— Вадик, подъем, на выезд, — Антонов теребил за рукав джемпера кудрявого долговязого парня, растянувшегося на обитом черным дерматином диване.

Маркелов потер глаза и быстро принял сидячее положение.

— Че, тревога?

— Нет, девчонки пришли, — по-доброму усмехнулся Антонов, — с шампанским…

— Е-мое, шесть утра, — Вадим потряс головой.

— Кончай трепаться, я жду в машине.

Антонов стремительно покинул комнату, служившую им одновременно кабинетом, столовой и спальней во время ночных дежурств.

Кроме дивана, на котором минуту назад еще спал Вадим, в помещении стоял массивный круглый стол, на котором поблескивал начищенными боками электрический самовар, несколько дерматиновых кресел, стулья с потертыми сиденьями, обычный платяной шкаф, книжный шкаф, чьи полки наполовину были загружены разноцветными папками и — предмет общего вожделения — холодильник «Стинол».

Главной же достопримечательностью этой комнаты был пульт, на который поступали звонки с объектов, поставленных на сигнализацию.

Маркелов и Антонов работали в службе безопасности фирмы «Кайзер», одной из тех, благодаря деятельности которых, граждане могут быть относительно спокойны за свое жилье.

Стальные двери, производимые и устанавливаемые вышеназванной фирмой, обеспечивали более-менее надежную защиту от проникновения незваных гостей, желающих поживиться нажитым добром.

Но Маркелов и Антонов со своими товарищами по работе конкретно изготовлением дверей не занимались, иначе какого рожна они бы проводили столько бессонных ночей в этой полифункциональной комнате, за окнами которой сейчас в утреннем сумраке хороводились тяжелые белые хлопья, медленно тая на лобовых стеклах машин и лицах ранних прохожих.

— Ну, блин, и погодка! — Маркелов в куртке нараспашку сел на переднее сиденье рядом с Антоновым, — куда едем?

— Гастелло, сто пятнадцать, — невозмутимо ответил Антонов, нажимая на педаль акселератора.

— Ну мы-то ладно, а народ-то куда в такую рань прет? — риторически подивился Вадим, шмыгая носом и озираясь по сторонам.

— А ты как думал! — усмехнулся и зевнул его напарник, — ранней пташке Бог дает.

— Как думаешь, до восьми управимся? — спросил Маркелов, развернувшись к Александру.

Тот неопределенно пожал плечами и, выпятив губы, сделал жест, выражающий и сомнение, и надежду.

— Может быть. Хотелось бы.

— Твоему братану с Сергеем вчера повезло, — прищелкнул языком Маркелов, — ни одного вызова, всю ночь в поддавки резались, я бы на их месте храпанул как следует.

— Ты и сегодня спал как слон, — дружески съязвил Антонов, поворачивая на улицу Гастелло, — и вообще, тебе грех на работу жаловаться, платят вовремя, компутер под руками, да за дежурства еще подбрасывают.

— Да я не жалуюсь, вот только иногда меня Валандра достает, требовательная баба.

— Она в органах до майора дослужилась, научилась командовать, — Антонов на несколько секунд опустил стекло «Нивы», приближавшейся к пункту назначения, и выбросил окурок.

Вершинина Валентина Андреевна — Валандра, как называли ее между собой подчиненные, вот уже три года возглавляла службу безопасности фирмы «Кайзер» и являлась непосредственным начальником Маркелова и Антонова.

В команде Вершининой, которую она сама набирала, кроме них работало еще четверо: секретарь-референт Вершининой, ее правая рука — Мамедов Алискер, Ганке Валентин Валентинович, специалист по замкам, признанный виртуоз своего дела, вышеупомянутый младший «братан» Антонова Александра — Антонов Николай, в чьи обязанности входила слежка, расспросы, фотографирование, а также вождение автомобиля, и Болдырев Сергей, для которого этот автомобиль был родиной, другом и возлюбленной, всем тем, чем для Маркелова Вадима была электроника.

— Надеюсь, не последний этаж, — сказал Вадим, когда они остановились у подъезда девятиэтажки.

Разгоняя сумрачную тишину двора мигалкой и сиреной, следом подкатил милицейский УАЗик, из которого прянула лихая четверка с автоматами в шлемах и бронежилетах.

— Впечатляющее зрелище, — иронично прокомментировал Маркелов, — так они всех ворюг распугают.

Кивнув ментам, Александр с Вадимом подождали, пока последний из четверки скрылся в подъезде, и направились следом.

— Ну, сыщики, докладывайте, — Вершинина сидела за столом у себя в кабинете, переводя взгляд с Маркелова на Антонова, — кто начнет?

Голубые глаза Вершининой, в уголках которых притаились тонкие лучики морщинок, лукаво смотрели из-под русой челки.

— На объекте по адресу: Гастелло, сто пятнадцать были в шесть ноль семь, через пять минут после сигнала, — начал Маркелов. — Следом подъехали менты. Мы вошли в квартиру прямо за ними. Глядим, они уже скрутили голубчика.

— Что за голубчик? — поинтересовалась Валентина Андреевна, прикуривая от настольной бронзовой зажигалки в виде дракона, застывшего с поднятой головой в воинственной позе. Стоило нажать кнопку, как из его пасти вырывалось пламя.

— Трифонов Петр Петрович, сосед Федорова, живет с ним на одной площадке.

— Сосед, значит, — тонкие брови Вершининой спрятались под челкой.

— Ну, натурально, сосед, — продолжал Маркелов, — а труп Федорова в ванной валяется, с ножичком в сердце.

Маркелов неотрывно смотрел на Вершинину, ожидая увидеть, какое впечатление произвела на нее его последняя фраза. Лицо Валентины Андреевны выражало молчаливый нейтралитет, только ее взгляд, на минуту утратив присущую ему ироническую насмешливость, стал более внимательным.

— Ты сигнализацию проверил?

— Обижаете, Валентина Андреевна, конечно проверил, все в порядке, только кому она теперь нужна?

— Что, родственников нет?

— Пока неизвестно, Силантьев будет разбираться.

— Если никто не объявится, снимайте с пульта.

— Хорошо, Валентина Андреевна, свяжемся с Силантьенвым, узнаем.

— И что говорит Петр Петрович?

— Петр Петрович рассказывает какие-то сказки. Мол, Федоров ему позвонил, сказал, что друзья с ним пошутили, ушли и заперли его снаружи, а дверь изнутри не открывается. Попросил его отпереть, сказал, что ключ в замке. Петрович, якобы, оделся и вышел на площадку. Ключ действительно торчал в двери. Он отпер и вошел, крикнул Дмитрия, покойника Дмитрием звали — никто не отзывается. Тут телефон зазвонил, ну он трубку брать не стал, вроде как не ему звонят, пошел хозяина искать. В общем, пока он там мотался, и мы подъехали.

— Сегодня лейтенант Силантьев с тревожной группой выезжал? — Вершинина покрутила сигаретой в большой хрустальной пепельнице и встала.

— Он самый, — Маркелов поднял голову, следя взглядом за Валентиной Андреевной, — корчит из себя Шерлока Холмса.

— Ну, ладно, дальше, — Вершинина, прихватив по дороге кувшин, подошла к окну и, критически посмотрев на кактус-заморыш, стоящий на подоконнике, дала ему напиться, — наверное, холодно ему здесь, не май месяц.

Вершинина была крупной, статной дамой, но, несмотря на свою полноту, она двигалась легко и свободно без суеты и спешки, присущих многим нервным и худощавым особам и без монументальной тяжеловесности, характерной для дородных матрон.

— Кому холодно? — рассеянно переспросил Антонов.

— Кактусу. Ты где, Саша, на Луне? — усмехнулась Валентина Андреевна.

— Нет, но вы как-то так сразу… о кактусе заговорили, — промямлил сбитый с толку Антонов.

— Жениться тебе надо, Шурик, — шутливо продолжала Вершинина, — тогда бы ты на практике уяснил, что такое женский ум.

— Смесь ежа с гадюкой? — хихикнул Маркелов.

— Не так ядовито, — Валентина Андреевна с насмешливой укоризной посмотрела на Вадима, — но в чем-то ты прав. Женщины могут почти одновременно думать о чулках и звездах. В этом есть, конечно, свои плюсы и минусы.

— В чем же плюсы? — заинтересовался Маркелов.

— Во всеохватности, всесторонности взгляда, в способности прислушиваться к своей интуиции, а, значит, в некотором смысле — прозревать будущее…

— А каким вы видите мое будущее, Валентина Андреевна? — спросил захваченный разговором Вадим.

— Если ты, Вадик, не женишься через два года, ты вообще никогда этого не сделаешь, будешь до седых волос копаться в своих компьютерах, вконец потеряешь зрение, будешь похож на такого, — Вершиннина, приподняв подбородок, сощурила глаза, — подслеповатого кролика. — А вообще-то, как сказал Шанфор: «И в браке, и в безбрачии есть свои недостатки: из этих двух состояний предпочтительней то, которое еще можно исправить».

И начальница, и подчиненные весело рассмеялись.

— А минусы в чем… я про женский ум, Валентина Андреевна? — не унимался Маркелов, пытаясь наигранной серьезностью стереть с мальчишески пухлых губ следы улыбки.

— В неразборчивости, в суетности, в скоропалительности выводов.

— Ну, Валентина Андреевна, вас в этом нельзя упрекнуть, — покачал головой Антонов.

— Вишь ты как подъехал! — рассмеялась Вершинина, — ладно, с женской психологией разберемся после, если у вас будет желание. Значит, Петрович в убийстве не признается?

— Нет, не признается. Говорит, зачем мне его убивать? А как труп в ванной увидел, чуть в обморок не ляснулся, артист еще тот! — воскликнул Маркелов.

— Так, а Силантьев что? — Вершинина снова заняла свое место за столом.

— Силантьев приказал своим архаровцам поднять соседей, без понятых-то нельзя, и пошел у Трифонова обыск делать. И что же вы думаете, — Маркелов хитро заулыбался, — в грязном белье в стиралке нашли десять золотых монет царской чеканки, как записали в протоколе, «желтого металла». Спрашивают Петровича, твои? Он говорит, нет, впервые, мол, вижу. А у Федорова в пластиковой папке с кармашками, где он монеты свои хранил несколько кармашков пустыми оказались.

— И как же наш сосед это объяснил? Погоди, — Вершинина сняла трубку зазвонившего телефона. — Доброе утро, Михаил Анатольевич. Все в порядке. Хорошо, сейчас поднимусь.

Она опустила трубку и, обращаясь к ребятам, сказала:

— Подождите немного, я скоро, шеф вызывает.

Валентина Андреевна подошла к висевшему на стене большому овальному зеркалу и, не смущаясь присутствия подчиненных, поправила макияж, откинула челку со лба и неторопливо вышла из кабинета.

— Ну, Валандра, — полувосхищенно-полуязвительно произнес Маркелов, — даже к шефу идет как пава.

— А как она тебе насчет женского ума втирала. Всеохватность… Интуиция… — довольно удачно спародировал Вершинину Шурик.

— У нее котелок варит, что надо. — Маркелов вступился за Вершинину. — сидит-сидит, молчит-молчит, а потом — нате — все по полочкам разложит.

— Не зря она в ментовке лет десять отпахала, и хоть и турнули ее оттуда, а полковники с ней за ручку здороваются, сам видел, когда ее отвозил в управление, Сергей тогда отгул брал.

— Да, уважают нашу Валандру. — согласился Вадим, — только вот ты мне скажи, ты с ней какого-нибудь мужика рядом можешь представить?

— Ха, — коротко хмыкнул Шурик, — мне и представлять не нужно, не далее как вчера видел ее в компании с одним дядечкой, ничего так дядечка, ездит на девятьсот шестидесятой «вольвочке».

— Да я не об этом говорю, ты бы смог с рентгеном жить? Она же всех насквозь видит, только делает вид, что ничего не замечает. А как баба она вполне, хоть для меня и тяжеловата немного.

— Да она с тобой и не ляжет, — подковырнул дружка Шурик, — не тот масштаб.

— Вот и я про то же…

— Про что ты? — подхватила стремительно вошедшая Валандра.

Маркелов с Антоновым понимающе посмотрели друг на друга.

— Да мы о своем, Валентина Андреевна, о девичьем. — отшутился Шурик.

Вершинина снова устроилась за столом и, как будто никуда не отлучалась, продолжала:

— Как же сосед это объяснил?

— Да никак не объяснил, зенки выпучил и варежку раскрыл. Не мои, твердит, и как ко мне попали, не знаю. — сказал Маркелов.

— А Силантьев?

— Этому Эркюлю Пуаро все ясно, как дважды два, — пренебрежительно отозвался о Силантьеве Вадим, — он не сомневается в виновности Трифонова. А вообще-то убийством будет заниматься, наверное, прокуратура.

— Нам-то что волноваться, — встрял Антонов, — сигнализация не подвела, к нам претензий быть не может, а теннисисту она теперь без надобности.

— Покойный что, теннисом занимался? — спросили Валентина Андреевна.

— Да, по всей квартире кубки и вымпелы, да почетные грамоты, видно не из последних теннисист, — доложил Антонов.

— Хорошо, вы свободны, отдыхайте. — Вершинина потянулась за новой сигаретой.

Часы, висевшие над дверью в кабинете Вершининой, показывали одиннадцать, когда Алискер Мамедов, сопровождаемый Болдыревым Сергеем, предстал пред ясные очи Валентины Андреевны.

Стремительный, подтянутый, энергичный, Алискер был достойным представителем поколения молодых предприимчивых людей, которые, согласно дерзновенным чаяниям лучшей части российского общества, должны определить облик нашей страны на стыке двух столетий.

Родись он лет на двадцать раньше, из него получился бы отличный комсомольский вожак, не ведающий страха первооткрыватель, строитель БАМа или знатный мелиоратор, но жизнь распорядилась иначе.

В настоящее время он работал секретарем-референтом начальника службы безопасности фирмы «Кайзер», выполняя одновременно обязанности и электронщика, и водителя, в общем, был на все руки от скуки. Со знаменитым героем Бомарше его роднила мобильность, умение быстро реагировать на сложившуюся ситуацию и принимать дельные, оригинальные решения.

Конечно, как говорил один из наших руководителей, незаменимых людей нет, но если бы Мамедов решил сменить место работы, служба безопасности, возглавляемая Вершининой, не скоро сумела бы подобрать ему достойную замену.

— Добрый день, Валентина Андреевна, — он снял ондатровую шапку, расстегнул черное кашемировое пальто и, сняв его, пристроил на вешалке.

— Здрасте, — Болдырев распахнул куртку.

— Привет, ребята, — сдержанно улыбнулась начальница, — как дела?

Сев на стул напротив Вершининой, Мамедов раскрыл коричневую кожаную папку и положил на стол несколько листов с печатями.

Переваливаясь с ноги на ногу, Болдырев пересек кабинет и тяжело опустился в кресло рядом с журнальным столиком.

— Вот договор на обслуживание квартиры номер двести один, дом двенадцать по Новосибирской, — начал Мамедов, — там еще наклевывается пара клиентов, я им оставил наши проспекты.

Вершинина бегло просмотрела бумаги и, вернув их Мамедову, сказала:

— Ну, ты знаешь, что с ними делать. — она повернулась к Болдыреву: — Сереж, плесни-ка мне чайку.

— Минуточку, Валентина Андревна, — он щелкнул рычажком стоявшего рядом с ним чайника, положил в чашку пакетик с чаем и, дождавшись, когда на чайнике погасла лампочка, залил чай кипятком.

Все это он проделал неторопливо, со спокойной крестьянской основательностью. Он и машину водил точно так же, уверенно и без нервозности. Но при необходимости мог выжать из автомобиля все, на что тот был способен, и даже сверх того.

Когда-то Сергею приходилось участвовать в ралли и не на последних ролях, но так случилось, что один из заездов оказался смертельным для его друга, и жена Сергея поставила ему ультиматум: или машина, или я. Сергей выбрал семью, тем более, что подрастающие дочь и сын требовали все больше внимания и заботы. Сергей не был трусом, но, обладая трезвой крестьянской жилкой, рассудил, что все равно рано или поздно с гонками придется завязать, а семья относится к разряду вечных понятий.

— А вы сегодня позавтракать успели? — участливо спросила Вершинина, — Сергей, открывай холодильник, там варенье, сыр, колбаса, сделай нам бутерброды.

Валентина Андреевна относилась к той категории женщин, которые, несмотря на свою полноту, не изводят себя бесполезными диетами, а окружающих — унылыми жалобами на свой избыточный вес. Она смотрела сквозь пальцы на все эти новомодные средства для похудания, не отказывая себе ни в печеном, ни в сладком.

Она охотно и вкусно готовила и ела с большим аппетитом, не пасуя перед огромными порциями и не содрогаясь от сознания того, что дополнительная калория сыграет роковую роль в округлении ее и без того пышных форм.

Валандра была свободна от комплексов по поводу своего веса. Возможно, это счастливое обстоятельство и являлось той наживкой, на которую клевали как супермены, так и обделенные волей и не слишком преуспевшие в жизни, но зачастую обладающие нерастраченными душевными сокровищами мужики.

Она с явным одобрением смотрела, как Сергей режет крупными кусками сыр и колбасу, укладывая их на хлеб.

— Хорошая новость, ребятки! Намечается крупный заказ: «Провинциалбанк» собирается устанавливать сигнализацию в хранилище.

Зазвонил внутренний телефон.

— Слушаю, Михал Анатолич, — сказала Вершинина, включив громкую связь.

— Валентина, тут Силантьев к нам направил одного господина, его родственника обвиняют в убийстве, ты мне утром рассказывала. Прими его, хорошо?

— Хорошо, пусть заходит. Как его фамилия?

— Трифонов Никита Петрович.

Нажав кнопку отбоя, Вершинина посмотрела на Сергея.

— Забирай этот ланч в дежурку, там доешь, слышал, у меня посетитель? — она кивнула на телефон. В ее голосе появились командные нотки, но ей было бы невыносимо тяжело, если бы из-за нее кто-то остался голодным.

Убрав остатки продуктов в холодильник, Сергей сгрудил бутерброды на поднос и направился к выходу. Неожиданно открывшаяся дверь едва не выбила у него из рук поднос с бутербродами.

Вошедший мужчина, застыв на месте, оторопело уставился на Болдырева, который чудом не выронил подноса. Обменявшись удивленно-извиняющимися взглядами, Сергей и незнакомец, наконец счастливо разминулись.

— Добрый день, мне бы Вершинину увидеть… — вошедший замялся, неуверенно глядя на Валандру.

— Вы — Никита Петрович?

— Да. Меня к вам направил Мещеряков.

— Присаживайтесь, — Вершинина рукой указала на стул, который предупредительно освободил Мамедов.

Никита Петрович основательно устроился на стуле, расправив длинные полы дорогого кожаного плаща. Никите Петровичу можно было дать лет пятьдесят, у него было приятное интеллигентное лицо, густые жесткие волосы, зачесанные назад, открывали высокий выпуклый лоб, умные глаза смотрели с прищуром из-под густых темных бровей.

— С чего бы мне начать? — с растерянностью человека, впервые попавшего в неординарную ситуацию, произнес он.

— Я знаю о вашем деле лишь в общих чертах, так что рассказывайте все по порядку, — постаралась приободрить его Вершинина.

— Да, собственно, и рассказывать-то нечего. Какая-то нелепость — моего брата обвиняют в убийстве!

— А что, это так уж невероятно? — спросила Вершинина.

— Невероятно — это не то слово. Это просто невозможно.

— Давайте пока оставим эмоции. Мы постараемся вам помочь, а вы помогите нам, — пыталась остудить его пыл Валентина Андреевна.

— Чем же я могу вам помочь? — удивился Никита Петрович.

— Расскажите все с самого начала. Как вы обо всем узнали?

— Мне позвонили на работу, сказали, что из милиции, ну я, естественно, удивился. Потом меня спросили, есть ли у меня брат, я, конечно, ответил утвердительно, ведь у меня и правда есть брат, — посетитель заметно нервничал.

— Не хотите сигарету, Никита Петрович? — Вершинина пододвинула ему пачку «Кэмела», пытаясь его успокоить.

— Спасибо, я курю трубку, — он достал из кармана плаща простой Г-образной формы трубку коричнево-бордового цвета, набил ее табаком из плоской жестяной коробочки, которую вынул из другого кармана и раскурил трубку от спички.

Вершинина выкурила уже полсигареты, когда Никита Петрович, закончив свои манипуляции с трубкой и табаком, сделал первую глубокую затяжку.

— Ну что, продолжим? — Валентина Андреевна, все это время внимательно наблюдавшая за гостем, не без грациозности откинулась на спинку кресла.

— Так вот, мне сообщили, что мой брат задержан по подозрению в убийстве. Я примчался в отдел, но там мне толком ничего не объяснили. Только один лейтенант, Силаев, кажется, сказал, что дело ясное: есть мотив, говорит, есть орудие убийства, есть труп и есть убийца, то есть мой брат, — начав пыхтеть трубкой, Никита Петрович стал заметно спокойнее, — но это же нонсенс. Какой из Петьки убийца?!

— В квартире вашего брата нашли золотые монеты, по всей видимости, раньше они принадлежали Дмитрию Федорову.

— Вздор! Бред какой-то, да ему кроме бумаги ничего не нужно было! Он же поэт, я бы даже сказал, весьма неплохой, но кому сейчас стихи нужны? Все как сбесились: читают только третьесортные детективы, да любовные романы! — Никита Петрович начинал распаляться, — если еще о Фрейде кое-кто слышал, то о Лэйнге или Прусте — единицы, я уж не говорю о Мисиме или Кортасаре. Извините, я отвлекся, — он посмотрел на Вершинину и, увидев, что его внимательно слушают, продолжил:

— Я ему говорю, Петь, хочешь, я тебе компьютер куплю? Будешь, по крайней мере, цивилизованно работать. Он говорит, нет, я на бумаге привык. Я ему несколько раз предлагал: давай, говорю, твои стихи отдельной книгой издадим, все расходы я беру на себя, ну там верстку, бумагу, типографию хорошую. Так вы знаете, что он мне ответил? — Трифонов поднял свои густые брови, — еще, говорит, рано, Никита, время еще не пришло.

— Значит, вы считаете, что ваш брат не мог убить человека? — спросила Вершинина, снова пододвигаясь к столу.

— О, Господи, ну, конечно, нет, — с облегчением от того, что его наконец-то поняли, выдохнул Никита Петрович, — он и комаров-то не убивал, а отгонял от себя, когда слишком доставали.

— Никита Петрович, извините за бестактность, а где вы работаете? — спросил молчавший до сих пор Мамедов.

— У меня небольшая фирма по изготовлению легких сооружений из влагонепроницаемой ткани. Любых форм и любых размеров. Ткань мы получаем из Германии, а кроим либо на месте, либо у себя в цехе.

— И что, доходный бизнес? — поинтересовался Алискер.

— За прошлый год я только налогов заплатил больше двух миллионов.

— Новыми?

— Да, деноминированными, — поправил Мамедова Никита Петрович, — и если вы вытащите из этой передряги моего брата, я способен достойно вознаградить ваши усилия.

— Если я вас правильно поняла, — снова вступила Вершинина, — вы хотите, чтобы мы нашли убийцу Дмитрия Федорова, так?

— Именно так, — обрадовался Трифонов, как будто его брат уже был на свободе, — я бы хотел, чтобы вы это сделали как можно быстрее, в неволе Петька загнется, как цветок без солнца. Так мы договорились? — с надеждой спросил он.

— Думаю, что да, — ответила Вершинина.

— Тогда — вот, — Трифонов вынул и положил перед Валентиной Андреевной две банковские пачки сторублевок, — это аванс.

— Не проще бы вам было на эти деньги выкупить своего брата? — улыбнулась Вершинина.

— Не смешите меня, — сказал Трифонов, выбивая пепел из трубки в хрустальную пепельницу, — во-первых, здесь меньше тысячи долларов, — он показал на лежащие на столе деньги, — а во-вторых, я привык действовать честно, пусть в наше время это иной раз и стоит гораздо дороже.

— Алискер, — Вершинина посмотрела на Мамедова, — выпиши Никите Петровичу приходный ордер на деньги и оформи договор.

— Не стоит беспокоиться, Валентина Андреевна, это лишнее, — сказал Трифонов, рассовывая свои курительные принадлежности по карманам.

Мамедов вопросительно поднял на Валандру глаза.

— Делай, как я сказала.

Не хитрая процедура отняла у ловкого Мамедова немного времени — уже через несколько минут принтер выдавил два экземпляра договора, который Вершинина и Трифонов тут же и скрепили подписями.

— Вы позволите наведаться к вам через пару дней? — спросил, уходя, Трифонов.

— Конечно, Никита Петрович, заходите, — любезно ответила Вершинина, — думаю, к этому времени уже что-то проясниться.

Трифонов недоверчиво посмотрел на нее, но вынужден был опустить глаза, уступая властной, спокойной силе взгляда Валандры.

— До свидания.

— Всего хорошего, если вы нам понадобитесь, мы вам позвоним, — лицо Вершининой снова приняло характерное для нее невозмутимое выражение, — что скажешь? — обратилась она к призадумавшемуся Мамедову, едва закрылась дверь за Трифоновым.

— Похоже на правду, Валентина Андреевна, — не спеша включился в разговор секретарь-референт, — я бы, имея такого брата, не стал бы мараться о какого-то соседа, будь он хоть трижды султаном Брунея, если бы, конечно, этот сосед сильно мне не насолил, — иронично подытожил он.

— Вот именно, — веско произнесла Вершинина, — если не насолил. А если все-таки насолил, то на кой черт Петру Петровичу понадобились эти проклятые монеты? Кстати, узнай, сколько они могут стоить.

— Действительно, неувязочка получается, — прокомментировал Мамедов, покачивая головой из стороны в сторону.

— Так, записывай или запоминай, — Валентина Андреевна знала о способности Мамедова с одного раза запоминать большие куски любого текста, впервые услышанного или прочитанного, даже если он был на иностранном языке, — во-первых, разузнай все о Федорове: родственники, друзья, работа, женщины, хобби, ну, сам знаешь.

— Хорошо, узнаем.

— Во-вторых, — продолжала Вершинина, — то же самое о Трифонове и в-третьих — отношения между Трифоновым и Федоровым, как часто встречались, общие знакомые ну и так далее и в-четвертых, свяжись с Силантьевым, выясни факты по делу. Можешь взять машину и одного-двух ребят. Если нужны деньги на расходы, возьми в сейфе, только не забудь оформить все. И держи меня в курсе. Все понял?

— У нас в роду все понятливые, — весело ответил Алискер, обрадованный возможностью проявить свои неординарные способности.

— Вечером доложишь все, что успеете узнать, — отдала последнее ЦУ Валандра.

Алискер был, как говориться, парень с огоньком, но действовал без излишней спешки и нервозности. Ему незачем было создавать вокруг себя тот обманчивый ажиотаж, который зачастую искусственно создается нерадивыми или ленивыми служащими, дабы выглядеть в глазах начальства сообразительными и расторопными работниками.

Он не влетал в дежурку как шаровая молния, испепеляя сослуживцев лихорадочно горящим взором, и не понуждал их к действию громогласными командами, восклицаниями и окриками. Строгие берега полученного им воспитания направляли и усмиряли бурлящий поток его восточного темперамента, задавая ему приемлемое цивильное русло.

Ко всему прочему, членам вершининской команды не нужно было дважды повторять одно и то же, они все схватывали на лету, хотя у каждого были свои недостатки. Что касается последних, все они с лихвой перекрывались профессиональными достоинствами ребят, их энергией и сообразительностью.

— Ну ты и жрать! — фамильярно обратился Алискер к Бодыреву, увидев пустой поднос.

— Я один что ли? — обиженно отозвался тот, — мне, чай, братва помогла, — Сергей кивнул в сторону Ганке и Антонова-младшего.

Те дружно загоготали.

— Ладно, шутки — в сторону, — настраивая всех на серьезный лад, твердо произнес Мамедов, — Вершинина дала задание. Ты, обжора, он посмотрел на Болдырева, — остаешься здесь за старшего, все остальные — по коням, расскажу в машине.

На улице по-прежнему валил мокрый снег. Перемолотый шинами автомобилей, он превращался в грязно-бурую чавкающую жижу. «Дворники» кайзеровской «Волги» работали на полную катушку, но подмерзающий на них снег не давал их резинкам плотно прилегать к стеклу, и Алискеру приходилось время от времени останавливать машину и оббивать ледяную коросту.

Каждый раз он возвращался в машину, браня (вполне цензурно) «не поймешь на что похожую» февральскую погоду.

Его кашемировое пальто жадно впитывало в себя быстро таявший снег.

— Ни в какую химчистку ходить не надо — в очередной раз пошутил он, садясь за руль.

Оставив Валентин Валентиныча с Николаем у дома Федорова опрашивать соседей, Алискер отправился к парку, на территории которого располагался спортивный комплекс, где тренировались теннисисты. Узнав у вахтерши, где найти тренера, у которого занимался Федоров, Мамедов прошел узким коридором к указанной двери и постучал.

— Да-да, войдите, — отозвался из-за двери рыхлый тенор.

— Здравствуйте, вы Фадеев?

Он посмотрел на круглолицего кучерявого мужичка в спортивном костюме, вперившего в него свои плутоватые голубые глазки.

Тот сидел в кресле, обитом потертым гобеленом, зажав между пухлых ляжек теннисную ракетку, на которую от натягивал струны. В одном из отверстий на ободе ракетки торчало шило с красной рукояткой. Фадеев неохотно оторвался от работы, но то ли в силу привычки, то ли в силу добродушия растекся в масляной улыбке.

— Ну, положим, я, что дальше?…

— Да вы не пугайтесь, дорогой, я не из милиции, — успокаивающе улыбнулся Алискер.

— А чего мне бояться, — Фадеев поднял свои бесцветные брови.

— Вот я и говорю, — Алискер шагнул в тренерскую, — зачем бояться. Мне просто нужно с вами поговорить.

— А кто вы, собственно, такой? — Фадеев стер пот со лба, видно, работа, которой он занимался, отнимала много физических сил.

— Собственно говоря, я ответственный секретарь службы безопасности фирмы «Кайзер».

— Звучит солидно, — причмокнул губами толстяк, — и что же вы хотите?

— Да я уже пять минут пытаюсь вам объяснить — мне нужно с вами поговорить, а если быть более точным, задать вам несколько вопросов.

— Я вас слушаю, — Фадеев отложил ракетку в сторону, только покороче, мне через пятнадцать минут нужно быть на корте.

— Спасибо, дорогой, Владимир Петрович, я вас не задержу. Скажите, Дмитрий Федоров у вас занимается?

— Предположим, что дальше? — насторожился Фадеев.

Алискер внутренне поморщился, но продолжал:

— Когда вы видели его последний раз?

— А что, с ним что-нибудь случилось? — вопросом на вопрос ответил Фадеев.

— Владимир Петрович, я готов ответить на все ваши вопросы, но только после того, как вы ответите на мои, иначе мы не уложимся в пятнадцать минут, из которых у меня осталось уже четырнадцать. Итак, когда вы видели Диму последний раз?

— Вчера, на тренировке, — без особой охоты ответил Фадеев.

— Во сколько началась тренировка?

— В пять часов.

— Значит, в семнадцать? — уточнил Мамедов.

— Значит, в семнадцать.

— Когда тренировка закончилась?

— Через два часа, в семь.

— Федоров был все эти два часа не корте?

— Обычно ребята отходят, кто — попить, кто — наоборот — в туалет, кому-то нужно позвонить, — Фадеев смешно дергал руками, сопровождая неуклюжими жестами свою речь, — а вообще-то надолго никто не отлучается, скоро у нас зональное первенство России.

Как он мог с такими руками играть в теннис, или сразу стал тренером? — подумал Алискер, глядя на мясистые культяпые пальцы Владимира Петровича, — хотя, вон у Болдырева пальцы не лучше, а двигатель он с закрытыми глазами разберет и соберет.

— Владимир Петрович, вы тренируете старших ребят, скажите, какие в группе отношения между ними?

— Да по-разному бывает, сами понимаете, и влюбляются, и ругаются, но, в основном — нормальные отношения, — пожал плечами Фадеев.

— А как же соперничество?

— Мы им стараемся объяснять, что спорт — это одно, а жизнь — другое, хотя и здесь и там нужно бороться, самоутверждаться. Не всегда спортсмен побеждает на корте, не все человеку удается в жизни, но переносить свои успехи и поражения в спорте на личностные отношения — глупо и опасно.

— Вы-то учите хорошему, но все-таки идеальных взаимоотношений не бывает, с кем Федоров наиболее близок?

— Он дружит с Рудольфом Шнейдером, с Ольгой Никоненко у него был года полтора назад роман, да, в принципе, он со всеми поддерживает неплохие отношения, парень он довольно открытый, коммуникабельный, мне кажется, он не испытывает трудностей в общении.

— А кто его главный соперник, я имею в виду — внутри команды?

— Роман Сулейманов, они идут примерно на равных, но у Федорова больше воли к победе, да и подача более сильная, а Сулейманов немного невыдержанный, когда начинает проигрывать, становиться агрессивным, иногда ракеткой о землю колотит.

— А вы не заметили, с кем он вчера уходил после тренировки?

— Кажется, со Шнейдером, они живут рядом, Федоров его обычно подвозит на своем «Опеле».

— В наше трудное время не каждый молодой человек может позволить себе «Опель». — заметил Мамедов.

— Как раз, наоборот, нынешнее поколение легче приспосабливается к «рыночной экономике», — с налетом какой-то отеческой грусти сказал Фадеев, — это нам, старым борцам за коммунизм приходится особенно трудно: изменить свои взгляды, жизненные ориентиры и привычки — ох, как не просто! — философски закончил Владимир Петрович.

— Так что же, Федоров сам заработал на «Опель»? — спросил Алискер, несколько смущенный тем, что принадлежал к тому самому «нынешнему поколению», о котором с беззлобной завистью высказался Фадеев.

— Да нет, машина ему от отца осталась, он на Кубе пахал не один год чтобы семью обеспечить. Вот только поистине не ведаешь, где упадешь… Работал-то Федоров-старший недалеко от военного городка, а в той зоне радиация повышенная была… Ну, в общем, вернулся он с опухолью мозга, даже года не прожил. А жена, еще когда он на Кубе работал, с другим мужиком сошлась и уехала с ним в Москву.

— Не знаете, Дима поддерживал с ней отношения? — спросил Алискер, заметно подавленный этой печальной историей.

— Вроде, да. А в чем дело? — спохватился Фадеев. — что случилось?

Его голубые глазки яростно сверлили Мамедова, который выждав паузу и сделав каменное выражение лица, сухо произнес:

— Сегодня утром сотрудниками милиции и нашей фирмы был обнаружен труп Федорова.

Но, дрогнув на предпоследнем слоге, голос Мамедова, которому он силился придать невозмутимое спокойствие и даже равнодушие, выдал его волнение, став неожиданно хриплым. Он напоминал самолет, которому нехватка бензина не позволила дотянуть до посадочной полосы.

Не каждый день сообщаешь людям такие новости.

— Что?! — Фадеев открыл рот, вялость флегматика, иногда перевоплощающегося в брызжущего веселым остроумием сангвиника, в одно мгновение слетела с него.

— Федоров найден мертвым в своей квартире, — повторил Мамедов.

— Не может быть! — Владимир Петрович никак не мог прийти в себя.

— Ножевое ранение в сердце, — не давая ему опомниться и не глядя на него, сказал Мамедов.

Мамедов снова сел за баранку. Чтобы не терять времени, до начала тренировки оставалось еще три часа, он решил посетить Шнейдера и Сулейманова — друзей-соперников Федорова.

Шнейдер жил ближе, и Алискер направился сначала к нему. Остановив «Волгу» у подъезда, он пешком поднялся на третий этаж и позвонил.

Высокий зеленоглазый блондин, открывший дверь, тер глаза кулаком. Его заспанный вид говорил о том, что он только что проснулся.

— Вам кого? — удивленно спросил парень.

Мамедов показал ему служебное удостоверение.

— Меня зовут Алискер, я бы хотел поговорить с Рудольфом Шнейдером.

Парень оторопело уставился на Мамедова.

— А по какому, собственно, вопросу?

— Можно войти?

— Проходите, — он посторонился, пропуская Мамедова, — сюда, пожалуйста.

Шнейдер легонько толкнул рукой дверь в комнату.

Диван и кресло из одного гарнитура, стул радом с письменным столом, стереосистема на подставке, несколько книжных полок, где книги и журналы соседствовали с кубками, на полу — коричнево-бежевое ковровое покрытие.

— Вас зовут Рудольф? Мне ваш адрес дал Владимир Петрович.

— Что-то случилось?

— Вы еще не знаете? — Мамедов наблюдал за Шнейдером, — Дмитрия Федорова убили сегодня ночью.

— Убили? — вытаращив глаза, переспросил Рудольф.

— Вот именно. Поэтому я хотел задать вам несколько вопросов.

— Конечно, спрашивайте, — Шнейдер моргал своими большими глазами, — только скажите, как это случилось?

— В шесть утра сработала сигнализация в его квартире, мы подъехали через пять минут, практически одновременно с милицией. В квартире задержали соседа, а труп Дмитрия находился в ванной.

— Ужас какой-то, — Шнейдер рассеянно смотрел в пол, покачивая головой.

— Так вот, милиция считает, что это дело рук соседа, но есть несколько «но», поэтому мы и занимаемся этим убийством.

— Чем же я могу вам помочь?

— Когда вы последний раз видели Дмитрия?

— Вчера, на тренировке, — как бы вспоминая, ответил Рудольф.

— После тренировки вы поехали домой?

— Ну да, Дима еще подбросил меня, как обычно. Нам по пути.

— Во сколько вы расстались?

— Вчера тренировка закончилась минут двадцать восьмого, мы приняли душ, переоделись и где-то в районе восьми были уже у моего дома.

— Он собирался сразу поехать домой? — Мамедов не сводил со Шнейдера своих черных внимательных глаз.

— Нет, он сказал, что у него какая-то встреча в кафе «Ретро», на Буденовской.

— А с кем, он вам не сказал?

— Нет.

— У него была девушка?

— Да, Света Чебакова.

— Они давно познакомились?

— Месяца три назад.

— У них были серьезные отношения?

— Я не знаю, собирались ли они пожениться, но Светка хотела с ним ехать в Швецию, Диму пригласили туда тренироваться.

Мамедов немного помолчал, обдумывая следующий вопрос.

— Вы не заметили в последнее время чего-нибудь необычного в поведении вашего друга, вы ведь были друзьями?

Теперь задумался Шнейдер.

— Он какой-то дерганый стал, что ли. Я думаю, это из-за того, что Светка со своим бывшим хахалем на Канары умотала. Димка не смог поехать, у нас ответственные соревнования на носу, вот он и маялся. Понятно, что она там не кока-колу с ухажером пить собирается.

— Вы знаете адрес Чебаковой?

— Лицейская, пятьдесят четыре, квартира двенадцать. Могу и телефон дать.

— Это было бы замечательно, — сказал Алискер, вынимая записную книжку и авторучку.

— Двадцать четыре, семьдесят один, сорок два.

— Спасибо. Вы считаете, что нелады с Чебаковой были единственной причиной нервозности и плохого настроения Федорова?

— О других причинах, если они и были, я не знаю. Хотя в последнее время у него и в игре были сбои, — Рудольф поднялся с дивана, — вы извините, мне нужно на тренировку собираться.

— Я вас подвезу, у меня внизу машина, — любезно предложил Алискер, — Светлана Чебакова живет одна?

— Нет, с родителями, папаша ее — крутой бизнесмен, а мать — домохозяйка.

— У Димы было много друзей?

— Знакомых было много, а из друзей, пожалуй, только Андрей Зернов, они в одном классе учились. Димка и меня с ним познакомил.

— А чем занимается Андрей?

— Он в этом году заканчивает экономический.

— Спасибо, Рудольф, собирайтесь, я подожду вас в машине.

Мамедов запустил двигатель, набрал номер конторы и, дождавшись соединения, снял трубку.

— Товарищ майор, лейтенант Мамедов на проводе. Разрешите доложить обстановку?

— Кончай хохмить, Алискер, — улыбнулась Вершинина, — что у тебя?

— Ганке с Антоном-младшим я оставил опрашивать соседей Федорова. Я поговорил с его тренером и одним из спортсменов, которые с ним тренируются, сейчас снова еду в спортзал.

— Когда освободишься?

— Думаю, часа через полтора-два.

— Ты обедал?

— Конечно, — уверенно соврал Алискер.

— Ты уверен? — засомневалась Вершинина.

— Хотите, я перечислю все блюда, которые мне подавали? — весело спросил Мамедов.

— Ладно, гурман, отбой.

— До вечера, Валентина Андреевна.

Через пять минут они с Рудольфом уже ехали на тренировку.

Сочные удары ракеток по мячу сливались в один вибрирующий гул, втягиваясь, как воронкой, тишиной огромного теннисного зала. Миновав тяжелые темно-синие кулисы, которые отгораживали корты от остального пространства зала, Мамедов увидел играющих теннисистов.

На первом корте разыгрывалась подача, на втором — шла борьба у сетки, на третьем шла микстовая партия.

— Вы уже здесь? — Мамедов узнал голос Фадеева.

Тот, с сумкой через плечо и с полдюжиной ракеток подмышкой, подошел к нему сзади.

— Рома, резче удар должен быть, резче, — крикнул он одному из игроков.

Мамедов посмотрел на парня, которому адресовалось замечание. На скуластом лице Ромы застыло напряженное выражение, маленькие черные глазки горели каким-то недобрым огнем, ноздри мясистого носа раздувались как у норовистого жеребца, рот был приоткрыт, нижняя губа — выпячена.

— Блин, — ругнулся он, пульнув очередной мяч в сетку и вытирая потную ладонь о тренировочные штаны.

Засунув пальцы правой руки за воротничок синей футболки, он сделал движение головой в духе восточных танцовщиц, только не вправо-влево, а вперед-назад. Потом подобрал мячи, один из них сунул в карман штанов, и, сутулясь, подпрыгивающей походкой пошел на подачу.

— Это Сулейманов? — Мамедов кивнул в сторону Романа.

— Он самый. Тяжеловато мне порой с ним приходится, — вздохнул Фадеев, — талантливый, но невыдержанный, да к тому же лентяй приличный.

— Он скоро освободится?

— Роман, — крикнул вместо ответа Фадеев, — гейм доигрывайте и — сюда.

Сулейманов, застыв посреди корта с мячом в руке, вопросительно посмотрел на тренера.

— Что непонятного, я сказал, доигрывай.

Роман пожал плечами и снова вступил в игру. Худой и мускулистый, он легко передвигался по корту, ловко приседая перед низким мячом и, мощно отталкиваясь, прыгал за высоким. Наконец, обведя по линии вышедшего к сетке соперника, он выиграл гейм.

— Вызывали? — Сулейманов развинченной походкой подошел к лавке, где его поджидали Мамедов с Фадеевым.

— Брось паясничать, Роман, человек с тобой поговорить хочет, — Владимир Петрович кивнул в сторону Мамедова, — познакомься, это Алискер Мамедов.

Роман протянул руку.

— Сулейманов.

— Ну, я вас оставлю, вы поговорите спокойно, — сказал Фадеев и, собрав свою амуницию, направился к кортам.

— Я вас слушаю, — Сулейманов стоял переминаясь с ноги на ногу.

— Да ты садись, Роман, я надолго тебя от тренировки не оторву, но, как говориться, в ногах правды нет. Ты уже, наверное, знаешь, что произошло?

— Ну, знаю, — пренебрежительно отозвался Сулейманов, — я то тут при чем?

— Да ты не ершись, я не из милиции.

— Хоть бы и из милиции, мне нечего бояться, — криво усмехнулся Роман.

— Нет, если тебя больше устраивает перспектива общаться в прокуратуре, пожалуйста, тогда я уйду, — взял парня на пушку Мамедов.

— Ладно, — пошел тот на попятный, — что вас интересует?

— Меня интересует, где ты провел вчерашние вечер и ночь? Начиная, скажем, с двадцати ноль-ноль.

— Дома провел, — коротко ответил Сулейманов, покручивая ракетку в руках.

Его лоб, не смотря на молодость, покрывали борозды довольно глубоких морщин, являвшихся, скорее всего, результатом чрезмерно развитой мимики.

— С кем ты живешь? Я имею в виду, что это, конечно, могут подтвердить твои родные.

— Мать вчера была на дежурстве, больше дома никого не было.

— Хорошо. Что ты делал дома после того как пришел?

— Поел, послушал музыку, сел телевизор смотреть.

— Что показывали? — заинтересовался Мамедов.

— Да я не помню точно, боевик, кажется, потом клипы были. Спать лег примерно полдвенадцатого.

— Никуда не выходил? — Мамедов, повернувшись к Сулейманову, в упор посмотрел на него.

— Никуда, — Роман и бровью не повел.

— И никто к тебе не приходил?

— Я же сказал, что был один. Вы что, меня подозреваете?! — вызывающе спросил он.

— Во-первых, об этом рано говорить, а во-вторых, я тебе сказал, я не из прокуратуры и не из милиции, у нас — частная контора, а если ты что-то вспомнишь насчет вчерашней ночи, позвони мне, — Алискер достал визитку и протянул ее Сулейманову.

— Ладно. — без особого энтузиазма сказал тот.

— Будь добр, позови, пожалуйста, Никоненко Олю.

Трехрожковая люстра ярко освещала помещение дежурки, жалюзи на окнах были опущены, обогреватель работал на полную катушку. Болдырев сидел за столом у самовара с чашкой в руках.

— Ты че, парную здесь устроил? — вошедший Николай выключил обогреватель, — на улице плюс.

— Сыро очень, — Болдырев отхлебнул из чашки, — а я человек ревматический, сырость мне противопоказана.

— Ты не знаешь, как победить сырость? — с серьезным видом спросил вошедший следом за Николаем Ганке, держа в руках свой неизменный «дипломат», в котором он носил необходимый инструмент, — мы победили ее при помощи «Бэби-драй».

— Валентиныч, я понимаю, что у нас страна советов, но ведь не страна баранов, — парировал Сергей, ставя чашку на стол.

— Перекусить есть чего? — Николай подсел к столу и налил себе чаю.

— Что новенького, рассказывайте, — Болдырев достал из холодильника банку шпрот, полбатона колбасного сыра и пучок подвяленой петрушки. Выложив продукты на стол, он, образно говоря, «умыл руки».

— Может, ты нам еще и нальешь? — усмехнулся Ганке, открывая шпроты.

— Валандра вам нальет, догонит — добавит.

— Ты где такую петрушку выкопал, из-под снега что ли? — продолжал иронизировать Ганке, отложив нож и крутя в руках поникшую зелень.

Было забавно наблюдать, как этот представительный, солидный господин, в дорогом костюме и при галстуке приступает к столь незатейлевой трапезе.

Валентин Валентинович работал в фирме больше двух лет. Его род происходил не то из Баварии, не то из Вестфалии. Далеко не безоблачный жизненный опыт Ганке сослужил ему, тем не менее, не плохую службу.

Начав трудовой путь с токарного станка, он быстро продвинулся, но после сошел с широкой торной стези передовика производства, свернув на извилистую тропку личной авантюры. Что толкнуло его на это?

Может, воровская романтика, может, острая нехватка средств — к тому времени у него уже были жена и ребенок. А может, его сверхчувствительные пальцы взбунтовались против заедающей каждодневной рутины совкового производства.

Однажды его рискованное предприятие, приносившее ему неплохой доход и дававшее простор для воображения, накрылось медным тазом. Ганке выписали путевку на пять лет в места не столь отдаленные, четыре из которых он благополучно отбарабанил. Год ему скостили за примерное поведение.

Сидеть больше не хотелось, а применить свои знания и умения в законном бизнесе случай не подворачивался.

Судьба улыбнулась Валентину Валентиновичу, когда после отсидки он познакомился с Вершининой, причем, как это часто бывает в жизни, совершенно случайно.

Как-то он врезал замок Вере Гавриловне — матери Вершининой, которая, оставшись довольной работой Ганке, порекомендовала его дочери, когда у той возникла аналогичная проблема.

В конце концов Вершинина пригласила его работать в «Кайзер», где он и трудился в настоящее время к их обоюдному удовольствию.

— Алискерчик не появлялся? — спросил Валентин Валентинович и все-таки положил веточку петрушки поверх бутерброда со шпротиной.

— Ждем-с, — улыбнулся Болдырев, — вас-то двое, а он один.

— Нам-то целый дом достался, а ему — пара теннисистов, — осклабился Антонов.

— А у тебя тут все спокойно? — поинтересовался Валентиныч.

— Все о`кей, — коротко ответил Сергей.

— Валандра у себя? — спросил Антонов.

— У себя, ждет вас, иисусиков, — Болдырев прищелкнул языком.

— А мы как на картинке, — весело сказал Антонов-младший.

— Сейчас Алискер придет, и двинемся, — поддержал Николая Ганке.

— Легок на помине! — воскликнул Болдырев, когда в дверях появился Мамедов.

— Хорошо, с этими ясно, — сделав пометки в склерознике напротив фамилий Фадеева, Шнейдера и Сулейманова, Валандра перевернула страницу, — кто у тебя еще?

Мамедов в компании Ганке и Антонова сидел напротив Вершининой.

— Дальше — Ольга Никоненко.

— Что удалось узнать у нее?

— Кое-что интересное. Она слышала, как в буфете спорткомплекса, где они тренируются, в это воскресенье двое «новых русских» поспорили при свидетелях на пять тысяч долларов.

— Ну и что, что они поспорили? — Вершинина крутила в руках простую шариковую ручку.

— Дело в том, что предметом спора стал предстоящий турнир по теннису, а конкретнее, встреча Федорова и Сулейманова, — Мамедов выдержал многозначительную паузу.

— Давай без театральных эффектов, — поморщилась Валентина Андреевна.

— Так вот, спорили некие Зотов и Симягин. Зотов поставил на победу Федорова. Никоненко говорит, орали на весь буфет.

— Может быть, просто по пьянке поспорили, а на следующий день забыли?

— Нет, Ольга говорит, что они были практически трезвые и спорили при свидетелях — своих же приятелях.

— Как эти нувориши туда попали, им что, встречаться больше негде?

— В тот день были очередные соревнования, а эти нувориши, как вы их назвали, увлекаются теннисом, сейчас это модно, и, к тому же, сами корт арендуют, то есть попали они туда не случайно.

— Кто-нибудь еще слышал, как они спорили?

— Да практически все, кто был в буфете, включая и Амалию Филиповну…

— Это еще что за птица? — вскинула брови Вершинина, не дав Алискеру закончить фразу.

— Амалия Филиповна это буфетчица, — спокойно продолжил Мамедов, — она там больше двадцати лет работает, очень сообразительная фрау.

— Я так понимаю, что у тебя все? Правильно?

— Почти все, — Мамедов сделал ударение на первом слове и закрыл папку, — монеты, которые обнаружили у Трифонова, Федорову достались от отца, он часто ими хвалился перед ребятами. И еще, по предваритальным данным, смерть Федорова наступила около пяти часов утра, плюс-минус час. Точнее можно будет сказать после экспертизы. Вот теперь все.

— Тогда организуй нам кофе, а вы, — обратилась она к Антонову и Ганке, — двигайтесь ближе к столу. Валентиныч, начинай ты.

— Мы, Валентина Андреевна, смею вас заверить, не поленились, — начал в присущей ему неторопливой, обстоятельной манере Ганке, — опросили всех, кто был дома. Сами понимаете, соседи — народ любопытный, а зачастую не деликатный, но это только нам на руку. Вот, например, Марья Сергеевна… — Ганке открыл маленький, аккуратный блокнотик со страничками в клеточку, — … из сорок седьмой квартиры видела, как раза два Федоров приходил домой в сопровождении ярко накрашенной блондинки лет двадцати…

— Да уж, блондинке удалось привлечь внимание не только Федорова, но и ушлой Марьи Сергеевны. Макияж — страшная сила… — попытался схохмить Антонов.

— Коля! — недовольно прикрикнула на него Валандра. — посерьезнее. Так, так, а ну-ка дыхни… А я сижу и не пойму, от кого это таким свежачком тянет. — Вершинина в упор посмотрела на Антонова-младшего и поморщилась, — ты что же это, друг, на портвейн перешел?

Ее ироническое замечание, приправленное изрядной долей сарказма, вызвало у Антонова некоторое замешательство, но, через секунду справившись с ним, он с хитрецой ответил:

— Ошибаетесь, Валентина Андреевна, это «Анапа», пришлось принять ради дела. Николай Палыч, мой тезка, очень ее уважает, а на сухую ну никак не может общаться, так что уж извиняйте.

— Ладно, с тобой и Николай Палычем после разберемся. Так что у нас с Марьей Сергеевной? — снова обратилась она к Ганке.

— Ну-ка, Коля, посторонись, — Алискер поставил на стол поднос с кофейником и чашками.

— Спасибо, дорогой, — поблагодарила его Валентина Андреевна.

— Так вот, значит, блондинка, я не про Марью Сергеевну, а про эту девицу, которую она видела с Федоровым. Она была в короткой светло-коричневой дубленке с капюшоном, длинных черных сапогах выше колен и с небольшой сумкой на тонком ремешке. Эта девица у него появилась с неделю назад, точнее она сказать не может, а до этого месяца три он ходил с другой — ту Светой звали, и была она похожа на снегурочку, — с юмором добавил Валентиныч, — белая норковая шубка, белые ботинки и берет из серебристой норки.

— Ну и наблюдательная эта Марья Сергеевна! — с искренним восхищением сказала Вершинина, покачивая головой и делая пометки в склерознике.

— Да, очень наблюдательная, от нее не укрылось также и то, что к нему часто заходил Зернов Андрей, бывший одноклассник Федорова.

— Кто-то еще? — спросила Валандра.

— Еще две девушки частенько заходят в компании своих приятелей. Эти, скорее всего, тоже теннисисты, она видела их с ракетками. На новый год они все собирались и еще человек пять-шесть, всех она не запомнила.

— Эти две девушки, наверное, Никоненко и Пешева, — вставил Мамедов, сидящий поодаль, — тренировались вместе с Федоровым.

— Хорошо, — Вершинина перевела взгляд на Антонова, — а у тебя что, алкоголик по долгу службы?

— К вышеизложенному могу добавить следующие сведения, которые сообщил мне Николай Палыч за рюмкой супа: Трифонов, свой человек, всегда давал денег на опохмелку, если только они у него были. Сам выпивал умеренно, но иногда накачивался основательно. Из дома выходил редко, жил полузатворником, брат ему регулярно подкидывал денег и продуктов. В общем потребности у него были самые минимальные. Последнее место работы школа номер семьдесят восемь, где он преподавал русский и литературу. Вот уже два года, как не работает — занимается тем, что пишет стихи и рассылает их по всем странам и весям, — образно выразился Антонов.

— Родственники, кроме брата у Петра Петровича есть? — спросили Вершинина.

— Была жена, но бросила его несколько лет назад, детей нет, родители умерли.

— Да, безрадостная картина, — резюмировала Валентина Андреевна, — что-нибудь еще?

— Что касается отношения Федорова и Трифонова, то можно сказать, что они были едва знакомы, несмотря на то, что жили на одной площадке. И вообще, все сходятся во мнении, что Трифонов был человеком безобидным.

— Спасибо, Коля, можешь быть свободен, ты тоже, Валентин Валентинович.

Оставшись наедине с Мамедовым, Вершинина достала сигареты и закурила.

— Подсаживайся поближе, Алискер.

— Я слушаю, Валентина Андреевна, — Мамедов сел к столу.

— Завтра нужно узнать, что за люди эти спорщики, Зотов и Симягин, это раз. Еще меня интересуют подружки Федорова, Света и эта новая его пассия, кто они, что они, чем занимаются, кто родители? Это два. И приятель Светы, с которым она оттягивается на Канарах, это три. Не забудь еще Зернова Андрея, это четвертое и последнее.

— Сколько я могу взять людей?

— Возьми сколько тебе нужно, оставь только кого-нибудь на пульте. По-моему, нам действительно не помешает принять еще одного специалиста в свой дружный коллектив, как ты считаешь?

— У вас уже есть кандидатура? — ревниво спросил Мамедов.

— Да не дергайся ты, сначала посмотрим, что за человек, то, что за него, то есть, за нее Михал Анатолич просит, еще ничего не значит.

— Женщина? — удивился Мамедов.

— Что-то у тебя глазки заблестели, — добродушно подколола Мамедова Вершинина.

— Просто мне интересно, — отвел глаза в сторону Алискер.

— Думаю, неплохо было бы разбавить ваш мужской коллектив, — усмехнулась Вершинина, — Ладно, давай по домам, что-то мы засиделись сегодня.

«К вечеру снег перестал, начало подмораживать, лужи, в которых плавали бесформенно-грязные снежные комья, медленно затягивалось тонкой ледяной слюдой. Тяжелое серое небо усталыми старческими веками нависло над зимним городом».

«Что-то мне последняя фраза не очень нравится, — подумала Вершинина, — не заменить ли „нависло“ на „набрякло“? — По-моему более колоритно, сочней как-то. Нет, вначале нужно точнее определить значение слова „набрякло“. Ладно, пусть останется, как есть.

А вот относительно „тяжелого неба“ надо бы поразмышлять. Может, лучше — „ватное“? Слушай, Валя-Валентина, а небо-то что, действительно „серое“? — ведь сумерки, чай. И потом, не слишком ли лирично и метафорично для детективного романа? Уф! Если ты себе будешь задавать столько вопросов — дальше двух-трех абзацев не продвинешься.

Вот они, — муки творчества! Тебе всего-то надо сказать, что после трудового дня ты, начальница службы безопасности, направилась домой (куда ж тебе еще идти?), а ты разводишь антимонии!

Ну, Флобер еще — туда-сюда, а ты-то детектив собралась писать и живешь ты не в „башне из слоновой кости“ или отдельном поместье на солидную ренту, а в обычной трехкомнатной квартире, что, в общем-то, не плохо, и работаешь в одной из фирм, которым несть числа в крупном провинциальном городе», — сегодня Вершинина была настроена особенно самокритично.

День вроде бы прошел без особого напряга, но она почему-то чувствовала себя уставшей. Мысли разбегались, слова бунтовали и ершились. Поджав ноги, она сидела в большом мягком кресле у себя в комнате, пытаясь сосредоточиться. Литературный процесс шел не совсем гладко, не так, как бы ей хотелось.

Может, тому виной была накопившаяся усталость? А может, ее чрезмерная требовательность к себе не позволяла расслабится и дать ей небольшую передышку.

«Болдырев ждал меня в машине, двигатель которой уже прогрелся и гнал тепло в салон. Я в который раз подивилась его теплолюбивости.

— Ты, Сергей, прям как комнатное растение! — пошутила я, садясь в „Волгу“ и захлопывая дверцу.

— Пар костей не ломит, — усмехнувшись, отозвался Болдырев, — ну что, поехали?

— Поехали, — бросила я, с удовольствием откидываясь на спинку сиденья.

Вечерние улицы побежали нам на встречу, когда наша „Волга“, подобно вагончику фуникулера, заскользила вдоль цепочки горящих фонарей и сверкающих витрин».

«Вот это, кажется, неплохо», — похвалила себя Валентина Андреевна.

— Максим, иди сюда, — крикнула Вершинина сыну.

Немного погодя дверь в комнату отворилась и на пороге появился угловатый, худощавый подросток. Его остриженные «под бобрик» светлые, густые волосы, темные брови и немного раскосые ярко-голубые глаза, опушенные длинными ресницами, могли служить гарантией его будущего успеха у прекрасного пола. Сейчас ему было двенадцать и о девочках он пока еще не думал, разве что в плане списать контрольную по математике.

— Чего, мам? — устремил он на Валентину свой распахнутый взгляд.

— Максим, мы, по-моему, с тобой договаривались, — спокойным голосом обратилась Вершинина к сыну, — когда я дома, ты свою «балалайку» делаешь как можно тише.

— Да ведь и так ничего не слышно, — неуверенно сказал он.

— Я устала, дорогуша, — с фамильярной нежностью сказала она.

— Ла-адно, — одновременно покорно и недовольно протянул Максим.

— Кстати, — Вершинина вспомнила, что она не только начальник службы безопасности и «молодая» писательница, но также и человек, ответственный за воспитание и образование подрастающего поколения в лице собственного сына, — ты уроки выучил?

— Давно уж.

— И сочинение написал? Вам ведь, если я не ошибаюсь, по литературе задавали.

— Написал, если хочешь, проверь, — с легкой обидой в голосе ответил Максим.

— А с английским что? Ты к Веронике Анатольевне подходил?

— Она сказала, что на следующем уроке спросит меня.

— Ты давай двойку свою исправляй! — назидательно и твердо произнесла Валентина Андреевна.

— Да я все уже приготовил, — с легким раздражением ответил Максим, ему не терпелось скорее вернуться к своим дискам и «Денди».

— Оставь сочинение на столе, я завтра утром посмотрю. Как у тебя с твоим айкидо?

— В следующее воскресенье соревнования, ты сможешь прийти?

— Постараюсь. Иди, я тебя поцелую и ложись спать, поздно уже.

— Мам, ну еще полчасика, ладно? — умоляюще произнес Максим, — мне осталось еще два уровня пройти.

— Хорошо, но только полчаса.

Вершинина нежно привлекла к себе сына и, чмокнув его в щеку, провела рукой по светлому бобрику его волос.

«До чего же он похож на отца, — подумала Вершинина, глядя не Максима, — но что поделаешь, насильно мил не будешь».

С мужем Вершинина рассталась, когда Максиму было пять лет. Разошлись без скандалов и сцен, по обоюдному согласию. Вскоре Олег — так звали бывшего мужа Валандры, снова женился.

Его новая жена Марина если и не была полной противоположностью Вершининой, то отличалась от нее большей домовитостью, сердобольностью и рвением, с которым выполняла свои семейные обязанности. В общем, Марина, можно сказать, воплощала тот идеал женщины, к которому всю жизнь сознательно и бессознательно стремился Олег.

Сойдясь с мягкой, покладистой, сюсюкающей, сдувающей с него пылинки Мариной, он как бы опроверг физический закон, согласно которого одинаково заряженные частицы отталкиваются.

Будучи рыхлым, безынициативным, добродушно-вялым субъектом, Олег, казалось бы должен был дополнять волевую, энергичную Валандру. Так оно и было до определенного времени. Но с годами ему надоело все время уступать и повиноваться, как бы определили это психологи «быть ведомым» и захотелось быть «ведущим».

Валентина же устала и на работе, и дома быть на первых ролях, ей стало просто скучно, хотелось иметь равного партнера, обсуждать новые книги и фильмы, гулять по ночному городу, любить, в конце концов, и быть любимой.

«Сидя в теплом салоне, я думала о федоровском деле, или лучше его назвать трифоновским? Не важно, как назвать, главное — докопаться до сути. Все говорит за то, что Трифонов Федорова не убивал, у него просто не было для этого мотива. Мне знаком этот тип людей — они полностью погружены в себя и свои занятия. Конечно, иной раз они могут довольно агрессивно среагировать на внешний раздражитель, если тот мешает им заниматься делом. Но нужно сильно постараться, чтобы вывести их из себя.

Трифонов из дома выходил только при крайней необходимости и хоть жили они с Федоровым на одной лестничной площадке, общей стены не имели, и, следовательно, в качестве раздражителя Федоров выступить не мог.

Трифонов в качестве жаждущего обогащения убийцы вообще смешон. Значит, монеты, которые у него нашли, подкинул ему настоящий убийца, совершенно верно рассчитав, что милиция непременно их найдет и удовлетворится попавшим в ее распоряжение набором: труп, убийца и мотив.

Таким образом, настоящий убийца тот, кто подбросил эти монеты Трифонову. Последний вел уединенный образ жизни, выходил из дома редко, поэтому убийце нужно было, возможно, выжидать не один день, чтобы осуществить свой план с подброской монет.

Он должен был быть абсолютно уверен в том, что Трифонова в определенный момент дома нет и совершить убийство в строго ограниченное время, увязав его с отсутствием Петра Петровича.

Можно было, конечно, поступить и по-другому: изъять монеты у Федорова — не такая уж это крупная вещь, чтобы сразу обнаружить пропажу, и уже потом, дождавшись очередного выхода Трифонова, подкинуть их ему, а уж после убить Федорова. Но все это мог сделать человек, который во-первых, имел ключи от квартиры Федорова, а во-вторых, знал кодовое слово, чтобы дать отбой тревожной группе.

Это мог быть только человек, вхожий в квартиру Федорова.

Кроме того, за Трифоновым следили, определяя для себя периодичность его отлучек, выбирая удобный момент…

А может, убийство Федорова совершил тот, кто был хорошо информирован на предмет каждодневного распорядка, которого придерживался Трифонов. В этом случае, убийце не пришлось бы изводить себя неусыпной слежкой за Петром Петровичем».

«Да, есть существенные трудности с изложением логической цепочки мыслей на бумаге, — подумала Валентина Андреевна.

Забыла, кто это сказал, что мысли без слова не бывает. Кто-то из древних, Аристотель или Плотин? А как быть с тем, что проноситься в голове, как некий ослепительный шквал микрочастиц, мгновенно исчезающих, стоит попытаться облечь их в ясный словесный дискус. Борьба мысли со словом — какая динамика, какая патетика!» — Валандра аппетитно зевнула и, встав с кресла, потянулась.

Сунув ноги в мягкие тапочки, она было хотела пойти в ванную, как зазвонил телефон.

«Кто это в такое время?» — удивилась Валентина Андреевна.

— Слушаю, — Вершинина сняла трубку.

— Валентина Андреевна, добрый вечер, это…

— Сейчас не вечер, а ночь, Алискер, — узнала Велентина Андреевна голос своего секретаря-референта.

Покинув сильно нагретое благодаря стараниям Болдырева помещение дежурки и выйдя на свежий воздух, Антонов-младший с удовольствием затянулся сигаретой. Задрав голову и картинно попыхивая, он смотрел на серое небо, напоминавшее грязную, сваленную пряжу. Окна в здании напротив светились электричеством. На обочине приткнулись несколько машин разных марок и степени чистоты.

— Пошли, — подошедший сзади Мамедов легонько толкнул Антонова.

— Подмораживает, — заметил Николай, когда они садились в служебную «Ниву».

— Подождем, пока прогреется, — сказал Алискер, имея в виду двигатель, — ты домой?

— Конечно, домой, а ты что — нет?

— Кое-что хочу проверить, — уклончиво ответил Мамедов.

— Тебе-то что, ты холостой, — вроде как с завистью сказал Антонов, — можешь и погулять.

— А тебя под венец, что, насильно тянули?

Он включил заднюю скорость и выехал со стоянки.

— Да как-то все само собой получилось, — неопределенно пожал плечами Николай.

— Вот именно, само собой, — назидательно произнес Мамедов, — а человек должен, как говориться, быть сам творцом своей судьбы.

Николай достал пачку сигарет и закурил. Алискер помахал рукой, отгоняя дым.

— Открой форточку, — он повернулся к Николаю.

— Да ладно тебе, не отравишься.

— Я, как пассивный курильщик, страдаю во много раз больше.

— А ты стань активным — будешь страдать меньше. — сострил Антонов.

— Знаю я твои шуточки да прибауточки! — усмехнулся Мамедов, — ну, вылезай, приехали.

— Чао, Шерлок Хомс, — поддел напоследок Алискера Антонов, спрыгивая с высокого сиденья «Нивы».

— До завтра, — Алискер шутливо козырнул, вскинув два пальца к виску и нажал на педаль акселератора.

Мамедов знал цену времени и поэтому решил использовать оставшиеся вечерние часы по максимуму.

До дома Чебаковой было пять минут езды. На перекрестке он повернул на улицу Баумана и, проехав квартал, оказался на Лицейской. На двери подъезда стоял домофон.

Мамедов вернулся в машину и набрал номер Чебаковых.

— Я вас слушаю, — раздался в трубке высокий женский голос с металлическими нотками.

— Добрый вечер, — вкрадчивым голосом начал Алискер, — моя фамилия Мамедов, я расследую убийство Федорова.

— Убийство? — оттолкнувшись от последнего слога, как от трамплина, голос резко взлетел вверх.

— Вот именно, — теперь уже сухо подтвердил Мамедов, — могу я с вами поговорить?

— Вы из милиции? — настороженно спросили на том конце провода.

— В этом случае, я бы вызвал вас для беседы повесткой, я частный детектив.

— Ну я не знаю… — повисла недолгая пауза.

— Я не отниму у вас много времени, — деликатно сказал Мамедов, чтобы успокоить даму.

— Что ж приходите, — с неохотой согласилась она.

— Я внизу, как мне войти? — торопливо спросил Алискер.

— Наберите номер двенадцать, я вам открою.

Алискер положил трубку и вышел из машины. Зуммер на двери запиликал, после того как Мамедов набрал нужный номер.

— Это Мамедов?

— Да.

— Заходите.

Щелкнул засов, и Алискер вошел в подъезд. «Как на западе», — подумал он. Он легко взбежал на третий этаж и позвонил в квартиру. Ему пришлось ждать по крайней мере минуту, прежде чем дверь открылась.

— Проходите, пожалуйста, раздевайтесь, — женщина, встретившая его на пороге, улыбнулась одними губами.

Мамедов почувствовал тонкий аромат дорогих духов.

— Можете называть меня Алискером, — сказал он, пройдя в гостиную и утонув в предложенном кресле, — а вы — Людмила Васильевна?

— Можно просто Людмила, — кокетливо ответила мать Светланы.

Людмиле можно было дать лет тридцать семь-тридцать восемь, хотя по подсчетам Алискера ей должно было уже перевалить за сорок. Она, возможно, выглядела бы еще моложе, если бы не то напряженно-озабоченное выражение, которое не покидало ее напудренного лица, даже когда Людмила улыбалась. Из-за этого ее улыбка выглядела какой-то высокомерной и неискренней.

Между ее тонких подкрашенных бровей залегала довольно глубокая тревожная складка, взгляд ее больших серо-голубых глаз был ледяным и пронзительным, что-то волевое и капризное присутствовало в ее красивом лице, которому бледность и зачесанные назад и за уши короткие каштановые волосы придавали смутное очарование роковой женщины двадцатых-тридцатых годов.

«Прямо женщина-вамп», — подумал чуткий к женскому шарму Мамедов.

Соблазнительно стройная и манерная, Людмила поразительно гармонировала с элитарной роскошью интерьера.

— Хотите выпить? — предложила Людмила.

— Спасибо, я за рулем, — отказался Мамедов, — может, вы присядете?

— А что, я вас нервирую? — провоцирующе произнесла Людмила, приоткрывая в улыбке ровные зубы.

Алискер умел себя вести с женщинами и проигнорировал вопрос.

— Скажите, Людмила, ваша дочь долго встречалась с Федоровым?

— Ну-у, — Людмила прищурила глаза, — мне трудно сказать определенно, — месяца два-три, может, чуть больше.

Небрежность и равнодушие сквозили в каждом ее слове и жесте.

— Вы знаете, где и как они познакомились?

— На теннисном корте, где же еще?

— Светлана занимается теннисом?

— Только для общего развития.

— У них с Федоровым были серьезные отношения?

— Не знаю, что вы называете серьезными отношениями, но в Швецию за Димой она собиралась ехать.

— Вы, кажется, не очень огорчены смертью жениха вашей дочери?

— А что, я, по-вашему, должна голову пеплом посыпать? — небрежно отмахнулась Людмила.

Как бы от нечего делать она поправила легкий атласный шарфик, обвиваюший ее шею.

— Вы не любили Дмитрия?

— Что-что? — она надменно подняла тонкие изящные брови.

— Я имею в виду, вы считали его не парой вашей дочери? — Мамедов пристально взглянул на Чебакову.

— Вот именно, вы совершенно правы, — она, наконец, опустилась на стул и закурила длинную коричневую сигарету, которую взяла из плоской зеленой коробочки, стоящей на столе.

— Вашей дочери сейчас нет в городе, — скорее констатировал нежели спросил Мамедов.

— Да, ей нужно отдохнуть, она много занималась последнее время.

— Разве сейчас каникулы, где она учится?

— Света учится в ПКЦ, — ответила Людмила, словно не расслышала первую часть вопроса.

— Она уехала одна?

— Она уехала со своим другом.

— Можно узнать, как его зовут?

— Зачем вам это? А впрочем, это — Сергей Коломиец.

— Сын Ивана Кузьмича Коломийца, зама губернатора?

— Ну да, а чему вы удивляетесь? — Людмила покрутила на пальце изящное золотое кольцо с крупным, карата в три, бриллиантом, который сверкнул, как солнечный блик на гребне волны.

— Я что-то не совсем понимаю, она рассталась с Дмитрием?

— Я не слишком-то вникаю в ее отношения с мальчиками, но с Сергеем она знакома гораздо дольше, чем с Федоровым, — она не уследила за пеплом и серебристо-серый столбик упал на ковер, — хотите кофе?

— Спасибо, не откажусь, — улыбнулся Мамедов.

Людмила прошла на кухню, а он обвел взглядом гостиную.

Тяжелые, отороченные золотом шторы, широкими волнами спадающие до самого пола, идеально сочетались с общей бежево-коричневой цветовой гаммой стен, ковров, мебели. Спрятанные под багет светильники мягко освещали этот райский уголок, придавая ему терракотовый оттенок.

«Дорого и уютно», — подумал Мамедов.

Вскоре вернулась Людмила с миниатюрным серебряным подносом, на котором стояли две кофейные пары из фарфора, сахарница и маленький молочник.

— Кладите сахар, — сказала она, поставив поднос на стол.

— Благодарю, я без сахара, — Мамедов отхлебнул горячий ароматный напиток, — м-м-м, замечательный кофе.

— Муж привез из Парижа.

— Кстати, а где он?

— На работе, где же ему еще быть, — пожала плечами Людмила, — днюет и ночует на своих стройках.

В этот момент послышался звук отпираемой двери, и через минуту в комнату вошел лысоватый мужчина лет пятидесяти в темно-сером костюме. Нижнюю часть его лица обрамляла небольшая, аккуратно подстриженная борода с проседью. Глубоко посаженные карие глаза смотрели на Мамедова внимательно и доброжелательно.

— Легок на помине, — Людмила поставила чашку и встала навстречу мужу, — познакомься, Слава, это Алискер Мамедов, частный детектив.

— Очень приятно, — Чебаков шагнул к Мамедову и протянул руку, — Вячеслав Алексеевич. Чем обязаны?

Алискер встал навстречу.

— Представляешь, — встряла Людмила, — убили Диму Федорова.

— Вот как? А при чем здесь мы? — насторожился Чебаков.

— Вы не волнуйтесь, Вячеслав Алексеевич, — сказал Мамедов, пожимая его сухую крепкую руку, — просто мы опрашиваем всех, кто знал Федорова, а так как вашей дочери в настоящий момент нет в городе, я решил зайти к вам, вы ведь были с ним знакомы?

— Я его видел всего пару раз, а вот Людмила была поклонницей его спортивного таланта, — он посмотрел на жену, как бы ожидая подтверждения своих слов.

— Скажешь тоже, покло-онница, — фыркнула Людмила, — ты же знаешь, я просила тебя спонсировать Федорова, чтобы поддержать престиж нашего города на международной арене, этим можно было козырять перед администрацией города. К тому же, мне не двадцать лет…

— Но для своих девяноста пяти лет ты неплохо сохранилась, — постарался обратить все в шутку Вячеслав Алексеевич.

— Ладно, — смягчилась Людмила, — вы пока здесь побеседуйте, а я разогрею ужин.

Плавно покачивая бедрами, она вышла из комнаты. Чебаков расстегнул пиджак и сел на диван.

— Так что вас интересует, молодой человек?

— Вячеслав Алексеевич, ваша жена сказала, что вы строитель. Где вы работаете, если не секрет? — Алискер допил теплый кофе.

— Я генеральный директор «Жилстройиндустрии», только я не понимаю, какое это имеет отношение к смерти Дмитрия Федорова.

Мамедов задумался, пытаясь покорректней сформулировать ответ.

— Прошу меня простить, Вячечеслав Алексеевич, иногда тем, кто незнаком с нашей работой, вопросы кажутся неуместными или даже глупыми, я же просто стараюсь делать свое дело как можно лучше. Но мы ведь не в милиции, и вы можете отказаться отвечать на вопросы, которые вам не нравятся.

— Хорошо, давайте попробуем, — Чебаков откинулся на спинку дивана и, закинув ногу на ногу, поглаживал свою бородку.

— Кроме того, что вы являетесь гендиректором «Жилстройиндустрии», вы также и ее хозяин?

— Я владею контрольным пакетом акций.

— Но это же, практически одно и то же, не так ли?

— Можно сказать и так.

— Вы строите жилые дома?

— И жилые тоже.

— А что еще?

— Да что угодно. И промышленные объекты, и спортсооружения, автозаправочные станции, теплотрассы.

— От обладминистрации вы получаете подряды?

— Это очень сложно, — практически ушел от ответа Чебаков.

— Скажите, Вячеслав Алексеевич, путевку вашей дочери вы оплачивали?

— Конечно, я, кто же еще, — Чебаков недоуменно пожал плечами, — но это-то вам зачем?

— Мы же договорились, не хотите, не отвечайте, — мягко сказал Мамедов и продолжил:

— Наверное, дорогое удовольствие?

— Слава Богу, сейчас мы можем себе это позволить, — устало вздохнул он, — иначе зачем горбатиться?

— Если ваша дочь выйдет замуж за Сергея Коломийца, как вы думаете, вам будет легче получать госзаказы на строительство?

— Вот вы куда клоните, — беззлобно усмехнулся Чебаков, — наверное, вы правы, но я, честно говоря, как-то не думал об этом.

— Значит, это была не ваша идея — отправить Светлану на отдых?

— Надеюсь, вы поужинаете с нами, Алискер? — прервала их вошедшая Людмила, — прошу в столовую.

Было уже около двенадцати, когда, поставив «Ниву» на стоянку, Мамедов возвращался домой. Дорога шла на подъем, и чтобы не скользить по образовавшейся на тротуаре ледяной корке, он вышел на проезжую часть, благо в этот поздний час машин было немного.

Его обогнал «Шевроле-блэйзер». Музыка, звучавшая в его салоне, мощным потоком вырывалась даже через закрытые окна. «Как у них там барабанные перепонки не полопаются?» — подумал Алискер о находящихся в джипе.

«Хорошо хоть ужин не надо готовить», — вспомнил он шикарную вечернюю трапезу у Чебаковых. Обогнавший его «Шевроле» с потушенными огнями стоял перед перекрестком. Музыки не было слышно.

Мамедов уже собирался обойти джип, когда задняя дверка со стороны водителя открылась и, вышедший крепкий парень в куртке «пилот» преградил ему дорогу.

— Братан, дай закурить, — развязно спросил он.

«Этого мне еще не хватало», — пронеслось в голове у Алискера.

— Что, махорка кончилась? Я не курю.

— Это плохо, — не отставал парень, придвинувшись почти вплотную к Мамедову, — придется тогда раскошелиться.

— Что?

— Что слышал, лопух, — «братан» стоял, расставив ноги, и поигрывал монтировкой.

«Эти машины монтировками не комплектуются, из всего инструмента к ним полагается только баллонный ключ, значит, припасли специально для „разборок“. Сколько их еще в машине?» — то ли про монтировки, то ли про «братанов» подумал он, нащупывая в левом кармане пальто электрошокер.

Выйдя с правой стороны машины и обойдя ее, сзади, отрезая путь к отходу, приближался еще один «братан», пониже первого, но плотнее и коренастей. В руках у него была обычная милцейская дубинка.

«Еще один за рулем», — подумал Алискер.

И как бы подтверждая его мысли, водительская дверь распахнулась. С трудом выбравшись из машины, на дорогу шагнул необъятных размеров «братанище», с головой, лысой, как яйцо динозавра.

— Не повезло тебе, педрило, — хмыкнул он.

«Во сне такой привидится — не проснешься», — Мамедов еще пытался юморить.

«Пальто будет мешать…» — прикинул он.

— Ладно, ребята, ваша взяла.

Дальше Мамедов медлить не стал. Сделав небольшой шаг назад левой ногой, чтобы дистанция для удара была оптимальной, пяткой правой ноги он коротко, без замаха, ударил бойца с резиновой дубинкой в живот, одновременно доставая из кармана электрошокер.

Парень, выпустив дубинку из рук, которые инстинктивно потянулись к животу, как бы переломился пополам и почти без крика повалился на дорогу, хватая ртом свежий ночной воздух.

«Минуты на две вырубился».

Алискер сделал еще полшага назад, так, чтобы упавшая дубинка оказалась рядом с его правой ногой, и присев, зажал ее в руке. Краем глаза наблюдая, как парень с монтировкой, надвигается на него, опуская свое оружие ему на голову, он в полуприседе ушел из-под удара, саданув нападающего дубинкой по голени.

Истошно завопив, распугивая в округе всех бродячих собак, парень упал, как подкошенный и начал кататься по земле, держась за поврежденную ногу.

Монтировка на излете все-таки зацепила Мамедова за плечо, но в пылу борьбы он не почувствовал особой боли. С хозяином монтировки было хуже.

«Может быть перелом», — неагрессивный по натуре Алискер успел даже пожалеть неудачливого грабителя.

Лысый монстр, расставив руки в стороны, казалось, с невозможной для него прытью. приближался к Алискеру. Мамедов успел шагнуть в сторону и даже ударить толстяка дубинкой по корпусу, но тот даже не заметил удара. Уцепив своей ручищей Алискера за лацкан пальто, он увлек его за собой, и, поскользнувшись, покатился вместе с ним под уклон.

— Ну, все, молись, сука, — просопел он с одышкой, смыкая свои железные пальцы на шее Мамедова.

Алискер попытался разжать их, но они лишь сильнее сдавили его горло. Он скосил глаза в сторону, где, по его расчетам должен был лежать электрошокер, который он выронил при падении. «Есть!» Каких-то десять сантиметров разделяли кончики его пальцев от спасительного прибора. Он рванулся в нужном направлении, но сумел только наполовину сократить расстояние. Еще рывок. И вот уже пальцы коснулись пластиковой поверхности, нужно сдвинуться еще хотя бы на пять сантиметров чтобы зацепить рукоятку электрошокера.

Силы стали покидать Мамедова, на глаза упала серая пелена. Неимоверным усилием выгнув грудь, он смог приподнять прижимавшую его к земле сопящую тушу и на ощупь схватить прибор. Прижав его к ребрам гиганта, уже в полной темноте он что было сил надавил на кнопку…

Ночной звонок Алискера лишил Вершинину сна. Услышав голос своего секретаря-референта, она безошибочным женским чутьем почувствовала, что случилось что-то неладное. Выслушав сжатый (Мамедов не любил жаловаться) рассказ о совершенном на него нападении, Вершинина прошла в комнату сына.

Максим спал, лежа на спине. Валентина Андреевна заботливо поправила сбившееся набок одеяло и, прикрыв форточку, вернулась к себе.

Сообщение Алискера задало ее размышлениям новый вектор. Всю ночь она ворочалась в постели и заснула лишь под утро. Сочинение, конечно, осталось непроверенным. Когда она проснулась, сына дома уже не было.

«Через пятнадцать минут подъедет Болдырев, а ты еще в неглиже», — покритиковала себя Вершинина. Поставив чайник на огонь, наскоро умывшись и причепурившись, она распахнула платяной шкаф. Быстро пробежав пальцами висевшие на плечиках туалеты, она выдернула вешалку с темно-серым деловым костюмом.

Конечно, Вершинина могла дать себе слабинку, Болдырев в любом случае ждал бы ее, но она просто не любила опаздывать. Валентина Андреевна уже допивала чай, когда раздался звонок в дверь.

— Проходи, Сергей, через пять минут я буду готова, проспала сегодня, — сказала она, впуская Болдырева в прихожую.

— Солдат спит — служба идет, — ответил Сергей, намекая на то, что он никуда не торопится и может ждать хозяйку сколько угодно.

— Чайник горячий, если хочешь, наливай себе.

Вершинина исчезла за дверьми спальни, а Болдырев не спеша прошел на кухню. Он не успел еще допить чай, как Валандра вышла в прихожую. Она села на пуфик и сунув ноги в сапоги, застегнула молнию.

— Ну что, по коням? — привстал Болдырев, увидев, что Вершинина повязывает шарф.

— Ты допивай, не спеши, я еще обувь протру, сказала Вершинина в глубине души досадуя, что не сделала этого с вечера, как все нормальные люди.

Впрочем, слово «нормальный» наводило на нее уныние.

Напоминая о приближении весны, с утра опять звенела капель, но солнце все еще не казало глаз, живя как бы само по себе, скрытое за густой ватной пеленой грязно-белых облаков. С крыш то тут, то там съезжали огромные пласты смерзшегося за зиму снега, хрустальные свечки сосулек, быстро оплывая, рассеивали в воздухе холодную водяную пыль.

— На Мамедова ночью было совершено нападение, — сказала Вершинина, когда Болдырев, вывел «Волгу» со двора.

— Нападение?! С ним все в порядке? — встревожился Сергей.

— По его словам — да, но я чувствую, что не совсем, — с сомнением в голосе сказала Вершинина.

— На работе-то он сегодня будет? — озабоченно спросил Болдырев.

— Сказал, что будет. Поглядим на нашего героя. Говорит, от трех отморозков отбился, это с его-то бараньим весом, — не могла скрыть восхищения Валандра.

— Где это случилось?

— Да недалеко от его дома. Он уже поставил машину на стоянку и шел к себе, а тут эти придурка на джипе подкатили, сначала спросили закурить, а потом за монтировку схватились, — Валандра тяжело вздохнула и покачала головой, — вот подонки!

— А где же это он по ночам шляется? — с налетом фамильярности поинтересовался Болдырев.

— По делам шляется, — поддерживая его шутливый тон, ответила Валентина Андреевна.

— Не хотите — не говорите, — сделал обиженную физиономию Сергей.

— Он тебе сам все расскажет, мы уже приехали, — успокоила его Вершинина.

Вершинина стремительной поступью направилась к своему кабинету, где ее уже поджидал вполне оправившийся, но выглядевший усталым Алискер.

— Привет, герой, — поздоровалась вошедшая Валентина Андреевна.

— Доброе утро, — немного смущенный таким обращением, ответил Мамедов.

— Что-то никого не видно, — Вершинина заняла свое место за столом.

— Все уже выехали на задание, — рапортовал Мамедов, — Маркелова я отправил к Зернову, Антонова-старшего — на поиски новой подружки Федорова, а сам вот хочу съездить к Зотову и Симягину, а потом и к Коломийцу наведаюсь.

— Коломийца я беру на себя. А теперь расскажи-ка мне поподробней о твоей вчерашней схватке, — Вершинина с прищуром взглянула на Алискера.

— Да что тут рассказывать? — улыбнулся он.

— Ты, конечно, парень что надо, — похвалила Вершинина Алискера, проявлявшего прямо-таки детскую застенчивость и даже растерянность, когда речь заходила о его реальных достоинствах и неординарных способностях, — но я не просто так, как ты понимаешь, тебя прошу все обстоятельно изложить. Мне необходимо себе ясно представить эту картину. Кто знает, может, в дальнейшем она поможет нам связать разные концы во всей этой истории.

«— Так, с внешностью парней и батальной сценой мы закончили, — сказала я, когда Алискер, не прибегая к развернутым патетическим фразам, но излагая материал сжато и лаконично, рассказал мне о случившемся с ним.

„Только случай ли это?“ — подумала я, закуривая от настольной зажигалки.

— Так что же ты милицию не вызвал? — спросила я его.

— Когда я очнулся, их уже не было, — Мамедов развел руками.

— Номер машины не запомнил?

— Он залеплен снегом был, как нарочно. — с сожалением в голосе произнес Алискер.

— Я думаю, таких джипов не много в нашем городе, — вселяя надежду в себя и Алискера, произнесла я.

— Сам-то ты как думаешь, случайным было это нападение? — я пристально посмотрела на него.

— Не знаю, — с оттенком неуверенности в голосе и пожимая плечами, ответил Мамедов.

Я встала и прошлась по кабинету. Подойдя к окну, я критическим взором взглянула на маленький, смиренно чахнущий в горшке кактус.

— Холодно ему тут, домой что ли его взять? — я прикоснулась ладонью к его сухим, ломким колючкам.

— А вы считаете, что меня кто-то выследил? — Алискер поднял на меня свои бархатные черные глаза.

— Расследование началось только вчера. Если те трое специально хотели тебя вырубить или от кого-то задание получили это сделать, значит, ты сумел обратить на себя внимание настоящего убийцы Федорова. И он в курсе, что мы ведем это дело.

— Скорее всего, если, конечно, придерживаться версии, что нападение не было случайным, — продолжил за меня сообразительный Алискер, — те дюжие парни являлись наемниками, на трезвых, осторожных убийц они не похожи.

— А все-таки на месте убийцы я не стала бы так поступать. Нервничать он начинает. Спланировал вроде все не плохо, а тут эмоции распускает. Или он настолько уверен в своем превосходстве над нами и, вообще, над всеми под солнцем живущими, что позволяет себе действовать с таким наглым цинизмом?

— Но это при условии, что то, что произошло — не простое уличное хулиганство… — Алискер сцепил пальцы рук и положил локти на стол.

Я, по-прежнему стоя у окна, дохнула на запотевшее стекло и, повернувшись К Алискеру, сказала:

— Расскажи мне теперь поподробней о твоем визите к Чебаковым…»

«Надо сказать, кусок так себе, — самокритично прокомментировала Вершинина, откладывая толстую тетрадь, на страницах которой она пробовала себя в качестве мастера пера.

Или те, для кого слова представляются прокрустовым ложем, в принципе не способным вместить, удержать широкий жизненный поток, безнадежны в плане литературного творчества?

Как передать пластику человеческого лица, у которого в арсенале тысячи выражений, мимических движений и гримас? Я уж не говорю о характере! Взять, например, Мамедова…

Умный, расторопный, исполнительный, деловой, коммуникабельный, а иногда такой застенчивый. И открытым его не назовешь, и замкнутым трудно назвать. А Маркелов вроде веселый, жизнерадостный, а иногда к нему на козе не подъедешь… Или Ганке, интересный тип, вне всякого сомнения…»

Ход мыслей Вершининой был прерван телефонным звонком.

— Слушаю, — она взяла трубку, — хорошо, Михал Анатолич, пусть подходит.

Вскоре в ее кабинета постучали и дверь приоткрылась. В нее заглянула миловидная девушка с короткой стрижкой.

— Можно? — высоким уверенным голосом спросила она.

— Входите, — пригласила ее Вершинина.

Статная, крепкая, с пышным бюстом и круглым румяным лицом, девушка производила впечатление вскормленной на деревенском молоке и выросшей на свежем воздухе молодой крестьянки, систематически приносившей отцу в поле батон с «Рамой».

Ее широко посаженные серо-зеленые глаза уставились на Вершинину:

— Я от Михаила Анатольевича, — она приблизилась к столу.

— Присаживайтесь, — любезно предложила Вершинина, указав на стоящий рядом стул, — давайте знакомиться: меня зовут Валентина Андреевна.

— Зоя Шишкина, — представилась девушка, взмахнув длинными ресницами.

Взгляд у нее был довольно тяжелым, может быть, это впечатление возникала оттого, что она немного опускала голову и смотрела исподлобья.

— Так, значит, вы хотите у нас работать? — Вершинина пристально взглянула на Зою.

— Хочу.

— Вы знаете, чем мы занимаемся?

— Дядя Миша немного меня просветил.

— Тогда расскажите о себе: где родились, учились, работали, семейное положение, ну и так далее.

— Родилась я в Банновке.

— Это где же?

— По Волге в сторону Волгограда, — пояснила Шишкина.

К концу разговора Вершинина знала о Зое практически все, что ее интересовало. Она была в принципе не против ее кандидатуры, но Зоин супруг не позволил бы ей ночные дежурства, а это было одним из обязательных условий.

К тому же Вершининой было явно не с руки иметь возле себя родственницу Мещерякова, которая наверняка будет прохаживаться по адресу ее самой и ребят. Лишние глаза, лишние уши… Да и чисто по-человечески Зоя не была уж очень симпатична Валентине Андреевне.

— Очень жаль, конечно, — дипломатично резюмировала Вершинина, — но дежурство — это, можно сказать, главная причина, побудившая нас к расширению штата.

— Мне тоже жаль, — Шишкина закусила нижнюю губу. — что ж, тогда — до свидания.

— Не расстраивайтесь, уговорите мужа и приходите, — приободрила девушку Валентина Андреевна, — в глубине души надеясь, что Зоин муж не поддастся ни на какие уговоры.

Зоя как-то неопределенно улыбнулась в ответ.

— Попробую.

Она встала и, задвинув стул, направилась к двери.

Мамедов остановил «Ниву» возле металлических ворот, покрашенных голубой масляной краской. Из-за невысокого кирпичного забора были видны крыши одноэтажных строений. Весь этот комплекс, расположенный недалеко от центра города напоминал не то небольшую строительную базу, не то продовольственный склад. Войдя в калитку, Мамедов увидел небольшой, куба на четыре бензовоз, стоящий в центре площадки.

Справа от входа стоял небольшой домик — что-то вроде дежурки, из дверей которого вышел высокий всклокоченный парень в спортивных штанах, отвисших на коленках, и в драной телогрейке на голое тело.

— Тебе кого? — лениво спросил он Алискера.

— Мне бы Зотова увидеть.

— Его нет, — равнодушно ответил парень.

— Где я могу его найти? Он мне срочно нужен.

— По бензину что ли? Сейчас ничего не берем — затарились под завязку, — парень провел пальцами по горлу, изображая наполненную до краев емкость.

— Нет, он мне нужен по личному вопросу.

— Ну, я не знаю, зайди попозже, может, он подъедет, — парень собрался вернуться к себе.

— Погоди, — Алискер достал бумажник, — я тебе сказал, он нужен мне срочно.

Парень уставился на бумажник.

— Можно попробовать по рации, — неуверенно предложил он.

Мамедов достал две десятки.

— Попробуй, будь другом.

Минуты через две парень снова вышел на крыльцо.

— Подожди немного, сейчас он подъедет.

— Спасибо, друг, выручил, — Мамедов протянул ему деньги.

Тот зажал их в кулак и предложил показывая на свое обиталище:

— Посиди здесь, я за сигаретами сгоняю.

Не дожидаясь ответа он выскочил за калитку и вскоре вернулся. Горлышко «сигарет» торчало у него из кармана телогрейки.

— Палыч подъехал, щас придет, — сказал он на ходу Мамедову, — ты только про это ему ни-ни, — он ласково похлопал ладонью по карману.

— Ну что ты, друг, обижаешь, — безразлично пожал плечами Алискер.

Калитка открылась, и во двор вошел мужчина лет тридцати пяти, в темно-синей куртке нараспашку. Подмышкой у него была зажата небольшая плоская сумка-органайзер. Небольшие темные глаза на волевом лице с крупными чертами пристально и немного удивленно смотрели на Мамедова.

— Это ты меня ждешь?

— Моя фамилия Мамедов, — Алискер протянул ему руку, — а вы — Сергей Павлович?

Зотов кивнул и пожал протянутую ему руку.

— Пойдем ко мне, — он прошел вдоль бензовоза и повернул налево к длинному одноэтажному зданию, крытому шифером.

Миновав длинный полутемный коридор с обшарпанными стенами, они вошли в средних размеров комнату, оклеенную светлыми обоями. У окна стоял черный офисный стол с креслом, еще два низких кресла были придвинуты к стеклянному столику. В углу примостился небольшой фирменный сейф на подставке.

— Присаживайся, — Зотов показал на кресло.

Сам он открыл сейф, положил туда пачку сторублевок, перетянутых резинкой и, заперев его на ключ, повернулся к Мамедову.

— Что у тебя за дело? Бензин? Дизтопливо?

— Я по другому вопросу.

— То есть? — коротко спросил Зотов устраиваясь в кресле напротив.

— Я расследую убийство Дмитрия Федорова, — Алискер посмотрел на Сергея Павловича.

Лицо Зотова было спокойным, он лишь слегка приподнял брови.

— Его что, грохнули?

— Да, в своей квартире.

— А я здесь при чем?

— Вы его знали?

— Лично — нет, видел, как он играет.

— Судя по тому, что вы заключили на его победу пари, играл он неплохо?

— Что-то я не пойму, ты ведь не мент, так? — он прищурился, как бы прощупывая Мамедова взглядом.

— Угадал, — ответил Мамедов, решив тоже перейти на «ты».

— Тогда какого черта ты здесь вынюхиваешь? — грубо спросил Зотов.

— Я детектив, работаю в службе безопасности, вот моя лицензия, — Мамедов достал заламинированный документ и показал Зотову.

Зотов посмотрел его, состроил пренебрежительную гримасу и кинул на стол.

— Но я ведь не обязан тебе отвечать, — скорее утвердительно, чем вопросительно процедил он.

— Конечно, нет, — пошел на хитрость Мамедов, — но, с другой стороны, если тебе нечего скрывать, почему бы нам это не обсудить?

— Хитер ты, Мамедов, — раскусил его ход Зотов, — по твоему выходит, если я виноват, то не буду с тобой говорить — так?

— Ты прав, — улыбнулся Алискер, — но насколько я понимаю, тебе была невыгодна смерть Федорова?

— Я на него пять кусков поставил, баксов, — с сожалением произнес Зотов, — теперь мой выигрыш лохматкой накрылся.

— Ты был так уверен в его победе?

— Без базара.

— Сергей Павлович, ты не обижайся, но я должен задать этот вопрос.

— Валяй, не бойся.

— Где ты был в то время, когда убили Федорова?

— Опять на мушку берешь? — криво усмехнулся Зотов, — откуда мне знать, когда его замочили.

— Его убили вчера, между четырьмя и шестью часами утра.

— Вчера утром? Так, где я был вчера утром? — Сергей Павлович почесал затылок, — а-а, — хлопнул он себя ладонью по лбу, — до часу ночи бухали в «России», потом сняли телок и махнули в сауну, разъехались в седьмом часу утра.

Он с удовлетворением посмотрел на Мамедова.

— Симягин тоже был с вами?

— Костик, что ли? Нет, в этот раз его не было.

— А где он был, ты случайно не знаешь?

— Он мне не докладывается, сам у него спроси.

— Конечно, спрошу.

— Ты мне нравишься, Аликпер, давай кофейку выпьем, — предложил Зотов и щелкнул рычажком электрочайника, стоявшего на столике.

— Меня зовут Алискер, — поправил его Мамедов, — можешь звать меня Алексеем.

— Короче, Леш, щас кофе попьем и разбежимся, у меня дел куча.

— Ну, ладно, давай перейдем к делам, — сказал Мещеряков после пятнадцатиминутного разговора «по душам».

Махаил Анатольевич с дружеской бесцеремонностью пытался вмешиваться в личную жизнь Вершининой. Все-то он старался найти ей жениха, сосватать то одного, то другого «положительного мужчину» из огромного числа своих знакомых, за которым она была бы как за каменной стеной.

В общем, он считал себя обязанным устроить ее счастье. Вершинина с насмешливой снисходительностью — в глубине души, и с благодарностью — на устах принимала его советы и рекомендации, вспоминая про этом известный афоризм Франсуа де Ларошфуко: «Люди ничто не раздают так охотно, как советы».

Когда-то Вершинина с Мещеряковым служили в одном управлении, только на разных этажах и в разных отделах: Михаил Анатольевич в оперативном, а Валентина Андреевна в информационно-аналитическом.

Мещеряков уволился на два года раньше Вершининой и организовал фирму «Кайзер», занимающуюся изготовлением и установкой стальных дверей. Со временем, фирма стала заниматься установкой и обслуживанием сигнализаций в квартирах, офисах, на складах, в банках.

Появилась необходимость в создании собственной службы безопасности, и Мещеряков вспомнил о Вершининой, которая к тому времени осталась без работы. В общем, все к лучшему в этом лучшем из миров.

— Расследование движется потихоньку, — Вершинина раскрыла папку, лежащую у нее на коленях, — что тебя конкретно интересует?

— Ты мне скажи, — Мещеряков закурил уже третью сигарету и потер тыльной стороной ладони студенистые складки своего двойного подбородка, — Трифонов действительно невиновен, как говорит его брат?

— Похоже, что так, кто-то его подставил.

— Как же это получилось? — Мещеряков вперил в Вершинину проницательный взгляд.

Его водянисто-бесцветные глаза были на удивление прозрачными, этакие два рентгеновских аппарата. Казалось, что он видит собеседника насквозь или визуально препарирует его.

Но когда он говорил с Валентиной Андреевной, холодное стекло его глаз плавилось, растекаясь в благожелательной хитреце.

— Есть несколько версий случившегося, еще больше всяких неувязок и накладок. Тебе уже известно, что в квартире Трифонова нашли несколько золотых монет, принадлежавших Федорову. Тот, кто подставил Трифонова, хотел, чтобы все выглядело, как ограбление. Милиция приняла эту версию, им так проще — не будет висяка — нераскрытого убийства.

— А чем тебе эта версия не нравится? — Мещеряков запустил пятерню в свои сальные, цвета прелой соломы волосы, проведя рукой ото лба до затылка.

— Ну посуди сам, Трифонова хватают в квартире Федорова через пять минут после того, как сработала сигнализация. За эти пять минут он должен был убить Федорова, выкрасть у него монеты, спрятать их у себя, а после зачем-то опять вернуться в его квартиру. Даже если предположить, что Трифонов не знал о сигнализации, что в принципе возможно, то совершенно не понятно, зачем ему нужно было снова возвращаться на место убийства?

— Может, хотел еще чем-то поживиться? — предположил Мещеряков.

— Он бы мог сунуть монеты в карман и сразу взять еще что-то, — парировала Вершинина.

— А если он что-то забыл в квартире Федорова? Или сначала растерялся и вернулся домой, а потом расхрабрился и решил что-нибудь еще прихватить? — не унимался Михаил Анатольевич.

— Ты сам-то в это веришь, Миша? — усмехнулась Вершинина.

— Но эта версия имеет право на существование? — сказал Мещеряков, теребя свою дряблую щеку и лукаво глядя на Валандру.

— Эта версия имела бы право на существование, если бы не одно «но». Дело в том, что Петру Петровичу Трифонову не нужно было грабить Федорова, ему вообще никого не нужно было грабить, а тем более убивать. Его брат обеспечивал его всем необходимым и даже более того. Так что, мотив ограбления исключается.

— Ну а другие мотивы? Женщины, ревность, обида, зависть?

— Все эти мотивы исключаются. Я их просто отбросила.

— Почему же?

— Потому, что у него нашли монеты. Если бы не они, то один из приведенных тобой мотивов, может быть, и имел бы право на существование, и, скорее всего он и заставил настоящего убийцу пойти на преступление.

— Ой, Валентина, избавь меня от этой софистики, — Мещеряков переменил позу, кожаное кресло скрипнуло под его грузным телом.

— Можно еще предположить, что Петр Петрович — маньяк-нумизмат или клептоман… — добила Мещерякова Валентина Андреевна.

— Достаточно гипотез, — поднял руки вверх Михаил Анатольевич, — разбирайся дальше самостоятельно, только держи меня в курсе. Давай-ка теперь к теме попроще…

— К дверям что ли?

— Как ты догадалась? — с шутливой фамильярностью поддел Валандру начальник.

— У тебя, Миша, на повестке дня обычно три вопроса: моя личная жизнь, криминал и двери. Два из них уже рассмотрены, следовательно — остаются двери.

— Ты, Вершинина, сегодня меня доконала. Ну ладно, — продолжил он уже серьезным тоном, — что у нас с «Провинциалбанком»?

Возвращаясь от Мещерякова, Вершинина заглянула в дежурку.

— Привет, Валентиныч, как дела? — Вершинина остановилась в дверях.

— Здравствуйте, Валентина Андреевна. У нас все в порядке, а у вас? — Ганке с улыбкой повернулся к Вершининой.

— Отлично, — она подошла ближе, — дай-ка мне регистрационный журнал.

Ганке достал из ящика стола толстую тетрадь и протянул Валандре.

— Как твои домашние поживают? — спросила Вершинина, забирая журнал.

— Спасибо, все хорошо. Юлька вот замуж собралась.

— А что так не весело?

— Да парень какой-то непутевый, — Ганке озабоченно вздохнул.

— Чем же он тебе не угодил? — участливо поинтересовалась Вершинина, присаживаясь на дерматиновое кресло.

— Да как вам сказать, — Ганке замялся, — школу закончил, поступил в институт, проучился там два года — вытурили за плохое поведение.

— И в чем же выражалось его плохое поведение?

— Да я точно не знаю, сам он говорит, что там зажимали его как личность. Великие все стали…

— Может, действительно зажимали, а, Валентиныч?

— Не знаю, не знаю. Только вот и с работой у него какая-то ерунда. То работает, то нет.

— Ну, с работой у всех сейчас напряженка, время такое. Да ты не расстраивайся, молодежь сама пусть разбирается. Наше дело — помочь, если требуется, а не лезть к ним лишний раз с советами, — педагогично подытожила Валандра, и, похлопав Ганке по плечу, отправилась к себе.

Валентин Валентинович был заботливым мужем и отцом. Юльку он, что называется, в зубах таскал, трясся над ней, не дай Бог — заболеет или в школе что-нибудь не так! В этом Марии, жене Валентиныча, повезло. Не так уж много мужчин, которых можно назвать хорошими отцами и внимательными супругами.

Рачительный, основательный, заботливый, ответственный, работящий, в меру строгий и нежный, Ганке воплощал, сложившийся в народе идеал мужчины — защитника и кормильца. Вершинина уважала его за эти качества, но иногда подшучивала над его твердолобостью и моральными стереотипами.

Войдя в свой кабинет, сев за стол и закурив сигарету, Вершинина открыла регистрационный журнал. Она рассеянно листала его, изредка задерживая свой взгляд на датах и времени поступления сигналов на пульт.

Открыв страницу с датой: семнадцатое февраля, она остановила свое внимание на… сигналах, поступивших из квартиры Федорова.

Дело в том, что при каждом открывании двери на пульт охраны, который был запараллелен с пультом «Кайзера», поступал сигнал. Сразу после очередного сигнала операционистка звонила в квартиру и, услышав кодовое слово, давала отбой.

Если же телефон не отвечал, или пароль был назван неверный, то на место выезжала тревожная группа в полной боевой готовности.

Вершинина отложила журнал в сторону и, сняв телефонную трубку набрала номер тренерской спортивного комплекса.

— Могу я услышать Фадеева? — спросила она.

— Он на корте, перезвоните минут через сорок.

— Молодой человек, я начальник службы безопасности, Вершинина, мне срочно нужно переговорить с Фадеевым, не могли бы вы его пригласить?

— Хорошо, подождите минуту.

— Фадеев слушает, — раздался вскоре в трубке голос Владимира Петровича.

Вершинина снова повторила свою должность.

— Что вас интересует? — спросил Фадеев.

После разговора с Фадеевым Вершинина позвонила своему шефу.

— Михал Анатолич, это я.

— Что-нибудь случилось?

— Посмотри, пожалуйста, в своей хитрой книжечке номер телефона Ивана Кузьмича Коломийца.

— Тебе домашний или рабочий?

— Давай оба и сотовый, если есть.

— У меня книжка прошлогодняя, в ней сотовых еще нет, — с сожалением произнес Мещеряков.

— Ладно, обойдусь без сотового.

Она записала продиктованные номера и, поблагодарив начальника положила трубку. Посидев еще минуту в задумчивости, она снова протянула руку к телефону.

— Добрый день, приемная Коломийца, — ответил глубокий женский голос.

— Я бы хотела услышать Ивана Кузьмича.

— Он после операции, должен быть в понедельник. Что ему передать?

— Спасибо, ничего не нужно передавать, я перезвоню, — поблагодарила Вершинина.

Не успела она повесить трубку, как телефон зазвонил.

— Вершинина слушает.

— Валентина Андреевна, это Алискер.

— Что у тебя?

— Говорил с Зотовым.

— Как впечатление?

— Пока не знаю, но со счетов его сбрасывать нельзя, довольно скользкий тип, хотя ему смерть Федорова как бы не выгодна.

— Если только Федоров наверняка мог выиграть у Сулейманова.

— Вы имеете в виду, что Федоров мог быть не в форме?

— Вот именно. Поработай еще в этом направлении.

— Сделаем, Валентина Андреевна.

— Кстати, у Зотова есть алиби?

— Не железное. Вроде бы ту ночь до утра он провел в сауне. Я проверю.

— Хорошо, Алискер, потом расскажешь подробнее. Ты сейчас куда? — спросила Вершинина.

— Попробую найти Симягина.

— Узнай у него кроме всего прочего, где он был восемнадцатого в семнадцать ноль-ноль.

— Что-нибудь всплыло? — заинтересовался Мамедов.

— Без комментариев, Алискер, — сухо ответила Вершинина, — то же самое узнай у Зотова, надеюсь, у тебя есть его телефон?

— Обижаете, Валентина Андреевна, — с шутливой укоризной ответил Алискер.

— У тебя все?

— Пока — да, — закончил Мамедов.

Положив трубку, Вершинина что-то отметила у себя в склерознике.

Через минуту она набрала домашний номер Коломийца…

Алискер, отчитавшись начальнице, позвонил Зотову на мобильный.

— Алло, кто это? — прокричал тот в трубку.

— Мамедов опять беспокоит.

— Какой Мамедов?! А-а, Аликпер, — вспомнил Зотов, снова коверкая имя Мамедова, — чего тебе?

— Слушай, Сергей Палыч, забыл тебя спросить, ты ведь знаешь номер телефона Симягина?

— Ну, знаю, он тебе нужен что ли?

— Ага, будь другом, посмотри.

— Записывай, че мне смотреть, я его наизусть знаю, — самодовольно ответил Зотов.

— И вот еще что, ты не помнишь где ты был семнадцатого в пять вечера?

— Это в среду что ли? — недовольно переспросил Зотов.

— Точно, в среду.

— В конторе, у нас по средам в пять планерка.

— Ты на нее не опоздал?

— Слушай, Аликпер, ты хороший парень, но ты меня уже затрахал, понял? — начал выходить из себя Зотов.

— Не горячись, Палыч, я же не виноват, что ты поставил на теннисиста, которого потом убрали.

— Ладно, без обид, — быстро отмяк Зотов, — Я на планерку не опаздывал, можешь спросить у ребят.

— О`кей, Палыч, тогда отбой, — сказал Мамедов и положил трубку.

Минут через двадцать Мамедов припарковал «Ниву» возле здания промышленного типа, в котором размещалась оптовая база компании «Компас».

Войдя внутрь через металлическую дверь, оклеенную пленкой «под дерево», он очутился в просторном помещении, заставленном стеллажами со всевозможными цветными пакетами, коробками, пластиковыми бутылками. Отдельный стеллаж занимали спиртные напитки.

Долговязый, нескладный парень в синем фирменном комбинезоне и в бейсболке такого же цвета с надписью «Компас», подошел к нему, держа в руках блокнот и карандаш.

— Добрый день, будете делать заказ? — с настойчивой вежливостью поинтересовался он.

— Нет, мне нужен Симягин Констанитн Федорович. — любезным тоном ответил Мамедов.

— К сожалению, его нет и сегодня уже не будет. Попробуйте заехать завтра. — неловко улыбнулся парень.

— Слушай, Леша, — прочитал Алискер его имя на бэйдже, приколотом к кармашку его комбинезона, — я только что звонил Константину Федоровичу, он меня ждет. Так что не тяни резину, проводи меня к нему.

— Так бы сразу и сказали, — с обидой в голосе произнес Леша, очевидно досадуя на то, что теперь выглядел дураком в глазах посетителя.

— Константин Федорович с утра «лечится» у себя в кабинете. — с легкой усмешкой он щелкнул средним пальцем себя по горлу.

— Мне без разницы. — равнодушно сказал Алискер.

— Пойдемте.

Мамедов направился следом за Лешей вглубь помещения. Тот, подведя его к конторке, отгороженной в дальнем углу склада, показал на дверь:

— Здесь.

Еще не открыв ее, Мамедов услышал громкие возгласы и смех. Из вежливости он постучал и, не дожидаясь ответа, легонько толкнул дверь, которая бесшумно отворилась.

— Добрый день, — Мамедов увидел раскрасневшиеся физиономии двух молодых мужчин и женщины лет сорока.

Оживленно жестикулируя, они говорили в один голос, стараясь перекричать друг друга. На столе, стоявшем в центре небольшой, скудно обставленной комнаты, царил «праздничный» беспорядок, видно, «лечение» осуществлялось ударными дозами и грозило перейти в очередную попойку.

— Я звонил вам, — попытался пробиться Мамедов сквозь нестройный хор голосов.

— Проходи, садись, — как старому знакомому бросил полноватый, с довольно приятным лицом и бородкой султана.

В комнате пластами висел сизый дым. Поморщившись, Мамедов шагнул вперед.

Пара порожних бутылок из-под шампанского валялись под столом, на котором среди развороченных коробок конфет, открытых банок с помидорами и огурцами, блестящих оберток из-под салями и пластиковых — из-под ветчины, возвышалась почти пустая бутылка водки «Финляндия».

Все остальное пространство стола было погребено под апельсиновыми корками, банановой кожурой и яблочными огрызками, припорошенными пеплом.

— Вы — Константин Федорович? — Мамедов вопросительно посмотрел на парня с бородкой.

— Да. Это вы звонили? — даже не привстав он протянул руку, — ты не обращай внимание, мы здесь масленицу встречаем.

Темно-карие глаза Симягина излучали пьяное благодушие. В его облике барское самодовольство сочеталось с самоиронией.

— Так ведь масленица через два дня еще, — пожимая протянутую руку и перенимая беззаботно-веселый тон Симягина, сказал Алискер.

— А мы уже вышли ей на встречу, — рассмеялся Константин Федорович.

Его смех был поддержан остальной компанией.

— Меня зовут Алискер Мамедов.

— Вам повезло, — сказал Симягин, обводя жестом присутствующих, — здесь собрались все, кто спорил… Ой! Нет… те, кто не спорил… Вернее…

— Сви-де-те-ли, — помогла запутавшемуся Симягину рыжеволосая дамочка довольно разбитной наружности.

Ее густые, покрытые толстым слоем лака волосы были не очень аккуратно подобраны сзади. Толстый слой макияжа делал ее лицо похожим на карнавальную маску.

— Знакомьтесь — Маргарита Львовна, а это — Юрий Владимирович.

— Очень приятно, — Мамедов пожал руку круглолицему русоволосому мужчине, с улыбкой кивнул Маргарите Львовне и сел на предложенный Юрием Владимировичем стул.

— Юра, налей гостю, — скомандовал Симягин.

— Нет, нет, я за рулем, — попытался отказаться Алискер.

— Мы все за рулем, причем за одним, — изрек старую присказку Константин Федорович.

Юрий Владимирович уже наполнил четвертую рюмку водкой и пододвинул ее Алискеру.

— Давай выпьем за знакомство, — поднял свою Симягин, — а то разговора не получится.

«А ведь и правда, может не получиться, — подумал Алискер, — теперь я понимаю, зачем Антонов пил „Анапу“ с соседом Федорова».

— Может, сначала поговорим, — попытался отвертеться от выпивки Мамедов.

Но они разговаривали на разных языках. Теплая компания ничего не хотела слышать.

«Придется пить», — обреченно подумал Алискер, поднимая хрустальную рюмку, в которой поблескивала прозрачная жидкость.

— Ну ладно, за знакомство — так за знакомство, — Алискер осушил рюмку.

— Вон — огурцом закуси, — выпив с Мамедовым одновременно, порекомендовал Симягин.

Алискер надкусил аппетитный, пупырчатый огурчик. Симягин не закусывал.

— Ну а теперь говори, — с явным удовольствием разыгрывая добродушного барина, милостиво разрешил Константин Федорович.

— Не так давно вы с Зотовым заключили пари, так? — начал Мамедов.

— Ну так, и что дальше?

— Вы ставили на Сулейманова, а Зотов — на Федорова. Речь шла о пяти тысячах долларов. — излагал Мамедов.

— Именно. Сережка мне звонил прямо перед тобой, сказал, что Федорова кокнули, и о тебе рассказывал, кто ты и чем занимаешься. Так что я в курсе, что ты — из службы безопасности и расследуешь это убийство, — создавалось впечатление, что только что выпитая Симягиным рюмка прибавила ему не опьянения, а трезвости.

— Вы были уверены в победе Сулейманова?

— Конечно, иначе не поставил бы на него.

— Откуда такая уверенность? Говорят, что Федоров играл сильнее.

— Мне так не казалось.

— Вы сами играете в теннис?

— Только как любитель. И потом, мне кажется, не обязательно быть чемпионом, чтобы оценить шансы спортсменов.

— А вы спорили с Зотовым, я извиняюсь, по трезвой?

— Ну, было, самую малость…

— Да чего мы там выпили, — прокомментировал Юрий Владимирович, — по бутылке шампанского на брата, да пивком догнались немного, вот и все.

— Я пила только шампанское, — кокетливо добавила Маргарита Львовна и икнула.

— Да ладно, только шампа-а-нское, — опять встрял Юрий Владимирович, — а кто зудел, найдите мне «Гессер», а после согласился на пятую «Балтику»?

— Ой, Юра, хватит заливать, — пыталась пристыдить его Маргарита Львовна, — лучше наливай.

— И то правда, — встрепенулся Константин Федорович, — Юрок, свистни там Лешку, пусть еще пузырек притащит.

Юрок, слегка пошатываясь, подошел к двери и, крикнув Лешку, передал ему приказ шефа. Через минуту на столе уже красовалась новая бутылка «Финляндии». Юрий Владимирович, который сегодня был за банкующего, свернул ей головку и разлил.

— У меня есть тост, — Юрий Владимирович поднялся со стула.

— Валяй, — сказал Симягин, вальяжно развалившись в кресле.

— Я предлагаю выпить за то, — торжественно провозгласил Юрий Владимирович, — чтобы все самое хорошее в прошлом, стало самым плохим в будущем.

Повисла долгая пауза, в течение которой компания пыталась добраться до сути сего глубокомысленного изречения. В то время, как Юрий Владимирович, довольный собой и произведенным эффектом, обводил всех торжествующим взглядом.

— Сам придумал? — наконец спросил Симягин, прервав всеобщее молчание.

— Какая разница, главное — как звучит! — назидательно сказал Юрий Владимирович и опрокинул стопку.

Едва пригубив рюмку Мамедов, поставил ее на стол и посмотрел на часы. «Похоже, я отсюда сегодня не выберусь, — отметил он про себя с невеселой иронией, — нужно форсировать события».

— Константин Федорович… — начал было он, но Симягин не дал ему договорить.

— Просто Константин, зови меня просто — Константин, — великодушно преложил Симягин, хотя, из-за властной интонации, звучавшей в его голосе, казалось, что он скорее не предлагает, а навязывает угодный ему стиль общения, — а моих друзей зови Юра и Рита.

— Хорошо, Константин, — решил подыграть ему Мамедов, — скажи мне, пожалуйста, где ты был восемнадцатого рано утром, а точнее между четырьмя и шестью утра.

— В четыре утра! Спал, конечно, где же мне еще быть?

— Это может кто-то подтвердить?

— Жена, пожал плечами Константин, — мы пока спим вместе.

— Понятно, а семнадцатого в пять вечера? — произнес Алискер.

— Что семнадцатого? — не понял Константин.

— Где ты был семнадцатого февраля, в среду, в пять часов вечера?

Константин задумался.

— Погоди-ка, дай вспомнить… Ага, в среду же я ездил к Иришке. Отсюда я уехал в четыре и был у нее до семи, потом поехал домой.

— Она это может подтвердить?

— Кто, Иришка? — он рассмеялся, — да она тебе что угодно подтвердит.

— Ну, спасибо, мне пора, — Алискер посмотрел на часы и поднялся.

— Нет, Алискер, мы так тебя не отпустим, — категорическим тоном произнес Константин, — давай на посошок. Юрик — наливай.

«Иван Кузьмич милостиво согласился меня принять, хотя и предупредил, что в моем распоряжении не более получаса. По телефону он разговаривал довольно любезно, объяснил, как к нему доехать и сказал, что предупредит охрану, дежурившую в подъезде.

Сергей остановил машину у нового девятиэтажного дома в центре города, недалеко от нашей конторы.

— Приехали, — сказал он, повернув голову ко мне, — я поставлю машину вон там.

— Погоди ставить машину. Я хотела тебя кое о чем попросить.

— Пожалуйста, о чем речь, — с готовностью отозвался он.

— Пока я буду у Коломийца, сгоняй на базар, купи пару кило свининки, пучка три зелени, и фруктов — хурмы, яблок, апельсинов. Вот, — я протянула ему две сотни, — думаю, этого хватит.

— Нет проблем, — Болдырев спрятал деньги в карман куртки.

— Я вернусь через полчаса, — сказала я ему, выходя из машины.

Один из двух подтянутых парней в камуфляже вежливо попросил меня предъявить паспорт и, внимательно изучив его, вернул мне со словами:

— Третий этаж, квартира девять.

Я поднялась на лифте и позвонила. Дверь мне открыла женщина лет пятидесяти, в белоснежном накрахмеленном переднике.

— Здравствуйте, моя фамилия Вершинина, Иван Кузьмич ждет меня.

— Я вас провожу, Иван Кузьмич у себя в кабинете, — сказала она деловито, принимая у меня пальто.

Я прошла за ней по длинному широкому коридору мимо гостиной и столовой. Остановившись перед массивной дубовой дверью в кабинет, женщина, которую я определила как домработницу деликатно постучала в нее.

— Входите, — раздался из-за двери приятный баритон.

Домработница открыла дверь.

— Иван Кузьмич, к вам Вершинина, — сказала она плотному мужчине, чьи короткие волнистые волосы еще не были тронуты сединой, хотя ему можно было смело дать „полтинник“.

Коломиец вышел из-за стола мне навстречу.

— Пожалуйста, проходите, — слабо улыбнулся он и, повернувшись к домработнице, сказал, — Евгения Петровна, сделайте нам чаю.

Одну из стен кабинет Коломийца целиком занимали книжные полки, на которых, поблескивая позолотой переплетов, ровными рядами выстроились собрания сочинений русских и советских писателей-классиков. С ними соседствовали тома по истории, социологии, политике и разнообразные справочники.

По степени изношенности переплетов и обложек можно было судить о том, как часто та или иная книга бралась в руки. Если справочной литературой изредка пользовались, то остальные книги по новизне ничем не отличались от печатной продукции, выставленной на полках и в витринах книжных магазинов.

У противоположной стены стоял огромный дубовый стол с резными ножками, со старинным бронзовым прибором для письма. Рядом с ним покоились разложенные аккуратными стопочками бумаги.

— Присаживайтесь, — Коломиец указал на одно из черных кресел, входящих в „кожаный“ гарнитур, которым был обставлен его домашний кабинет.

— Вам даже поболеть как следует не удается, — посочувствовала я ему и понимающе улыбнулась.

— Вы не представляете себе, сколько приходиться работать! — пожаловался он и осторожно опустился в соседнее кресло.

— У вас замечательная библиотека, — польстила я ему.

— Вот только читать времени нет, — с сожалением в голосе сказал Коломиец, — все дела да хлопоты!

— Иван Кузьмич, я не собираюсь у вас отнимать много времени, — успокоила я его, — мне только нужно задать вам несколько вопросов.

— Ну что вы, что вы, я готов выслушать вас. — любезно отозвался Коломиец.

„Неужто я ему приглянулась?“ — с веселой иронией спросила я себя.

— Иван Кузьмич, — начала я, тщательно подбирая слова, и стараясь быть предельно деликатной, — это, конечно, дело внутрисемейное, но уж так случилось, что мне необходимо задать вам эти вопросы…

— Да вы не стесняйтесь, спрашивайте о чем угодно. — подбодрил меня Иван Кузьмич, довольный тем, что ему представился случай явить свое квази-монаршее благорасположение женщине, в которой видел не обычную просительницу, а вполне самостоятельную особу, зависящую от него постольку-поскольку, к тому же вызвавшую в нем интерес и симпатию.

Постучав, вошла Евгения Петровна с блестящим металлическим подносом, на котором стоял большой фарфоровый чайник, чашки, ваза с печеньем и конфетами и блюдо с фруктами.

— Угощайтесь, Валентина Андреевна, — Коломиец сам налил мне чаю и пододвинул вазу с печеньем.

Судя по цвету и аромату чай был очень хорош.

— Вы, конечно, знаете Чебакова? — спросила я, сделав небольшой глоток.

— Вячеслава Алексеевича? — уточнил Коломиец.

— Да, генерального директора акционерного общества „Жилстройиндустрия“.

— Конечно, знаю. А у него что, какие-то неприятности? — поинтересовался Иван Кузьмич.

— Мне об этом ничего неизвестно. Я хотела поговорить о его дочери и вашем сыне.

— А с ними что случилось? — оживился Коломиец.

— Почему обязательно что-то должно случиться, Иван Кузьмич? — я улыбнулась, — просто я интересуюсь их отношениями. Вы что-нибудь можете сказать по этому поводу?

— Знаю, что сейчас они отдыхают вместе, — он откусил кусочек печенья и запил его чаем.

— Вы ничего не имеете против этого? — поинтересовалась я.

— Я только — „за“. Светлана девушка умная, рассудительная, может сумеет образумить моего оболтуса.

— Они, что, собираются пожениться?

— Ничего бы не имел против, — ответил Коломиец, — но их, молодых сейчас не поймешь. То сходятся, то разбегаются.

— Да, вы правы, — поддержала я его, — у меня у самой сын, и хотя ему только двенадцать, он мне уже задает перца. — я рассмеялась.

Впрочем, и Коломиец расплылся в отечески благодушной улыбке.

— Маленькие детки — маленькие бедки, большие детки… — лукаво глядя на меня, привел мудрую поговорку Иван Кузьмич.

— Вы знали, что ваш Сергей был не единственным поклонником Светы Чебаковой и что она собиралась ехать с ним в Швецию?

Похоже это было новостью для Ивана Кузьмича. Он округлил и поднял брови, сделав недоуменную гримасу.

— Первый раз слышу.

— Так вот, этого юношу, Дмитрия Федорова, убили. Как раз это печальное обстоятельство и привело меня к вам.

— Какое это имеет ко мне отношение? — Коломиец напрягся.

— Это всего лишь одна из версий, сейчас мы выясняем кто мог быть заинтересован в его смерти.

— Во всяком случае не я, — отрезал Иван Кузьмич, — для меня он вообще не существовал.

— Об этом не идет и речи, — успокоила я его, — дело совсем в другом. Не секрет, что ваш сын является выгодной партией. Чебаковым, к примеру, был бы выгоден брак Сергея и Светланы.

— Я как то не думал об этом, но наверное вы правы. А что касается Вячеслава Алексеевича, то он вполне независимый и обеспеченный человек и, как мне кажется, довольно разборчив в средствах достижения своих целей.

— А вы не знаете про других подружек Сергея?

— Об этом вам лучше поговорить с моей женой, я просто не слежу за этим, — Иван Кузьмич взялся за чайник, — вам понравился чай?

— Чай замечательный, — похвалила я действительно чудесный напиток.

— Может быть чего-нибудь покрепче? — предложил Иван Кузьмич».

«Уж не преувеличила ли ты, Валя, силу своего обаяния?» — спросила себя Вершинина, пряча рукопись в ящик рабочего стола.

«Довольно трудный отрывок, да и разговор был не из легких. Верно ли я передала его атмосферу? Сможет ли читатель составить себе представление об Иване Кузьмиче по этому наброску? Правильно ли я определила его реакцию на мое сообщение об убийстве Федорова? Не лучше ли было бы вместо слова „напрягся“ употребить „насторожился“?

Внутреннее напряжение не покидавшее меня в течение всего разговора, не смотря на любезно-обходительный тон Коломийца, немного спало после того как мы выпили по рюмке коньяка. Он стал более откровенным.

Выяснилось, что Чебаков все-таки зависел от Коломийца, а именно: получал заказы от обладминистрации на строительство объектов, которые финансировались из федерального бюджета, что в свою очередь гарантировало своевременное поступление денежных средств на расчетный счет ЗАО „Жилстройиндустрия“.

Кроме того, из федерального бюджета финансировалась реконструкция нефтеперебатывающего завода имени Менделеева, где ЗАО „Жилстройиндустрия“ выполняло большой объем работ. При этом оплата за выполненные работы осуществлялась бензином и дизтопливом, которые легко можно было превратить в наличные деньги».

Планерка была назначена на пять часов вечера.

Без десяти пять в кабинете Вершининой уже «заседали» Маркелов и Антонов-старший. Алискер еще не появлялся. Вершинина несколько раз пыталась с ним связаться, но телефон в машине отвечал безнадежно-длинными гудками. Валентина Андреевна недоумевала: где он может быть? Неужто с ним опять что-нибудь стряслось?

— Ладно, — сказала Вершинина когда часы показали ровно пять, — начнем пока без Алискера, надеюсь он не попал снова в какую-нибудь передрягу и вскоре подойдет.

Словно подтверждая ее слова дверь кабинета распахнулась и вошел Мамедов в кожаной куртке нараспашку.

— Я не опоздал? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Валентина Андреевна, мне нужен Болдырев минут на сорок.

— Хорошо, бери, — сказала Валандра, глядя на него с подозрением.

Выйдя из кабинета, Мамедов направился в дежурку.

— Сергей, — позвал он Болдырева, — бери такси, езжай к базе «Компас», найдешь там нашу «ниву» и пригонишь сюда, вот ключи.

Болдырев вопросительно посмотрел на Мамедова.

— Давай быстрее, потом объясню. Деньги есть?

— Есть пока, — забрав ключи, Болдырев начал собираться.

Алискер снова вернулся в кабинет Вершининой, где Маркелов уже начал свой отчет.

— …что был у него последний раз в пятницу поздно вечером и застал его с Анжелой. Когда Зернов спросил, что со Светой, то Федоров ответил, что он с ней поругался и добавил, что не позволит собой командовать. Естественно, об этом они разговаривали на кухне, без Анжелы. Он еще сказал, что Анжела классная баба, хоть и проститутка, но с него она денег не берет, потому, что влюбилась в него, а Светка слишком высокого мнения о себе, — Маркелов заглянул в свой блокнот и продолжил:

— Похоже, что и в Швецию он передумал ее с собой брать.

— Видно, ссора серьезная была, — Валандра подняла взгляд на Вадима.

— Скорее всего так, — согласился он.

— И как долго Зернов был у Федорова?

— Около часа.

— И что же, Анжела все это время просидела в комнате?

— Выходила пару раз — покурить.

— Где Федоров познакомился с Анжелой?

— Сказал, что в кафе, только Зернов не понял, в «Ретро» или в «Виноградине», Федоров иногда ужинал то в том, то в другом.

— Когда это произошло?

— Недели полторы назад, точнее выяснить не удалось, — с сожалением ответил Вадим.

— Алискер, — Вершинина обратилась к Мамедову, — когда уехала Светлана с Сергеем Коломийцем?

— Они улетели в Москву в понедельник, пятнадцатого февраля, первым рейсом — быстро ответил Алискер, не заглядывая в записи.

— Вадим, что у тебя еще по Андрею Зернову? — Вершинина снова посмотрела на Маркелова.

— Зернов характеризует Федорова в основном положительно.

— Ясно. Тогда перейдем к Зотову и Симягину, — Вершинина кивнула Алискеру.

«После доклада Мамедова отчитывался Антонов. Он подтвердил, что место „работы“ Анжелы Голубевой, подруги Федорова — кафе „Виноградина“. Одна из официанток по описанию опознала ее.

После планерки я задержала в кабинете Мамедова, который был явно „под газом“, что для него, да и для всех остальных сотрудников отдела безопасности, было довольно странным.

Мамедов не отличался пристрастием к алкогольным напиткам, хотя и не был ярым борцом за поголовную трезвость. По праздникам он позволял себе пропустить пару-тройку рюмок. Случаи, когда он напивался „до чертиков“, можно было пересчитать на пальцах одной руки.

Один из них пришелся на нынешний Новый год, другой — на девятнадцатое апреля прошлого года, когда Алискеру сообщили о гибели его девушки в автомобильной катастрофе.

С большей или меньшей уверенностью можно было сказать, что в рабочее время никто из сотрудников „Кайзера“ не видел его выпившим. А может, видели, и не видела лишь я?

— Алискер, что-то я не пойму… — начала я.

— Выпил я, Валентина Андреевна, — не дав мне договорить и виновато глядя на меня, сказал он, — пришлось!

— Тот же случай, что и с Колей? — я усмехнулась.

— Примерно. Суть разговора вы уже знаете. Когда я приехал в „Компас“, Симягин со товарищи был уже на взводе. Если бы я не принял пару рюмок, со мной бы вообще не стали разговаривать, а так, кое-что узнать удалось, — удовлетворенно произнес Мамедов.

— Ладно, все в порядке, — улыбнулась я.

А что оставалось делать?»

«Не слишком ли сухо написано? С другой стороны — это же детектив, а не сборник анекдотов, хотя юморку добавлять не мешает», — прокомментировала Вершинина отрывок, только что вышедший из-под ее пера.

Она встала из-за широкого кухонного стола, покрытого клеенкой в красную клетку, и, подойдя к плите, открыла дверцу духовки. Плоские куски свинины, удачно выбранной Болдыревым, весело шипя в пузырящемся жире, начали покрываться аппетитной золотистой корочкой.

Валентина Андреевна собрала ложкой с противня жир и оросила им подсыхающую поверхность мяса.

«Должно получиться неплохо, — облизнулась она, — и рис вот-вот будет готов».

Валентина Андреевна ссыпала мелко нарезанную петрушку, укроп и кинзу с деревянной доски на тарелку. Где-то прочитав, что зелень положительно влияет на процесс пищеварения, она старалась по возможности чаще добавлять ее в пищу.

Помытые фрукты лежали на металлическом, раскрашенном «под хохлому» блюде, радуя глаз яркими, сочными красками.

Вершинина любила не только вкусную, зачастую обильную пищу, но и красиво, с изяществом и выдумкой сервированный стол, поэтому всегда, прежде чем купить новую посуду, неторопливо и тщательно выбирала ее.

— Максим, — позвала она сына, который в своей комнате играл в «Денди», слушая очередной диск «Сепультуры», — иди, мой руки, ужин готов.

Разложив мясо и рис по тарелкам, Валентина Андреевна включила электрочайник. Максим, занятый переходом на очередной уровень, не торопился за стол, и ей пришлось тащиться в его комнату.

— Ты что, не слышал меня? — строго спросила сына, выключив магнитофон.

— Сейчас, мам, еще минуточку! — ответил увлеченный игрой Максим.

— Останешься без ужина, — пришлось ему пригрозить.

Конечно, она не выполнила бы своей угрозы, но это, во всяком случае, подействовало. Отложив в сторону пульт, Максим поспешил в ванную.

— Здорово пахнет! — с детской непосредственностью восхитился он, садясь за стол.

Вершинина избегала вести за едой серьезные разговоры, и поэтому они говорили о максимовских тренировках, новых дисках и приключенческих романах, которые Максим потреблял в немеренном количестве, иногда в ущерб школьной программе.

Для своих двенадцати лет он неплохо разбирался в компьютерах, и Вершинина собиралась посоветоваться с Маркеловым, какой компьютер лучше купить мальчику, тем более, что отец Максима предложил взять часть расходов на себя. Вершинина была в состоянии и сама оплатить эту покупку, но Олег тоже захотел принять в этом участие. А так как алиментов она с него не брала, ей пришлось согласиться.

— Ты уже выбрал место для машины? — спросила она Максима, расправившегося с мясом и теперь налегавшего на фрукты.

— Ага, я поставлю его на своем столе. А когда мы поедем за ним?

— Может быть, завтра, — Вершинина с усмешкой посмотрела на сына, которому не терпелось скорее сесть за свой личный компьютер, — вот только договорюсь с Маркеловым, лучше него никто не посоветует.

— Я бы хотел также разбираться в компьютерах, как он, — с «белой» завистью к Вадиму, сказал Максим, положив в рот последнюю дольку апельсина.

— Чай будешь? — Вершинина достала керамические чашки и чайные ложки.

— Конечно. — ответил Максим, хотя по его отсутствующему взгляду Вершинина поняла, что он все еще думает о предстоящей покупке.

— Вымой посуду, — сказала Валентина Андреевна сыну после ужина.

Тот вначале заартачился, но натолкнувшись на строгий взгляд матери, уступил и, открыв воду, нехотя принялся за дело.

Пройдя в гостиную, Вершинина щелкнула пультом. Усевшись перед телевизором, она взяла телепрограмму.

«Так, посмотрим, чем нас сегодня порадуют? — она бегло просмотрела столбцы программы, — а вот это стоит посмотреть», — отметила она фильм Ларса фон Триера, хотя засомневалась, сможет ли досидеть до конца — «Европа» начиналась заполночь.

Телефонный звонок отвлек ее от газетно-телевизионных штудий. «Наверное, Виктор», — предположила Вершинина и перед ее внутренним взором возник высокий, статный, что называется «в теле», вечно улыбающийся и шутящий Виктор Романов.

Этот тридцатисемилетний русоволосый бонвиван при очках и усах работал биржевым брокером. Его веселый легкий характер позволял ему справляться с каждодневными стрессами и нервными перегрузками — следствием напряженной работы.

Но каково же было ее изумление, когда подняв трубку, Вершинина услышала приятный баритон Ивана Кузьмича:

— Добрый вечер, Валентина Андреевна, надеюсь вы меня узнали?

— Узнала, Иван Кузьмич. Вы хотите что-то добавить к нашему разговору? — поинтересовалась она.

— Только не по телефону, — вкрадчиво произнес Коломиец.

— Вы хотите, чтобы я к вам приехала? — спросила Вершинина.

— Сегодня уже поздно, а завтра мы могли бы встретиться где-нибудь на нейтральной территории, например в ресторане, и обсудить все за чашкой кофе.

«Значит ты не ошиблась, Валентина, ты ему, действительно приглянулась. Седина в бороду, бес в ребро, хотя седины-то у него как раз и нет. А может, правда, что-то вспомнил? Да не съест же он тебя, в конце концов в ресторане! Что ты теряешь?» — за доли секунды эти мысли пронеслись в голове Вершининой.

— Только желательно ближе к вечеру, днем мы с сыном едем ему за подарком.

— Я хотел вам предложить то же самое, — обрадованно произнес Иван Кузьмич, — значит, я пришлю машину часам к шести? Вы где живете.

Она продиктовала ему адрес.

— До завтра, Валентина Андреевна, — попрощался Коломиец и положил трубку.

Звонок Коломийца заставил мысли Вершининой вернуться к делу Федорова.

«Практически закончился второй день расследования, в понедельник должен прийти Никита Петрович. Что у нас есть ему сообщить? То, что его брат не виновен? Это, во-первых, нужно доказать, а во-вторых он и сам в этом не сомневался. Надо искать настоящего убийцу. Приблизились ли мы хоть немного к разгадке? Зотов и Симягин, по сути, не имеют железного алиби, хотя косвенно Зотову смерть Федорова, как бы не выгодна, Дмитрий был фаворитом в предстоящем турнире.

С другой стороны, Симягин говорит, что не сомневался в победе Сулейманова. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что Симягин, когда спорил, был изрядно „подшофе“. Если он поспорил сгоряча и утром понял, что придется выложить пять тысяч баксов, что по сегодняшнему курсу почти сто двадцать тысяч рублей (деньги и для директора крупной фирмы приличные), вполне мог „заказать“ Федорова за гораздо меньшую сумму.

Жена Чебакова, довольно экспансивная особа, уговорила своего мужа спонсировать Дмитрия. Для чего ей это было нужно? Как она говорит, чтобы мужу легче было выбивать кредиты. Может быть и так. Надо проверить, не кроется ли за этим что-то другое?

Ее дочь, отвергнутая Федоровым, наверное, могла бы решиться на убийство из ревности, но она уехала на три дня раньше, чем произошло убийство. Да и настолько ли сильны были ее чувства? Кстати, необходимо узнать, когда она приезжает.

Сын Ивана Кузьмича тоже не мог убить в силу своего отсутствия, с таким алиби не поспоришь. Хотя мотив у него был, Светлана ушла от него к Дмитрию. Слишком много версий, и не одну из них просто так не отбросишь.

Может быть, Анжела Голубева сумеет что-то прояснить. Хорошо бы Антонов нашел ее сегодня. Но он не звонит, значит еще не встретил ее».

Вершинина набрала номер телефона Антонова-старшего. Собственно говоря, старше своего брата-близнеца Николая он был всего на полчаса и похож был на него как две капли воды, но вот характеры у них сильно отличались.

Трубку взяла жена Александра.

— Оля, добрый вечер, это Вершинина, Саша еще не вернулся?

— Валентина Андреевна, здравствуйте, — похоже, что Ольга уже спала, голос ее был вялым и сонным, — он звонил, сказал, что задержится, но еще не приходил.

— Я тебя разбудила, ты уж извини меня.

— Ну что вы, я просто задремала перед телевизором, теперь хоть конец фильма досмотрю.

— Напомни Александру, чтобы позвонил, как появиться, хорошо?

— Напомню, если снова не усну, — усмехнулась она.

— Ладно, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Валентина Андреевна.

Решив, что «Европу» не осилит, Вершинина выключила телевизор. Она прошла в комнату Максима, где танковое сражение было в самом разгаре.

— Голубчик, не пора ли тебе спать? — она ласково посмотрела на сына.

— Сейчас, мам, — он ожесточенно давил на кнопки пульта.

— Я наверное, еще подумаю, покупать ли тебе компьютер, — она хитро прищурила глаза, — если уж ты от этой игрушки не можешь оторваться…

— Все, я уже кончил, — Максим тут же выключил экран и отложил пульт.

— Быстро — умываться, чистить зубы и спать, — приказала Валентина Андреевна.

Выполнив вечерний туалет, Максим чмокнул мать в щеку и отправился в постель.

Вершинина прошла к себе в спальню и, сев за стол, попыталась нацарапать хоть несколько строчек, но мысли разлетались, словно вспугнутые птицы. Она встала, скинула халат и подошла к большому, в полный рост зеркалу, вделанному в шкаф.

На нее смотрела крупная, высокая женщина с красивой, пышной грудью. Безупречная осанка, покатые плечи, тяжелые пухловатые руки, полные бедра… Но линии тела плавные, и талия вполне обозначена, ноги стройные… Тонкие, «породистые» лодыжки, в общем, сложена неплохо, пропорции соблюдены. Этакая знойная женщина бальзаковского возраста…

Вершинина вплотную подошла к зеркалу и принялась разглядывать свое лицо, обрамленное русыми, волнистыми волосами, которые едва закрывали ее аккуратные, правильной формы уши.

Полноватое, овальное, приятное лицо… От него, как, впрочем, и от всей фигуры Валентины Андреевны, веяло спокойствием и сдержанной силой. Взгляд, может быть, немного более пристальный, чем нужно, но умный, проницательный.

Правда иногда он как бы утрачивал свою пронзительную силу, прячась за поволокой мнимого равнодушия и апатии. Но это был всего лишь определенный психологический прием, позволяющий Валандре, прикинувшись безучастной, без помех наблюдать за собеседником или предаваться глубоким раздумьям.

Упрямая складка между бровями, едва обозначившиеся «гусиные лапки» у глаз…

«Нет, — подумала Валентина Андреевна, — лучше так тщательно себя не рассматривать. Как это обидно и несправедливо, что твоя кожа, становясь с каждым днем все менее упругой, совершенно не считается с твоей душевной молодостью!

Еще один повод вспомнить моего любимого де Ларошфуко, сказавшего: „Ни на смерть, ни на солнце нельзя смотреть в упор.“ Я бы еще добавила к этому, что и на свое лицо не рекомендуется смотреть женщине, которой перевалило за тридцать пять… Фу, Валя, уж не чересчур ли ты самокритично сегодня настроена?» — поморщившись, спросила себя Вершинина в итоге.

Не смотря на некоторую неловкость и разочарование, она не отошла от зеркала и продолжила дальше рассматривать себя, точно хотела взять реванш за полноту и морщинки.

«Так, поглядим еще…» — она придвинула свое лицо так близко к зеркалу, что стекло запотело от ее дыхания.

Нос немного крупноват, но вполне приемлемой формы, нос, свидетельствующий о волевой натуре… Красиво очерченные губы, не большие, но и не узкие, как ниточка. Гладкие, упругие щеки, округлый подбородок с небольшой ямочкой, придающей лицу задорно-лукавое выражение.

«Ну, в общем, потянет…» — удовлетворенно подытожила Валандра, бросая последний взгляд на свое, как теперь ей казалось, роскошное отражение. Она откинула покрывало с кровати и готова была уже погрузиться в приятную прохладу белых простыней, как сумеречная тишина ее жилища была нарушена требовательным пиликаньем телефона.

— Алло.

— Валентина Андреевна, я нашел Голубеву, — Антонов был явно доволен собой.

— Ты откуда, Саша?

— Я здесь, в «Виноградине», она только подошла, пьет коктейль в баре. Что мне делать?

— Саша, мне нужно с ней поговорить. Пусть она придет завтра к девяти в контору, уговори ее: пообещай ей денег, припугни, обольсти, делай что хочешь, но чтобы завтра она была у меня, ты меня понял? Нет, погоди, лучше я подъеду прямо сейчас. Где находиться это кафе?

— На Ленинградской, напротив банка.

— Угости ее пока чем-нибудь, не спускай с нее глаз, я скоро буду.

Заказав по телефону такси, она в темпе стала собираться.

Отблески дюралайтовых огней, из которых было составлено название кафе, оранжево-изумрудной каруселью пробегали по ледяному глянцу, покрывавшему тротуар. Не смотря на эту скачущую иллюминацию, две покрытые грязной снежной коростой «девятки», притулившиеся неподалеку от «Виноградины», имели унылый и заброшенный вид.

Расплатившись с таксистом, Вершинина направилась к кафе. Сильный, уже пахнущий весной ветер, путался в полах ее пальто, рвал с фонарного столба бумажную бахрому объявлений, кружил мелкую серебристую пыль.

Толкнув дверь, Вершинина словно очутилась в другом мире, согретом сигаретным дымом, теплом человеческих тел, винными парами, жаром полупьяных голосов.

Вытянутый зал, вдоль стен которого располагались столики, оставлял посредине лишь узкий проход, где с трудом могли разойтись два человека. В глубине тускло освещенного зала находилась стойка, над которой был закреплен телевизор, излучавший разноцветно-кричащую ауру клипа Тони Брэкстон.

По стенам, над каждым столиком были развешаны шарообразные бра. Гардероба при кафе не было, шубы, пальто и куртки посетители разместили на нескольких стойках-вешалах выставленных прямо посреди зала. Большинство столиков было занято.

Антонов сидел спиной к Вершининой, за первым от входа столиком, перед ним стояла кружка с пивом и маленькая тарелочка с брюшками семги. Он пристально смотрел вперед, видимо, дословно поняв приказ начальницы.

— Неплохо ты тут устроился, — снимая пальто, сказала она.

— Я вам помогу, — галантно предложил Антонов, выходя из-за стола.

Он пристроил вершининское пальто на вешалку и вернулся за столик.

— Она здесь? — спросила Валентина Андреевна.

— Вон, у стойки.

Вершинина взглянула в указанном направлении. На высоких табуретах там сидели две оживленно болтающие парочки и — в гордом одиночестве — яркая крашенная блондинка.

Вершининой был виден только ее профиль, который, впрочем не отличался особым изяществом. Темного цвета костюм с мини-юбкой красиво облегал ее стройную фигурку. «Эффектная барышня», — отметила про себя Вершинина.

— Так ты к ней не подходил? — поинтересовалась она у Антонова.

— Нет, решил понаблюдать, — ответил он.

— А если бы ее сняли, пока ты за ней наблюдаешь, что бы стал делать? — покритиковала его Валентина Андреевна, — нужно было давно пригласить ее к столику.

Антонов нахмурился, поняв свою ошибку.

— Ладно, не переживай, — подбодрила его начальница, — это и сейчас сделать не поздно. И, заодно, закажи-ка мне пиво.

Пока Антонов ходил к стойке — «снимать» Анжелу, в голове Вершининой вдруг всплыли строчки из «Незнакомки» Блока

Эти строфы развеселили ее как раз благодаря своей возвышенной романтике: контраст между героиней Блока, противопоставленной поэтом окружающей ее пошлости, и Анжелой — чувствующей себя как рыба в воде среди этой самой пошлости — был настолько разительным, что явился источником парадокса, рассмешившего Валандру.

Эти мысли не мешали ей наблюдать, как «работает» Антонов. Он подошел к стойке и сказал что-то бармену, потом повернулся в сторону Анжелы. Улыбаясь, они перекинулись несколькими фразами, после чего Анжела громко рассмеялась и кивнула головой.

Когда они подошли к столу, Саша поставил перед Вершининой кружку пива, на противоположный край стола — фужер с коктейлем для Анжелы.

— Познакомься, это Валентина Андреевна.

— Анжела, — она кивнула и села за стол.

Антонов опустился рядом.

— Кури, если хочешь, — Вершинина вынула сигарету и подвинула пачку Анжеле.

Теперь она могла рассмотреть ее лицо.

Небольшой рот, ярко накрашенные губы, ровные белые зубы. Волосы, крупными прядями спадающие на плечи, открывали высокий гладкий лоб. Светло-карие глаза без смущения смотрели на Вершинину.

— Остров Лесбос? — Анжела подняла тонкие с изломом брови.

— Не угадала, — Вершинина сделала несколько глотков из кружки и поставила ее на стол.

Пиво было на удивление качественным: в меру охлажденное, с горчинкой, оно искрилось мелкими пузырьками поднимающегося воздуха.

— А-а, поняла, — Анжела рукой обвела всех сидящих за столом, — вы хотите заняться любовью втроем. Это будет стоить дороже.

— Опять не угадала, — Вершинина закурила и улыбнулась.

Анжела, потягивающая коктейль через соломинку, наморщила лоб.

— Это становится интересным! Может быть, вы вуайеристка?

«Все любят разгадывать других, но никто не любит быть разгаданным», — Валентина Андреевна снова вспомнила де Ларошфуко.

— Откуда ты знаешь такие слова? — полюбопытствовала она, с удовольствием потягивая из кружки прохладную янтарную жидкость.

— А что, не плохо звучит — ву-ай-е-рист — недавно смотрела фильм с таким названием.

Антонов внимательно следил за разговором своей начальницы и Анжелы, кося глазами за вырез анжелиного пиджака, оттопырившийся лацкан которого открывал ее соблазнительную грудь.

— Давай не будем играть в угадайку, мне нужно всего лишь поговорить с тобой, — сказала Вершинина.

— Интересно о чем? — беззаботно спросили Анжела.

— О Диме Федорове.

Беззаботность как ветром сдуло с лица Голубевой, она нахмурилась.

— А почему я должна с вами о нем разговаривать, кто вы такая, вообще?

— Потому, что его убили, а я ищу убийцу, — жестко ответила Валандра.

— Вы что, из милиции? — Анжела кинула на Вершинину злобный взгляд.

— Когда-то там работала. А ты что, предпочитаешь общаться с милицией? Это можно устроить. Только там тебя коктейлями угощать не будут.

— Мне нечего бояться, — она залпом опустошила свой фужер.

— Тем более, не вижу причины отказываться от разговора.

— Мне нужно работать, — с вызовом произнесла Голубева.

— Сколько? — спросила Вершинина.

— Что, сколько? — не поняла Анжела.

— Сколько ты зарабатываешь за ночь?

— По-разному, — неопределенно произнесла Анжела.

— Шурик, дай ей двести рублей, — обратились Валентина Андреевна к Антонову и, дождавшись, когда он достанет деньги, снова посмотрела на Анжелу, — думаю, этого достаточно, тем более, что мы будем только разговаривать. И закажи Анжеле еще один коктейль, а нам — по пиву.

— Ладно, — смирилась Анжела, — что вы хотите знать?

— Кто тебя нанял?

— О чем вы говорите?

— Не прикидывайся, девушка, ты же не любила Федорова, а денег с него не брала, значит тебе кто-то платил. Я хочу знать — кто?

Голубева опустила голову и задумчиво помешивала соломинкой коктейль, принесенный Антоновым. Руки ее заметно дрожали.

— Он меня прибьет, или изуродует.

— Не думаю, что он долго будет гулять на свободе, а несколько дней ты можешь провести у нас в конторе, там тебя никто не тронет, — успокоила ее Вершинина, — ну, так кто это?

— Толян Кривой, наш сутенер, — вполголоса произнесла она.

— Кривой — это его фамилия?

— Не знаю, наверное кличка. У него один глаз стеклянный, потерял когда-то в драке, и он голову так наклоняет набок, как будто высверливает тебя своим глазом.

— Как это произошло? — Валандра говорила с Голубевой спокойно, как бы отрешенно.

— Он подошел ко мне, кажется, в четверг, на прошлой неделе, да, точно в четверг, сказал, что есть работа не пыльная, нужно, мол, одного лоха скомпрометировать. Ну, сделать фотки, как он со мной трахается, не знаю уж, для жены или еще для кого, Толян мне не объяснил. Ну, я согласилась, платили не плохо. Мне нужно было только суметь шторы раздвинуть, чтобы фотограф через окно мог нас заснять — Федоров на первом этаже живет. Жил… — поправилась Анжела.

— И что дальше?

— На следующий день Кривой показал мне Федорова, он здесь ужинал, вон за тем столиком, — Голубева махнула рукой в сторону противоположной стены, — я его и раньше здесь замечала, Ну, я с ним познакомилась, фа-фа, ля-ля, с мужиками я умею обращаться, наплела ему, что люблю, что со своим ремеслом завязываю, он слюни-то и распустил, в общем уже в субботу я устроила все для фотографа.

— Ты его знаешь? — спросила Вершинина.

— Кого, фотографа? Нет, Кривой мне объяснил, как шторы раздвинуть и все, может сам и снимал, — с презрением бросила она, — ночью же из комнаты, где горит свет, на улице ничего не видно.

— После этого ты Федорова видела?

— Я два дня здесь не появлялась, а во вторник пришла, работать-то нужно. Кривой сразу меня отозвал, говорит, дело есть, нужно, чтобы я ключи от Диминой квартиры потихоньку выкинула. Я говорю, ты че, меня подставить хочешь, он же сразу догадается. А он сказал, что подставят соседа, и мне нечего беспокоится, куда мне было деваться?

Когда Дима пришел, стал спрашивать, куда я пропала, наверное, про фотки еще не знал. Ну, я наплела, что, мол, мама болеет, то, да се, он снова поверил. Ночью, когда он спал, я ключи у него вынула и в форточку бросила, через два часа мне их также через форточку вернули.

— Кто это был, Кривой? — Вершинина допила пиво и достала очередную сигарету.

— Темно было. Может быть, он, а может, еще кто-нибудь, — Голубева тоже закурила, сигарета дрожала в ее длинных пальцах, — я не разобрала, и потом, меня колотило всю, как в лихорадке.

— Так ты говоришь, это было во вторник?

— Да.

— Утром в среду вы расстались?

— Дима пошел на тренировку, а я домой — отсыпаться.

— После этого ты еще видела Федорова?

— Нет. Я сюда не приходила, боялась его встретить, а на следующий день, в четверг, ко мне пришел Толян, сказал, что Федорова убил сосед, и что мне лучше помалкивать на счет ключей.

— Ты ничего не забыла?

— Кажется, нет, — Анжела свела брови на переносице.

— Кто-то входил в квартиру Федорова в среду вечером, когда он был на тренировке, — Вершинина пристально смотрела на Голубеву.

— Это не я, — испуганно пролепетала она, — вы мне не верите?

— Вошедший знал пароль.

— Ой, ну, конечно, всегда, когда Федоров входил в квартиру, звонил телефон, и Дима произносил в трубку только одно слово — «корт». Кривой предупредил меня об этом, и в среду, когда шла домой, я ему позвонила и назвала это слово, — Анжела замолчала, а потом добавила жалобным голосом: — Теперь я вам все рассказала, меня что, посадят?

— Об этом пока рано говорить, — ответила Вершинина, — где сейчас Кривой?

— Он сегодня не появлялся, — она обернулась и посмотрела в зал, — иначе не дал бы нам с вами поговорить.

— Где он живет?

— Он снимает дом недалеко отсюда, Кисина, сто двадцать один.

— Телефон есть?

— Нет.

— Куда же вы ему звонили?

— Сюда, в «Виноградину».

Со вздохом закинув ногу на ногу, Вершинина оперлась о спинку стула. «Что бы сказал на все это мой любимый Ларошфуко?» — подумала она. У Валентины Андреевны был свой маленький пунктик, грозивший, впрочем перерасти в манию, — зачитываясь французскими моралистами, она под каждую жизненную ситуацию пыталась подвести один из афоризмов, которые знала наизусть.

Это тренировало память, стимулировало мыслительный процесс, помогало отстраниться от происходящего, взять его, так сказать, «в скобки», остудить эмоции, обрести уверенность, чувствуя себя обладательницей определенного культурного содержания, продолжательницей традиции просвещенного и благодарного читателя. При некоторых обстоятельствах это служило приятной психологической разрядкой, хотя мало-помалу становилось «игрой в бисер».

— Ну так вот, Анжела, — твердо произнесла Валентина Андреевна, — мы тебя сейчас отвезем в контору, а сами делами займемся. Собирайся, да поживей! Распускать нюни некогда! — добавила она, глядя на трясущиеся губы Анжелы.

Голубева уже начала всхлипывать, ее еще несколько минут назад задиристый, прямо-таки наглый взгляд расплывался в слезах.

— Где висит твоя одежда? — Валандра старалась побудить Анжелу к действию.

— Вон на той вешалке — коричневая короткая дубленка, — кивнула она.

— Шурик, принеси, пожалуйста, Анжеле ее дубленку, ты же видишь — девушка не в себе.

Антонов встал из-за стола и направился к вешалке.

— Успокойся, раньше нужно было плакать, когда еще все только начиналось, а теперь надо взять себя в руки и поразмышлять над тем, как с наименьшими потерями выйти из сложившейся ситуации. — назидательно и строго сказала Валентина Андреевна.

Александр помог Анжеле надеть дубленку, и вскоре вся команда погрузилась в пойманное Антоновым такси.

Вершинина испытывала легкое раздражение по поводу того, что ей никак не удавалось подобрать оптимальную максиму к нынешней ситуации. Тема-то была определена — человеческая глупость, легкомыслие, безответственность, беззаботность, неразборчивость, душевная тупость, а вот афоризм все не приходил на ум.

«Может, вот эта: Слабохарактерность еще дальше от добродетели, чем порок. Или эта: Ум служит порою нам для того, чтобы смело делать глупости. Нет, вроде близко, но все равно не то», — с досадой заключила Валандра. Неудача подобно зудящему жалу не давала ей покоя.

«Черт! — выругалась она. — недосуг сейчас об этом думать! У тебя на повестке — визит к Кривому, а ты дурью мучаешься, не знаешь, какой афоризм впендюрить».

Вершинина повернулась к Анжеле. Та напряженно молчала, уйдя с головой в горестные размышления. Немигающим взором она смотрела куда-то перед собой. Слезы высохли, губы были плотно сжаты.

«Вторая стадия, — отметила про себя Валандра, — надо бы это поподробней описать — со всеми психологическими нюансами. Абзац на тему: „Усталая глупость внушает жалость.“ Язвительно и метко, в лучших традициях Ларошфуко и Ривароля, черт бы их побрал, этих принцев, графов и виконтов! Паясничали, фрондировали, влюблялись, замок тут, замок там, а здесь едешь в занюханном такси через ночной промозглый город, рядом — образец человеческой глупости, внушающий жалость. А сочувствие? Что-то я его не нахожу.

Не по-христиански это, Валентина». — с наигранной строгостью упрекнула себя Валандра.

Мысли бежали с такой же быстротой, что и пустые, покрытые ледяной коростой тротуары.

— Вот и приехали, — проснулся Антонов, большую часть времени и в кафе, и в такси проведший в молчании, — Сейчас братан с Вадиком рты поразевают!

Все вышли из машины и направились к двухэтажному зданию, где располагалась контора «Кайзера». Антонов набрал код на переговорном устройстве.

— Кто? — раздался голос Маркелова после непродолжительного гудка.

— Чужие, открывай, — сострил Шурик.

— Ты, что ли, Саш?

— Ну, я, я.

Раздался щелчок открывшегося замка, и Антонов потянул дверь на себя.

— Внезапная проверка, — сказал Антонов-старший, стараясь придать своему голосу и лицу правдоподобную твердость и суровость, хотя глаза выдавали его, светясь затаенной хитрецой.

Вадим и Николай сидели на креслах у столика, карты разноцветным веером покрывали его поверхность.

— Что у вас здесь за бардак? — Вершинина брезгливо посмотрела на большой стол, где рядом с самоваром были разбросаны куски хлеба и колбасы, стояли вскрытая и наполовину опорожненная банка шпрот и чашки с недопитым чаем.

— Не ждали гостей, — ответил Николай, искоса поглядывая на Анжелу, — время-то позднее.

— Коля, — Вершинина посмотрела на Атонова-младшего, — девушка останется на время у нас, не обижайте ее. Никого посторонних не впускать, машину мы заберем, надеюсь, вызовов не будет. Все ясно?

— Ясно, Валентина Андреевна.

— Шурик, бери ключи от машины, поехали, — Вершинина повернулась и направилась к выходу.

Дом сто двадцать один по улице Кисина располагался посреди квартала. Антонов остановил «Волгу» за два дома до арки. Вершинина выбралась из машины и продираясь сквозь джунгли косматого ветра, пошла вперед. Антонов, доставая на ходу пистолет Макарова поспешил за ней.

Стекла окон, за которыми притаилась настороженная тьма, слабо мерцали отраженным от фонаря светом. Кривой или спал, или его не было дома. Простая деревянная дверь открывалась внутрь. Вершинина надавила на кнопку звонка, Антонов замер рядом в ожидании.

Еще один звонок, теперь более продолжительный, затерялся в глубине дома. Тишина. Вершинина толкнула дверь, и та со скрипом отворилась, открывая черное узкое пространство коридора.

Антонов двинулся вперед и, нащупав выключатель, зажег свет. Дальше была еще одна дверь, открыв которую, он увидел лежавшие на потертом ковре ноги в носках, выхваченные полосой света, горевшего в коридоре.

Тусклая лампочка без абажура, затеплившаяся, когда Антонов нашел другой выключатель, осветила тело распростертого на полу человека.

Его веки были полуприкрыты, редкие волосы растрепались, клетчатая фланелевая рубашка выбилась из-за пояса брюк, обнажив нижнюю часть живота. Левая рука была согнута в локте, ноги слегка разведены, голова повернута на бок, в груди торчал нож.

— Кажись, труп, — Антонов присел на корточки около тела и приложил пальцы к яремной впадине, — точно, — подтвердил он сделанный им диагноз.

— Ну-ка, посторонись, — Вершинина слегка отстранила его рукой, — и, вообще, иди, закрой дверь, одень перчатки и тряпкой какой-нибудь протри как следует все, к чему мы с тобой тут успели прикоснуться.

Антонов отправился выполнять распоряжение Валентины Андреевны. Вернувшись, он застал Валандру, разглядывающую лицо мужчины. Низко склонившись над ним, она затянутыми в тонкую кожаную перчатку пальцами приподнимала его веки, здоровый глаз Кривого уподобился его стеклянному глазу.

— Мы опоздали, — разочарованно констатировала она, выпрямляясь.

— Ниточка оборвалась? — Антонов замер в нерешительности, вопросительно глядя на Вершинину.

— Похоже, что так, — с сожалением ответила Валентина Андреевна.

— Что же теперь будем делать?

— Надо осмотреть здесь все, чем черт не шутит, может, что-нибудь найдем.

— А что искать? — с готовностью отозвался Александр, перешагивая через покойника.

— Если бы я знала… — неопределенно произнесла Вершинина.

Она вздохнула и направилась к серванту, стоящему рядом с диваном.

— Я посмотрю здесь, а ты проверь-ка его карманы, — сказала она Шурику.

Тот нехотя, состроив брезгливую гримасу, стал шарить по карманам покойника. Валентина Андреевна, не найдя ничего интересного в серванте, принялась планомерно осматривать одежду Кривого.

— Вот его документы, — он протянул Вершининой паспорт и водительское удостоверение.

— Так, Малинин Анатолий Петрович, пятьдесят седьмого года рождения, родился здесь, прописан на Степной, дом четыре, жены, детей нет. Ну-ка, раздвинь диван, посмотри, что в нем.

— Хлам какой-то, — сказал Антонов, перебирая старые пожелтевшие газеты, лоскуты, разодранные книжки, покрытые слоем слипшейся пыли бумаги.

— Хватит нос воротить! — подколола Александра Валентина Андреевна, — вон та книга лежит здесь не так давно — чистенькая.

Антонов достал небольшой томик в бумажном переплете и, перевернув ее вверх корешком, раскрыл и потряс.

— Да это же наша подружка, — он поднял несколько цветных фотографий девять на двенадцать, выпавших из книги, — прямо «Плейбой» какой-то.

— Дай-ка сюда, — протянула Вершинина руку, — да, кадры, достойные бульварных газет, кому же это было предназначено? И кто это с ней?

— Это Дмитрий Федоров, — Антонов стоял за спиной Вершининой и смотрел из-за ее плеча на фотографии, на которых голые Федоров с Голубевой занимались любовью.

В памяти Валентины Андреевны всплыл довольно горький афоризм Шамфора: «В войне женщин с мужчинами последние обладают немалым перевесом: у них в запасе девки».

Она протянула одну фотографию Александру.

— На, положи на место и пошли отсюда, — скомандовала Валандра и направилась к выходу.

— Шурик, останови-ка возле автомата, — попросила Вершинина, когда они были уже недалеко от ее дома.

— Так вот же телефон, — удивился Антонов, показывая на трубку в машине, но тем не менее остановился.

— Иди, набери ноль два и скажи про труп, я не хочу, чтобы нас засекли по телефонному номеру, — объяснила Валентина Андреевна.

— «Воздержанность в еде, Вадик, рождена или заботой о здоровье, или неспособностью много съесть», — процитировала Вершинина Ларошфуко, подкладывая себе золотистого ароматного плова.

Они вдвоем сидели у нее на кухне, Максим у себя в комнате не мог оторваться от новенького компьютера, выбранного и подключенного Маркеловым.

— Что-то ты плохо ешь, может не нравится? — спросила Валентина Андреевна.

— Наверное, я просто не могу много съесть, — отшутился Вадим.

— Как там наша подопечная?

— Передали по смене.

— Вы ее хоть покормили? — заботливо поинтересовалась Вершинина.

— Само собой, Валентина Андреевна, что же мы голодом будем ее морить? — спросил с насмешливой укоризной Маркелов, допивая компот из кураги.

Они пропустили по паре рюмок «смирновки», которая к плову пришлась как нельзя лучше.

— Думаете, Кривой порешил Федорова? — Вадим поднял на Вершинину своим карие глаза, которым стекла очков, казалось, придавали дополнительный блеск.

— Нет, скорее всего тот, кто самого Кривого порешил, — ответила Валандра.

— Поэтому и Голубева у нас прячется?

— Да нет, она практически ничего не знает, так что это скорее для самоуспокоения.

— А кто же тогда убийца?

— Тот, кто знал, что мы ищем Голубеву и через нее можем выйти на Кривого.

— И кто же это?

Валентина Андреевна не ответила. Она с отрешенным видом разглядывала какую-то точку на стене. Потом, словно очнувшись, обратилась к Маркелову:

— Завтра воскресенье?

— Да.

— Сегодня выспись как следует, а завтра с семи утра нужно установить наблюдение за домом Чебаковых, договорись с Алискером, будете дежурить с ним на пару, он знает Чабековых в лицо.

— Вы подозреваете кого-то из них?

— Есть такая вероятность. У меня из головы не выходят эти фотографии…

Звонок в дверь не дал Вершининой договорить. Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На пороге стоял незнакомый молодой мужчина в кожаной куртке и с копной рыжих волос.

— Вам кого? — она открыла дверь, предварительно накинув цепочку.

— Я от Ивана Кузьмича, он прислал за вами машину…

«Черт, я и забыла совсем про Коломийца, неужели уже шесть?» — пронеслось у нее в голове.

— Подождите меня внизу, я буду готова минут через двадцать.

— Черный «хюндай»… увидите… — пробормотал «посланец» Коломийца и пошел к лифту.

— Вадим, мне срочно нужно собираться, меня машина ждет, — зайдя на кухню, сказала Вершинина Маркелову, — ты спокойно доедай, не торопись.

Через полчаса она величаво вышла из подъезда, распространяя тонкую ауру духов, и неторопливо направилась к ожидавшей ее машине.

Максим еще не спал, когда она вернулась домой.

— Теперь, голубчик, у меня есть мощное средство воздействия на тебя, — сказала она подходя к сыну, уткнувшемуся в экран монитора, — догадываешься, какое?

Максим с сожалением надавил на кнопку «power». Монитор погас, вентилятор процессора заурчал, сбавляя обороты и, наконец, затих.

— Быстро, спать, уже двенадцатый час.

Пока Максим ходил в ванную, Валентина Андреевна рассеянно просматривала его тетради.

«Нет, сейчас не до этого, — подумала она, — проверку отложим до завтра, нужно хорошенько выспаться».

Она зевнула, прикрыла форточку, вернулась в спальню и, все-таки решив черкануть несколько строк, села за стол.

«Встреча с Иваном Кузьмичем в отдельном кабинете ресторана „Вечерние огни“ прошла, как говорят в официальных отчетах, в теплой и дружественной обстановке. Он не удивил меня особым красноречием или какими-нибудь изысканными речевыми оборотами, когда живописал впечатление, которое я на него произвела.

В принципе, он повторял те же слова, которые мне не раз приходилось слышать от мужчин, и тем не менее сумел польстить моему женскому тщеславию, наверное, потому что, как сказал Шамфор: „Повторение одних и тех же слов может наскучить нашим ушам, уму, но только не сердцу“.

Не смотря на свое деревенское происхождение и многочисленные банальные клише, которыми привыкли обходиться наши общественные деятели, он произвел на меня впечатление человека, живо интересующегося не только политикой, социальной жизнью и своим ближайшим окружением, но и вообще всем происходящим вокруг.

После разного рода лирических отступлений, комплиментов, многозначительных пауз, в тончайшей паутине которых трепетали призывно-обольщающие взгляды, Коломиец, наконец, соизволил удовлетворить мой „праздный интерес“.

Вернувшись к теме семьи, он сообщил мне, что до самого последнего момента Сергей сомневался, что Светлана поедет с ним и только в прошлую пятницу все, наконец, решилось. А уже в субботу они улетели в Москву. Он точно не знал, когда они должны вернуться, но обещал мне позвонить и сообщить дату их приезда.

Он буквально вырвал у меня обещание поужинать с ним через неделю. Я не смогла устоять, но скорее не перед его обаянием, а перед искусством поваров „Вечерних огней“. Надо как-нибудь наведаться сюда с Виктором, тот не останется равнодушным к подобным кулинарным изыскам».

«Недурно, — удовлетворенно подумала Вершинина, пробегая глазами написанный отрывок, — и писала я, можно сказать, с азартом. Наверное прав был де Шамфор, говоря, что „произведения, написанные с удовольствием, обычно бывают самыми удачными, как самыми красивыми бывают дети, зачатые в любви“».

Спрятав тетрадь в ящик стола, Валентина Андреевна еще какое-то время размышляла о деле, основными вехами которого являлись два убийства: Федорова и Кривого.

В воскресенье утром Вершинина лежала в постели, положив телефонную трубку на прикроватную тумбочку. Было уже одиннадцать часов. Максим до завтра уехал к бабушке с дедушкой, которые ждали их на блины.

Мать, конечно, обидится, будет при следующей встрече поджимать губы и несколько раз повторит, что даже в воскресенье не могла, мол, приехать, не так ты живешь, и что пора бы уже найти себе мужика. В общем, выплеснет все, что накопилось, но в конце концов оттает и подобреет.

Вера Гавриловна, мать Вершининой, пекла необыкновенно вкусные блины, и Валентине Андреевне стоило большого труда отказаться от поездки к ней, но, во-первых, последние несколько дней сильно утомили ее, и она решила устроить себе хотя бы относительный отдых, а во-вторых, необходимо было весь день провести у телефона, принимая информацию от Антонова с Маркеловым.

Валентина решила дать себе отдых и по части литературы. Лучше что-нибудь самой почитать, например, того же Жоржа Сименона.

Понежившись в горячей ванне, она заварила чай и, опустившись на жесткий кухонный диванчик, в полной мере осознала, что такое одинокое воскресенье.

Тишина, ленивое разгильдяйство, кочевье рассеянного взгляда, остывающий в чашке чай, шелестящие страницы или…листья «орешника, который все-таки зеленеет». Именно этот роман Сименона лежал перед Валандрой на столе.

И то обстоятельство, что скоро наверняка запиликает телефон, и голос Алискера или Вадима, ведущих наблюдение за домом Чебаковых, нарушит сонное оцепенение пустой квартиры, прося советов, рекомендаций, в ожидании приказов подспудно требуя мгновенной реакции и решений, придавало этому утреннему часу какое-то особенное хрупкое очарование.

Досадная и неустранимая проза бытия пришла с первой мыслью о необходимости постирать и убраться. К тому же на столе в комнате Максима Валентину Андреевну ждали сделанные, но непроверенные уроки сына.

Прихватив телефонную трубку, Валентина вернулась в постель. Она решила еще часок поваляться, ведь такая возможность ей предоставлялась крайне редко.

Но едва устроившись на взбитых подушках и перестеленных простынях, Валандра вынуждена была поднести трубку к уху. Звонил Алискер.

— Доброе утро, Валентина Андреевна, — Мамедов был всегда безукоризненно вежлив, — ведем наблюдение с семи. Минуту назад из дома вышел Чебаков. Я послал Вадима проследить за его фордом. Я на месте.

— Хорошо. Ты как себя чувствуешь? — спросила Вершинина, имея в виду последствия переделки, в которую недавно попал Алискер.

— Отлично, выспался, полон боевого огня и задора. — пошутил он.

— Ну, раз смеешься, значит, действительно все отлично, — в тон ему сказала Валандра, — ладно, продолжай свое воскресное развлечение и не забывай и впредь докладывать обстановку.

Вершинина нажала на кнопку «отбой». Но едва она положила трубку, как та опять требовательно запиликала.

«Наверное, Вадим». — подумала Валентина Андреевна.

— Алло, — Вершинина узнала голос Виктора, — Валюша, это ты? — весело спросил он.

— Нет не я, а тень моя, — насмешливо подхватила Валандра, пребывая в состоянии перманентного удивления и восхищения по поводу бьющей из Виктора жизненной силы.

— Безумно рад, что застал тебя дома! Слушай, Валек, погода — грех сидеть в четырех стенах! Давай погуляем, пикника я тебе не обещаю, но у меня есть отличное мясо и электро-шашлычница. Заглянем ко мне, выпьем, поболтаем, идет?

Все это Виктор произнес на одном дыхании, в виде кипящей весельем скороговорки.

— Предложение, конечно, замечательное…

— Так и я ведь о том же, — не дал Валандре договорить динамичный Виктор.

— Витя, — трезво и деловито начала Валентина, чтобы поунять его радостное исступление, — я не могу, у меня работа…

— Какая еще работа?! — опять перебил Вершинину ее друг, — хватит, Валюха, надо же меру знать. Скажи лучше, что сына не хочешь оставить. Окстись, девушка, он ведь у тебя взрослый…

— У меня нет времени слушать твой дивный треп. Короче, если хочешь, приезжай, Максим у родителей, завтра от них и в школу пойдет. Ну что, согласен?

— О чем разговор? Жди!

— Жду.

Минут через десять телефонный звонок снова оторвал Вершинину от книги. На этот раз звонил действительно Вадим.

— Валентина Андреевна, докладываю, объект наблюдения вошел в многоэтажное здание на улице Крестьянской. Я узнал у вахтера, там находится офис «Жилстройиндустрии». Что мне делать?

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Не отключайся, Вадим, я дверь отопру, — с трубкой в руках Вершинина прошлепала в прихожую.

На пороге стоял Виктор с двумя пластиковыми пакетами, в одном из которых угадывалась пара бутылок вина.

— Витя, проходи, закрывай дверь, раздевайся, я сейчас освобожусь.

Она вернулась в спальню.

— Вадим, ты слушаешь?

— Конечно, слушаю.

— В общем, так, попаси его минут десять, если не выйдет, возвращайся к Алискеру, понял?

— Понял, отбой.

— Ты что, прикупила стадо коров по случаю? — спросил улыбающийся Виктор, появившийся в дверях спальни, — я там принес кое-что.

— Вить, ну зачем? Ведь все вроде есть… — смущенно улыбнулась Валентина.

— Вечно ты, Валь, со своим «все вроде есть»! — с нетерпеливой досадой сказал Виктор.

Подойдя к Валентине сзади, он нежно обнял ее и прижался к ней своим могучим, истосковавшимся за неделю по любви и ласке телом.

— Ой, Валюх, я по тебе так соскучился!

— И мне тебя не хватало. Правда, правда, — поспешила подтвердить свою реплику Валандра, поворачиваясь лицом к Виктору, который по-прежнему держал ее в объятиях, и видя, что тот смотрит на нее с недоверием.

— Так я тебе и поверил, — с наигранной досадой покачал он головой, еще плотнее стягивая кольцо сильных рук.

— Вить, — обратилась было к нему Валентина, но долгий, настойчивый поцелуй по крайней мере на две минуты лишил ее возможности проговорить хотя бы слово.

— Валюш, Валюш, — прервав страстное, искусительно-искусное лобзание, горячо зашептал Виктор, оттесняя к кровати еще в полной мере не проникшуюся его жаждой тут же рухнуть в любовное беспамятство Валандру.

— Погоди… — пыталась еще сопротивляться та, подобно паруснику застигнутая бурей викторовой страсти.

Она уже начала поддаваться огненному шквалу поцелуев и ласк, и вскоре, раздетая почти донага Виктором, вместе с ним упала на широкое ложе.

— Слушай, Валентина… — Виктор с дымящейся сигаретой сидел, в кровати, опершись на подушку.

— Я всегда настораживаюсь, когда ты начинаешь так говорить, — перебила его Вершинина.

Ее голова лежала на руке Виктора, пальцами которой он нежно теребил сосок ее груди.

— И что же тебя настораживает?

— Опять начнешь говорить о женитьбе, то да се…

— Почему бы нет?

— Прикури мне сигарету, — она повернулась на бок и провела ладонью по его мощной, покрытой золотистыми волосами груди, расслабленному животу… — зачем тебе это нужно?

Виктор положил тлеющую сигарету в пепельницу и, достав из пачки с верблюдом новую, щелкнул зажигалкой.

— Держи, — он протянул сигарету Валентине, и встал с постели, — схожу за вином.

— Хочешь напоить меня, а потом беззащитную маленькую, переставшую сопротивляться девушку потащишь под венец, да? — хитро сощурила она глаза.

— Именно так, — хохотнул Виктор уже в дверях, виляя голым задом.

Вскоре он вернулся, держа откупоренную бутылку и два фужера.

— За что будем пить? — спросила Валентина, принимая наполненный фужер.

— Ну-у, за то, чтобы наш брак из виртуального стал наконец-то реальным, — Виктор многозначительно посмотрел на Валандру, которая услышав слово «брак» поморщилась, а потом насмешливо сказала.

— Разве может словом называться что-нибудь стоящее? Еще Шамфор сказал: «Сперва любовь, потом брак, сперва пламя, потом дым».

— К черту твоих моралистов, — с шутливым раздражением произнес Романов, — этих старых пердунов.

— Ничего подобного, Шамфор не дожил и до пятидесяти пяти, — нахмурилась Валентина.

— Что же ему помешало — несварение желудка? — довольно цинично сострил Виктор.

— Очень смешно! — обижено возмутилась Вершинина, — между прочим, Шамфор, занимаясь литературной деятельностью, тесно сошелся с энциклопедистами и…

— Только мы с тобой никак не сойдемся. — насмешливо перебил Валандру Виктор.

— Кто о чем, а лысый — о расческе, — поддела Вершинина своего любовника, — ну так вот, этакий ты невоспитанный мальчишка, Шамфор был «на ура» принят в высшем французском обществе, но, будучи настоящем демократом и, вообще, человеком независимым, приветствовал Великую Французскую революцию и сам сражался…

— А революция сделала ему «козью морду», — опять перебив Валентину, догадливо произнес Романов.

— Вот именно. Шамфор не принял якобинского террора и был арестован как «враг народа». — пылко продолжала свой несвоевременный по мнению Виктора рассказ Валандра.

— Знакомая формулировочка — «враг народа», — язвительно вставил Романов.

Ему наскучило держать полный фужер в неприкосновенном состоянии.

— Валь, может выпьем сначала? — взмолился он.

— Подожди, это еще не все. Шамфора бросили в тюрьму, и он, не дожидаясь якобинской расправы, нанес себе несколько тяжелых ран и скончался. А ты говоришь, пердуны! — укоризненно пристыдила нетерпеливого Виктора Григорьевича Валентина Андреевна.

— Ну, давай выпьем за твоего Шамфора, — смягчился тот, — за упокой его мятежной и благородной души!

С шутливой торжественностью Романов поднял бокал.

— Опять смеешься! Вот поэтому-то я за тебя замуж и не иду. С тобой же нельзя ни о чем серьезно разговаривать!

— Можно, но только о священных узах брака, — осушив фужер, Виктор забрался под одеяло.

— Ой, какой ты холодный! — шутливо отпихиваясь от него, воскликнула Валандра.

— И голодный тоже, — Виктор притянул к себе Валентину.

Его руки заскользили по ее телу, в котором в ответ на эту пылкую, умелую ласку мгновенно родилось желание.

Пронзительная жалоба телефона повергла раззадоренных любовников в отчаяние.

— Слушаю, — как можно серьезнее и тверже произнесла Валентина Андреевна, в то время как Виктор кончиком языка изучал соблазнительную ложбинку между ее грудями, — ты, Алискер?

— Я, кому ж еще быть? Докладываю: минуту назад в дом вошел, кто бы вы думали? — Зотов, собственной персоной. Приехал на «мерсе».

— Интересно, — напряглась Валандра, легонько отстраняя Виктора и садясь в кровати, — значит, муженек — на выход, Зотов — на вход.

— Полагаете, они с Чебаковой-мамашей — любовники? — как будто что-то прикидывая в уме, медленно проговорил Мамедов.

— Я этого не сказала, но вполне возможно… — на этот раз призадумалась Вершинина, — Вадим тебе случайно не звонил? Что-то он со мной на связь больше не выходит.

— Да он здесь, Валентина Андреевна, приехал. Кстати, просил меня вам передать, что Чебаков из конторы в ближайшие после его звонка вам полчаса никуда не выходил. Какие будут дальнейшие распоряжения?

— Не спускайте глаз с дома Чебаковых. Обо всем докладывайте мне. Это все.

— Тогда отбой?

— Отбой, — Вершинина положила трубку на тумбочку.

— Чебаков… — протянул Виктор, — это который гендиректор «Жилстройиндустрии»?

— Он. Ты что, знаешь его?

— Продает гэсээм через биржу, — он заложил обе руки за голову и сладко потянулся, — он что, в чем-нибудь провинился?

— Да нет, просто мы проверяем его семейку, — она встала и накинула халат.

— Ты куда? — с недоумением спросил Виктор.

— Жрать хочу, как слон. Пошли, разберемся с твоими покупками.

Виктор нехотя выбрался из кровати.

— Слушай, Виктор, — сказала Вершинина, делая ударение на последний слог его имени, — а ты, случайно, Зотова Сергея не знаешь?

Романов с ногами устроился на кухонном диванчике и отрицательно покачал головой.

— Он что, тоже что-то продает через биржу?

— Он торгует бензином, но скорее всего не через биржу, — ответила Вершинина, выкладывая продукты из пакетов на стол.

Телефон, затрезвонивший в спальне, прервал ее занятие.

— Валентина Андреевна, — сидя за рулем «Волги», произнес в трубку Алискер, — Чебакова вместе Зотовым вышли из дома, садятся в его «мерс». Продолжаем наблюдение.

— Хорошо, Алискер, держите меня в курсе.

— Трогай, Леша, — поторопил Мамедова Маркелов, сидевший рядом.

— Погоди, не вплотную же за ними ехать!

Зотовский «мерседес» остановился, пропуская движущийся транспорт и резко выехал со двора на дорогу. Алискер вырулил вслед за ним, отпустив его немного вперед. Через несколько минут Сергей Павлович припарковал свою машину на стоянке у итальянского ресторанчика на тихой улице.

Мамедов проехал мимо на небольшой скорости, давая возможность Маркелову сделать несколько кадров своим автоматическим «Никоном», затем объехал квартал и вернулся к ресторану.

— Так, Вадим, иди обедай, только не шикуй особенно, постарайся пристроиться за соседним столиком. Я бы тоже пошел, но они меня знают, — с сожалением произнес Алискер, протягивая Маркелову деньги.

— Не скучай, — усмехнулся Вадим, — я захвачу тебе кусочек пиццы.

— Иди, не тяни, — махнул ему Алискер, — диктофон с собой?

— Обижаешь, — пожал плечами Маркелов и, пригладив волосы, направился ко входу.

Снова отзвонившись начальнице, Мамедов приготовился ждать. Часа через два в дверях ресторана появился Вадим. Он быстро пересек тротуар и сел в машину.

— Поехали, они уже выходят.

— Где моя пицца? — спросил Алискер, выезжая со стоянки.

— На, ненасытный, — Маркелов достал из кармана пластиковую коробочку.

— Смотри-ка, не забыл, — улыбнулся Алискер.

Чтобы снова не нарезать круги вокруг квартала, он задом выехал со стоянки и остановился метра за сто от ресторана, давая возможность парочке спокойно усесться в машину. Он толкнул Маркелова в плечо.

— Вылезай, сядешь за руль, у меня обед.

К тому времени, как они поменялись местами, «мерседес» снова тронулся в путь. Теперь Зотов с Чебаковой направлялись к центру города. Они посетили один из супермаркетов, откуда вышли минут через тридцать, нагруженные огромными фирменными пакетами.

— Совмещают приятное с полезным, — сказал Алискер, дожевывая пиццу, — ну что, Вадим, о чем они болтали в ресторане?

— По большому счету ни о чем. Так, тюшки-тютюшки, люблю, трамвай куплю. Только вот у дамочки лицо было озабоченное.

— Ну-ка, дай диктофон, — Мамедов протянул руку за прибором.

— Есть там одно интересное место, ближе к концу кассеты. — с хитрой усмешкой сказал Маркелов.

— Что ж ты мне мозги канифолишь?

Вадим достал из кармана диктофон и, найдя нужное место, включил его. Запись не отличалась идеальным качеством, но голоса разобрать было можно. Сквозь приглушенные звуки музыки, позвякивание ножей и вилок о тарелки и звон бокалов Мамедов услышал:

— Сергей, а как же эта девица, ну, та, с фотографии? — в голосе Чебаковой сквозила тревога.

— Тебе-то что беспокоится? — небрежно ответил вопросом на вопрос Зотов, — Федорова-то нет.

— Теперь не-ет… — протянула Людмила.

— Кума с воза — кобыле легче, — цинично подытожил Зотов, — а доченька твоя успокоится, не переживай! — подбодрил он сникшую Чебакову.

— Ты же знаешь Светку — упрется как баран, с места не сдвинешь! — с досадой произнесла Чебакова, — неизвестно, что она выкинет…

— Это уж точно, избаловали вы ее, — наставительно сказал Зотов, словно имел право давать оценку воспитательной работе супругов Чебаковых.

— Ну, выпьем, что ли? — добавил он после небольшой паузы, — где наша не пропадала!

Дальше пошел обычный ресторанный треп. Мамедов выключил диктофон и, подняв глаза на Маркелова, строго спросил:

— Больше ничего не забыл мне сказать?

— У меня, конечно, не такая память как у тебя, — иронично ответил Вадим, двигаясь за «мерседесом», — но мне кажется больше ни о чем стоящем внимания они не говорили.

— Ладно, — спокойно сказал Алискер, — они, по-моему, движутся к дому, если заедут во двор, следом не заезжай, останови где-нибудь на улице.

В понедельник Вершинина чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. После торжественного ужина при свечах и прочих занятий и удовольствий она, как ей казалось, обрела дополнительный жизненный тонус.

К тому же она была довольна тем, что воскресный день оказался удачным и в плане проводимого ей расследования: последнее сообщение Алискера было особенно важным.

Полученную от него информацию переоценить было невозможно, она проливала свет на события двух последних дней, да и вообще заново восстановила ту ниточку, которую Вершинина и Антонов-старший, стоя над бездыханным телом Кривого, сочли порванной.

«— Я прослушала пленку и выудила еще кое-какую полезную для нас информацию, — сказала я сидящему рядом с моим столом Алискеру.

— Что за информация? — заинтересовался он, довольный тем, что расследование заметно продвинулось за относительно небольшой срок.

— Ближе к концу разговора Чебакова договаривается с Зотовым, что в понедельник, то есть сегодня, он заедет за ней в половине первого в салон красоты „Афродита“, что на улице Ноябрьской, и что потом они поедут к нему.

— Это значит, что они на самом деле любовники? — торопился с выводом Мамедов.

— И это тоже. Но самое главное, что Чебаковой не будет дома по крайней мере часа три-четыре. — я заговорщически поглядела на Алискера.

Он встрепенулся:

— Обыск?

— Догадлив ты, однако, — насмешливо бросила я.

— Вы думаете, что Чебакова причастна к убийству Федорова? — глаза Алискера заблестели. Он живо напомнил мне ретивого скакуна, рвущего поводья.

— И Зотов тоже. — сухо, дабы остудить его эмоции — темперамент-то у него южный — резюмировала я.

— Они в сговоре?

— Полагаю, да.

— Вы рассчитываете найти что-то конкретное в квартире Чебаковых? — Мамедов пристально посмотрел на меня.

— Не знаю, в данных обстоятельствах любая мелочь может иметь колоссальное значение, не мне тебя учить, — я встала из-за стола и прошлась по кабинету.

— Кто поедет?

— Ты говорил, у Чебаковых дверь на сигнализацию не поставлена? — задала я встречный вопрос, снова садясь в кресло.

— Не поставлена, — рапортовал Алискер.

— Значит, Маркелов нам не нужен. Поедем вчетвером: я, ты, Антонов Коля и Ганке.

— Антонов сегодня в плохом настроении, — с усмешкой сказал Мамедов.

— Что такое?

— Чувствует себя не важно. Вчера поцапался с женой, а сегодня она ему завтрак не приготовила, как он говорит, из принципа. Пришлось ему варить себе яйца вкрутую. Налопался их, а теперь с желудком что-то.

— Несварение? — вспомнила я ехидную шуточку Виктора.

— Наверное. — пожал плечами Алискер.

— Пусть примет что-нибудь. У меня вот только фестал есть, передашь ему, может поможет.

Покопавшись в одном из отделений портфеля, я вскоре нащупала плотную фольгу, в которую были упакованы таблетки, и, оторвав пару, протянула Алискеру».

— Звони, Алискер, — сказала Вершинина, когда «Волга», в которой кроме нее и Мамедова сидели Ганке и Николай Антонов, остановилась во дворе дома.

Алискер, сидевший за рулем, взял трубку и набрал номер квартиры Чебаковых.

— Никого, — сказал он после семнадцатого длинного гудка и опустил трубку.

— Валентиныч, — Вершинина повернулась назад, — сколько тебе нужно времени на входную дверь?

— Не больше минуты, — ответил он, барабаня пальцами по «дипломату», лежащему у него на коленях, — замок здесь простенький.

— Тогда — вперед, — бодро скомандовала Вершинина, — Алискер будет тебя прикрывать.

Ганке не спеша выбрался из машины и вальяжной походкой королевского павлина направился к дому. Алискер пошел следом. Поднявшись на крыльцо, Валентиныч положил свой чемоданчик на перила и открыл его. Алискер медленно продвигался к дому, оглядываясь по сторонам. Когда он поднялся на последнюю ступеньку, Валентиныч уже занимался замком.

Через несколько секунд дверь открылась и Ганке, а следом и Мамедов, исчезли в подъезде, оставив дверь приоткрытой.

— Ну, ты знаешь, что делать, — обратилась Вершинина к Николаю, пересевшему на место водителя, — если что, звони мне на мобильный.

Валентина Андреевна пересекла двор, вошла в дом и пешком поднялась на третий этаж.

— Как дела?

— Все в порядке, — ответил Валентинович, — если замок запирается, значит, его можно и отпереть. Прошу! — он распахнул металлическую, обитую кожей дверь.

— Еще раз повторяю, — напомнила Вершинина, когда все уже стояли в гостиной, — я не знаю, что мы ищем, поэтому докладывайте мне обо всем, что вам покажется интересным, у нас есть часа три, но лучше бы нам управиться побыстрее. Все ясно?

— Ясно, — дуэтом ответили Валентин Валентинович и Мамедов.

— Не думаю, что нужно смотреть в гостиной, — Вершинина задумалась, сделаем так: Валентиныч займется папиным кабинетом, ты, Алискер осмотришь спальню, а я — комнату дочки, есть вопросы? Нет? Тогда — за дело.

За час тщательнейшего обыска ничего мало-мальски интересного обнаружено не было. Работа была довольно утомительной и требовала большого внимания: каждую взятую вещь нужно было осмотреть и вернуть на прежнее место.

Несколько раз к Вершининой подходили Ганке с Мамедовым, показывая заинтересовавшие их предметы или какие-то записи. Вершинина, оставив на некоторое время комнату, которую она осматривала, прошла в кабинет Чебакова.

Сняв со стены картину с изображением стеклянного куба, пронзенного словно клубок ниток спицами, двумя золотистыми стержнями, Ганке колдовал над вделанным в стену сейфом.

— Получается? — с надеждой спросила Вершинина.

— Куда он денется, — уверенно произнес Валентиныч, доставая из своего «дипломата» очередное приспособление.

— Пойду посмотрю — что там у Алискера.

Едва она успела закончить фразу, как раздался звонок в дверь.

— Влипли! — прошептал Валентиныч.

— Спокойно, — сказала Вершинина и на цыпочках пошла в прихожую.

В кабинет вошел встревоженный Мамедов.

— Что же этот придурок не позвонил? — задал он риторический вопрос, который являлся таковым в силу того, что ситуация требовала быстрого решения, а не рассуждений.

Посмотрев в глазок, Вершинина увидела перекошенное страданием лицо Антонова и открыла дверь.

— Шурик, что случилось?

— Я — Коля, — сказал он держась за живот и с выпученными глазами, едва не сбив Вершинину с ног, ринулся в квартиру, — где туалет?

Он пронесся мимо стоящих с раскрытыми ртами Ганке и Мамедова и, безошибочно найдя нужную дверь, с силой рванул ручку на себя.

Мамедов и Ганке, выйдя из состояния «комы», в которую их погрузил звонок Антонова, весело переглянулись и так же как Антонов схватились за животы, но только от смеха. Вершинина тоже не могла сдержать улыбки.

— Алискер, — она посмотрела на Мамедова, — спустись к машине, быстро.

— Интересно, — сказал он на ходу, — как он умудрился зайти в подъезд?

— Войдешь, если приспичит, — философски произнес Ганке.

— И фестал не помог, — констатировала Вершинина, сочувственно глядя на дверь туалета, в котором засел Николай.

— Нужно было левомицитин принимать, — решил блеснуть своими познаниями в медицине Валентиныч.

— Алискер сказал, что у него что-то с желудком, — пожала плечами Вершинина.

Вскоре совещавшиеся услышали шум спускаемой воды, и из туалета появился Коля, лицо которого выражало одновременно удовлетворение, смущение и радость.

— Да ты, Коля, лет на двадцать помолодел, — Ганке лукаво улыбался.

— Валентина Андреевна, — Николай развел руками, — я не виноват, так уж получилось.

— Ладно, потом разберемся, кто виноват, — Вершинина строго посмотрела на него, — мог бы и позвонить, телефон-то тебе зачем?

Коля только вздохнул.

— Иди смени Алискера, у нас не так много времени осталось. И не забудь оставить дверь открытой, чтобы он смог войти.

Через пару минут явился Алискер и, обменявшись понимающим взглядом с Валентинычем и Вершининой, отправился прямиком в спальню. Минут через двадцать он вошел в кабинет, где Валандра наблюдала за действиями Ганке.

— Может, вот это вас заинтересует? — он протянул Вершининой несколько узких полосок бумаги.

— Что это? — она взяла находку из рук Мамедова.

— Использованные билеты на теннисные матчи. Похоже, мама большая поклонница тенниса, — сделал предположение Алискер, — только вот непонятно, зачем она хранит эти бумажки?

— Перепиши даты, которые стоят в билетах, может быть, это нам пригодится, — она вернула помятые полоски с оторванными корешками Мамедову.

Тот развернулся и вышел. Вершинина подошла к Ганке, который уже тянул дверку сейфа на себя.

— Ого-о, — удивился он, глядя на аккуратно уложенные пачки долларов, — неплохо!

— Не забывайся, Валентиныч, — Вершинина заглянула в сейф, — мы здесь немного по другому поводу.

Вынув деньги и положив их на стол, она начала методично просматривать документы, находящиеся внутри.

— Ничего, — с сожалением сказала она, закончив работу.

— Можно закрывать? — спросил Ганке.

— Закрывай.

В дверях снова возник Мамедов.

— Вот, нашел в кармане одного из костюмов, — он показал Валентине Андреевне небольшую фотографию, — правда, у нас такая уже есть.

— Я так и думала, — произнесла Вершинина, разглядывая цветной прямоугольник картона.

— Значит, все-таки, Людмила? — спросил Алискер.

— Не знаю, не знаю. — задумчиво протянула Валентина Андреевна.

Она вернула фото Алискеру.

— Положи на место, а ты, Валентиныч, запирай сейф, да не забудь сложить туда «капусту».

Вершинина прошла в комнату Светланы и продолжила осмотр.

Спустя полчаса с обыском было покончено.

— Пора идти, — Вершинина заглянула в комнату, где «трудился» Ганке.

— Пора — так пора, — он уже сложил в «дипломат» свои хитроумные приспособления и прилаживал картину на прежнее место, — пойду, позову Алискера.

Заперев за собой двери, вся команда спустилась вниз и заняла места в машине.

— Ну как, удачно? — поинтересовался Антонов.

— Это мы у тебя должны спросить, — иронично заметил Валентиныч.

Салон «Волги» содрогнулся от дружного хохота. Когда машина уже подъезжала к конторе, Алискер все-таки спросил Колю:

— Что же ты, не мог позвонить, прежде чем идти наверх? Мы бы тебе дверь открыли, ты бы столько времени сэкономил! И нас бы не заставил дергаться.

— Не будь занудой, Алискер, — отмахнулся Николай, — с тобой никогда такого не было?

— А как же ты в дом вошел? — не унимался дотошный Мамедов.

— Бабушка одна входила, — смутился Антонов, — я к ней и пристроился.

— Ты ее-то не сшиб? — насмешливо поинтересовался Валентиныч.

— Что вы парня-то заклевали? — вступилась за Николая Валентина Андреевна, — с кем не бывает. Внимание к своему желудку и кишечнику — одна из важных вещей в жизни. Еще Ривароль сказал: «Живот — это почва, в которой зреют мысли». Кто знает, если бы Коля вовремя не освободился от своей непосильной ноши, смог ли бы он сегодня, начиная со второй половины дня принимать абсолютно правильные решения? А, вообще-то, Николай, если отвлечься от глобальных истин, позвонить тебе все-таки нужно было.

Ребята, зная о «пунктике» Вершининой и добродушно иронизируя над ним между собой, весело переглянулись.

— Следующий раз позвоню, — угрюмо ответил Антонов, въезжая на стоянку.

Подведя столь глубокомысленный итог, Вершинина чувствовала себя вполне удовлетворенной тем, что более-менее подходящий афоризм быстро нашелся, подводя общую философско-практическую и умудренно-жизенную базу под конкретный случай.

— Слушаю, — сказала Вершинина в телефонную трубку.

— Валентина Андреевна, — Мещеряков был явно озабочен, — поднимись ко мне, не сочти за труд.

— Махаил Анатольевич, у меня клиент, — ответила Вершинина, глядя на Никиту Петровича, который сидя в кресле набивал свою трубку.

— Надолго? — поинтересовался Мещеряков.

— Думаю, минут на двадцать.

— Хорошо, освободишься, зайди.

Когда обе трубки были на своих местах: одна — на аппарате, другая — во рту Никиты Петровича, Вершинина продолжила:

— Так вот, Никита Петрович, как я уже сказала, у меня нет никаких сомнений в невиновности вашего брата.

— В чем же дело, почему его нельзя освободить?

— Нужны прямые доказательства, а у меня пока только косвенные улики.

— Поймите меня правильно, — Никита Петрович выпустил очередное кольцо дыма и внимательно посмотрел на Вершинину, — я должен знать, когда кончится весь этот кошмар, — в голосе Трифонова появились жесткие, требовательные нотки.

— Я уважаю ваше искреннее желание помочь своему брату и уверяю вас, что в ближайшие два дня все разъясниться. Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы ваш брат скорее оказался на свободе.

— Вы не могли хотя бы в двух словах обрисовать ситуацию? Есть ли у вас подозреваемые?

— Вам же нужен конечный результат, — Вершинина взяла сигарету и прикурила от своей «драконовой» зажигалки, — к чему вам знать промежуточные факты, тем более, что они еще довольно «сырые»?

— Неужели за пару дней они поспеют? — настаивал Никита Петрович.

— Может быть, даже быстрее, — она прищурилась не то от дыма, попавшего ей в глаза, не то от прозорливого напряжения, почти уверенности в том, что так оно и будет.

Эта гримаса придала ее серьезному лицу какое-то лукавое выражение.

— И все же, мне бы хотелось знать…

— Хорошо, — Вершинина решила, что кое-что может ему рассказать, — у Федорова была любовница, мама которой не желала такого зятя. Ее дочери, по ее мнению, должна была быть уготована другая судьба, а именно — стать женой сына одного высокопоставленного чиновника. Тем более, что до встречи с Федоровым ее доченька дружила с этим молодым человеком.

Помните, как это у Пушкина: «Богат, хорош собою, Ленский везде был принят как жених…»

Выгодная со всех сторон партия: для дочери — состоятельный, любящий муж, для мамы — возможность подняться вверх по социальной лестнице, для папы — высокое покровительство, которое обеспечило бы ему госзаказы, беспроцентные кредиты и т. д.

— Так вы считаете…

— Пока еще ничего не считаю. — поспешила ответить Валентина Андреевна, пытаясь упредить преждевременные выводы Никиты Петровича.

— Так кто же, по-вашему, убил Федорова? — пыхтя трубкой, спросил Трифонов.

— Давайте еще немного подождем, тогда нам не придется гадать на кофейной гуще, — Вершинина погасила сигарету в пепельнице, — а сейчас, извините, я должна идти, меня ждет начальник.

Вершинина поднялась из-за стола. Трифонов тоже встал и, пропуская Вершинину, вышел из кабинета. Уже в коридоре Валентина Андреевна сказала:

— Как только у нас появятся новые факты, я вам тотчас же позвоню.

— До свидания, — попрощался Никита Петрович, — успехов вам!

— Валентина, — с ходу начал Мещеряков как только Вершинина вошла к нему в кабинет, — что у нас с «Провинциалбанком»?

Михаил Анатольевич явно был не в духе. Его дряблые щеки напоминали оплывшие восковые свечи, крупный нос, густо покрытый капиллярами, полыхал как закатное солнце, взгляд был угрюмым и каким-то усталым. Мешки под глазами, спотыкающаяся речь, общий, сверх обычного, помятый вид свидетельствовали о том, что Михаил Анатольевич в прошедший уикенд «оттянулся» по-русски.

— В пятницу я разговаривала с управляющим, сегодня на заседании правления они должны принять решение, кто будет устанавливать им сигнализацию, мы или фирма «Преграда».

— Что мы сделали, чтобы решение было принято в нашу пользу? — Мещеряков уставился на Валентину Андреевну в упор.

— Сигнализация, которую предлагаем им мы по всем параметрам превосходит преградовскую, — Вершинина достала сигарету, — но процентов на десять дороже, если в банке не дураки будут принимать решение — согласятся на нашу, все расчеты мы им предоставили, Мамедов держит это дело под контролем.

— Других заказов много?

— Около десятка, я могу уточнить.

— Не нужно. — Михаил Анатольевич вяло махнул рукой, — Как продвигается расследование?

— Мне нужно еще два-три дня, чтобы окончательно все выяснить.

— А что это за бордель ты устроила в дежурке? Какая-то девица там ошивается. Я спросил — говорят, ты распорядилась, это правда?

— Эта девица для нас важный свидетель, — Вершинина закинула ногу на ногу, я не хочу чтобы в этом деле появился еще один труп. Так что придется нам потерпеть ее здесь еще пару дней.

— Ну, ладно, — смягчился Мещеряков, устало откидываясь на спинку кресла, — у тебя что, новый сотрудник?

— Да, Алискер порекомендовал. Людей для дежурств не хватает. Твоей-то протеже муж по ночам дежурить не разрешает.

— Ну, смотри сама — тебе с ним работать. У тебя ко мне вопросов нет?

— Если возникнут — я обязательно зайду, — сказала Вершинина, улыбаясь, — или позвоню.

— Не хорошо смеяться над чужим горем, — шутливо погрозил ей пальцем Михаил Анатольевич.

— Я тебе сочувствую, Миша, но помочь ничем не могу, разве что напомнить древнюю мудрость: «Ничего слишком», — Вершинина продолжала улыбаться.

— Опять твои моралисты, — нахмурился Михаил Анатольевич.

— Отнюдь, Миша, это изречение украшает фронтон дельфийского храма.

— Да, — согласился Мещеряков с древнегреческими мудрецами, — переборщил я вчера.

— Что же ты завтра будешь делать? — с легкой усмешкой спросила Вершинина.

— Продолжать, — обреченно ответил Мещеряков.

Самым, пожалуй, тяжелым днем для Валентины Андреевны в последние три года стало двадцать третье февраля. Под ее началом работали одни мужчины, кроме того и ее слабый на выпивку шеф принадлежал к сильному полу.

Конечно, она любила своих ребят. Ее любовь проявлялась и в легком подтрунивании, и в добродушной иронии, и в заботливом внимании, и даже в нагоняях, ибо недовольство Валентины Андреевны было не высокомерно-отстраненным или одергивающе-едким, но скорее напоминало недовольство матери или старшей сестры.

Естественно, Вершинина была строгой и требовательной, но не мелочной и злопамятной. Она не гналась за дешевым авторитетом, будучи твердо убежденной в том, что, как писал Шамфор: «Порядочному человеку не подобает гнаться за всеобщим уважением; пусть оно придет к нему само собой и, так сказать, помимо его воли; тот, кто старается снискать уважение, сразу выдает свою подлинную натуру».

Придя на работу сегодня специально пораньше, Валентина Андреевна первым делом растребушила свою «заначку», находившуюся под охраной металлической сейфовой дверцы, открыв которую, она достала ровную стопку органайзеров в кожаных переплетах.

Надписав с вечера приготовленные поздравительные открытки, она вложила по одной в каждый органайзер и, вспомнив текст некоторых, полных веселой иронии поздравлений, рассмеялась.

Мужчины в это утро тоже не дремали, Валентине Андреевне удалось опередить первого пришедшего из них — Ганке всего на несколько минут. У пульта в эту на удивленье погожую февральскую ночь дежурил Антонов-старший и недавно принятый на работу выпускник Политехнического университета Толкушкин Валера, достойный представитель поколения next.

Этот бывший спортсмен-подводник увлекался карате, а кроме всего прочего был заядлым читателем и даже признался Вершининой в том, что на досуге балуется пером. Несколько его опусов были безоговорочно отвергнуты тремя крупными местными издательствами под предлогом излишней глубокомысленности и прустовского психологизма, несовместимого по дружному мнению редакторов с нынешней проблематикой и требованиями книжного рынка.

Вершинина встретила этот отвергнутый талант с сочувствием и пониманием. А когда Валера сказал, что тоже прошел школу французских моралистов, Валентина Андреевна пришла в неописуемый восторг.

Но что было самым главным для фирмы, это то что писательский промысел Валерия не отвратил его от занятий фотографией, стрельбой и компьютером.

Несмотря на самую горячую симпатию к Толкушкину, Вершинина не могла нарушить раз и навсегда заведенный в фирме порядок — принимать сотрудников на работу с испытательным сроком. Сегодня завершилась первая Валерина ночь на месте помощника дежурного.

«Недели через две нужно будет поинтересоваться мнением ребят по поводу стажера», — подумала Вершинина, нажав кнопку селектора.

— Мамедов, зайди, пожалуйста, ко мне.

Алискер в костюме и при галстуке мягко проскользнул в кабинет и вопросительно посмотрел на Вершинину.

— Все собрались? — спросила Валентина Андреевна.

— Все.

— Будь другом, помоги мне, — она кивком показала на стопку органайзеров.

— Алискер, пойдем со мной, — сказала Вершинина по окончании торжественной части.

Поблагодарив начальницу за подарки и немного смутившись подписью на открытках: «Валандра»(ребята звали так Вершинину между собой и не догадывались, что для их начальницы это не являлось секретом), все занялись своей работой.

— Валентина Андреевна, — остановила на выходе из дежурки Вершинину Голубева, — мне нужно сходить домой, как вы думаете, это не опасно?

— Я думаю, что сегодня вечером ты сможешь вернуться домой, а пока еще немного потерпи. Ребята тебя не обижают?

— Ну что, вы! — она смутилась, все такие внимательные.

— Мы еще поговорим сегодня с тобой, сейчас я очень занята.

Она пошла в кабинет, где, устроившись в кресле, ее уже ждал Мамедов.

— Как с нашими подопечными? — с ходу спросила Вершинина, — всех удастся собрать?

— Пока у меня полной уверенности нет, — произнес Мамедов, — работа в этом направлении идет.

— Я на тебя надеюсь, но если будут какие-нибудь заминки, сразу ставь меня в известность, будем тогда вместе решать.

— В пять, как договорились?

— В пять. С Силантьевым я уже связалась, — Вершинина села за стол и закурила, — ну, давай, действуй.

— Здравствуйте, — Валентина Андреевна окинула взглядом всех собравшихся в ее кабинете, — прошу меня простить за то, что я отрываю вас от домашних забот и праздничных приготовлений, но цель, ради которой мы все здесь находимся достойна того, чтобы ради нее оставить привычные хлопоты.

Дугу из четырех стульев, расставленных полукругом перед столом Вершининой занимало почтенное семейство Чебаковых и Сергей Павлович Зотов. По левую руку от Вершининой на стульях, стоящих вдоль стены, разместились братья Антоновы. Стажер и Ганке, пристроившись у задней стены, сверлили глазами затылки гостей, успевая переглядываться с братьями. Секретарь-референт занял место по правую руку от Вершининой и внимательно наблюдал за присутствующими.

— Нет, я не понимаю, неужели нельзя весь этот концерт назначить на завтра? Моя дочь только что с самолета, ей нужно отдохнуть. Вообще, так ли уж необходимо наше присутствие? — возмущалась Людмила Чебакова, — вы, — обратилась она напрямую к Алискеру, высокомерно глядя на него, — пообещали мне, что это не займет много времени, но я вижу, что этот разговор может затянуться, и поэтому предупреждаю, я тут больше десяти минут находиться не намерена!

— Дорогая, — Чебаков взял руку жены и легонько похлопал по ней, — молодой человек заверил нас, что от нашего присутствия зависит судьба человека. Мы должны быть более терпимы.

— Слава, — отдернула Людмила свою руку, — не строй из себя доброго самаритянина. Подумай лучше обо мне и дочери!

— Господа, — Вершинина, не теряя выдержки, взяла инициативу в свои руки, — я со своей стороны обещаю вам, что не задержу вас ни на секунду дольше, чем это будет необходимо.

— Короче, — встрял развалившийся на стуле Зотов, — зачем вы нас тут собрали?

Он, не переставая, жевал жвачку, с каким-то ожесточением работая челюстями и бросая направо и налево пренебрежительные взгляды.

Алискер то и дело поглядывал на покрытое красивым, ровным загаром лицо Светланы Чебаковой, которая, сидя нога на ногу, нервно теребила белый кружевной платок, то и дело прикладывая его к глазам.

Вершинина отметила про себя ее поразительное сходство с матерью: та же упрямая линия лба, тот же надменно-оценивающий, немного угрюмый взгляд из-под длинных ресниц, та же настороженно-саркастическая улыбка узкого, волевого рта. Но если резкость черт и жестов у матери сглаживалась капризной кокетливостью и пришедшей с годами пластичностью и выработанным изяществом манер, то у дочери эта резкость, усиленная угловатостью, присущей юности, казалась самодовлеющей и нарочитой.

— Все вы, наверное, знаете, по какой причине мы здесь собрались, — Вершинина посмотрела на младшую Чебакову, — вам ведь тоже это известно?

— Мама мне сказала, — ответила молчавшая до сих пор Светлана.

— Вы ведь, кажется, любили Федорова? — спросила Вершинина, продолжая изучать ее лицо.

— Кто вам дал право издеваться над моей дочерью? — визгливо выкрикнула Людмила, — что вы, вообще, за балаган здесь устроили?

— Не вижу ничего предосудительного в своем вопросе, — ответила Вершинина, ни на йоту не повышая голоса, — а вы, если я вас правильно поняла, хотели освободиться пораньше? — она спокойно посмотрела на Людмилу.

— Выкладывайте поскорее, что там у вас, и разбежимся, — снова подал голос Зотов.

— По всей видимости, разбегутся далеко не все, — Вершинина обвела многозначительным взглядом круг присутствующих.

— Вы что, запугивать нас собрались? — вскипел возмущением Сергей Павлович, — короче, я пошел.

Он резко поднялся и направился к выходу. Взгляды остальных гостей заметались между ним и Вершининой, которая невозмутимо сидела за столом. Она лишь бросила в след уходящему Зотову:

— Вы — убийца Федорова!

В повисшей тишине ее фраза прозвучала как пистолетный выстрел. Зотов резко затормозил и, повернувшись к Вершининой, злобно прошипел:

— Ты что, сука, хочешь на меня жмурика повесить? — глаза его метали молнии, лицо было перекошено гримасой ненависти.

— Сядьте, Зотов, — Валентина Александровна повысила голос, перекрывая им поднявшийся в кабинете ропот, — мы вам дадим слово.

Чебаков, открыв рот, крутил головой из стороны в сторону.

— Ладно, я останусь и послушаю, что вы еще наплетете про меня, — Зотов криво усмехнулся и занял свое место.

Светлана молчала, скосив на него глаза.

— Сергей, — Людмила повернулась к Зотову, — что же ты молчишь?

Мамедов беспокойно заерзал на стуле, глядя то на Вершинину, то на Зотова, то на Людмилу.

— Пусть сначала она скажет, как это я мог одновременно оказаться в двух местах: в сауне и в квартире этого Федорова?

— А вы и были в двух местах, — невозмутимо сказала Вершинина, — только не одновременно. После ресторана, где вы хорошенько накачали ваших дружков, вы отправились в сауну, с телками, как вы сказали Мамедову. Это правда. Но только вот из сауны вы на время исчезли, это подтвердила девушка, с которой вы договорились в ресторане. Договориться — договорились, а не заплатили, и она стала вас искать ближе к утру — а вас-то и след простыл. Нет, потом вы появились снова и все-таки рассчитались с ней, но это было уже после шести часов.

— Да она же все врет, эта сучонка. Ребята могут подтвердить.

— К сожалению, дружки не могут подтвердить ваше алиби. Вы так их накачали в ту ночь, что они проспали до тех пор, пока вы не явились и не разбудили их. Все выглядело так, как будто и вы спали рядом и только что проснулись.

— Гладко у вас получается, — с ядовитой насмешкой отозвался Зотов, только вот я хочу у вас спросить, на что мне понадобилось убивать этого Федорова?

— Это я вам потом растолкую, вначале мне бы хотелось рассказать, как вам удалось попасть в квартиру Федорова.

— Ну и как же? — ухмыльнулся Зотов.

— Вначале все складывалось довольно удачно для вас. Некая особа попросила вас о небольшом одолжении, так, пустячке — скомпрометировать любовника ее дочери. Вы не могли ей в этом отказать, потому, как сами были любовником этой особы, а ее муж передавал вам на реализацию выгодный товар.

Ей это было нужно по двум причинам: во-первых, для того, чтобы дочка согласилась на более выгодную партию, а во-вторых, чтобы самой без помех крутить любовь с Федоровым.

— Позвольте, Валентина Андреевна, — подал голос Чебаков, о какой особе идет речь?

— Всему свое время, — остановила его Вершинина, — а пока разрешите мне продолжить. Так вот, — она снова посмотрела на Зотова, — вы договариваетесь с Кривым Толяном, сутенером, отирающимся в кафе «Виноградина», его настоящая фамилия Малинин, и он вам находит девицу — Голубеву Анжелу, она, кстати, может все это подтвердить. Голубева соглашается за определенную плату устроить все так, чтобы Кривой смог сфотографировать ее с Федоровым в самых откровенных позах, что ей очень неплохо удается.

— Мне надоело слушать этот бред, — Людмила вскочила со стула и, повернувшись к мужу, едва не топая ногами воскликнула:

— Пошли отсюда!

— Люда, — потянул он ее за рукав, — неужели тебе не интересно?

— Интересно?! — ее всю передернуло, — вот в кино или в театре действительно бывает интересно, а то, что происходит здесь иначе как дешевой клоунадой назвать нельзя!

— Вы полагаете, что я похожа на клоунессу? — Вершинина смерила ее уничижительным взглядом, — считаете, что мне нечем больше заняться, кроме как веселить вас и балагурить? Нет уж, голубушка, вам придется выслушать меня до конца. Если хотите, можете слушать стоя.

— Нет уж, я сяду, — фыркнула Людмила, видя, что ее муж не двинулся с места.

— Тогда продолжим. Сейчас будет самое интересное, — Вершинина встала и начала неторопливо прохаживаться вдоль стола, — После того, как Голубева выполнила один заказ Кривого, через несколько дней он снова решил воспользоваться ее услугами. На этот раз ему, вернее, не ему а вам, господин Зотов, понадобились дубликаты ключей от квартиры Федорова. Ночью, когда Федоров спал, Голубева, с которой он провел вечер, выбросила ключи в форточку, а вы их подобрали и, сделав вторые, через форточку же вернули их поджидавшей Голубевой. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Молчите? Значит, пока все верно.

В кабинете действительно воцарилось гробовое молчание: Чебаков тупо глядел в пол, его женушка, неожиданно присмирев, уставилась на Вершинину, Светлана смотрела куда-то в угол, а Зотов, сунув правую руку в карман пальто, весь застыл в напряжении.

Команда Вершининой сохраняла полное спокойствие, с интересом наблюдая за развязкой, готовые при необходимости вмешаться.

— Убийство Федорова было вами тщательно спланировано. Мало того, что вы попытались заручиться свидетельством приятелей, что вам не удалось, как я уже сказала, вы заключили пари при свидетелях, сделав ставку на обреченного Федорова, давая понять, что его смерть вам не выгодна. И в-третьих, вы подставили невинного человека — соседа Федорова, которому подбросили заранее для этого выкраденные золотые монеты.

— Ну уж вот это чистое вранье, — самодовольно усмехнулся Зотов, — в это время у меня была планерка. Уж там-то все видели, что я никуда не отлучался, даже в сортир не выходил.

— А почему вы сразу сопоставили время планерки и время кражи монет? — Вершинина смотрела на Зотова, который не вынимал руку из кармана.

— Ваш сыщик задавал мне этот вопрос.

— Он ведь вам не сказал, что именно произошло семнадцатого в пять часов вечера.

Зотов молча смотрел на Вершинину низко склонив вперед голову.

— А впрочем, — продолжила она, — вам и ненужно было ничего сопоставлять, вы ведь поручили эту работу Кривому. Жаль, что он не может подтвердить мои слова, вы и его убрали, как ненужного свидетеля, когда узнали, что мы вышли на след Голубевой. Кстати, убит он точно так же как и Федоров, ударом ножа в сердце.

Вы ведь уже отсидели восемь лет за убийство двоюродного брата, вам не дали по максимуму только потому, что, как было установлено следствием, у него в руках тоже было оружие.

— Попробуйте доказать, что это я убил Федорова и Кривого, — с издевкой ухмыльнулся Зотов.

— Я думаю, что дубликаты ключей от квартиры Федорова можно будет найти у вас в квартире или в гараже…

Здесь обычная ухмылка, кривящая лицо Зотова, сползла с его побелевших губ. Он вытащил руку из кармана, с зажатым в ней «вальтером» и вскочил со стула.

— Всем сидеть, волки позорные, — заорал он, и схватил сидевшую рядом с ним Светлану левой рукой за шею, — с дороги! — крикнул он вставшим было на его пути Валентинычу и Антонову. — а не то я ей башку разнесу.

Держа младшую Чебакову за горло, он попятился к двери.

— Сволочь, — истошно завопила Людмила, тоже вскочившая со стула, — оставь ее!

— Сергей! Сергей! — пытался образумить Зотова Чебаков, голос которого дрожал, несмотря на то, что он старался взять себя в руки, — что же это такое?

— Боже мой, Слава! — орала Чебакова-старшая, обхватив голову руками, — ну сделай же что-нибудь!

Молниеносным ударом по запястью Толкушкин выбил пистолет из руки Зотова. «Вальтер», описав небольшую дугу, приземлился прямо у ног Мамедова, который тут же поднял его и направил на Зотова. Тот же, получив от стажера короткий удар по ребрам, отпустил свою заложницу и был скручен подоспевшими братьями-Антоновыми.

— Суки, волыны поганые, — пытался вырваться от них Зотов.

— Заткнись, Зотов, — перекрывая его вой, крикнула Вершинина.

— Сама заткнись, ментовка вонючая, х… я на тебя положил.

После этого, получив чувствительный удар под дых, он заметно успокоился.

— Прошу всех садиться, ситуация под контролем, — Вершинина снова заняла свое место за столом, — итак, продолжим.

— Что уж продолжать, — Чебакова-мама прижимала к себе освобожденную дочь и гладила ее по голове, — и так все ясно. Я вот только не пойму: зачем вы нас-то пригласили? Мало того, что мы тут время зря теряем, выслушивая вашу историю, так вы нас еще и риску подвергаете!

— Не делайте вид, — Вершинина пристально взглянула на Людмилу, — что эта, как вы выразились, история вас не касается.

— Вы на что это намекаете? — Чебакова гордо вскинула голову.

— На то, что даже теперь, будучи не совсем законченной, эта история, возможно, заставит вас в будущем быть разборчивее в выборе друзей-любовников.

— О чем это вы говорите? — последняя реплика Вершининой всколыхнула Чебакова.

— О том, что Зотов был любовником вашей жены.

— Наглая ложь, — выкрикнула Людмила, — не верь этой мерзавке!

— Я предоставлю вам доказательства, если хотите — прямо сейчас, — Вершинина достала из ящика стола диктофон, — хотите послушать?

— Нет, — Чебаков брезгливо поморщился.

— Странно, но я думала, вы знали об этом, хотя спустя какое-то время начала сомневаться. И знаете, что меня побудило усомниться в этом?

Чебаков подавленно молчал.

— Другая сторона этой истории, так сказать, подводная часть айсберга. Я перехожу к мотиву. Вы, Зотов, задали мне вопрос: зачем вам нужно было убивать Федорова? Я отвечаю: как раз затем, чтобы сохранить в тайне свои любовные отношения с Людмилой.

Вершинина закурила.

— Вы не поверите мне, Людмила, но ведь я поначалу вас подозревала в сговоре с Зотовым. Ведь вы мечтали для своей дочери о такой партии, как Коломиец. Я думала, что вы заказали Зотову это убийство с целью избавиться от нежелательного для дочери жениха. А нападение на Мамедова после его визита к вам только усилило мои подозрения.

— Зотов, ведь это вы организовали нападение на Мамедова, среагировав на звонок Людмилы? — Вершинина посмотрела на Сергея Павловича, сидевшего под охраной двух Антоновых.

— Жаль, не кончили его тогда, — зло прошипел Зотов.

— Ладно, оставим эмоции, — Вершинина бросила презрительный взгляд на Зотова, — когда, Людмила, я наткнулась в вашей квартире на те самые фотографии, которые сделал Кривой, я спросила себя: кто и для чего мог их заказать? Поразмышляв и прослушав ваш с Зотовым разговор в итальянском ресторане, — Вершинина взглядом указала на диктофон, — я пришла к выводу, что именно вы попросили Зотова об этом одолжении.

— Вы ответите за несанкционированный обыск, — заверещала возмущенная мамаша.

— Я думаю вам будет не до этого, когда мы подойдем к концу нашей истории. Так вот, как я говорила, фотографии и прослушанный разговор, повергли меня в сомнение относительно вашей причастности к убийству Федорова. А это было довольно тревожное состояние, ведь я лишилась основного подозреваемого. Еще Шамфор говорил, — Вершинина и тут не могла удержаться от того, чтобы не процитировать афоризм, — «сомнения и колебания для души и разума — все равно, что допрос с пристрастием для тела».

Кроме того, вашу привязанность к Федорову нельзя было назвать просто дружеской. Это подтверждают и друзья Федорова, которые не раз видели вас вместе, и билеты на теннисные матчи, которые вы бережно хранили.

Можно даже сделать предположение, что ваше чувство к Федорову было глубоким и сильным. Выдав дочь замуж за Коломийца, вы получали доступ в высшее общество и любовника.

— Сучка, — коротко прокомментировал Зотов, — она, Слава, и меня за нос водила.

— А ты вообще молчи! — с ненавистью произнес Чебаков, которому в глубине души Вершинина очень сочувствовала.

Людмила, бледная как полотно и с лихорадочно блуждающим взглядом, неожиданно впала в рассеянное безмолвие и была похожа на привязанного к стулу лунатика.

— Если все реплики закончены, — сказала Вершинина, — я продолжу. Итак, Людмила, заказав Зотову фотографии, вы поступили довольно низко, хотя не мое дело давать моральную оценку вашему поступку. Также я думаю, что найдется немало женщин, способных таким вот образом попытаться оградить своих чад от незавидных, с их точки зрения, знакомств и брачных партий.

Не будь Федоров вашим любовником, кто знает, отважились бы вы нанести своей дочери, любовь к которой вы здесь так ярко демонстрировали, подобную рану. Даже если вы не успели показать эти фотографии дочери, цель у вас была именно такая.

— Кто вам позволил вторгаться в личную жизнь других людей?! — как бы проснулась Людмила.

В ее больших глазах стояли слезы, голос предательски дрожал. Непонятно было, что повергло ее в большее отчаяние: известие о том, что одного ее любовника убил другой, разоблачение перед мужем и дочерью или неспособность справиться со своими чувствами. Несгибаемая и гордая, она была вынуждена предстать перед взорами простых смертных в своем уязвимом человеческом обличии.

— Прежде чем перейти к заключительной части, — произнесла Валандра, — я бы хотела задать вопрос вам, Светлана. Зачем вы возвращались домой, после отъезда в Москву?

— Я? — Чебакова-младшая широко раскрыла глаза, — я не возвращалась, вы что-то путаете.

— Тогда, может быть, вы мне объясните, каким образом в вашу комнату попал сверток с платьем, в который был вложен московский чек за тринадцатое февраля? В этот день вы улетели в Москву.

— Что? Какой чек? — Людмила как затравленный зверь переводила взгляд с Вершининой на Светлану.

— Дело в том, что ваша дочь, тринадцатого улетев в Москву утренним рейсом, вернулась в наш город вечерним, а окончательно улетела лишь на следующий день, данные служб аэровокзала подтверждают этот факт. И вот, так же как и вы теперь, наверное, я задала себе вопрос: что за неотложные дела заставили Светлану так поспешно вернуться? Может быть, она сама нам ответит? — Вершинина посмотрела на Чебакову-младшую.

— Чего молчишь? — снова встрял Зотов, неожиданно грубо для всех обращаясь к Светлане, — хочешь, чтобы я один отдувался? Не выйдет. Расскажи им, как ты нашла меня, как пригрозила рассказать папочке, что я трахаю твою мамочку, если я не соглашусь пришить твоего бывшего хахаля.

— Я приехала помириться с ним… — зарыдала она, — два часа прождала в такси, когда он вернется домой, а он… приехал с этой…

— Вы, наверное, имеете в виду Анжелу Голубеву? — подсказала ей Вершинина.

— Не знаю… я… как ее зовут…

— Значит, вы признаетесь, что заставили Зотова убить Федорова? — сухо спросила ее Вершинина.

— Нет! Нет! — заголосила Людмила, кидаясь к дочери и тряся ее за плечи, — ну скажи им, что это неправда!

— Это правда, мама.

Светлана закрыла лицо руками.

В эту минуту дверь в кабинет открылась, и вошел лейтенант Силантьев. За ним следовала когорта рядовых милиционеров.

— Все было слышно? — спросила Вершинина лейтенанта.

— Да, у вас прекрасная аппаратура.

«Когда в кабинете остались только сотрудники „Кайзера“, я поблагодарила их за помощь а расследовании.

— Все могут быть свободны, кроме дежурных, и еще раз с праздником вас.

— Спасибо, — ответил нестройный хор голосов.

Надев пальто и сложив бумаги в портфель, я вышла на улицу. Я решила пройтись пешком и поэтому Болдырева отпустила. В воздухе уже пахло весной. Я поймала себя на мысли, что, пожалуй, никакой самый тонкий или пряный аромат не может вызвать такой приток упоительных чувств, как этот едва ощутимый, ласковый и волнующий запах, пробивающийся сквозь снежную дымку февраля».

— Ну как? — спросила Вершинина Толкушкина, когда тот, дочитав последние строки ее романа, поднял на нее глаза.

— По-моему, замечательно, — сказал он, допивая остывший кофе, — я бы так не смог.

— Только ты мне не льсти.

— О чем вы говорите, какая лесть?

— Я ведь университетов не кончала, да и в психологии не сильна. К тому же иногда мне кажется, что с композицией у меня дела не важно обстоят, а ведь литературное творчество требует определенных знаний и навыков…

— Эх, Валентина Андреевна, — лукаво улыбнулся Валера, — вспомните Шамфора: «В изящных искусствах, да и во многих других областях, хорошо мы знаем лишь то, чему нас никогда не обучали».