяин наказать. Больно. Или просто убить.

— Как Хозяин тебя наказать?

— Меня — не наказать. Я послушно. Я выполнять. Два слуга Хозяин — не выполнять. Хозяин приказать один слуга убивать. Медленно. Тот кричать, потом умирать. Другой слуга — отрубать нога, рука… Слуга кричать, плакать. Больно. Моя видеть. Моя понимать.

— Но рука и нога — снова вырастать?

— Да. Вырастать. Это тоже больно. И надо много еда. Без еда — быстро не вырастать.

— Что вы — есть? Где Хозяин брать еда?

— Еда — мясо. Хозяин брать плен, приказать убивать и держать кладовая — женщина, ребёнок. Хороший, мягкий мясо. Мы их есть, когда надо.

Конан чертыхнулся. У Резеды сдавило грудь острой болью и отчаянием:

— Так вот что мы для них! Еда!..

— Похоже. Но… Расходуя людские ресурсы так быстро, этот идиот «Хозяин» рискует обречь своих слуг на голод! Эй, как тебя зовут?

— Моя зовут Саллах, большая человек с меч.

— Скажи, Саллах, что-нибудь ещё вы есть, кроме мяса?

— Да. Мы есть всё, что расти. Трава, фрукты, овощи. Мы есть всё, что ходить и ползать: змея, корова, баран, курица… Мы есть всё!

— А зачем вам тогда мясо?

— Мясо нужно тогда, когда кто-то Саллах или другой раб отрубать рука, нога, хвост. Тогда быстро вырастать новая нога, рука, хвост. Не есть мясо — они вырастать медленно.

— Ага, вот оно как… — Конан повернулся к Резеде. — Тогда беру свои слова назад. Весьма экономично, надо признать. Всеядная армия, которая после каждой битвы может легко восстановиться, просто съев поверженных воинов. — Киммериец снова взглянул на ящера. — Саллах, а своих — ну, то есть других слуг! — вы тоже есть?

— Да. Когда нет другой мясо. Невкусно и жёстко, но мы есть.

— Теперь понятно, почему они забрали тела тех ящеров, которых я прошлой ночью… Ладно. Ещё вопрос: Ты раньше быть человек?

— Моя не помнить. Моя помнить — моя сразу быть слуга Хозяин!

— Понятно. — Конан обернулся к Резеде. — Видишь? Я оказался прав. Он их гипнотизирует. Блокируя воспоминания о том, кем они были раньше. И оставляя минимум знаний. Только о том, как ходить — ну, вернее, ползать! — и есть, и сражаться. И наверняка прочно вбил им в головы, что их единственная цель в жизни — выполнять его приказы. Но внушение, гипноз можно отменить. Или перебить более сильным приказом. Попробовать стоит — чего нам терять-то!

Эй, Саллах! Я, хозяин вот этого меча, твой новый Хозяин, приказываю тебе!

Вспомни, каким ты был до того, как стал ящером! Здесь и сейчас вспомни! Иначе мой меч отнять твоя жизнь!

Монстр заворчал, голова закрутилась, словно ему было очень больно. Пасть поразевалась и захлопнулась, затем голова просто упала в пыль, к ногам Конана. Варвар было подумал, что ящер умер. Но тот снова зашевелился. Голос, донёсшийся до Конана и Резеды, уже не был хриплым или рыкающим. Так мог бы говорить… человек!

— Нет! Я не верю, что это было! Что это было со мной… Я… вспомнил. Когда ты приказал, я… Я, я…

Я — раньше тоже был человеком! Да! Я раньше жил в деревне, у реки… Я… У меня были жена, сын, дочь… О, Мирта Пресветлый! Как я здесь оказался?! — ящер с ужасом стал рассматривать свои лапы и ощупывать ими своё тело и морду. В глазах сверкали неподдельное отчаяние и слёзы. Конан вздохнул:

— Как ты оказался в этом теле, ты должен знать лучше меня. Твой бывший Хозяин, ящер-маг, дал тебе несколько капель какого-то зелья. И ты преобразился.

Некоторое время стояла буквально мёртвая тишина: ящер, уставившись в пыль прямо у своей морды, явно пытался что-то не то вспомнить, не то — сообразить.

Затем из глаз снова потекли слёзы. Они же звучали в утробном голосе, сказавшем:

— Ты прав, незнакомец. Так всё и было. Я… Я всё вспомнил. И сейчас, без гнёта сознания Хозяина, я ощущаю себя трусом. Идиотом. Как я мог позволить?!. Лучше бы я умер!

— Погоди-ка, Саллах. Что ты имел в виду, говоря, что теперь ты — «без гнёта сознания Хозяина»?

— А то и имел. Хозяин… Его мысли я слышал и чувствовал. Всегда. Постоянно.

Верно: когда меня привели к нему в пещеру, я ещё был человеком. Но потом… Как же это случилось… Вот, вспомнил: Его голос, а затем и его мысли, его сознание словно вторглось в мой мозг! Оно грохотало, подобно водопаду, забивая и заглушая того, прежнего, меня, и скоро я себя слышать вообще перестал и слышал только Хозяина! И я перестал и ощущать себя — как человека. А лишь как слугу! Покорного и принадлежащего лишь Хозяину. Уже не было того, прежнего, меня! А был только раб, чувствующий… Нет, не так: слышащий, что Хозяин хочет и приказывает!

— А как? Как ты слышал его приказы?

— Я… Слышал их здесь! — Саллах показал одним из когтей себе на череп. — Он говорил со мной. Наверное, он и с остальными слугами-рабами так говорит. Потому что голос его я слышал только вначале, когда он приказал мне встать на колени и… И слушать внимательно то, что он мне будет говорить. И после этого я что-то выпил… Ты прав — какого-то зелья из стеклянной бутылки. Всего две капли. Он приказал проглотить их… Но…

Но этого, этих двух капелек, хватило, чтоб моё тело изменилось до неузнаваемости! — Саллах снова посмотрел на свои лапы и снова потрогал одной из них свою ящеровидную морду. — Нет! Это не я! Проклятье на его голову! Что же мне теперь делать?!

— Не знаю. Но… Ты ничего не слышал о противоядии? Или, может, кого-нибудь маг превращал при тебе обратно — из ящера в человека?

— Нет. Не слышал. И не видел. Точно — нет. Такое я бы запомнил даже будучи монстром. Крокодилоподобным уродом. Рабом… Так что же мне теперь делать, незнакомец? Как жить? И…

Кто ты?

— Как тебе жить, Саллах, я не знаю. Нет, я правда — не знаю. Потому что если нет противоядия, остаётся надеяться только на то, что если убить твоего Хозяина, его чёрное колдовство исчезнет и ты превратишься обратно в человека.

А меня зовут Конан-киммериец.

— Конан-киммериец. Надо же. Всегда мечтал посмотреть на тебя. У нас в Порбессии о тебе ходят легенды. Что ты никого не боишься: ни монстров, ни людей, ни колдунов. Чем я могу помочь тебе, Конан? Ты ведь идёшь в логово мага, чтоб убить его?

— Да. Потому что обычно это — единственно надёжный способ спасти тех, кого такая сволочь захватила в плен. Или сделала слугой. Рабом. А помочь ты мне можешь…

Информацией.

Сможешь сейчас рассказать всё, что помнишь о маге, его привычках, его распорядке дня и о том, как устроена пещера логова?

Сопротивление им и правда — оказали. Ну, вернее, пытались.

Потому что когда двести с чем-то действительно оставшихся в живых ящеров, на телах некоторых из которых ещё зияли незажившие полностью раны или краснели полосами и пятнами вспухшей кожи ожоги, кинулись на пятёрку корсаров, битвой это назвать ну никак было нельзя. Уж слишком неравными оказались силы, и слишком явно сталь и мастерство переигрывали зубы, когти и слепое безрассудное стремление исполнить во что бы то ни стало приказ Хозяина…

Очень многих ящеров Рнего и Калед уложили ещё на подступах к выходу из жерла тоннеля, в котором пятёрка заняла оборону, оберегая таким образом свои фланги и тыл, стрелами: в голову! Похоже, поражение мозга вызывало у ящеров почти мгновенную и гарантированную смерть: такие ящеры больше не поднимались и не шевелились. Остальные двое корсаров с Конаном во главе в это время прикрывали стрелков с фронта и флангов, не позволяя ящерам приблизиться на расстояние укуса.

Но когда закончились стрелы, за меч и саблю пришлось взяться и Каледу, и Рнего. Теперь корсары чуть выбрались из зева тоннеля, чтоб можно было сражаться плечом к плечу, прикрывая товарища, но и не мешая ему.

Возможно, что в пещере стоял невыносимый гвалт и рёв, но, к счастью, никто из людей этого не слышал — восковые затычки надёжно перекрывали слуховые проходы ушей. Как сказал ещё в тоннеле Конан:

— Выковырять слишком глубоко затолканный воск легко. Не стесняйтесь засунуть поглубже и понадёжней. Лучше перестараться. Потому что если недостараться — можно просто стать очередным безвольным рабом нашего друга. А что тогда будет — вы знаете.

Действительно, они знали: Конан просил и его самого убить, если они заметят в его поведении хоть что-то подозрительное…

Скоро, буквально через десять минут, вал из нападающих стал словно откатываться назад, и напор на соратников Конана ослаб: задние ряды тварей больше не напирали на передние, поскольку не осталось больше этих самых задних рядов — все они оказались перемолоты в мясорубке под названием профессиональные корсары.

Конан сделал жест, означавший: «Приканчиваем всех!». И теперь уже корсары неудержимой лавиной ринулись вперёд, на явно деморализованного и перепуганного противника, стараясь только не наступать на скользкие от крови тела и держаться подальше от разверстых пастей.

Буквально за минуту всё было кончено. Ящеров, желавших бы померяться силами с людьми, вооружёнными не персональными зубами и когтями, а доброй сталью, больше не имелось.

— Никто не ранен? — он вспомнил, что спрашивать бесполезно, и показал жестом.

К счастью, ран не оказалось: Конан предупредил всех заранее, и на корсарах были толстые сапоги из грубой сыромятной кожи, кожаные же плотные штаны и свободные и не стеснявшие движений, кожаные рубахи.

— Тогда — закончим с этими. — Он сделал жест, словно отрубает головы от туловищ.

На добивание и отрубание голов ушло времени гораздо больше, чем на сам бой: почти полчаса. Но уж отрубили все: Конан лично проверил все закоулки и завалы из тел.

Обезглавленных тел набралось двести девять.

Конан почесал в затылке: то ли он неправильно определил изначальную численность войска мага-монстра, то ли несколько десятков тварей где-то затаились, опасаясь неминуемой смерти. Или, что более вероятно, служат сейчас личной охраной мага. Потому что «своих» желаний или опасений за собственную жизнь у рабов быть не может!

Жестом Конан пригласил товарищей следовать за собой. И они двинулись в широкий третий коридор, в стенах которого были распахнутые сейчас настежь двери казарм. Попутно проверяли эти самые казармы — но нет: никто нигде коварно не затаился. В торце коридора оказалась дверь помощней: окованная крепкими железными полосами, из толстых дубовых досок. Всё верно: проход в покои мага-хозяина должен быть защищён и слугами, и препятствиями.

Конан дверь внимательно осмотрел. Хмыкнул. Ставил её явно непрофессионал. Вот и хорошо. Варвар посмотрел на Борисса и глазами и жестом показал тому, что нужно. Борисс вынул из чехла за спиной и подал киммерийцу огромный двуручный топор. Варвар поплевал на ладони, развернул топор обухом вперёд и с пяти ударов выломал крепления, которыми косяк двери крепился к скале: огромные куски породы выпали вместе с железными штырями, что их там удерживали. После этого всем пришлось посторониться: дверь вместе с косяком, подняв тучу пыли и чуть не загасив факелы, рухнула к ногам пиратов. Конан сделал жест: «Прикрывать!», сам же осторожно и пригнувшись двинулся в полумрак, чуть рассеиваемый лишь далёким факелом, торчавшем в держаке впереди шагах в ста.

Однако коридор, стены которого даже не были выровнены, оказался пуст. И никаких «коварных» ловушек ни в стенах, ни в каменном же полу не оказалось. Как не было приготовлено и глыб, что попадали бы на них с потолка… Странно. Конан привык к подлым ловушкам чёрных магов, расставленным на пути к покоям таких «Повелителей Вселенной и её окрестностей», и сейчас недоумевал: когда же чёртов чародей начнёт пытаться их убить или перехитрить?

Так, во главе своих людей, ощетинившихся стрелами на полунатянутых тетивах и мечами, он и вошёл в круг света от факела. Коридор кончался словно тупиком. Однако прощупав эту стену и поводив вокруг новым, поданным ему Бориссом факелом, киммериец обнаружил приличный сквозняк по краям огромного камня, перекрывавшего проход. Отдав факел Рнего, он снова взялся за топор: собственно, он и не выпускал его из правой руки.

Однако теперь, даже сменяясь с Бориссом и Паннутом, чтобы справиться с камнем пришлось основательно потеть почти полчаса. Конана бесила мысль, что за это время маг может свалить из чёртова логова к матери Ишшагетт, если у него имеется запасной выход в личных апартаментах, которым такие предусмотрительные гады обычно и обзаводятся в первую очередь. Имея в виду как раз вот такой случай.

Но вот скала пала, развалившись на крупные, но не мешающие проходу, обломки.

Конан снова взял факел и переполз через завал. Большая пещера. Из которой снова ведёт коридор, начинающийся в дальнем её конце. Похоже, дальше Саллах никогда не бывал: здесь его описание заканчивалось. Да и ладно: всё равно нужно двигаться вперёд!

Этот коридор, правда, оказался куда короче: шагов десять, но он два раза поворачивал — чтоб, вероятно, устраивать за углами засаду… Только вот не было никаких засад.

И вот они снова перед очередной дверью из дубовых досок. Эта оказалась вмурована на совесть, и Конану пришлось потерять ещё с десяток драгоценных секунд, прежде чем удалось прорубить на этот раз в её досках проход. Щепки так и летели, и тяжёлые удары снова отдавались в ногах, но треска слышно не было — восковые затычки работали.

Комнату, оказавшуюся за дверью, Конан при всём желании не смог бы назвать шикарно обставленной, хотя сомнения в том, что перед ними личные апартаменты мага, не было. Широкая и длинная низкая лежанка, застеленная толстым слоем шкур, сказала ему и его товарищам о том, что маг предпочитает спать на мягком и развалясь привольно.

Стояли здесь и шкафы с какими-то склянками и инструментами, и сундуки — с одеждой. Только вот никакого мага в комнате, разумеется, не обнаружилось. А пройдя в угол, куда ветром тянуло огонь и дым от факелов, Конан понял почему.

В скале имелся узкий вертикальный лаз, вырубленный явно недавно: кое-где сколы от инструментов ещё даже не утратили блеска.

Конан заинтересовался лазом. Жестом попросил Борисса и Рнего подтащить к нему простой и заваленный какими-то бумагами и пергаментами стол, стоявший в одном из углов прямоугольной комнаты. Смёл рукой всё барахло на пол. Влез на стол.

Пристальное изучение стен лаза примерно двух футов в диаметре много сказало киммерийцу. Он слез и жестом дал указания своим людям.

Калед и Борисс заняли позицию у двери, прикрыв её, Рнего и Паннут взяли под охрану лаз колодца. Конан подошёл к ложу и могучим рывком перевернул его.

Разумеется, мага под лежаком не оказалось.

Зато оказался там ещё один лаз-колодец, ведущий на этот раз вниз. Конан почесал в затылке. Похоже, от лазанья по колодцам сегодня-таки не отвертеться…