На набережной Фонтанки у выхода с Апраксина переулка мальчишка-оборванец жалостливо тянул босяцкую песенку, примостившись у наваленных горой вонючих бочек. Нежданная монетка, ударившая в жестянку, вынудила его отвлечься от созерцания свинцового питерского неба и посмотреть в спину щедрого прохожего. Это был господин двадцати с небольшим лет в дорогом, хоть и не новом костюме. В его облике можно было отметить ту степень небрежности, по которой легко угадывался человек, проведший некоторое время за границей.

За прохожим тут же увязалась пара жиганов, но, сопроводив его до дома 91 на углу Горсткиной, они, сплюнув, отстали. Здесь располагалось полицейское управление третьего участка Спасской части, о чем сообщала табличка у входа. Часть эта имела славу самого неблагополучного района столицы из-за «Вяземской лавры» — целого квартала соединенных тайными проходами доходных домов между Сенной площадью, Обуховским проспектом и набережной Фонтанки. Грабежи и поножовщина были тут делом самым обыденным. Кабаки, бани и притоны «лавры» кишели чернью, обсуждавшей за кружкой браги, где чего плохо лежит, воловеры[1] бахвалились добычей, а бывалые мазы[2] выслушивали доклады звонков[3] после ашмалаша[4] благопристойных петербуржцев, забредавших сюда в поисках дешевых наслаждений в Таировом переулке.

Неподалеку брехали собаки. Задержавшись перед дверью, молодой человек поежился, извлек из жилетного кармашка часы, открыл крышку и, даже не взглянув на время, приложил механизм к уху: послышалась изысканная мелодия. Потом он протянул руку и открыл было дверь, но внутрь пройти не успел, поскольку был бесцеремонно оттеснен медвежьего вида околоточным надзирателем с пышной рыжей бородой, сквозь которую проглядывала похожая на рубль серебряная медаль «За усердие» с профилем царя. Полицейский волок в участок упирающегося голодранца, сжимая в другой руке моток проволоки.

— Не крал! Не крал, ваше благородие! — верещал голодранец. Он протянул свободную руку к молодому человеку, словно желал увлечь его за собой в качестве свидетеля, но околоточный с силой втолкнул воришку внутрь.

В участке пахло потом, керосином и табаком. У приемного стола, огражденного захватанной деревянной балюстрадкой, сгрудились просители, ожидавшие очереди. По лавкам дремали те, кому торопиться было некуда. За столом сидел пузатый полицейский чиновник Облаухов и потягивал чай из стакана в медном подстаканнике. Перед ним на листе с типографским заголовком «Протоколъ» лежало яйцо, которое он неторопливо освобождал от скорлупы, выслушивая старичка, примостившегося рядом на краешке стула. Проходя мимо, околоточный бросил проволоку на стол Облаухову.

— На стройке, гнида, спер! В Мучном переулке.

— Мое почтение, Константин Эдуардович, — пискнул воришка, стараясь на ходу поклониться толстяку.

Завидев рыжебородого, дремавший у кутузки охранник подхватился и принялся возиться с замком.

— Свешников, зачем тебе проволока? — весело поинтересовался Облаухов, отодвигая вещественное доказательство на край стола. — Неужто обет взял? Решил вериги на себя возложить?

— Не брал! Константин Эдуардович, вот те крест — не брал! — задержанный попытался перекреститься левой рукой, потому что за правую его крепко держали. — Иду — она лежит.

— А чего ж бежал, гнида? — Околоточный толкнул воришку в кутузку, где на лавках уже дремала парочка начинающих марвихеров[5].

Попав за решетку, Свешников обрел чувство покоя и защищенности. Приняв полную достоинства позу, он с некоторой торжественностью ответил:

— Желая избежать всегдашнего с вашей стороны необоснованного насилия, господин квартальный надзиратель!

Смелый ответ остался без реакции. Свинцов сел за свободный стол, снял фуражку, промакнул платком начисто выбритую голову и придвинул к себе чернильный прибор.

— Управляющий придет, заявление сделает, — сказал он, ни к кому особо не обращаясь. — Рапорт сейчас составлю.

Облаухов вернулся к прерванной беседе с понурым старичком.

— Что ж вы, Лавр Семенович, такие ценные рукописи по пролеткам разбрасываете?

Старичок вернул на нос пенсне, которое все это время усердно тер платочком, и застенчиво улыбнулся:

— Виноват, задремал…

— Могу я видеть господина пристава?

Вопрос молодого человека в заграничном костюме, сумевшего протиснуться к столу, прозвучал неуместно и даже дерзко. Оценив опытным взглядом важность просителя, Облаухов не нашел оснований для излишне учтивого обращения:

— Извольте обождать, — строго урезонил он несдержанного господина и вернулся к старичку, сделав сострадательное лицо: — А номер-то экипажа запомнили?

— В том-то и дело, что нет!

Несчастный искренне переживал неприятное происшествие и всем видом показывал, что признает за собой и непростительное легкомыслие, и даже в некотором смысле недопустимую безответственность, повлекшую самые нежелательные последствия. Обмакнув перо в чернила, Облаухов принялся писать в протоколе. Отсутствие четкой оценки произошедшего со стороны полицейского не позволяло старичку унять волнение.

— Умоляю, назначьте расследование! — взмолился он дрожащим голосом — Рукопись ценнейшая.

В этот момент за спинами посетителей раздался пронзительный поросячий визг. Все обернулись. Поросенок висел вверх ногами в руке вошедшего городового Пампушко и энергично брыкался. Другой рукой полицейский тащил за шкирку мальчишку. Рядом причитала крестьянка. Выскользнув из собственных лохмотьев, малолетка попытался было улизнуть, но Пампушко бросил животину и навалился на верткого беспризорника.

— Сироту калечат! — привычным манером заголосил мальчишка.

Слетевшая с городового фуражка оказалась на поросенке, который с визгом устремился под лавку. Присутствующие бросились ловить ополоумевшее животное. Городовой достал свисток на металлической цепочке и принялся дуть что есть мочи.

— Кому дуешь, дура?! — крикнул Свинцов, вмиг перемахнул балюстрадку и, присев, расставил руки на пути поросенка. Тот вильнул в сторону, прошмыгнул меж ног хозяйки и сбил табуретку, на которой стоял бак с водой и кружкой на цепочке. Вода разлилась по полу. Неожиданно ловко из-за стола выпростался Облаухов и с криками «В угол! В угол гони шельму!» возглавил охоту.

Молодой человек, казалось, даже не заметил происшествия. Его взгляд устремился в дверной проем, за которым открывался следующий зал, где шныряли служащие в синих мундирах с папками в руках. На краешке одного из столов, утвердив ногу на стуле, сидел худой полицейский офицер с зализанными назад волосами в мундире с красными кантами и играл кистью-бочонком на черном темляке с двойной серебряной строчкой по краям. По важному виду его вполне можно было принять за пристава участка. Господин строго поглядывал на разложенную перед ним шахматную доску, уставленную фигурами. Рядом совсем юный розовощекий письмоводитель держал деревянную рамку с двумя песочными часами. Сделав ход, офицер крутанул колбу — песок посыпался в обратную сторону. Соперник, приземистый господин с лысиной в потертом сюртуке, крякнул и почесал затылок.

Благодаря поросенку путь в зал был свободен. Не встретив препятствий, посетитель подошел к столу и протянул прошение, зацепив при этом шахматную доску. Фигуры разлетелись.

— Вы с ума сошли, милейший? — вскочил офицер, устремив на виновного полный негодования взгляд. — Что вы здесь, как слон, ей-богу, в посудной лавке!

— Простите, я сейчас поправлю, — пробормотал молодой человек.

— Что, что вы поправите? — кипятился худой господин. — Мы здесь полпартии уже сыграли, если вы не заметили.

Между тем неожиданное заявление незнакомца вызвало интерес присутствующих. На него обратились любопытствующие взоры.

— Я заметил.

C этими словами молодой человек принялся собирать и расставлять на доске фигуры. Сложив руки на груди, офицер оглядел коллег, подтянувшихся к столу.

— Первый раз вижу человека, который так целенаправленно движется к собственному позору. Извольте, поправляйте.

К немалому удивлению собравшихся, через полминуты позиции на доске были почти восстановлены. Время от времени молодой человек на мгновение замирал и смотрел перед собой, словно нужное расположение фигур было запечатлено в воздухе невидимым образом. Подоспевший Облаухов хотел было отчитать своевольного посетителя, но осекся, получив знак не вмешиваться.

Тем временем последняя фигура — белый ферзь — заняла свое место. Завершив расстановку, молодой человек взглянул на господина с лысиной:

— Сейчас ваш ход, не так ли?

Тот икнул и неуверенно посмотрел на соперника. Не дожидаясь ответа, странный господин переставил черного коня.

— Шах и мат, — молвил он самому себе.

Потом поднял голову и обернулся к строгому офицеру c детской улыбкой:

— Вы проиграли, ваше благородие.

Только после этих слов общее оцепенение спало, послышались возгласы удивления и восторга. Победитель принялся с чувством трясти руку, только что сделавшую решающий ход.

— Ну, вы даете… Признаться, позиция не казалась мне выигрышной… Как вы так разглядели, господин…

— Ардов, — представился молодой человек. — Илья Алексеевич.

— А я Шептульский, филер. Это Андрей Андреич Спасский, — кивнул он в сторону розовощекого письмоводителя с песочными часами. — В некотором смысле тезка нашей части… А это вот — позвольте представить — господин фон Штайндлер, Оскар Вильгельмович, — указал он на тощего чиновника. — Старший помощник пристава.

— Ардов? — переспросил чей-то голос.

Присутствующие вмиг вытянулись и замолчали. Ардов обернулся. Перед ним стоял корпулентный господин майор с пышными седоватыми усами, а также рядком наград на груди, включая орден Льва и Солнца от шаха персидского. Сомнений быть не могло: хозяином третьего отделения Спасской части был именно он — пристав Троекрутов Евсей Макарович. Он уже некоторое время наблюдал сцену и слышал, как посетитель представился. По нахмуренным бровям можно было подумать, что пристав силится вспомнить, откуда ему знакома эта фамилия.

— Совершенно верно, — Ардов протянул листок бумаги. — У меня прошение. Я хотел бы заступить агентом по сыскному делу.

Еще не понимая, что все это значит, Троекрутов на всякий случай принял бумагу, бросив быстрый взгляд на фон Штайндлера.

— Что? Каким еще агентом? — пробормотал он и сделал вид, будто углубился в чтение.

— Не представляется возможным! — поспешно объявил старший помощник. — Это место занято.

— Вот как? — удивился Ардов. — А я слыхал, что прошлый агент трагически скончался и сейчас это место вакантно.

— Может, оно и вакантно, — осторожно согласился пристав, — но с чего вы взяли, что…

В этот момент из кутузки донесся крик задержанного:

— Евсей Макарыч, отпусти! По наговору сцапали, не виновен!..

— Что ж за день-то такой…

Троекрутов попытался сделать вид, будто ужас до чего раздражен бедламом в участке, и вернул прошение.

— Виноват, господин Ардов. Не имею такой возможности. — Пристав развернулся было идти к своему кабинету.

— Но ведь у вас вакансия, — не отступал Ардов.

— Что же, что вакансия?

Обернувшись, Троекрутов пожал плечами. В поисках поддержки он опять посмотрел на старшего помощника. Тот мгновенно возник перед просителем, грудью защищая начальника:

— Для этой должности, господин Ардов, необходимо соответствующее образование.

— Да, — пристав выглянул из-за плеча фон Штайндлера. — У вас как с образованием?

Ардов извлек из внутреннего кармана аттестат.

— Вот. Цюрихский университет. Юридическое отделение.

Чиновники переглянулись — дело принимало щекотливый оборот: не каждый день в третий участок Спасской части приходили выпускники Цюрихского университета. Да что там, никогда не приходили!

— Неплохо… — неуверенно произнес пристав.

— Хотя у нас тут, знаете ли, свои особенности, — на всякий случай уточнил фон Штайндлер.

Приставу предстояло принять единственно верное решение, а каково оно — пока оставалось неясным. Пришлось Евсею Макаровичу пригласить молодого человека к себе в кабинет для детальных расспросов. Чины полиции отправились по рабочим местам, а к фон Штайндлеру тут же поднырнул филер Шептульский:

— Виноват, Оскар Вильгельмович. Партия выиграна, не изволите расплатиться?

Скорчив козью морду, фон Штайндлер протянул рубль.

В кабинете Троекрутов долго пил воду из стакана, разглядывая Ардова.

— Давно вернулись в Петербург? — наконец поинтересовался он.

— Два дня назад. C огромным желанием приносить пользу Отечеству.

В прозвучавшей фразе не было ничего необычного — пристав и сам любил пройтись на тему судеб Отечества и его недремлющих врагов. Но одно дело — разглагольствовать об общественном служении где-нибудь на приеме у генерал-губернатора, и совсем другое — в обычной, так сказать, жизни. Словом, было в облике этого соискателя места агента сыскного отделения что-то странное, необычное. Счесть его за сумасшедшего, может быть, и не было оснований, но бледный цвет лица, круги под глазами, некоторая нервозность во всем облике вполне обоснованно внушали опасение.

— А со здоровьем у вас как, господин Ардов? У нас тут сами видите — не санатория. Работаем, как говорится, на износ. И в зной, так сказать, и в лютый холод…

— По мнению врачей, я совершенно здоров, — твердо ответил Ардов, глядя в глаза приставу. Подумав, он добавил с многозначительной интонацией: — И очень вынослив физически.

Троекрутов мелко покивал, оставаясь в растерянности.

— Очень… Это очень хорошо… — пробормотал он. — Выносливость в нашем деле — наипервейшее, можно сказать, качество… Да-с, наипервейшее…

Пристав сделал вид, что что-то ищет в бумагах на столе.

— А опыт? — вдруг спохватился он.

— Простите?

— Опыт подобной службы у вас имеется?

— Опыт?.. Опыта нет. Но я…

Троекрутов выдохнул с облегчением:

— Ну вот видите, Илья Алексеевич! Опыта у вас нет. Не обессудьте, но вынужден вам отказать.

Пристав встал и протянул обратно заявление. Кажется, сейчас он готов был расцеловать посетителя.

— Опыт в нашем деле — вещь обязательная. Иначе как же вы предполагаете преступников-то ловить? Тут одной выносливостью не возьмешь!

В ответ на это Ардов извлек из кармана новую бумагу:

— Совсем забыл. У меня рекомендация.

Троекрутов жалобно посмотрел на собеседника, автоматически покрутил ус и опять опустился в кресло, углубившись в изучение документа.

— Вы что же, знакомы с господином обер-полицмейстером? — наконец, оторвавшись от бумаги, обреченно спросил он.

Эту рекомендацию час назад вынесла из высокого кабинета княгиня Баратова. Передавая ее Ардову, Анастасия Аркадьевна попыталась предпринять еще одну попытку отговорить крестника:

— Полиция — это, конечно, достойное поприще, но… в глазах общества… — она запнулась, не зная, как бы поделикатней выразить мысль, что в приличных кругах служба в полиции не считается благородным занятием. — Почему бы вам не пойти по стопам батюшки? Я могу попросить господина обер-полицмейстера составить вам протекцию в Министерстве финансов. Согласитесь, это совсем другие перспективы…

— Нет! — Отказ прозвучал чуть резче, чем следовало бы. Почувствовав это, Ардов попытался смягчить интонацию: — Вы правы, Анастасия Аркадьевна, это выглядит странно. Но именно в Европе, на чужбине, я осознал всю важность служения Отечеству. Всем сердцем я хочу помогать людям — в самом эпицентре людского горя и страдания.

Анастасия Аркадьевна внимательно посмотрела на Ардова, пытаясь определить его душевное состояние. Кажется, он и вправду поправился. Хотя цвет лица не назвать здоровым. Да и в руках имеется едва приметная дрожь.

— Чувствую себя великолепно, — поторопился заверить Ардов. — Воды Бадена творят поистине чудеса! Я бодр как никогда.

— А врачи? Что говорит доктор Лунц? Как он отнесся к вашему отъезду?

Появление крестника в городе стало для княгини полной неожиданностью. Он отсутствовал в столице четыре года, три месяца и семь дней. Cразу после похорон родителей Ардова добрый друг семьи княгиня Баратова отправила его в Баденскую клинику, где он вскоре пошел на поправку, но оставался под наблюдением все это время. Чтобы не умереть от скуки, Ардов поступил в университет в Цюрихе, который окончил буквально за день до того, как получил известие из Петербурга: следователь, занимавшийся делом отца, попал под карету и скончался. Решение о возвращении созрело мгновенно.

— Для нас это большая неожиданность, Илья Алексеевич, — стараясь не выдать волнения, произнесла Анастасия Аркадьевна, когда вчера утром Ардов появился в особняке на Английской набережной, в гостиной которого ее сиятельство завтракала в обществе сына. Завидев Ардова, Шура Баратов бросился душить в объятиях бывшего однокурсника. Илья терпеть не мог эту возню, но знал, что избежать ее невозможно — просьбы бесполезны.

— Зачем, Илья, зачем ты вернулся? — лопотал недалекий, но добрый наследник княжеского рода. После университета он пошел по стопам покойного отца и поступил на службу в Министерство иностранных дел. — Что ты забыл в нашей Богом забытой дыре? Ты променял свободный воздух Европы на наши затхлые сквозняки?

— Александр, по меньшей мере это непатриотично, — сделала замечание княгиня. Она уже успела дать знак лакею поставить еще один прибор.

— Как же сквозняк может быть затхлым? — не удержался от замечания Ардов. — Сквозняк, напротив, разбивает стоялый воздух.

— Оставь Илью Алексеевича в покое, он и так устал с дороги.

Высвободившись, Ардов подошел к княгине и приложился к протянутой руке. Та притянула к себе голову любимого крестника и поцеловала в лоб.

— Мы очень, очень рады… — ей стоило трудов сдерживать слезы. — Где вы остановились? Не желаете ли расположиться у нас?

Княгиня понимала, что в дом, где произошло то страшное убийство, Илья не вернется никогда.

— Благодарю, — ответил Ардов, устраиваясь за столом. — Я снял себе комнату на первое время. На Садовой.

— Что ж, прекрасно. Но дайте слово, что ужинать вы будете только у нас… — Подумав мгновение, Анастасия Аркадьевна прибавила: — А также завтракать и обедать…

— Пусто!

Мадам Дефонтель открыла крышку инкрустированной перламутром шкатулки и всхлипнула.

— Да, действительно, — отозвался Ардов.

Он огляделся. Салон был уставлен десятками разноцветных шляп на болванках, украшенных чучелами птиц, бабочек, лягушек и самыми разнообразными цветами удивительно натурального вида.

— Может, сами куда-то переложили? — осторожно предположил он.

— Шутите?

— Простите. Когда вы обнаружили пропажу?

Вообще-то время было указано в протоколе опроса, который лежал в папке «Дѣло», но Ардов никак не мог придумать, с чего начать разговор.

— Сегодня и обнаружила! Хотела показать господину Чептокральскому и…

Мадам Дефонтель уже давно была готова расплакаться и сейчас почувствовала, что момент настал. Впрочем, слезы никак не впечатлили начинающего сыщика.

— Где обычно хранилась шкатулка?

— Да вот здесь и хранилась, — продолжая всхлипывать, женщина указала на столик перед зеркалом. — Всем было известно. Кто бы мог подумать! Ведь приличные же люди…

— Как вы думаете, почему похититель не забрал шкатулку вместе с булавками?

Вопрос застал шляпницу врасплох. Она прекратила рыдать и, кажется, впервые обратила взгляд на присланного из участка сыскного агента.

— Слушайте, а вы вообще уже находили что-нибудь? Ну, я имею в виду, вы давно служите в полиции?

— Нет, сегодня — первый день.

Женщина едва не задохнулась.

— А вы уверены, что…

— Конечно, уверен!

Ардов изо всех сил пытался сохранить невозмутимость, хотя от голоса мадам Дефонтель во рту образовался привкус тины. Звуки из ее рта выбивались какими-то булькающими пузырями, словно в желудке у шляпницы кипел маленький сероводородный источник наподобие горячих озер в швейцарском Вальсе, куда доктор Лунц регулярно отправлял Ардова из Цюриха на успокоительные ванны. Заведя руки за спину, Ардов украдкой достал из кожаной наручи под манжетой малюсенькую колбочку с крохотными белыми пилюльками.

— Соглашусь, дело запутанное, но смею заверить — преступник не уйдет от возмездия.

Мадам Дефонтель продолжала рассматривать странного молодого человека, пытаясь понять, как правильнее поступить: закатить истерику сразу или подождать. Все основания для скандала имелись. Еще утром, явившись в третий участок Спасской части делать заявление, она натолкнулась на отвратительного долговязого типа с зализанными волосами, который долго отказывался принимать жалобу, делая вид, что не понимает, о каких булавках идет речь, а потом вдруг достал папку и принялся зачитывать показания некоего мещанина Саратовского уезда Трепыхалова, которому неизвестное лицо нанесло увечье посредством оцарапывания глаза во время следования в конке. Зализанный тип представил дело таким образом, будто бы это она, мадам Дефонтель, ткнула в глаз Трепыхалова. И якобы даже описание виновницы происшествия, данное пострадавшим, полностью совпадало с внешностью мадам Дефонтель, о чем было указано в протоколе. Конечно, никаких мещан Саратовского уезда хозяйка шляпного салона и в глаза не видела, на конке в тот день не разъезжала и булавками никого не увечила, но наглый полицейский не унимался и даже успел послать за городовыми, чтобы произвести арест. Урезонить его удалось лишь упоминанием имени тайного советника Немировского, вернее, его почтенной супруги Полины Елизаровны, которая являлась давней и преданной клиенткой мадам Дефонтель. Услышав имя господина тайного советника, зализанный тут же пообещал приложить все силы к розыску пропавших ценностей. И вот — прислали…

Ардов осматривал столик перед зеркалом через стекло складной лупы в серебряной оправе.

— Возмездие меня не беспокоит, — сухо произнесла хозяйка шляпного салона, наблюдая за возней юного чиновника полиции. — Я бы хотела получить обратно свои булавки. Между прочим, мне поднесли их в качестве приза на Неделе парижской моды! Я представляла там новую коллекцию шляп «Морской бриз».

Мадам Дефонтель указала на головные уборы в витрине, украшенные чучелами рыб и морских гадов.

— Попробуйте найти в столице второй такой же салон, и я собственноручно отрежу себе нос, но, уверяю вас, — никогда! Никогда вы не сумеете повторить вот этой, к примеру, композиции!

Шляпница ткнула в главный экспонат коллекции — песочного цвета шляпу с широкими полями, на которой среди художественно уложенных искусственных лилий застыли три маленькие черепашки.

— «Странствующие черепахи господина Юя»! На их карапаксах размещены таинственные письмена, имеющие сакральное значение. Сам премьер-министр Франции предлагал мне за нее целое состояние!

Приблизившись к Ардову, мадам Дефонтель вдруг произнесла, интимно понизив голос:

— Думаю, я знаю, кто совершил преступление.

Ардов едва не поперхнулся.

— И кто же?

Пузыри продолжали вылетать изо рта шляпницы и лопались у самого ее носа, что здорово отвлекало сыщика — ему все время хотелось разогнать их рукой.

— Воров подослала мадам Сиклер.

Мадам Дефонтель сделала паузу, чтобы оценить реакцию Ардова. Тот остался невозмутим.

— И у вас есть доказательства?

— Да сколько угодно! Она именует себя «французской искусницей», но то позорище, которое выставлено у нее в салоне, ничего, кроме горького смеха, у приличного человека вызвать не может. Третьего дня она говорила мадам Сегино, что я деру втридорога.

— Простите, но что это доказывает?

— Как что? Если вы еще не поняли, мой салон для приличных людей! Не всякий может выложить двадцать пять рублей за самую простую вещицу.

— При чем здесь мадам Сиклер?

— Так… Я вижу, вы не горите желанием задержать преступника.

В этот момент звякнул дверной колокольчик и в салон вплыл похожий на камбалу господин в белом жилете с золотыми цветочками.

— Виктор Иудович! — всплеснула руками хозяйка и двинулась навстречу.

Ардов облегченно вздохнул, извлек из колбочки пилюльку и бросил себе в рот: вкус тины слегка рассосался.

— Виктор Иудович, голубчик! — принялась ворковать шляпница. — Все готово! Велите доставить по адресу?

— Мое почтение, мадам Дефонтель! — произнес господин, шумно отдуваясь. — Спасибо, сам заберу.

Получив шляпную коробку, мужчина хотел было откланяться, но хозяйка салона не делала пауз в монологе.

— Вы представляете, украли мой приз. Помните? Те булавки? Лежали вот здесь! Я привезла их с Недели парижской моды. Можете себе вообразить? Сегодня открываю шкатулку — а там пусто! Ничего нет!.. Кто бы мог подумать! Ведь приличные же люди…

Ардов заметил за ширмой скромно одетую девушку. Он подошел. Это оказалась помощница мадам Дефонтель, Василиса.

— Можете описать утренних посетителей?

Василиса пожала плечами, продолжая разбирать заготовки шляп.

— Господин Чептокральский заходили.

— Он кто?

— Газетчик.

— Репортер?

Василиса кивнула.

— Они изволят делать описание парижских мод и расспрашивали мадам о новых фасонах.

— Долго был?

— Часа три, целый самовар выдул.

Девушка кивнула на самовар.

— Так, хорошо… — Ардов сделал какие-то пометки в книжечке, которую извлек из жилетного кармана. — В это время кто-то еще заходил?

— Касьян Демьяныч Костоглот, основательный мужчина. Для него была эгретка с перьями.

Ардов продолжил делать пометки.

— Еще кто?

— Мальчик от княгини Чердановой.

— Посыльный?

— Угу… Забрал шантеклер для ее сиятельства.

— К зеркалу подходил?

— Нет, я ему к двери вынесла.

— Потом?

— Потом был доктор Бессонов с дочерью. Барышня долго выбирала.

— Какую выбрала?

— Вот эту.

Василиса раскрыла французский журнал мод и ткнула пальцем в картинку. На ней была изображена милая шляпка с васильками и бабочками.

Тем временем мадам Дефонтель проводила клиента и вернулась к Ардову с решительным настроем.

— Послушайте… — она запнулась, припоминая имя.

— Ардов.

— Да, господин Ардов! Это были очень дорогие, редкие булавки…

В голосе женщины чувствовалась угроза.

— Я уже рассказала об этом происшествии Полине Елизаровне, если вам что-то говорит это имя. Ее супруг, господин тайный советник Немировский, был крайне удивлен той нерасторопностью, с которой полиция приступила к расследованию!

— Как они выглядели?

— Золотые! — выкрикнула шляпница. — С жемчужиной сверху!

— Понимаю… — Ардов захлопнул свою книжечку. — Общая картина мне представляется понятной…

Он поежился под взглядом мадам.

— Господин сыщик, — тихо произнесла шляпница, — булавок здесь нет. Не хотите поискать в другом месте?

Илье Алексеевичу показалось, что мадам Дефонтель намеревается укусить его за шею. Он кивнул и поспешил к выходу, задевая болванки со шляпками.

Выйдя из салона на Садовую, Ардов некоторое время глотал ртом воздух, словно вынырнул из набитого тиной безвоздушного аквариума. Неподалеку у тумбы какой-то хромой с гнутым носом и цветком в петлице отчитывал растерянного господина сипловатым, слегка гундосым голосом. Со слов хромого выходило, будто прохожий только что налетел на него самым беспардонным образом и выбил из рук коробку с чайным сервизом из двадцати четырех предметов. Скособоченная коробка в лентах и с картинкой роскошной посуды, отмеченной скрещенными синими мечами — знаменитой эмблемой Мейсенской мануфактуры с двухсотлетней историей, — лежала тут же, у ног хромого. Для пущей убедительности он пнул ее ногой, и та отозвалась жалобным звуком битого фарфора. Напор гундосого был столь решителен, а душевные страдания столь убедительны, что остановленный им прохожий в конце концов с извинениями вытащил портмоне и протянул желтоватую «катеньку»[6]…

Придя в себя, Ардов обнаружил в собственных руках раскрытую записную книжку. В накрученных каракулях можно было различить кое-какие слова:

— Вы что, теперь всех покойников к нам волочь будете?

Троекрутов стоял над телом Виктора Иудовича, которое дворники только что выгрузили из подводы и уложили на секционный стол. В прозекторскую набился едва ли не весь участок. Пристав бросил недовольный взгляд на городового, организовавшего доставку трупа на телеге. Тот что-то пробубнил в свое оправдание и, выпучив глаза, кивнул на стоящего тут же Ардова.

— У нас здесь не мертвецкая, господин Ардов!.. Мы преступников ловим, а не… не…

— А не трупы по городу собираем! — подсказал фон Штайндлер.

— Да… Какое это имеет отношение к порученному вам делу?

— Ясно же — помер собственной смертью.

— Апоплексический удар!

— Обстоятельство, конечно, грустное, но вполне, я бы сказал, обыденное. Читали «Палату № 6» в «Русской мысли»?

— Да уж, кругом обман, зло, воровство, кто ж тут выдержит…

Обмен мнениями прервал хриплый возглас за спинами чинов полиции:

— Табакеркой в висок!

Все обернулись на голос. У входа в прозекторскую стоял невысокий господин в состоянии воинственного возбуждения, как бывает с некоторыми в состоянии легкого подпития вкупе с общей неудовлетворенностью жизнью. Усы его были неухоженны, да и весь вид производил впечатление помятости. Это был эксперт-криминалист Жарков.

— Я говорю, умер от апоплексического удара табакеркой в висок.

Жарков бросил быстрый взгляд на труп и прошел в угол. С его появлением у собравшихся пропало чувство уверенности.

— При чем здесь табакерка? — удивился фон Штайндлер.

— Не будем торопиться, господа пинкертоны! — Не обращая внимания на присутствующих, Жарков снял сюртук, надел заляпанный бурыми пятнами кожаный фартук и принялся возиться с завязками. — Наблюдаю трупный мышечный спазм — явный признак насильственной смерти. Что было в правой руке?

— Шляпная коробка, — сказал Ардов и кивнул в сторону коробки, доставленной вместе с трупом.

— Местный спазм характерен для насильственной смерти. Необходимо вскрытие.

— Начинается… — пробормотал фон Штайнберг себе под нос.

— Ну, вот что, господин Ардов, — подал голос пристав. — Раз уж вы этот труп привезли, вы уж и расследуйте!

Троекрутов со свитой направился к выходу.

— Оба дела — за три дня, — на всякий случай уточнил фон Штайндлер.

— Да… — подтвердил Троекрутов, задержавшись у двери. — Вот Петр Палыч окажет вам содействие.

Когда чины полиции покинули прозекторскую, Жарков с любопытством уставился на Ардова. Потом подошел к шкафчику, произвел там звон и бульканье, извлек рюмочку.

— Два дела за три дня?

— Да. Если пройду испытательный срок — заступлю к вам в участок агентом по сыскному делу.

Жарков медленно осушил рюмочку, прикрыл глаза и прислушался к произведенному внутри эффекту.

— А чего это вас в полицию потянуло? С виду вы человек вроде приличный…

— Хочу преступников наказать. Восстановить справедливость.

Жарков внимательно посмотрел на Ардова.

— К этому делу надо бы подходить без страсти, — произнес он задумчиво. — Иначе можно и невиновного обличить.

Ардов промолчал. Жарков полез в шкафчик обновить рюмочку.

— Скажите-ка лучше, зачем велели труп в участок доставить? Честно говоря, никакого мышечного спазма у трупа нет, так что апоплексический удар весьма вероятен. Троекрутов прав — если всех мертвяков на участке сюда тащить, нам в самую пору рядом ложиться.

— У него перламутровая горошина.

Жарков бросил на молодого человека удивленный взгляд.

— Вот здесь, в области ключицы… слева, — пояснил Ардов.

Отставив рюмку, Жарков подошел к столу и наклонился над трупом. Отвернув лацкан, он действительно обнаружил массивную бусину. Разглядев ее с разных сторон, криминалист извлек из ящика стола хирургический зажим и, обхватив горошину, резким движением извлек из тела двадцатисантиметровую шляпную булавку.

— Ого! — с восторгом воскликнул Жарков.

— Шляпная булавка?

— Мастерски! Прямо в сердце. — Жарков был явно восхищен техникой исполнения смертельного удара. — Грудину с одного раза можно и не пробить. А вот шея, печень, пах, вены на конечностях — эти точки не для дилетантов…

Жарков бросил булавку в поддон и принялся исследовать карманы усопшего.

— Преступник явно разбирается в анатомии — добрался до сердца самым удобным способом. При таком ударе нужен минимум усилий, но точность должна быть филигранной.

Ардов протянул руку к булавке.

— Эй, эй! Не вздумайте лапать! — грубовато предостерег криминалист. — Мне еще отпечатки пальцев снимать!

Ардов послушно убрал руки. Потом извлек из кармана лупу и принялся рассматривать навершие булавки, вполне подходившее под описание, данное мадам Дефонтель. Рядом появлялись предметы, извлеченные Жарковым: часы с цепочкой, пенсне в золотой оправе, портмоне, миниатюрный ключик с костяным брелоком в виде кабанчика, номерной жетон «Биржевой маклер» с инициалами «В.И.М.-П.», серебряная расчесочка…

— Знаете, что такое отпечатки? По методу Хуана Вучетича?

Сполоснув кисти под рукомойником, Жарков приблизился к стене, на которой были расположены два десятка портретов выдающихся криминалистов, любовно заправленные в разнообразные рамки.

— Величайший аргентинский антрополог, создатель уникального регистра иконофалангометрии! — с чувством проговорил криминалист и ткнул в один из портретов.

— Да, — отозвался Ардов. — Я читал год назад в «Цюрхер Цайтунге» заметку о деле Франциски Рохас. Она обвинила любовника в убийстве своих детей.

Жарков резко развернулся. Глаза его горели.

— Совершенно верно! Франциска Рохас из Буэнос-Айреса! Мерзавка исполнила целый спектакль, желая убедить присяжных в своей невиновности. Однако обнаруженные Вучетичем кровавые отпечатки дали неопровержимое доказательство, что это именно она — эта самая Рохас! — собственноручно зарезала несчастных крошек! Вы помните, как Вучетич решил дело?

— В заметке утверждалось, что расположение папиллярных линий на пальцах каждого человека уникально.

— Вот именно! Уникально! Вот именно!

Жарков почти с любовью смотрел на Ардова.

— Поверить не могу, что вы читали…

Он на мгновение задумался, словно решая, стоит ли раскрыть Ардову нечто важное. Решившись, Жарков продолжил:

— Два года назад я осматривал ювелирный магазин, который ограбили ночью. Никаких следов! Как позже выяснилось, преступник действовал при свече и в перчатках. Но! Мне удалось обнаружить маленькую каплю застывшего парафина. Вот такую! А на ней — крохотный отпечаток кожи! Чтобы зажечь свечу, преступник вынужден был снять перчатку, иначе не мог достать спичку. В этот момент капля парафина и упала на обнаженную руку. Крохотный отпечаток! Но мне этого было достаточно!

Как заправский фокусник, Жарков эффектно сорвал ткань, укрывавшую некий предмет на столе. Это оказался микроскоп.

— При шестикратном увеличении я обнаружил на поверхности парафина отпечатки пор. Это были устья потовых желез преступника! Когда был задержан подозреваемый и ему не могли предъявить ни одной улики, мне достаточно было снять отпечатки пальцев и сличить с рисунком на капле парафина. Вот так-то, мой юный друг.

Жарков вдруг осекся, зачем-то схватил с полки увесистый том «Руководства для судебных следователей, чинов жандармерии и полиции» и принялся листать.

— Правда, присяжные все равно оправдали воришку… — спустя время пробормотал он с горечью. — Они просто не поверили, что по парафиновому отпечатку можно идентифицировать человека.

Захлопнув книгу, Жарков постучал пальцем по обложке.

— Вы знакомы с «Руководством» Ганса Гросса?

— Нет. Но в университете я прочел руководства фон Ягеманна, Рихтера и Циммермана.

— Что ж… Неплохо… Весьма неплохо… А русских?

— Квачевского, Владимирова, Трегубова.

— Неплохо, неплохо… Чувствую, из вас может выйти толк… Тут ведь никому невозможно вдолбить, что внимательный осмотр места происшествия — наиглавнейший этап в расследовании! Наиглавнейший! Ничего нельзя упускать! Вы помните, кто был осужден по делу об убийстве старика Карамазова?

— Вы имеете в виду роман Достоевского? — с некоторым удивлением уточнил Ардов.

— Да, да, именно его. Там, где Федору Павловичу проломили голову.

— По этому делу виновным был признан его сын Митя.

— Вот именно! Митя. Вот именно! — Жарков опять начинал закипать — как видно, столь резкие перепады были привычны для его натуры. — Уверяю вас, если бы следователь произвел тщательный осмотр места преступления, Митя был бы оправдан!

Не дождавшись обычного в этом месте возгласа «Не может быть!», Жарков тем не менее продолжил:

— Напомните, как Митя подходил к дому жертвы.

— Через сад.

— Вот именно! Перепрыгнул через забор. Что должно было остаться на его сапогах?

— Садовая грязь?

— Совершенно верно! Земля! Но если бы следователь взял на себя труд внимательно осмотреть дом старика, то никаких частиц почвы на месте преступления он бы не обнаружил! Их там попросту не было!

Жарков сделал паузу в ожидании реакции собеседника, но ее опять не последовало.

— Какой из этого следует вывод? — осведомился он.

Ардов молчал.

— Как минимум о невиновности Мити! — воскликнул Жарков. — Ведь очевидно же, что через калитку прошел кто-то другой.

Было заметно, что расследование, проведенное в романе c нарушением всех мыслимых процедур, давно и сильно волнует криминалиста. Словно осознав, что возбудился сверхдопустимой меры, Жарков усилием воли взял себя в руки.

— Видите, как важны детали, — резюмировал он, желая придать этому отступлению какой-то практический смысл. — Вот вы. Вы помните, как обнаружили тело?

Ардов, отвлекшись от своих мыслей, взглянул на Жаркова, потом прикрыл глаза.

— Я вышел из шляпного салона мадам Дефонтель… — медленно проговорил он. — Тело упало на пятно известки.

— Гашеная известь? — отозвался Жарков. — На пятне могли остаться отпечатки обуви. Не заметили?

Ардов непроизвольно сделал несколько судорожных вдохов и оказался опять над трупом перед витриной шляпного салона.

— Да, вы правы. На пятне виднелся след…

— Мужской или женский?

— Скорее мужской.

Ардов перевел взгляд на ноги столпившихся у трупа прохожих.

— Как же я сразу не увидел! — воскликнул он.

— Что? Что вы заметили?

Жаркова совершенно не смутило, что Ардов сидел на корточках в центре прозекторской, — он был полностью поглощен следственным экспериментом.

— Испачканные мелом ботинки были на одном из прохожих!

— А лицо? — едва не закричал Жарков. — Лицо разглядели?

Ардов встал и посмотрел куда-то за спину Жаркову. Тот невольно обернулся.

— Мешает городовой…

Жарков поспешно отступил, Ардов сделал шаг в сторону, желая что-то разглядеть за невидимой преградой.

— Он отвернулся. Отвернулся и ушел.

Жарков досадливо крякнул.

— Скажите хотя бы, как он был одет?

— Черный сюртук и котелок.

— Жаль, что не разглядели лица. С такими способностями могли бы составить сигналетический портрет преступника по методу Альфонса Бертильона.

Жарков указал на центральный портрет в композиции на стене. Ардов достал из жилетного кармана камею — изящную овальную брошку с вырезанным женским барельефом.

— И вот еще. Лежала рядом с трупом.

Хозяин прозекторской повертел украшение в руках.

— След мужской, камея — женская. Думаете, преступная парочка? Отдает водевилем, не находите?

Помолчав, он решительно протянул Ардову руку:

— Жарков Петр Палыч, никому не нужный здесь эксперт-криминалист…

Вместо рукопожатия Ардов резко отпрыгнул в сторону. Это выглядело странно. Жарков так и остался стоять с протянутой рукой.

— Простите. Лошадь… — смущенно пробормотал молодой человек.

— А-а-а, понимаю, — кивнул Жарков, словно ответ нисколько его не удивил — так обычно ведут себя с сумасшедшими. — Какой масти?

— Гнедая. Звезда с узкой проточиной, белые отметины на ногах по венчику. Правая передняя — в полбабки. Сорочий глаз.

Дав описание животного, Илья Алексеевич наконец пожал протянутую руку.

— Ардов Илья Алексеевич.

Жаркова осенила мысль:

— Погодите… Вы описывали лошадь, которую…

— Которую остановил городовой, — кивнул Ардов. — Извозчик был пьян, и если бы я не посторонился, был бы сбит вне всяких сомнений.

Жарков завороженно смотрел на молодого человека. Тот, кашлянув, направился к двери.

— Вы слыхали о Симониде? — остановил его криминалист.

— Я не люблю поэзию… Образы чаще всего нелепы…

— Он не только парфении писал.

Жарков подошел к Ардову и деликатно увлек его обратно к стене с портретами.

— Как-то Симонид был участником застолья, но ушел раньше. А в зале тем временем обвалился потолок, и все погибли. Для опознания пригласили Симонида, и вообразите — он точно указал имена обезображенных тел. Знаете как? Симонид в точности воспроизвел в памяти расположение гостей во время застолья! Этот способ называют «метод римской комнаты».

Жарков взял молодого человека за плечи и отвернул от стены.

— Не припомните, на каком месте висит портрет Хуана Вучетича?

Сделав невольный резкий вдох, Ардов пошевелил губами и произнес:

— Третий ряд пятое место.

— А Ганса Гросса? Лицо полноватое, прямоугольное, облысение седьмой стадии, нос картошкой, большие уши, седые моржовые усы, борода «островок».

Подумав, Жарков не удержался и добавил:

— Именно он предложил называть науку о раскрытии преступлений «криминалистикой».

— Второй ряд, третий справа.

Жарков удовлетворенно крякнул.

— Альфонс Бертильон?

Ардов прищурился, словно пытался прочесть мелкие подписи под портретами, хотя его взгляд был устремлен на пустую стену. Жарков опять дал описание:

— Лицо треугольное, волосы густые короткие, высокий лоб, нос прямой с горбинкой, уши прилегающие, борода «утиный хвост» с проседью.

— Вероятно, это ваш любимый криминалист? — улыбнулся Ардов. — Вы отвели ему самое почетное место.

Жарков кивнул:

— Создатель метода идентификации преступника по его антропометрическим данным.

— Первый ряд, третье место.

— Феноменально, Илья Алексеевич! Просто феноменально. У вас редкое свойство памяти — она ничего не теряет! Уверен, вы сможете достичь успехов в сыскном деле… Если, конечно, не будете пренебрегать основами криминалистики.

Про уникальные свойства своей памяти Ардов знал с детства. Правда, до семи лет он не подозревал, что в этом есть что-то исключительное, и был уверен, что другие воспринимают мир также. Способности его обнаружились случайно, когда он поправил отца, взявшегося под впечатлением от встречи с настоятелем Андреевского собора отцом Иоанном вычитать Великим постом всю псалтырь и однажды перескочившего через строчку. Илья возился рядом и во время чтения шестнадцатой кафизмы просто произнес вслух пропущенное:

— …утверждены в век века, сотворены во истине и правоте…

Сперва отец не обратил внимания и хотел было продолжить. Но вдруг остановился и обернулся к сыну:

— Что?

Илюша поднял взгляд и договорил окончание строки:

— …избавление посла людем Своим…

Отец сверился с текстом и осторожно поинтересовался:

— Ты что же, знаешь псалтырь?

В ходе дальнейшего расследования выяснилось, что за полтора года до этого, когда хоронили маменьку, Илья слышал слова священной книги в церкви, где перед погребением всю ночь читал над гробом псалтырь приглашенный монашек. Отец попросил Илюшу продолжить чтение, и тот без видимого усилия принялся произносить услышанный однажды текст. Какого-то практического применения этим способностям найти не удалось, если не считать «фокус», который отец любил разыгрывать перед редкими гостями, приглашая Илью воспроизвести по памяти длиннющий числовой ряд, написанный и оглашенный кем-то из присутствующих. Да еще однажды, уже после смерти отца, когда управляющий банка поинтересовался, знает ли Илья цифры номерного счета и сейфовый код, в котором оказались ценные бумаги, позволившие Илье не думать о хлебе насущном, оставшись в 18 лет сиротой. Эти цифры отец попросил запомнить незадолго до убийства.

— Петр Палыч, как бы вы действовали на моем месте? — спросил Ардов у Жаркова, который продолжал разглагольствовать о пользе бертельонирования, с таким трудом внедряемого в российскую криминалистику.

— Все просто! — охотно отозвался опытный коллега. — Надо собрать улики, очертить круг подозреваемых, проверить алиби, установить мотивы и — вуаля: преступник у нас в кармане!

Алгоритм выглядел лаконично и просто, но первый же пункт поставил Илью Алексеевича в тупик.

— Где же взять эти улики?

— Башмак, Ардов! По отпечатку следа можно найти обувь, а по ней — человека. Если у этого человека имелся мотив к убийству — можно передавать дело в суд, а там — присяжные определят. Конечно, далеко не всегда удается раздобыть исчерпывающие доказательства. Бывает, что кроме подозрения и нет ничего. И здесь толковый агент должен уметь представить дело таким образом, чтобы у подозреваемого сложилась полная убежденность, что скрывать больше нечего. Опытный преступник, конечно, раскаиваться не станет, а вот человек оступившийся, совершивший злодеяние по обстоятельствам, наверняка раскроется — ради облегчения мук грешной души, все еще сохраняющей в себе присутствие Божье. Вот к такому раскаянию надо уметь подвести.

Ардов поднял неуверенный взгляд от пола, где, казалось, все еще оставалось неубранным белое пятно, сделанное малярами у шляпного салона.

— Башмак?

— Пожалуй, башмак, — с некоторой растерянностью согласился Жарков. — У вас есть подозреваемые?

— Подозреваемые?

— Именно!

Ардов достал из кармана записную книжку.

— Башма-а-а-ак! — протянул он так, словно постиг великую тайну. — Ну конечно!

Озаренный открытием, новоиспеченный агент сыскного отделения стремглав выскочил из прозекторской.

Илья Алексеевич мчался по Гороховой, не умея оторвать взгляда от ног многочисленных прохожих, встречавшихся по пути. Идея насчет обуви так его вдохновила, что сейчас им владело чувство, будто он вот-вот схватит преступника. Один раз он и вправду остановил какого-то приказчика у Каменного моста, но при ближайшем рассмотрении ботинки оказались совершенно другого фасона, так что сыскному агенту пришлось долго извиняться и выдумывать объяснения о точно таких же, якобы украденных у него в поезде.

— А что же вы от меня хотите? — угрюмо поинтересовался Касьян Демьяныч Костоглот, выслушав сбивчивый рассказ молодого агента сыскного отделения.

Первый подозреваемый из блокнота Ардова, побывавший утром в салоне мадам Дефонтель, оказался главой акционерного общества «Златоустовская железная дорога» с конторой на набережной Екатерининского канала. Илье Алексеевичу пришлось провести не менее часа в приемной среди многочисленных моделей паровозов на полках и подставках, прежде чем высокий начальник соблаговолил принять нежданного посетителя.

— Покупка шляпы разве преступление?

— Нет, — согласился полицейский чиновник. — Но в это утро из салона пропали шляпные булавки…

Голос у Костоглота был низкий и горячий, Ардову казалось, что во время разговора у железнодорожного магната вылетают изо рта раскаленные угольки. Опасаясь обжечься, он даже несколько раз откинулся на спинку стула. Это свойство — видеть голос собеседника — сопровождало Илью Алексеевича с самого детства, как и уникальная память. Как-то однажды, когда он был еще совсем маленьким, во время прогулки по Невскому маменька купила ему сахарную конфетку на палочке. Продавец с большой косматой бородой протянул Илюше две карамельные фигурки и спросил: «Тебе какую зверушку — петушка или лягушку?» Увидев, как изо рта продавца, словно из кувшина, прямо на конфеты медленно выливаются прокисшие щи с кусками капусты, Илюша заплакал. Он так и не сумел объяснить маменьке причину огорчения, знай только твердил «щи» да «щи…», чем окончательно запутал и ее, и няньку.

Почти все звуки имели для Ардова цвет, а зачастую и вкус. Никакой радости от этого он не испытывал, а даже наоборот — скорее страдал. Достаточно было неожиданно подать голос собаке за окном, чтобы вкус пудинга, поданного за обедом, в мгновение становился прогорклым, а молоко «подгорало» прямо во рту. Свойство это он скрывал, поскольку близкие не понимали, а сверстники на улице дразнились. Доктор Лунц в Женеве принялся было с увлечением изучать этот феномен, но через три года вынужден был признать полное бессилие науки и, не умея выявить и исправить причину сбоя, сосредоточился на поиске инструментов для уравновешивания вкусовых галлюцинаций. Было понятно, что проще всего справляться с внезапным вкусом можно при помощи другого звука, который в силу своей благозвучности вызывал у пациента сладость или иное благоприятное ощущение. Но невозможно провести всю жизнь в филармоническом зале. «Звук в карман не положишь», — как-то заметил Ардов и этим натолкнул доктора на мысль изготовить маленькие музыкальные шкатулки на разные случаи. Сначала были выбраны наиболее «вкусные» мелодии, а потом приглашенному часовых дел мастеру пришлось изрядно повозиться, отлаживая сцепление музыкальных гребенок со штырьками на цилиндриках. В итоге в распоряжении Ильи Алексеевича оказалось несколько милых коробочек, положивших начало целой коллекции, которую он с той поры усердно пополнял. Однако же неудобство этого метода было очевидно: не всякие обстоятельства допускают внезапное прослушивание механической мелодии. Тогда часовщик изготовил для Ардова специальные часы, которые исполняли мелодию не по истечении заданного промежутка времени, а всякий раз, как только владелец открывал крышку. Правда, частенько это приводило к казусам, когда присутствующие принимались сверять время, и Ардову приходилось, краснея, бормотать, что его часы, видимо, врут.

В поисках лучшего решения доктор Лунц взялся за разработку пилюлек с разными вкусами, для чего пригласил знаменитого ученого, профессора химического института в Цюрихе Альфреда Вернера. Были выделены три основных вкуса — кислота, горечь и соль, которым следовало найти уравновешивание. В результате многочисленных экспериментов Ардов стал-таки обладателем маленьких стеклянных колбочек, которые он каждый вечер наполнял крупинками из трех разных коробочек. Колбочки нашли свое место в специальной кожаной наручи под манжетой. Ардову пришлось потратить время на тренировки, чтобы научиться извлекать их без привлечения внимания, и теперь он делал это почти филигранно. Правда, пилюльки срабатывали не всегда, но все-таки это было лучше, чем ничего.

— Чушь собачья! — Костоглот выдохнул очередной сноп искр, и Ардов невольно смахнул с рукава невидимые угольки, отчего пришел в еще большее смущение. — С этим вы явились? Выяснить, не крал ли я булавок? Да я такими булавками могу путь отсюда до вашего участка выложить. В три слоя!

— И одной из булавок убили человека, — наконец закончил мысль Илья Алексеевич. — Там же, рядом с салоном мадам Дефонтель.

Костоглот умерил раздражение и задумался. Привычным жестом он открыл лежавшую на столе изящную серебряную табакерку, набрал в щепотку табачной пыли и поочередно поднес к каждой ноздре, шумно вдыхая. Ардов быстрым движением извлек из манжеты колбочку, уронил в ладонь беленькую горошинку и метким броском отправил ее в рот. Дважды чихнув, Костоглот утробно прорычал и впал в задумчивое состояние, воспользовавшись которым сыскной агент слегка отклонился назад и попытался заглянуть под стол, где скрывались ноги коммерсанта.

— Кого же убили? — наконец вернулся к разговору Костоглот.

— Мармонтова-Пекарского Виктора Иудовича. Биржевого маклера. Вы были знакомы?

Илья Алексеевич рассосал пилюльку, и ему, кажется, слегка полегчало.

— Ну так, встречался пару раз, — неопределенно повел плечами Костоглот. — В бильярдном клубе.

— Играете в бильярд? — Ардов оживился, делая вид, что сам увлекается игрой. В учебниках по криминалистике следователям рекомендовали располагать к себе собеседника, находя общие интересы.

— Ну так… — опять пожал плечами Костоглот. — Иногда заглядываю в «Марсель» раскатать партейку-другую…

Костоглот замолчал, а Ардов силился припомнить что-нибудь об игре, от которой был чрезвычайно далек. Наконец в памяти всплыли страницы «Нивы» за номером 43.

— Вы слыхали, в Мюнхене изобрели бильярд с зеркалами? По бортам стола под известным углом ставят шесть зеркал, благодаря чему игрок сразу может знать, каким манером и на сколько ладов можно пустить шар. Говорят, изобретение пользуется большим спросом у новичков.

Костоглот с сомнением взглянул на молодого человека.

— Дурь порядочная.

— Отчего же?

— У них там, в этом Мюнхене, что же, шары за борт не вылетают? Это ж сколько они стекла переколотят, прежде чем шалявый[7] мазом заделается?.. — Спохватившись, Костоглот поправился: — Я хотел сказать, прежде чем новичок мастером станет.

От смущения Ардов не заметил, что Костоглот перешел было на воровской жаргон.

— Да, пожалуй, вы правы… — поторопился согласиться следователь. — Как думаете, у Мармонтова были враги, завистники? — решил он перейти к делу, бросив попытки разглагольствовать о неведомой игре.

— У кого их нет? — справедливо заметил Костоглот. — Человечья порода — товар порченый.

— А вы сами? У вас были основания недолюбливать Мармонтова?

— Сказать по правде, натуры он был гадливой… На обмане капитал нажил.

Костоглот опять задумался, словно что-то припоминая. Очнувшись, он вернул себе грубоватую манеру.

— Вы что же, думаете, это я его булавкой ткнул?

— Что вы, это было бы слишком очевидно. Мол, кто был в салоне, тот и виновен. — Ардов неловко хохотнул и тут же сник, поскольку Костоглот никак не оценил его попытку иронического к себе отношения. — Для кого изволили заказать шляпку, если не секрет? Вероятно, для супруги?

— Я холост, — коротко ответил магнат.

Илья Алексеевич окончательно растерялся и, набравши воздуху, выпалил:

— А у вас есть алиби?

— Какое еще алиби? — едва не с угрозой спросил коммерсант.

— Где вы были сегодня в полдень?

— Здесь, в конторе. После салона сразу сюда и прибыл. Двадцать пять душ служащих могут это подтвердить. — Костоглот буравил Ардова нехорошим взглядом. — Егорка! — вдруг гаркнул он что есть мочи, и Илья Алексеевич подпрыгнул на стуле от неожиданности. Его обдало огненной волной с запахом горелого пера.

Дверь скрипнула, и в проеме появилась голова секретаря, расчесанная на прямой пробор.

— Слушаю, Касьян Демьяныч!

У Ардова сложилось впечатление, что помощник все это время стоял за дверью и только и ждал, чтобы откликнуться на призыв.

— Господин полицейский желают знать, где я был сегодня в полдень.

— Об этот час Касьян Демьяныч изволили пребывать в конторе, в которую прибыли без четверти десять, о чем имеется соответствующая запись в реестре приходов, — с готовностью доложил помощник.

— Ступай.

Дверь тут же затворилась. Костоглот вышел из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

— Еще вопросы есть?

Ардов уставился на ноги железнодорожного магната.

— Что? Почему вы пялитесь на мои ботинки? — не удержался Костоглот.

— Какая прекрасная обувь. Я недавно вернулся в Петербург, еще плохо ориентируюсь. Это вы на заказ шили?

Костоглот слегка растерялся от резкой смены темы.

— Магазин башмачных товаров Собцова. Семь девяносто за пару.

— Это в Гостином дворе?

— Угу.

— А размер не подскажете?

— У меня? Фут с четвертью. Зачем вам?

— Не подходят…

Ботинки и вправду были большие. При мысленном наложении на меловой след они существенно выступали за его пределы. Ардов досадливо сжал губы и мысленно вычеркнул фамилию Костоглота из записной книжки.

Путь до Перинной улицы Ардов преодолел за четверть часа. В голове он еще раз прокрутил беседу с Костоглотом, отмечая, какие вопросы забыл задать: что за обманные дела Мармонтова-Пекарского имел в виду Касьян Демьяныч, почему такой занятой человек отправился за шляпкой самолично, а не послал расчесанного на прямой пробор помощника, знаком ли он с доктором Бессоновым, который явился в салон следом. Впрочем, гигантский размер ноги с гарантией исключал господина железнодорожного магната из числа подозреваемых. Если, конечно, след на пятне известки действительно принадлежал убийце. Сосредоточившись на размышлениях, Ардов никак не заметил, что в сотне шагов за ним увязалась темная фигура, которая тенью обтекала встречных прохожих, неотрывно следуя за сыщиком.

В приемной доктора Бессонова, стены которой были увешаны дипломами и благодарственными письмами, Илья Алексеевич застал девушку, примерявшую перед зеркалом шляпку с васильками. Очевидно, это и была дочь популярного психолога Алина. На краешке стола лежал раскрытый учебник анатомии с картинкой человеческого тела в разрезе.

— Какая милая шляпка, — обнаружил себя Ардов.

Перед взглядом Ильи Алексеевича сама собой раскрылась страница модного журнала из салона мадам Дефонтель, на которой Василиса указала модель с цветками и бабочками, выбранную Бессоновой. Девушка развернулась и одарила молодого человека смущенной улыбкой. Окинув нового клиента быстрым взглядом, она указала на кресло. В ее глазах загорелись озорные искорки.

— Доктор Бессонов сейчас придет, давайте пока оформим карточку.

C этими словами Алина отбросила шляпку, вынув из нее длинную булавку, и сделала вид, будто именно ей намеревается записывать ответы. Голос девушки имел оранжевый цвет, словно кто-то выдавливал брызги из апельсиновой кожуры.

— Как вас зовут?

— Ардов Илья Алексеевич.

— Прекрасно!

Новый сноп оранжевых брызг задрожал над столом. Алина, словно пером, оцарапала острием карточку.

— На что жалуетесь?

Илья Алексеевич замер в нерешительности, собираясь с силами. Рот наполнился вкусом цитруса.

— Буквально потерял покой, — наконец выговорил он вполне искренне.

— Меланхолия? Вас тревожат навязчивые мысли?

— Бывает.

Алина размахивала булавкой, продолжая розыгрыш. Ардов подметил, что навершие булавки отличалось от той жемчужины, которая украшала орудие убийства Мармонтова-Пекарского.

— Чувство вины? — продолжала девушка.

— Пожалуй…

— Быть может, желание убить собственного отца?

Ардов вздрогнул, но Алина не обратила внимания. Увлеченная игрой, она встала из-за стола и принялась расхаживать по комнате, стараясь в осанке и голосе походить на профессора, которого, верно, встречала на лекциях в медицинском институте.

— Не пугайтесь. В определенный момент ребенок начинает понимать, что попытка устранить отца как соперника на пути обладания матерью встретит с его стороны наказание через кастрацию.

Илья Алексеевич с удивлением взглянул на девушку. Вне всяких сомнений, перед ним была очень яркая особа. Представить такое смелое заявление где-нибудь в великосветском салоне было просто немыслимо. Да и сама статья малоизвестного австрийского психолога, которую цитировала Алина, была, кажется, отвергнута академическим сообществом и признана шарлатанством. Автор, например, утверждал, что в основе такого недуга, как женская истерия, лежит подавление желаний сексуального характера. Ардов как-то встречался с этим занятным господином в Вене — по просьбе доктора Лунца он пытался применить для лечения ардовской депрессии свой новый «катартический метод», но опыт показался неудачным.

Тем временем девушка продолжала:

— Желая сохранить свою мужественность, ребенку приходится отвергнуть желание обладать матерью и, соответственно, отказаться от устранения отца. Но загнанное в область бессознательного, это желание становится основой для постоянного чувства вины. Вот мы и вскрыли причины вашего чувства.

Алина остановилась перед гостем и наклонилась.

— Поверьте, в этом нет ничего странного! — проговорила она теплым доверительным тоном. — Андрей Феоктистович разъяснит вам все наилучшим образом.

Девушка не мигая смотрела в глаза Ардова. Вкус апельсина перебила волна кислятины.

— Мой отец был убит четыре года назад, — сказал молодой человек и поморщился, сглотнув слюну.

Эта картина до сих пор не отпускала Илью Алексеевича. В тот день он вернулся из университета домой, в особняк на Невском, около двух часов. Дверь оказалась не заперта. Он уже было представил, как в шутку пожурит Нилыча за «двери нараспашку», а лакей примется всерьез охать и ругать себя за невнимательность, как вдруг увидел застывший в удивлении взгляд старика-лакея, сидящего на полу у стены. Нилыч был мертв. Из груди торчала рукоятка ножа. Рот Ардова вмиг наполнился кислой слюной, а в ушах появилось протяжное многоголосие комариного хора. Обреченно он ступил дальше в прихожую и уже не удивился, когда перед ним открылось лежащее ничком тело отца в шлафроке. Ковер под ним потемнел от натекшей крови. Далее, у двери в гостиную, под зеркалом лежал и труп Лизаветы — глупенькой, но доброй молодой мачехи Ильи. Ее бежевое платье было сплошь покрыто красными пятнами, словно ее поливали из брызгалки. Пятна были и на обоях, и на кушетке, и на зеркале…

Алина смутилась и вернулась к столу, где принялась перекладывать папки. Ардов встал. Сейчас розыгрыш казался ему совершенно неуместным.

— Где вы были сегодня в полдень? — спросил он возможно более строгим тоном.

Девушка взглянула с подозрением.

— А почему вы спрашиваете?

— По делу службы.

— Что ж у вас за служба?

— Полиция.

Услышав ответ, Алина растеряла остатки своей озорной приветливости.

— А с виду приличный человек, — с досадой молвила она. — Значит, власти хотите. Как все мужчины.

Неожиданный вывод обескуражил Ардова. Он даже не сразу заметил, что в комнату тихо вошла миниатюрная служанка в необычной черной одежде наподобие халхасского дэгэла[8] с намерением протереть зеркало.

— Власти? — растерянно произнес он. — Позвольте, я ищу преступника.

— Нет, это вы — позвольте!

Девушка на глазах превращалась в форменную фурию. Набрав побольше воздуха, Алина уже готова была обрушиться на молодого человека с новыми обвинениями, но неожиданно отвлеклась на служанку:

— Выйдите отсюда, Энху€! — буквально закричала она. — Разве вы не видите, что сейчас вам здесь не место?!

Служанка покорно удалилась из комнаты, Алина же вернулась к Ардову. Ее голос звучал одновременно гневно и насмешливо:

— Ждете, что перед вами будут лебезить, просить прощения, уверять в собственной невиновности? Извольте! Сегодня в полдень я была на лекции по фармакогнозии и фармации на Женских медицинских курсах! Можете справиться у профессора Траппа.

— Алина, что происходит? — прозвучал строгий голос.

Ардов оглянулся и увидел в дверях доктора Бессонова, который, очевидно, слышал последние фразы. Мужчина был безупречно одет, источал запах флердоранжа, вид имел холеный и дорогой.

— Ты что себе позволяешь? — продолжил он так же холодно. — Выйди сейчас же!

Алина почти выбежала из приемной, бросив на отца полный ненависти взгляд.

— Простите мою дочь, — мягко обратился Бессонов к гостю, — она вела себя отвратительно.

— Ничего, — только и смог выдавить Ардов, смущенный разыгравшимся скандалом, причина которого осталась ему неясна.

Доктор Бессонов был чрезвычайно популярной фигурой в Санкт-Петербурге: он слыл передовым ученым-психологом, внедрявшим в повседневную жизнь самые революционные взгляды и методики. У него брали интервью, приглашали на диспуты, записывались на приемы. Диковинкой считались его «психологические группы», про которые ходили легенды, будто на них происходит совершенное перерождение личности и полный катарсис. Стоили они недешево, и попасть туда было непросто. Не далее как вчера Ардов видел Бессонова на сцене Общества развития науки, куда вынужден был отправиться вместе с Анастасией Аркадьевной под девизом «Это же единственная лекция о возрастающей роли психологии в обществе!» сразу же после завтрака. Несмотря на возраст, княгиня сохраняла чрезвычайную открытость всему новому и, желательно, необычному. Новинки техники, открытия в науке, достижения в искусствах, модные поветрия, гастроли заезжих мастеров и выставки национальных достижений — все это вызывало у нее острейший интерес и желание ознакомиться, составить собственное мнение и, по возможности, найти применение в своем обиходе. Либо просто стать обладательницей. «Без психологии сегодня невозможно развитие никаких сфер и областей, — пояснила она свою позицию, вставая из-за стола. — Я уж не говорю о личном развитии». Публика, набившаяся в лекционный зал, была довольно разномастной — от студентов и вольнослушателей до вполне респектабельных господ в шелковых галстуках. Надо признать, что Бессонов был совсем не так зануден, как его европейские коллеги, на которых Ардов уж насмотрелся. «Человек двойственен по природе, предназначению, жизни, — припомнил Ардов начало вчерашнего выступления доктора. — В нем всегда есть и светлое, и темное, он и дающий, и принимающий. В этом дуализме — основа первых религий, многих философских, психологических и прочих изысканий…»

Бессонов пригласил господина следователя в просторный кабинет, который прилегал к приемной. В помещении имелись четыре украшенные резьбой деревянные колонны, у стены на тонком ковре с херизским узором возвышался письменный стол с напольными статуями сидящих в лотосе бронзовых Будд по бокам, на самом столе — ряд из шести фигурок Ганеш с разными музыкальными инструментами в руках. Почти все стены были уставлены застекленными шкафами с книгами и безделушками, а в центре по кругу стояли кресла с резными слонами в подлокотниках. В них, очевидно, и располагались клиенты во время знаменитых групповых сеансов доктора Бессонова. В помещении ощущался тяжелый, смолистый, дымный аромат «драконовой крови» — редкого благовония с острова Сокотра.

Излагая суть дела, Ардов неотрывно изучал ботинки хозяина кабинета. Они были похожи на те, испачканные мелом, правда, выглядели новенькими, в то время как у предполагаемого убийцы обувь была порядком разбита.

— Где покупаете?

Доктор не сразу понял, но, проследив за взглядом, сориентировался и даже не подал виду, что вопрос порядком его смутил.

— В магазине Собцова.

— Это новые?

— Да.

— А где изношенные?

— Вероятно, на помойке, — пожал плечами Бессонов. — А может, прислуга нищим отдала. Можно справиться у экономки.

Ардов продолжал рассматривать ботинки доктора. Помолчав, Бессонов доверительно произнес с едва заметной улыбкой, рассчитывая, что при необходимости признание можно будет перевести в шутку:

— Слегка натирают.

Доктор предположил, что у гостя имеется фиксация на обуви и на всякий случай продемонстрировал готовность поддержать тему. Ничего необычного тут не было, господин Бессонов частенько рассказывал клиентам о странной привязанности писателя Гоголя к сапогам, которые тот называл не иначе как «дно души», возил с собой в чемодане количеством не менее трех пар и, оставшись в одиночестве, частенько натягивал, чтобы насладиться формою. Но Ардов не стал развивать обувную тему.

— А вы о чем лекции читаете?

— Как сохранить любовь в семейных отношениях.

Бессонов открыл стеклянную дверцу и взял с полки книгу.

— Прошу!

На лиловой обложке значилось: «Докторъ Безсоновъ. Стихія любви». Штук двадцать таких же томиков составляли на полочке отдельный ряд.

— Я вам сейчас подпишу.

Пока он выводил пожелание на титульном листе, Ардов огляделся.

— Новая обивка?

— А?

Доктору опять пришлось проследить за взглядом, чтобы понять, о чем толкует гость на этот раз. Молодой человек смотрел на ближайшее к себе кресло.

— Да… — растерянно молвил психолог. — Старая истерлась, пришлось заменить.

Илья Алексеевич мысленно поставил три вопросительных знака рядом с фамилией «Безсоновъ» в своей записной книжке.

— Сенсация! В Париже открылся театр живых фотографий! — вопили на Невском мальчишки-газетчики в фуражках с медными бляхами. — Движущиеся картинки покорили публику!

Пропустив перед собой стайку разносчиков, Ардов вошел в здание редакции напротив Армянской церкви. В руке он нес перевязанную бечевкой коробку с вензелем магазина Собцова, напоминавшим герб диковинного царства: пара ботинок на нем была оплетена дубовыми венками и лентами с девизом «Носить не переносить!». Покидая Бессоновых, экономку он не застал, но зато по пути заскочил в Гостиный двор, где отыскал точно такие же башмаки, какие видел на предполагаемом убийце.

Кабинет главного редактора «Петербургскихъ вѣдомостей» Клотова был распахнут настежь: носились наборщики с гранками, бухгалтеры поминутно подскакивали за подписью, а репортеры в пять голосов докладывали собранные за сутки новости. В довершение всего маляр на козлах мазал стену в отвратительный соленый цвет, а с противоположной стороны пара рабочих прилаживала огромную картину, на которой был изображен соломенный стул. Удивительно, но в этом гаме Клотов отлично различал голоса одновременно говорящих сотрудников и каждому давал наставление.

— Немецкий инженер Дизель изобрел двигатель внутреннего сгорания, — грустно сообщил мужчина с длинными лоснящимися волосами.

— Ну и что? Что это за новость? Такой двигатель уже существует.

Клотов обернулся к господину в пенсне с усами щеточкой.

— Что у нас в политике?

— Правительство распространило ноту с идеей международной конференции по ограничению вооружений.

— Тоска зеленая! Кто поверит в искренность этих пацифистских устремлений? Всем нужна война. Выше! Выше! — вдруг закричал он, обратив внимание на картину с соломенным стулом.

Рабочие изменили положение полотна, а Клотов повернулся к толстяку, похожему на крота из-за прищура подслеповатых глаз.

— Культура?

Открытие Музея изящных искусств имени государя Александра III, — пропищал «крот» неожиданно тоненьким голосом.

— Ну не знаю. Ну… давайте сделаем репортаж, — неуверенно предположил Клотов, просматривая между делом ползущую из аппарата телеграфную ленту. — Так, без особых восторгов. «Сумбур в экспозиции, несистемный подход… Отсутствие лучших зарубежных образцов», — набросал он тезисы.

— Сегодня состоится первый в России футбольный матч, — вклинился коренастый дядька. — Встречаются физкультурники «Кружка любителей спорта» и «Петербургского кружка спортсменов».

— Это там, где двадцать лбов пинают мяч по полю? Не понимаю, кого это может захватить.

— Открыли первую междугородную телефонную линию Санкт-Петербург — Москва, — опять подал голос грустный мужчина с длинными волосами, листая блокнот.

— Интересно, — вроде бы оживился Клотов. — И сколько стоит?

— Полтора рубля три минуты.

— Отлично! Великолепно! — вдруг воскликнул редактор. — Ну вот же! Вот!

Грустный мужчина даже вздрогнул от неожиданности, но тут же сник, сообразив, что восторг Клотова вызвало сообщение на телеграфной ленте.

— Арсений Карлович! — крикнул Клотов с особой интонацией, в которой можно было угадать обиду на давнишнюю промашку, некогда допущенную вызываемым господином и с тех пор не прощенную редактором.

Тут же возник розовощекий юноша с блуждающей улыбкой на влажных губах.

— Пишите! В Лондоне по обвинению в грубой непристойности арестован известный ирландский писатель и поэт Оскар Уайльд. Суд предъявил ему обвинение в содомии как нарушении норм общественной морали.

Репортеры, впечатленные новостью, принялись заглядывать в ленту через плечо редактора.

— Простите, могу я видеть господина Чептокральского?

Ардов уже некоторое время с интересом наблюдал, как главный редактор вдохновенно выдавливал краски новостей на информационную палитру дня. Нисколько не удивившись постороннему, Клотов отозвался с некоторой обидой в голосе:

— Ваш Чептокральский шляется неизвестно где! Он должен был еще в 10:30 прибыть на летучку, но, как видите, его нет до сих пор!

— Чептокральский обещал сегодня материал про французские моды, — счел нужным уточнить розовощекий Арсений Карлович.

— При чем здесь моды, если он репортер криминальной хроники? — вскипел Клотов. Подойдя ближе к Ардову, он продолжил: — Чептокральский — непредсказуем. Ищите в городе, раз уж у вас дело большой важности. Где скандал — там и Чептокральский.

Заметив, что Ардов смотрит на картину с соломенным стулом, Клотов гордо произнес:

— «Соломенный стул». Картина непревзойденной Берты Моризо. Только что приобретена редакцией на Парижской выставке. — Перейдя на интимный шепот, Клотов продолжил: — У газеты, должен признаться, неплохо идут дела, так что надо куда-то вкладывать свободные средства. Играть на бирже — слишком рискованно: Чептокральский недавно собрал отличный материал про тамошние махинации. Правда, злые языки утверждали, будто разоблачения были проплачены, но наш адвокат отбрил клеветников. А вот скандальчик вышел отменный, публикацию обсуждали даже на заседании Думы! Именно поэтому месяц назад по совету Арсения Карловича мы купили два десятка дорогих попугаев. Самых дорогих. Как их? — Клотов обернулся с розовощекому помощнику.

— Гиацинтовый ара, — виновато ответил юноша.

— Да. Клетки висели по всей редакции. И можете себе представить, через месяц все птицы сдохли к чертовой матери! До одной!

— Это из-за сквозняков, я предупреждал, — отозвался помощник.

— Да, из-за сквозняков, — согласился Клотов. — С которыми ничего невозможно сделать. Пришлось перейти на живопись. Моризо только что умерла, так что стоимость полотна уже удвоилась. Если у вас есть что-то сенсационное, плачу по двойному тарифу, — без всякой подготовки перешел на деловые рельсы редактор. — C этими тюленями далеко не уплывешь, — кивнул он на своих репортеров.

— Можете дать адрес Чептокральского? — спросил Ардов.

Редактор обернулся к Арсению Карловичу.

— Он не сообщал, — юноша почему-то застенчиво улыбнулся. — Скрывается. Со старой квартиры съехал, а новую держит в секрете.

— Опасается, что у парадного караулить будут, — охотно пояснил Клотов.

— Кто? — не понял Ардов.

— Кредиторы. Он половине Петербурга задолжал. Только у меня авансов на три месяца вперед вытащил! Все уверял, что на днях должен сказочно разбогатеть. Не иначе как на петушиных боях, ибо дедушки-миллионщика у него точно не было.

Ардов весь напружинился, и глаз его заблестел.

— А какой у него размер обуви?

Клотов с некоторым подозрением оглядел посетителя. За долгую карьеру в редакции он насмотрелся на самых разных сумасшедших. Некоторые поначалу выглядят вполне прилично. Последний был не далее как вчера: сначала уверял, будто ему открыто будущее, и требовал разместить на первой полосе предсказание о скором конце света, а когда Клотов начал задавать наводящие вопросы, выхватил огромный нож и пообещал всех зарезать.

— Ботинки у него точно есть, могу поручиться, — аккуратно ответил редактор. — Босой не ходит. Но вот с размером помочь не могу… По-моему, размер обыкновенный.

Ардов эффектно хлопнул по столу башмаком, извлеченным из коробки.

— Его фасон?

Клотов переглянулся с Арсением Карловичем.

— Цвет точно его… — издалека начал молодой человек, намереваясь выгадать время, чтобы понять, какой ответ был бы угоден посетителю.

Околоточный надзиратель Свинцов дул чай у самовара и прислушивался к разговорам за столами, пытаясь определить, где дельце поинтересней. Своего места в участке у него не было, поскольку службу надзирателю надлежало исполнять на улице, но Свинцов после утреннего обхода несших постовую службу городовых, по обыкновению, закатывался в участок, где располагался у чайного стола в ожидании какого-нибудь приключения, способного развеять скуку. Свой план по охранению порядка он выполнял после обеда, когда Спасская часть окончательно просыпалась и начинала колобродить. По обыкновению, дневной улов состоял из двух-трех извозчиков, которые вечно прут напролом, переворачивают возки, кареты, пролетки, давят товар, сбивают велосипедистов и пешеходов. К этим Свинцов привычно добавлял такую же порцию нарушителей по 42-й статье Устава о наказаниях − «За появление в публичном месте пьяным до беспамятства или в безобразном от опьянения виде». Ну и иногда к привычному садку удавалось присовокупить рыбу поинтересней. Так, вчера около шести вечера Свинцов поспешил на крики в доме три по Кирочной улице, где застал разъяренного офицера, наносившего удары портному Пяткину вынутой из ножен шашкой, а тот парировал их аршином. Оказалось, отставной офицер явился за мундиром и нашел заказ исполненным не по его вкусу.

Из кабинета участкового пристава доносились возгласы недовольства в связи со слабо поставленной работой по заполнению карточек задержанных. В частности, Троекрутов отчитывал Облаухова за нелепые описания в разделе особых примет.

— Что, что это за дикость, скажи мне, Облаухов, на милость? «Волосы носит большие, иногда стрижет их коротко». Что из этой чихни можно понять о человеке?..

Свинцов обменялся взглядом с фон Штайндлером, опрашивавшим благообразного дворецкого с белыми бакенбардами из дома князей Данишевских. Оба гривуазно ухмыльнулись. Когда господину приставу бывала нужда отругать кого-либо по службе, обыкновенно для этого случая использовался Облаухов. Из-за невеликих способностей ума и добродушной натуры он давно слыл в участке объектом для безответных насмешек и розыгрышей. Как-то однажды он встретил пристава сообщением, что бронзовый бюст государя, установленный при входе на специальной колонне, с утра замироточил. Плечо государя действительно было отмечено влажным пятном, но быстро выяснилось, что причиной чуда послужила прохудившаяся крыша. В тот раз Троекрутов почему-то пришел в неописуемый гнев, жутко ругался и кричал, что у эдакого дурака и лавки в кутузке скоро замироточат, смахнул в припадке керосинку со стола и ушел в церковь.

− Или вот, − продолжал распекать Облаухова начальник участка, − «нос долговатый в пенсне, а походка интеллигентная». Где здесь особые приметы, я тебя спрашиваю?

− Виноват, ваше высокоблагородие! — отозвался чиновник.

− Может, тебе в юмористический журнал устроиться, Облаухов? Над нами же весь департамент смеется! Вот что это за нелепица? «Имеет сзади головы небольшую лысину, а спереди лицо чистое с угрями».

Свинцов пошел прогуляться в приемный зал. Там молодой чиновник Пилипченко принимал у бойкой бабы заявление о пропаже супруга. По ее словам выходило, что ушел он из дому неделю назад.

— А что ж вы только сейчас заявляете? — резонно удивился Пилипченко.

Баба поджала губы и тихо произнесла, глядя в окно:

— Жить без него не могу. А он шляется…

— Получка небось сегодня? − предположил Свинцов.

Баба не стала отпираться: получка тоже имела значение.

За соседним столом у полицейского чиновника Африканова немолодой почтмейстер с обвислыми щеками в жидких бачках скорбел о пропаже бумажника.

− Пишите заявление, будем искать, − сказал Африканов и протянул почтмейстеру бумагу.

− Не могу, никак не могу, − замахал руками старик.

− Почему это еще?

− Его уже внук нашел.

Свинцов заинтересовался парадоксальным ходом мысли потерпевшего:

− Зачем же ты в участок пришел, дядя? — спросил он.

− Так там денег-то нет! — признался посетитель.

− А мы-то что можем?

− Не стану же я на родного внука заявление писать!

− Ну так не пишите.

Африканов хотел было выбросить в корзину испорченный бланк и подозвать из очереди следующего, как вдруг почтмейстер произнес тоном, с которого обычно начинаются скандалы в присутствии:

− Что ж вы, отказываетесь розыск учинить?

Cвинцов оставил Африканова с почтмейстером и сел за стол Облаухова, который все еще терпел наставления в кабинете начальства. Околоточный взглядом указал на стул крестьянке, закутанной в платок по самые глаза.

− Так… — Свинцов отхлебнул чаю. — На что будем жаловаться?

− Муж колотит, − подсев, угрюмо произнесла тетка.

− Вот те раз… — Свинцов сделал еще глоток, отставил стакан и придвинул к себе письменный прибор. — Ну, давай составлять протокол. Как мужа зовут?

Крестьянка посмотрела на рыжую бороду и отвернулась, уставившись на бюст императора.

Свинцов подождал.

− В молчанку будем играть?

− С тобой говорить не стану.

− Это еще почему?

− Подожду, пока тот придет.

− А я чем же плох?

Свинцов погладил пышную бороду.

−Ты на него рожей похож…

−На кого?

−На мужа моего! Ишь, бородищу распустил. Такая же, наверное, скотина…

Свинцов хотел было окоротить глупую бабу, но тут вернулся Облаухов, и околоточный надзиратель отправился обратно в зал. Там дворецкий князей Данишевских излагал фон Штайндлеру обстоятельства смерти горничной.

− Как она выпала-то? — Старший помощник обмакнул перо в чернила.

− Да как… Мыла, стало быть, окно. И хлопнулась.

− Упала Аню-та в окно почемю-та, − скаламбурил Свинцов.

Фон Штайндлер c осуждением взглянул на шутника. Свинцов кашлянул и вернулся к самовару долить в стакан кипяточку.

− Паспорт-то у нее есть? — продолжил опрос фон Штайндлер.

− А как же!

Дворецкий протянул картонную книжечку, потом огляделся и наклонился через стол.

− Ваше благородие, а нельзя ли без расследования схоронить? — доверительно поинтересовался старик. − Их сиятельство были бы премного благодарны.

Между страниц паспорта фон Штайндлер обнаружил красненький кредитный билет[9]. Он уже хотел было незаметно сбросить его в выдвинутый ящик стола, как вдруг раздался голос Ардова:

− Преступник установлен!

Вздрогнув, фон Штайндлер отбросил паспорт, дворецкий тут же подхватил его и неуловимым движением изъял купюру. Присутствующие обратили взоры на вошедшего. Ардов стоял запыхавшийся и возбужденный. Оглядев зал, он уверенным шагом подошел к столу фон Штайндлера.

− Преступник установлен, можно арестовывать, − сообщил он торжественным тоном.

− Вот как?.. — протянул фон Штайндлер. − И кто же это, позвольте полюбопытствовать?

− Мармонтова-Пекарского убил репортер Чептокральский!

В помещении установилась тишина.

− Он же, вероятнее всего, и булавки украл. Мотивы у него были.

Еще не понимая, насколько серьезно можно относиться к сделанному заявлению, фон Штайндлер осторожно поинтересовался:

− И какие же у вас есть основания так утверждать?

− Чептокральский был в салоне мадам Дефонтель, он носит ботинки и опубликовал в газете статью о махинациях на бирже.

C этими словами Ардов водрузил на стол обувную коробку, достал оттуда пару новехоньких башмаков и шлепнул ими так, будто у него выпала «рыба» в домино.

− Прошу!

Фон Штайндлер с серьезным видом покивал головой, украдкой переглянувшись с коллегами. Ардов пребывал в крайней степени возбуждения, и, вероятно, именно это обстоятельство не позволяло ему осознать всю нелепость произнесенной фразы.

−Ботинки? — поинтересовался фон Штейндлер.

−Совершенно верно! — горячо подтвердил Ардов. — На преступнике были точно такие же, если не считать изношенности.

Желание как можно быстрее раскрыть преступление не позволяло ему перевести дух и спокойно взвесить имеющиеся факты.

— Необходимо получить ордер у господина пристава и срочно арестовывать. А также провести досмотр вещей покойного Мармонтова. Наверняка там имеется расписка Чептокральского о полученных деньгах. Это послужит неоспоримой уликой.

— Ну что ж, господа… — театрально вздохнул фон Штайндлер. — Надо идти… Как говорится, задавим гадину в ее логове.

C этими словами старший помощник начальника участка выбрался из-за стола, за ним последовали и остальные. Ардов, заметив, что фон Штайндлер сделал шаг к выходу, а совсем не в сторону кабинета Троекрутова, обеспокоился:

— А ордер? Надо ведь господина пристава уведомить?..

— Там и уведомим.

— Где «там»?

— В трактире. У Барабанова, — фон Штайндлер произнес это с обыденной интонацией, чтобы покрепче запутать новичка и тем самым повеселить публику. — Здесь, неподалеку.

Ардов наконец-то почувствовал неладное. Раздался дружный хохот чинов полиции, не имевших более сил сдерживаться. Особо усердно заливался Облаухов, словно почувствовав, что у него появился шанс передать новичку сомнительную честь служить объектом для насмешек. Слово «репортер» повторялось на разные лады, пока наконец Свинцов не продекламировал:

— Как-то банщик тело тер. Так натер, что — репортер!

Эпиграмма вызвала новый приступ веселья. Ардов ничего не понимал. Сжалившись, Спасский шепнул ему вполголоса:

— Мы к Барабанову на обед ходим… Здесь, в Демидовом переулке. Оскар Вильгельмович имели в виду, что пора червячка заморить.

Ардов посмотрел вслед коллегам.

— Но как же…

Отсмеявшись, фон Штайндлер развернулся:

— Не знаю, как там у вас в Швейцарии, господин временный агент сыскного отделения, но у нас здесь ботинки — это еще не преступление.

Вернувшись к столу, он взял из рук дворецкого паспорт.

— Сходите-ка вы пока к князьям Данишевским и установите смерть горничной.

— Из окна выпала, — с готовностью подтвердил дворецкий.

— Да… — фон Штайндлер передал Ардову паспорт и устремился к выходу. — Это, можно сказать, формальность, но она все ж таки к вашему ведению относится. Вот господин дворецкий вас сопроводит.

У Ардова жужжало в ушах. Он положил паспорт в папку «Дѣло» и попытался отогнать от лица невидимых мух. Пахло какой-то отвратительной дохлятиной. Он достал часы, открыл крышку и поднес механизм к уху. Зазвучала хрустальная мелодия. До последней минуты картина преступления в его голове выглядела на удивление стройно. После редакции он успел побывать на Петербургской бирже, где завсегдатаи разъяснили ему суть скандальной публикации Чептокральского. Тот каким-то образом раскопал, что складочный капитал «Акционерного общества Мысинских угольных копей» в два миллиона рублей был фиктивным. Между тем на эту сумму Общество выпустило бумаги, которые поначалу оборачивались ни шатко ни валко, пока на торгах не появились загадочные агенты, принявшиеся изображать бурную торговлю. В течение полугода они продавали и покупали друг у друга бумаги Общества, заявляя о сделках биржевым маклерам. Котировки публиковались в ведомостях. К концу года стоимость акций должна была вырасти до ста рублей, если бы Чептокральский не разоблачил махинацию в «Петербургских ведомостях». Самое интересное в этой истории было то, что, по мнению авторитетных брокеров, всю подноготную о «Мысинских копях» Чептокральскому раскрыл не кто иной, как Мармонтов-Пекарский, которому зачем-то была нужда провалить эту авантюру. По всему выходило, что Чептокральский состоял с убитым в прямых и одновременно двусмысленных отношениях. Недополученный ли против обещанного куш либо угрозы биржевика раскрыть заказной характер публикации, но мотив расправиться с подельником у продажного репортера определенно был. Имея возможность загодя узнать о времени визита Мармонтова в шляпный салон, Чептокральский заранее явился к мадам Дефонтель с надуманной идеей писать о парижских модах, улучил время для незаметного изъятия булавок и завершил свою преступную задумку ударом в ключицу. Именно поэтому еще на бирже Илья Алексеевич трижды мысленно подчеркнул фамилию репортера у себя в блокноте и прочертил стрелочку к «Викт. Иуд.». Что не так?

Ардов постепенно приходил в себя. В памяти всплыла фраза, которой он объяснил коллегам улики против подозреваемого. Возможно, формулировки были излишне лапидарны. Пожалуй, в таком сумбурном изложении он и сам не нашел бы никакой логики. Но ведь она была! Ардов был убежден, что купленные им ботинки сядут на ногу Чептокральскому, как хрустальная туфелька Золушке, что станет последней и самой убедительной уликой, после которой преступник окончательно сломается и начнет, захлебываясь, выкладывать детали совершенного злодеяния.

Илья Алексеевич захлопнул крышку часов, спрятал их в карман, достал пилюльку и бросил под язык. Некоторое время он неотрывно смотрел на башмаки из Гостиного двора. Наконец молодой человек сделал глубокий вдох и обратил взор на старика, с некоторым трепетом наблюдавшего за странными манипуляциями господина сыскного агента.

— Мыла окно и хлопнулась, — напомнил обстоятельство дела дворецкий.

— Простите, не могу понять: а что же здесь расследовать?

Князь Данишевский сделал глоток кофе из изящной чашечки с фамильным гербом и взглянул на супругу, которая расположилась рядом за столиком и пристально смотрела на Ардова немигающим взглядом. Холодная улыбка застыла на ее лице.

— Ну, мыла горничная окно, — продолжил князь. — Упала. Поскользнулась, вероятно. Жаль, конечно, но при чем здесь полиция?

— Выбросилась, — поправила княгиня и строго посмотрела на мужа. — Не выпала из окна — выбросилась!

Ардову показалось, что князя удивила предложенная гипотеза. Он вообще заметно нервничал: беспрестанно поправлял ворот и поводил плечами, словно сюртук был ему не впору.

— Да… Выбросилась… — неуверенно согласился хозяин дома и уронил ложечку.

Его супруга выглядела спокойнее и увереннее, но руки в бежевых перчатках тончайшей выделки, теребившие платок, выдавали волнение. Ардов отметил про себя, что перчатки его смущают: этикет требовал от дамы снимать их за столом; впрочем, чашечка кофе — это не ужин, здесь допустимы вольности.

— Ваше сиятельство, а почему вы полагаете, что горничная выбросилась, а не упала случайно?

— Она оставила записку.

Князь не удержался и бросил на супругу изумленный взгляд.

— Вот как? — Ардов тоже удивился столь нежданной улике. — Это очень важная деталь. Можно на нее взглянуть?

Княгиня потрясла колокольчиком.

— Она плохо выглядела последние дни. Плакала все время. — Данишевская обернулась к мужу. — Верно, Александр Дмитриевич?

— Да, да… Все время плакала.

Неожиданный вопрос, заданный с едва уловимым нажимом, помешал князю зевнуть. Он имел вид невыспавшегося человека: под глазами проступали темные круги, пальцы слегка дрожали. На манжетах виднелись остатки мела.

Вошел дворецкий.

— Лука, принеси господину полицейскому записку — ту, что была в вещах Анны, — велела Данишевская.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Старший лакей поклонился и вышел.

Ардов сделал глоток из своей чашечки. Впрочем, аромата кофе он не ощущал: голоса супругов имели вкус чернослива и миндаля, но с какой-то неприятной добавкой, которую он никак не мог разгадать. Ранее Илья Алексеевич уже имел возможность приметить, что чернослив и миндаль обыкновенно появлялись при неискреннем собеседнике. Доктор Лунц пытался было составить более широкую карту связей и закономерностей вкусов и человеческих качеств, рассчитывая, что феноменальное свойство Ардова откроет способ распознавания тайных помыслов и неблагопристойных страстей. Конечно, о потаенных желаниях постороннего человека не так-то легко догадаться, но доктор имел возможность пользоваться интимными признаниями, которые получал от пациентов, чтобы в целях эксперимента иметь представление о скрытых движениях их натуры. Увы, никаких явных закономерностей между вкусом голоса, его цветом и моральными качествами самого индивидуума обнаружить так и не удалось. Скорее всего, это было связано с тем, что для исследования была доступна довольно специфическая публика, измотанная неврозами, болезненными видениями и непрошеными голосами, которая вызывала у Ардова такой пышный букет мгновенных впечатлений, что разобраться в этом саду ароматов не имелось решительно никакой возможности. Но вот эффект «чернослива и миндаля» Ардов про себя отметил. И в некоторых случаях позволял себе обращать внимание на появление во рту такой комбинации. Например, этот вкус посетил его давеча в кабинете доктора Бессонова.

— Думаете, какая-то драма на любовном фронте? — произнес он и непринужденным жестом отправил пилюльку в рот.

Княгиня задумчиво проследила за движением его руки и через паузу ответила снисходительным тоном:

— Это свойственно истерическому типу личности… Для него стремление к самоубийству может иметь характер манипуляции объектом страсти…

Ардов почувствовал во рту новый прилив горечи: пилюлька доктора Лунца не помогла. Он вспомнил, как, получив в подарок от Бессонова книгу, учтиво пролистал ее. Еще с юности Ардов привык так читать книги или газеты: просто пролистывал страницу за страницей, а позже вызывал их в памяти и скользил по строчкам, стоявшим перед внутренним взором. Это касалось не только книг. Он мог вызвать из прошлого и разместить перед собой любую виденную ранее вещь, будь то таблица с лотерейным выигрышем или групповое фото выпускников училища. Причем, представ однажды даже мельком, изображение запечатлевалось в памяти столь надежно и отчетливо, что позднее Ардов мог без труда рассмотреть детали, упущенные при первом знакомстве.

В памяти Ильи Алексеевича раскрылась одна из страниц книжки «Стихія любви». Взгляд пробежал по строчкам. Так и есть: княгиня цитировала фрагмент из третьей главы «Любовь и истерическая личность». Совпадение? Или супруги знакомы с модным психологом?

— …Проще говоря, любовником, — продолжала Данишевская. — Что ж тут непонятного? Барышня влюбилась в кого-то, кто явно не мог ответить ей взаимностью, и начала разыгрывать стремление к самоубийству… Обычно такого человека начинают отговаривать, уверять, что он хороший… А ему только этого и надо… За счет этого он и повышает самооценку…

Вернувшийся дворецкий подал клочок бумаги, на котором была выведена аккуратная надпись: «Не хочу больше жить безъ тебя! Прощай! Анна».

Ардов поднял взгляд на Данишевских.

— Должен обратить ваше внимание, — встрепенулся князь, — что в последнее время в доме часто пропадали ценные вещи… И у меня, и у моей супруги… Можете себе вообразить, из старинного оклада фамильной нашей иконы вдруг исчезли камни! Их там тысяч на пятьдесят, наверное, было. Я, конечно, не могу ничего утверждать, но не удивлюсь, если со смертью нашей горничной пропажи прекратятся…

На сей раз настал черед супруги посмотреть на князя с удивлением. Он, в свою очередь, ответил взглядом, полным достоинства и даже какого-то вызова. Княгиня с усилием кивнула.

Ардов уже успел осмотреть место падения во дворе, заросшее диким виноградом. Труп к приходу сыскного агента убрали на ледник, что было удивительным, ибо любой дворник знал, что до прихода полицейского тело надлежит сохранять в неприкосновенности там, где оно было обнаружено. Внятных объяснений получить от дворецкого не удалось. То ли старик и вправду не понимал сути вопроса, то ли умело запутывал дело. На просьбу показать позу, в которой была обнаружена горничная, он медленно, не теряя достоинства, опустился на колени, потом лег навзничь, словно в гроб, и даже сложил на животе морщинистые руки. Ясно, что такое положение не могло иметь ничего общего с позой, в которую пришла несчастная при падении. Также старик заверил, что никаких криков или другого подозрительного шума никто из прислуги не слышал.

— Благодарю вас… — сказал Ардов и встал. — Могу я осмотреть ванную комнату?

— Конечно! — с преувеличенной готовностью воскликнула княгиня. — Лука, проводи господина сыскного агента.

Ванная комната также оказалась прибрана, никаких следов трагедии сохранено не было. Илья Алексеевич взобрался на подоконник, открыл большое, в человеческий рост окно и попытался представить, при каких обстоятельствах могло состояться падение. Ничего полезного выяснить не удалось. Пожалуй, можно было и сорваться, пытаясь дотянуться через раскрытые створки до крайней секции окна, если тянуться к стеклу с внешней стороны. Тут же, у окна, стояла табуреточка, которой, по всей видимости, пользовалась горничная, стоя на подоконнике, когда протирала верхние секции. С такой табуреточки оступиться было и того проще. Но вместе с тем и свободного прыжка исключить было нельзя.

— Так оступилась или сама прыгнула? — громко спросил Ардов невозмутимого дворецкого.

Из-за бестолковых ответов Илья Алексеевич невольно обратился к нему как к глуховатому. Ни один мускул не дрогнул на лице старика — выучка была отменная. Выждав паузу, Лука ответил с достоинством:

— Оступилась — и спрыгнула.

Вздохнув, Ардов направился к выходу.

Тем временем в участке бурлила привычная жизнь. Перед столом фон Штайндлера сидела и всхлипывала приличного вида нестарая еще дама с платочком в руках. Рядом на стульчике примостился молчаливый юноша с отрешенным блуждающим взором. За соседним столом Свинцов пытался склонить Спасского к борьбе на руках, тот отлынивал. Филер Шептульский гонял чаи с Африкановым и прислушивался к опросу.

— Чего же вы от нас хотите? — поднял голову фон Штайндлер, написав что-то в бланке.

— Как чего? — удивилась просительница. — Арестовать мерзавку!

Чиновник перечитал уже занесенные в протокол показания.

— Позвольте, но ведь вы ее сами наняли. Так?

— Так.

— Для собственного сына?

— Совершенно верно, — согласилась мамаша. — Чтобы он стал мужчиной.

Свинцов не выдержал и решил уточнить детали:

— Вы что же, барышню в дом для еб…

— Иван Данилыч! — поторопился прервать околоточного Оскар Вильгельмович.

— Виноват, — признал вину Cвинцов.

Фон Штайндлер вернулся к посетительнице.

— Дело она свое исполнила?

— Да что она исполнила? — возмутилась мамаша. — Что исполнила? Разве этого мы ждали?

— А чего ждали-то? — окончательно запутался чиновник.

— Да. Чего? — опять встрял Cвинцов.

— Ждали такта… — сообщила дама. — Деликатности ждали. Усердия… А не так, что, знаете, хвать-хвать и нате.

Фон Штайндлер украдкой оглядел присутствующих. Даже в его долгой практике случай вытанцовывался неординарный. Чины полиции явно затаились на своих местах в ожидании отличного представления.

— Ну, мне кажется, тут надо расследование провести, — опять вызвался Свинцов. — Как вы говорите? Без усердия?

— Без усердия, — подтвердила мамаша.

Свинцов встал перед сынулькой.

— Молодой человек, вы бланкетку[10] эту, о которой ваша маменька изволят жаловаться, еб…

— Иван Данилыч! — закричал Оскар Вильгельмович.

Чины полиции прыснули в кулаки.

— Виноват, — согласился околоточный. — Шпилили?

Юноша продолжал хранить молчание. Вступил фон Штайндлер:

— Господин околоточный надзиратель интересуется, состоялось ли у вас половое сношение с приглашенной проституткой?

Сынулька молчал.

— Видите? — подала голос мамаша. — У мальчика психическая травма после такого обхождения. Никакого удовольствия!

— Тут надо восстановить картину преступления, — не унимался Cвинцов.

Он встал перед дамой и передвинул шашку назад.

— У вас какой уговор с барышней был?

— Ну как?.. Ввести мальчика в мир чувственных, так сказать, эманаций… Показать в некотором смысле всю, так сказать, палитру… Представить спектр… А не хватать, я извиняюсь, где попало!

— Ну, не знаю… — сказал Свинцов, словно размышляя вслух. — Хватать не хватать, но в руки-то взять надо.

Мамаша начала закипать, привлекая в свидетели личный опыт.

— Конечно, надо! Но ведь не молоток-то берешь!

— Ну а как брать-то?

— Ну а как? Как! Аккуратненько вот так вот, нежненько…

Увлекшись, мамаша на несколько мгновений утратила над собой контроль и начала показывать в воздухе на примере стоявшего перед ней Свинцова, как бы она аккуратно действовала в подобной ситуации. Она даже успела раскрыть рот, прежде чем спохватилась и бросила демонстрацию.

— Что вы себе позволяете, господин околоточный надзиратель! — возмутилась она, будто Свинцов ее чуть не изнасиловал.

— Что? — околоточный оставался невозмутим, хотя кое-кто в участке уже забрался под стол, чтобы не выдать себя смехом. — Мы расследование производим. Выясняем обстоятельства происшествия.

— Что тут выяснять? — горячилась мамаша. — Мы категорически, вот именно ка-те-го-ри-чески недовольны качеством оказанных услуг!

— Так у него не встал, что ли? — хватанул напрямую Свинцов.

— Хам! — заверещала пострадавшая.

Пришлось опять подключаться старшему помощнику.

— Иван Данилыч, обождите со своим расследованием!

Свинцов сделал вид, что вернулся к столу Спасского.

— Чего же вы хотите? — обратился фон Штайндлер к женщине.

— Арестовать мерзавку, — ответила та сухо и уверенно.

— Да что ж ей предъявить?

Пока дама размышляла, над ней опять изобразился Свинцов. Оскар Вильгельмович насторожился.

— Такой еще вопрос, — обратился околоточный к мамаше со всей серьезностью. — Не подскажете ли, какой у барышни был примерный размер жо…

Тут уже все грохнули в голос. Только фон Штайндлер продолжал сохранять серьезность.

— Иван Данилыч! — что есть мочи заорал он.

— Ну а что? Ведь надо же словесный портрет преступника составить!

— Как вам не стыдно! — с новой силой захлюпала мамаша. — Мы пришли за защитой! А вы над нами издеваетесь.

— Иван Данилыч, не пора ли вам в обход? — распорядился старший помощник.

Свинцов покорно отправился на улицу. За ним поспешили и остальные. Мамаша постепенно пришла в себя.

— Если арестовать нельзя, то пусть хотя бы деньги вернет, — всхлипывая, предложила она компромисс.

— Сколько было уплачено? — без проволочек подхватил мысль фон Штайндлер.

— Пять рублей!

— Ого!

— В том-то и дело!

Оглядевшись, мамаша наклонилась к чиновнику и произнесла доверительным тоном:

— Где найти паршивку, знаем.

Фон Штайндлер принялся что-то писать в протокол.

На улице Свинцов угощал коллег табачком. Некоторые утирали слезы после разыгранного представления. Шептульский тоже хотел было разжиться щепоткой, но появился Жарков и увлек филера в сторонку.

— Кузьма Гурьич, дело есть.

— Петр Палыч, вот — специально для вас! — вдруг принялся горячо шептать Шептульский, не дав Жаркову даже приступить к изложению дела. — Не желаете поучаствовать? Верный куш! Высочайше разрешенная лотерея в пользу Мариинской лечебницы. Всего один рубль.

Филер извлек из кармана лотерейный билет и предъявил криминалисту. С этим билетом он уже обошел всех обитателей участка, и Жарков, похоже, оставался последним, кто еще не знал об этом уникальном способе законного обогащения.

— Посмотрите, какие призы! — Шептульский перевернул билет и, щурясь, принялся зачитывать. — Двухместный экипаж-автомобиль! А? Трехколесный механический велосипед! Как вам? Серебряный столовый сервиз на двадцать четыре персоны в тысячу рублей! Пара больших японских слонов с эмалью.

— А слоны-то здесь при чем? С ними что делать? — растерялся Жарков.

— Да хоть бы и слоны! — как-то отчаянно выкрикнул Шептульский.

Было видно, что билет он покупал для себя — не нашел, не выжулил. Он искренне мечтал о выигрыше, представляя себя удачливым и богатым. Но сейчас ему больше всего на свете нужен был рубль — самый прозаический рубль, который можно было снести в «казенку»[11] и обменять на бутылочку с «белой головкой». Хватило бы и 60 копеек, но Кузьма Гурьевич стыдился называть точную цену, чтобы не выдать себя.

— Ведь все равно выигрыш, — сказал он. — Можно снести в скупку на Сенной.

Жарков достал целковый и протянул Шептульскому. Тот принял с преувеличенной благодарностью и отдал в обмен билет, который криминалист не глядя сунул в карман.

— Надо прогуляться к дому князей Данишевских, — наконец смог перейти к делу Петр Палыч.

— Понимаю, понимаю, — несколько суетливо отозвался Шептульский. — Послушать, посмотреть… На что обратить внимание?

— Посмотри, что за фрукты их сиятельства. Нет ли там супружеской неверности… или другой какой подозрительности.

— Это у которых горничная? — уточнил Шептульский.

Жарков кивнул. Филер вдруг прищурился:

— А тебе зачем, Петр Палыч?

— Ну ты видел парня-то? — Жарков кивнул подбородком куда-то в сторону входа в участок, но было понятно, что разговор идет про новенького. — Надо помочь. А то ему Штайндлер уже третье дело повесил! Он еще и с первыми двумя не справился! Тут и опытный агент растеряется, а этот мальчишка совсем, первый день на службе.

— Оскар Вильгельмович на это место своего племянника метили, — поделился секретом Кузьма Гурьевич. — Уж и с Троекрутовым договорились… А тут такой афронт…

Выйдя от Данишевских, Ардов стоял на улице, прислонившись к стене дома. Он жадно вдыхал сырой воздух, приятно охлаждавший ноздри кисловатыми струйками. Перед глазами в обе стороны текли прохожие, грузчики разносили по лавкам тюки, шныряли мальчишки, нагруженные чужими покупками. Сквозь грохот колес по булыжной мостовой доносились крики разносчиков: «Селедки галански!» — звенел женский голос, «Маррррожин! — пел мороженщик, «Халат-халат, халат-халат» — вплетался гортанный речитатив татарина-старьевщика. Улицы были украшены по случаю предстоящего священного коронования государя. Проспект пестрел флагами, огромные трехцветные орифламмы национальных цветов с царским вензелем спускались вдоль фасадов домов с крыш до самого тротуара; балконы и подъезды были драпированы коврами; в окнах магазинов среди цветов красовались портреты и бюсты государя. Где-то гремела военная музыка.

Оттолкнувшись от стены, Ардов сделал шаг на мостовую, и в этот момент проходивший мимо оборванец в красном шарфе несильно его толкнул. Словно что-то почувствовав, Ардов тут же опустил пальцы в жилетный карман. Так и есть: камея, найденная на месте преступления, пропала! Ардов бросил взгляд на оборванца. Тот выглядывал из-за спин горожан шагах в десяти и, казалось, ждал, пока жертва бросится за ним в погоню.

— Стой! — закричал Илья Алексеевич и, оттолкнув мороженщика с кадушкой на голове, помчался за воришкой. Тот пустился наутек, искусно лавируя в людском потоке. Свернув за угол, Ардов не сразу нашел глазами оборванца, притаившегося в конце торговой галереи у чугунной стойки и как будто переводившего дух. Со стороны могло сложиться впечатление, будто наглец специально дает преследователю возможность не потерять себя из виду.

— Стой! Держи вора! — опять закричал Ардов, хотя понимал, что в подобных случаях посторонние обыкновенно избегают участия в погонях, справедливо полагая, что для этих нужд на улицах имеются городовые или, на худой конец, дворники. Но в этот раз ни тех, ни других поблизости, как назло, не оказалось.

Свернув еще несколько раз, Ардов выскочил в пустынный переулочек, где вдоль стены дымили полтора десятка самоваров. Это был задний двор трактира, где половые кипятили воду для посетителей. Задержавшись у обшарпанной двери и словно убедившись, что преследователь его заметил, оборванец нырнул внутрь. Ардов влетел следом.

Войдя в прокуренный галдящий зал, Илья Алексеевич подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и обшарил глазами пространство. Он заметил, как воришка проскользнул в дальнюю дверь, наполовину скрытую за бархатной занавеской, и устремился туда же.

В кабинете он обнаружил за столом полноватого мужчину в щегольском костюме с гладким, несколько женоподобным лицом. В пальцах он вращал камею. За ним замер оборванец.

— Не желаете чайку? — любезно поинтересовался незнакомец, и комната тут же наполнилась запахом грибов. По крайней мере Ардов уловил именно этот дух.

— Желаю узнать, зачем вы велели украсть у меня эту вещь! — строго ответил Илья Алексеевич, указав взглядом на украшение.

— Украсть? — полноватый господин, казалось, удивился самым искренним образом. — Господь с вами! Мой добрый приятель Гервасий нашел ее и передал мне. А я с радостью готов вернуть вещь законному владельцу.

С этими словами незнакомец положил камею на стол. Оборванец, получив от него монету, удалился.

— Разрешите представиться — репортер Чептокральский, — произнес господин, но вместо того чтобы встать, принялся обгладывать ножку куропатки.

Прозвучавшая фамилия оглушила Ардова. Ему потребовалось усилие, чтобы не подать виду. Чептокральский меж тем продолжил как ни в чем не бывало:

— Ваш предшественник во втором участке частенько сюда захаживал, мы прекрасно проводили время за чашкой чая. И должен вам сказать, никто не оставался внакладе. Я сообщал читателям новости криминальных происшествий, а господин Горбоносов получал прибавку к скромному жалованью агента сыскного отделения. В наши дни прожить на тысячу рублей в год — согласитесь, задача из области fantastique[12].

Услышав еще одну знакомую фамилию, Ардов опять ощутил приступ волнения.

— Горбоносов? Вы были знакомы?

Горбоносов был следователем, который четыре года назад взялся вести дело об убийстве отца и мачехи Ардова. Городовой, примчавшийся на крик прачки, набросился на Ардова, сидевшего на ковре перед трупом отца с отрешенным видом, и сильно его помял, приняв за убийцу. Прибывший вскоре Горбоносов почти сразу снял с Ильи подозрения. Для этого ему понадобилось всего лишь внезапно бросить юноше свой портсигар и убедиться, что предмет был пойман правой рукой. Все удары по жертвам были сделаны левшой, причем нанесены искусно и с небывалой силой. Сделать это нерабочей рукой, да еще молодому человеку весьма субтильного телосложения было решительно не под силу. Тот же Горбоносов, определив у Ардова сильнейший нервический шок, велел городовому сопроводить молодого человека в клинику Цандора, где на следующий день его и нашла княгиня Баратова, взявшая на себя все хлопоты по отправке Ильи в швейцарскую лечебницу к доктору Лунцу. О ходе расследования Ардов не имел никаких сведений. Когда он пошел на поправку и доктор разрешил переписку, все, что удалось узнать из писем Саши Баратова, — это то, что преступник так и не был установлен. Баратов же сообщил другу и о внезапной смерти Горбоносова, никак не ожидая, что Илья тут же явится в Санкт-Петербург с твердым намерением поступить на службу во второй участок Спасской части.

— Прекрасный был человек. Такая жалость. Попал под карету, размозжило голову. Был очень толковым.

Чептокральский наполнил бокал красным вином и сделал несколько жадных глотков.

— Но я уверен, что на его месте вы достигнете еще больших высот.

Репортер вытер салфеткой руки, извлек из бумажника ассигнацию и со значением положил ее на стол перед Ардовым.

— Убийство Мармонтова-Пекарского наделало шуму в биржевых кругах. Сведения о ходе расследования ожидаются с большим нетерпением. Как думаете, почему убийца выбрал столь странное орудие убийства?

Ардов подошел к столу и взял в руки камею.

— Да вы садитесь, Илья Алексеевич! — дружелюбно и как-то по-свойски обратился репортер. Он налил вина в чистый бокал и придвинул гостю.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Дорогой мой, ну что за наивность? Я двадцать лет репортер. Хотите, я назову вам имя победительницы соревнования на пишущих машинках на выставке печатного дела, которое состоится только завтра? Она еще сама об этом не знает.

Ардов не хотел.

— К сожалению, везде, где замешаны деньги, игра проходит нечисто, — продолжил знаток криминальных тайн столицы. — А на конкурсе за первое место объявлен приз в пятьдесят рублей.

Посидев без движения, Ардов бесцеремонно поднял край скатерти и заглянул под стол.

— У вас травма? — поднял он удивленный взгляд.

Чептокральский уставился на собственную ногу, как будто увидел ее впервые: к перебинтованной ступне была привязана подошва от ботинка.

— А? Да, — очнулся он. — Позавчера бочонок на ногу сбросили. Придется недельку похромать. Ничего страшного, лорд Байрон всю жизнь хромал.

Ардов окончательно успокоился и одним махом осушил предложенный бокал. Чептокральский без церемоний подцепил с блюда пару куропачьих тушек, бросил их на пустую тарелку и придвинул гостю.

— Отведайте. Здесь готовят куропатку с нагретым коньяком и апельсином. Un goût incroyable[13]. Осторожно, не проглотите язык!

Ардов вдруг почувствовал, что от этого человека не исходит и грамма опасности. Куропатка источала соблазнительный аромат, и он впился в мякоть птицы не раздумывая.

— Скажите, Чептокральский, кто сообщил вам сведения о фиктивных капиталах «Акционерного общества Мысинских угольных копей»?

— Не поверите, узнал совершенно случайно. Был в Мысино по личным делам и обнаружил засыпанные землей шахты. Оказывается, никакой добычи угля там нет. Инженер Лозовский, проводивший изыскательские работы, рассказал мне, что уголь был найден, но его оказалось слишком мало для начала промышленной разработки. Тем не менее Общество со звучным названием было образовано и акции на бирже активно торговались.

— Какое отношение ко всему этому имел Мармонтов-Пекарский?

— Вероятнее всего, находился в сообщниках. Поговаривали, что у него были связи в Министерстве финансов и он пробивал разрешение принимать мысинские акции в залог за акцизные марки винокуренных заводов по курсу семьдесят пять рублей за сто.

— То есть получать семьдесят пять реальных рублей за сто дутых? — уточнил арифметику Ардов.

— Совершенно верно. Если бы афера удалась, злоумышленники выудили бы из воздуха миллион рублей.

— Но ваша публикация расстроила этот план?

— Именно! Казна могла лишиться полтора миллиона! Но первейшая задача любого журналиста — стоять на страже интересов государства!

Ардов скептически посмотрел на Чептокральского.

— Ну хорошо, — легко согласился репортер с невысказанным сомнением. — Не только интересы родного Отечества были приняты мной в расчет. В какой-то момент Мармонтов вышел на меня и предложил свернуть расследование, предложив хорошие отступные.

— Почему же вы отказались?

— Да не отказывался я! — Ардов совершенно запутался. — Я тут же заключил сделку и продал Мармонтову все собранные материалы. Да-да, принципы хороши, когда хватает денег на ужин. Я сделал работу и имею право уступить результат тому, кто даст лучшую цену. А Мармонтов предложил мне в десять раз больше того, что я мог бы получить у Клотова. Не говоря уж о вычете авансов, которыми он не устает меня попрекать.

Удивительно, но такой откровенный цинизм не вызвал у Ардова отвращения, Чептокральский подкупал своей какой-то почти детской открытостью. Что, впрочем, не мешало Илье Алексеевичу осознавать, что перед ним фрукт еще тот.

— Как же они оказались в газете?

— В том-то и дело! Для меня самого это осталось загадкой!

— Но ведь публикация вышла под вашим именем!

— Совершенно верно. Статья была прислана в редакцию в пакете за моей подписью. И в тот же день улетела в номер.

Ардов пытался переварить услышанное. Если верить репортеру, то получалось, что Мармонтов сам провалил миллионную сделку? Даже допуская, что он по каким-то причинам пошел на это, все равно неясно: зачем в таком случае было выкупать материал у Чептокральского, вместо того чтобы просто дождаться его публикации? По всему выходило, что кто-то умышленно сделал пакость Мармонтову, чтобы навлечь на него гнев главного организатора аферы. И этот гнев не преминул излиться на маклера. Итого вытанцовываются три фигуры, участие которых в убийстве представляется определяющим: первая — жестокий, дерзкий и могущественный автор выдумки с акциями-пустышками, вторая — затаивший на биржевика обиду мститель из близкого окружения, и третья — непосредственный исполнитель наказания. Ардов мысленно нарисовал в своей записной книжке три фигурки и пронумеровал их.

— А кто является главой этого общества Мысинских копей?

«Да ну… — неопределенно повел плечами Чептокральский. — Какой-нибудь отставной майор, который и не вспомнит, когда подписал доброму другу «Иван Иванычу» бумаги для сбора средств в пользу инвалидов.

Пожалуй, Чептокральский прав. Заход с этой стороны пока представляется бесперспективным, хотя проверка в казначействе бумаг Общества лишней не будет. А что насчет исполнителя убийства?

— Что вы можете сказать о докторе Бессонове? — возможно беспечнее поинтересовался Ардов.

— Любопытный тип! — легко отозвался Чептокральский, ковыряясь в зубах. — Я его интервьюировал. У него милая дочка. Такая, знаете ли, чуть-чуть эмансипантка. Медицинское образование, идеи новой формации…

— Эмансипантка в шляпном салоне?

— А что тут такого? — Чептокральский добродушно рассмеялся. — Она интересная барышня, так что все эти шляпки, брошки…

Неожиданно репортер умолк, остановив взгляд на камее, лежащей на столе.

— О господи! Да ведь это же было на ней! Возможно ли поверить?!

Мужчина схватил камею и поднял на сыскного агента потрясенный взгляд.

— Неужели это наша эмансипантка?

— Знаете что, Чептокральский, — проговорил Ардов после паузы, — укажите-ка в вечернем выпуске вашей газеты, что полиция располагает сигналетическим портретом преступника, составленным со слов свидетелей по методу французского криминалиста Альфонса Бертильона. Ознакомиться с изображением можно во втором участке Спасской части.

Чептокральский выхватил блокнот и принялся записывать поручение.

— Феноменально! — пробормотал он. — Передовые методы, господин Ардов? Похвально, похвально… Позволительно ли взглянуть на изображение преступника?

Ардов выразительно посмотрел на собеседника.

— А, понимаю, — заговорщицки улыбнулся репортер. — «Ловить на приманку»? Отличная идея. Заманить преступника прямо в участок! А вы не такой простак, Ардов, как можно было подумать с первого раза.

Илья Алексеевич подвинул к Чептокральскому лежащую на столе ассигнацию.

— Благодарю за помощь. Надеюсь, этого достаточно?

В участке тем временем бурлила привычная жизнь. Околоточный надзиратель Свинцов разбирал вечерний улов: в кутузке тюмарили отловленные им лермаки[14] с гужбанами[15], а у специального бертильонажного станка стоял с разведенными руками невысокого роста рябой мужичишка, хозяин мелочной лавки Емельянов. Голова его была прижата затылком к столбу с делениями, а взгляд опрокинут куда-то в сторону, словно из верхнего угла приемного отделения на него был наставлен грозящий перст высшего судии.

Африканов приставил к уху задержанного страшного вида ржавый кронциркуль, рассмотрел показатель на шкале и объявил Облаухову, который стоял тут же за конторкой и заполнял карточку:

— Длина левого уха — 0,098.

Африканов слегка отстранился, как обычно делают художники, оглядывая холст на мольберте.

— Форма овальная… — заключил он. — Оттопыренность средняя. Мочка — треугольная.

Облаухов, шевеля губами, заносил данные в соответствующий раздел уже частично заполненного документа. Африканов бесцеремонно раздвинул мужику веки.

— Окраска левого глаза желтовато-зеленая.

— Какая оттопыренноcть? — подал голос Облаухов: он явно не поспевал.

Все это время Свинцов стоял напротив задержанного и молча смотрел ему в лицо тяжелым, осуждающим взглядом. Мужичишка заметно нервничал.

— Не виновен, ваше благородие, — прошептал он, отворачивая лицо, словно борода полицейского обжигала его огнем.

— А если я тебе сейчас этот гвоздь в ж…

Околоточный надзиратель не успел закончить мысль, потому что в участок вошел пристав.

— Свинцов, что там у тебя? — без всякого интереса спросил Троекрутов, намереваясь без задержки продвинуться к себе в кабинет.

— Вот, ваше высокоблагородие, — браво отозвался околоточный и показал кованый гвоздь. — Хозяин лавки Емельянов. Продал прислуге коллежского советника Ухватова хлеб с запеченным в нем гвоздем.

Присутствие в деле чиновника шестого класса обеспокоило пристава. Коллежский — это, конечно, не тайный советник, но и не какой-то там синодский регистратор.

— Тот едва зуб об него не сломал, — довершил доклад Иван Данилыч.

Троекрутов подошел к бертильонажному станку.

— Каким еще гвоздем? — спросил он как-то растерянно, по-детски.

Свинцов передал трехгранный кованый гвоздь Троекрутову, тот повертел его в руках и вдруг гаркнул так, что звякнули стекла и заржала кобыла за окном.

— Совсем обалдел, Емельянов?

Мужичишка, как подкошенный, рухнул на колени, едва не потеряв сознание от ужаса, и принялся истово креститься.

— Невиновен! — зашептал задержанный. — Вот-те крест, невиновен!

Свинцов с Африкановым бросились оттаскивать Емельянова от пристава. Очередь просителей вздрогнула, словно каждого в ней шибануло током. Какая-то баба от неожиданности уронила корзину с яйцами, которую невесть зачем приволокла в участок. Из соседнего помещения на крик прибежал фон Штайндлер и, оценив картину, тоже бросился усмирять преступника, навалившись ему на ноги.

— Ты зачем гвозди в хлеб суешь? — продолжил орать Троекрутов.

— Невиновен! — еще сильней запричитал бедолага. — Прости, прости, ваше высокородие! Христом Богом молю.

Емельянов изловчился и ухватил пристава за сапог, но Свинцов с Африкановым ткнули его по разу в бока и оттащили обратно к измерительной стойке.

— И как это тебе в голову твою дурную мысль такая дикая пришла? — не унимался пристав. — Гвоздь! Гвоздь!!! — Он показал улику присутствующим. — Это же форменный террор, разве нет?

— Никак нет, ваше благородие, — причитал Емельянов. — Никого, никого не хотел. Вот как есть — невиновен. Бесы закрутили!

Троекрутов перешел на спокойный тон так же легко, как полминуты назад взорвался бешеным воплем.

— Ну это вы все так… — почти дружелюбно продолжил он. — Невиновен… Это ж надо умудриться — гвоздь!

Развернувшись, он осмотрел притихших посетителей, желая понять, какой эффект произвело его выступление, носившее, по замыслу, воспитательный характер. — Я еще понимаю, таракана запечь — это дело, можно сказать, привычное.

Троекрутов повернулся к Облаухову, который на всякий случай стоял рядом на случай возможных поручений.

— Как ее, эта… На той неделе Иван Данилыч как раз к нам приводил.

— Купчиха Гусева, — c готовностью подсказал Облаухов. — Лавка в доме номер семь.

— Да, Гусева. Пожалуйста — двое суток штраф и десять рублей ареста. То есть наоборот: десять рублей штраф и двое суток ареста. И это за таракана. А у тебя — гвоздь. — Пристав опять обратился к задержанному: — Это же, считай, покушение, Емельянов. На коллежского советника покушение! Ты что себе думаешь?

Вдруг Емельянов с диким рыком взмыл над полом как отпущенная пружина и, оттолкнув Троекрутова, метнулся к выходу. На его беду, в это же время в двери вошел городовой Пампушко, который, не думая ни секунды, двинул беглецу кулаком в лоб. Емельянов отлетел обратно под ноги пристава, где его принялись мутузить подоспевшие Свинцов с Африкановым.

— Не бей, ваше благородие, признаюсь! Во всем признаюсь!

Троекрутов склонился над нарушителем.

— Ну, говори, гнида, — приказал Африканов. — Кто велел коллежского советника гвоздями накормить?

— Для весу, для весу присунул, ваше благородие. Не губи! — ойкая, открылся Емельянов.

— Это у них известное дело, ваше высокоблагородие, — подал голос кто-то из зрителей. — Суют, шельмы, гвоздь в буханку, чтобы на весах тяжесть прибавить!

— Это я понимаю, — отмахнулся пристав. — А чего ж не вытащил-то, Емельянов?

— Вытащил! — к удивлению присутствующих заявил провинившийся.

— Как же вытащил, когда вот он? — показал гвоздь Евсей Макарович.

Свинцов с Африкановым приостановили избиение, желая также получить разъяснение.

— Вытащил! — подтвердил горемыка. — А кухарка давай по новой перевешивать. Я опять ткнул. А она уж и умотала с ним, коза драная.

Признавшись в преступлении, мужик успокоился, как после исповеди, и, закрыв глаза, смиренно остался лежать в ожидании решения своей участи. Троекрутов разогнулся и оглядел собравшихся. Все ждали развязки, причем чутье подсказывало приставу, что наказание не должно быть очень уж строгим, поскольку злосчастная кухарка явно превратила торговца-хитрована в без малого библейского страдальца.

— Вот что, Емельянов, — наконец молвил пристав. — Прежде чем что-то куда-то совать, надо хорошенько башкой своей думать.

Изреченная Троекрутовым мудрость вызвала гомонок одобрения, уловив которое пристав уже уверенней объявил приговор:

— Двое суток штраф и десять рублей ареста. То есть наоборот: десять рублей штраф и двое суток ареста.

По общему выдоху начальник участка понял, что вполне угадал с решением. Свинцов с Африкановым поволокли Емельянова в кутузку, а Троекрутов отправился было в кабинет, но заметил вошедшего Ардова.

— А, Илья Алексеевич! — вроде как обрадовался пристав. — Как успехи? Удалось ли отыскать булавки?

— А также убийцу господина Мармонтова-Пекарского! — добавил фон Штайндлер. — Первый день на исходе.

— Да-с, — подтвердил Троекрутов, — через два дня милости прошу ко мне в кабинет с докладом. В департаменте ждут не дождутся результатов расследования.

Ардов хотел было что-то сказать, но пристав уже свернул в коридор. Илья Алексеевич прошел в зал и молча сел за свой стол.

— И про горничную в доме Данишевских забывать не стоит, — не унимался фон Штайндлер. — Вы установили обстоятельства происшествия? Улики какие-нибудь… Ботинок там, может быть… — Он взглянул на чинов полиции, которые с готовностью гоготнули, припомнив конфуз с неудачным арестом репортера.

Ардов сидел за столом и безмолвно пялился на ботинки из магазина Собцова. «Дались мне эти башмаки, — досадливо подумал Илья Алексеевич. — Скорее всего, след был оставлен случайным прохожим… Полгорода в таких расхаживает!..»

Ардов затолкал обувь в коробку и бросил под стол. Перед ним остались лежать три папки, на которых были выведены названия дел: «О кражѣ въ шляпномъ салонѣ», «О смерти г-на Мармонтова-Пекарскаго», «О паденіи изъ окна служанки въ домѣ кн. Данишевскихъ».

Илья Алексеевич положил в рот пилюльку и попытался собраться с мыслями. Итак, что мы имеем. Сегодня утром кто-то из посетителей шляпного салона украл булавки и в полдень одной из них убил биржевого маклера Мармонтова-Пекарского. Почему булавкой? Допустим, чтобы скрыть следы убийства и выдать смерть за естественный случай. Но зачем орудие убийства было оставлено в теле? Возможно, кто-то спугнул убийцу, и тот не успел вытащить спицу. На месте преступления найдено украшение, которое, по словам репортера Чептокральского, принадлежит дочери доктора Бессонова, которая в тот день была в салоне и примеряла шляпку как раз в месте, где хранились булавки. Сама она знакома со строением человеческого тела и вполне могла нанести коварный удар. Но у нее алиби: в момент убийства она слушала лекцию на Женских медицинских курсах. Обронила камею случайно? Или кто-то специально подложил ее, чтобы бросить на девушку тень подозрения?

Но какая связь между Мармонтовым и дочерью психолога? Неужели доктор Бессонов и есть тот злой гений, который стоит за биржевой аферой, разоблаченной Чептокральским? Ардов мысленно подписал фигурку № 1 в своей записной книжке фамилией психолога. Получается, что он отправил дочь на расправу с нерадивым исполнителем? Илья Алексеевич принялся было подписывать вторую фамилию, но зачеркнул. Нет-нет, у нее алиби. Бессонов вполне мог и сам объявить маклеру приговор перед исполнением! Тогда и след на меловом пятне приобретает значение. Пусть доктор и встретил сыскного агента у себя в салоне в новеньких ботинках, ничто не мешало ему быть с утра в своих же старых, поношенных… Отпечаток которых и был оставлен на пятне известки… Которые после преступления он велел выбросить на помойку… Надо будет действительно опросить экономку, как ее… Энху?.. Что это за имя? Монгольское?..

Слюна во рту Ардова приобрела вкус чернослива и миндаля. Стоп! А не Данишевский ли стоит за всем этим? Не он ли придумал махинацию с акциями? Ну конечно! Ведь во время визита княгиня невольно раскрыла, что они имеют связь с Бессоновым. Ардов подписал вторую фигурку в своем мысленном блокнотике. Получается, что его сиятельство подготовил преступный план грандиозного обогащения на бирже и привлек маклера. Все шло хорошо, пока у того не украли и не отправили в газету выкупленный у Чептокральского материал. Уж не Костоглот ли? А почему нет? Отзывался он сегодня о Мармонтове весьма нелестно, явно что-то за этим стоит.

Третья фигурка в книжечке тоже получила подпись.

Если и не сам, то этот его помощничек с прямым пробором вполне мог стащить секретные бумаги и снести Клотову. После публикации князь вызывает к себе Бессонова и в гневе поручает ему расправиться с подельником… Это случайно слышит экономка Данишевских и тем самым подписывает себе смертный приговор…

Закончив цепочку рассуждений, Ардов обхватил голову руками и тихо застонал. «Боже мой, какая невыносимая чушь… Оперетта… — Невидимый карандашик отчаянно исчеркал сделанный в воображаемом блокнотике рисунок. — С таким успехом в эту историю можно затолкать любого, кто еще попадется… Хоть эту монголку!.. Похоже, расследователь из меня — никакой…»

— Отчего же?

Ардов поднял глаза и увидел перед собой Жаркова. Оказывается, последнюю свою фразу Илья Алексеевич произнес вслух. В участке уже никого не было, служащие разошлись. В кутузке дремали задержанные. На столе Ардова заканчивала тлеть сандаловая палочка в резной деревянной подставке — он даже не заметил, как поджег привычное благовоние, чтобы отгородиться от ненужных звуков, мешавших сосредоточиться.

— Петр Палыч, кажется, у меня ничего не получается. Я не знаю, что мне делать…

Жарков, словно не расслышав сказанного, протянул заполненный лист.

— Держите, — бодрым голосом произнес он. — Результат вскрытия вашей горничной. Характер переломов указывает на смерть в результате падения с высоты.

Ардов автоматически взял бумагу, пробежал глазами заключение.

— Ничего странного, — пожал он плечами. — Она и вправду грохнулась сверху.

— Есть интересная деталь!

Жарков прошелся между столами, потирая ладони.

— У нее все руки в порезах! — объявил он почти с восторгом.

Илья Алексеевич никак не отреагировал на возбужденное состояние криминалиста.

— Ну, выставила руки вперед — получила ссадины при падении.

— Логично. Если исключить разбитое окно! — все так же возбужденно заметил Жарков.

Ардов поднял взгляд на Петра Павловича.

— Если окно расколотили, весьма вероятно, что горничная сопротивлялась, — продолжил Жарков ход своей мысли.

Это предположение наконец поколебало ардовскую апатию. Жарков подошел ближе.

— А это — ваша предсмертная записка, — сказал он. — Вернее, записка горничной. С засохшими каплями бурого цвета.

Жарков выложил клочок бумаги на стол.

— Еще совсем недавно все, что вы могли бы получить от меня, — это подтверждение, что данные пятна являются засохшей кровью. Экспертиза по методу Кристиана Шёнбейна чрезвычайно проста: кровь вспенивается при контакте с перекисью водорода.

Жарков отошел к окну и продолжил торжественным тоном, словно выступал перед присяжными:

— Но сегодня я могу со всей определенностью заявить, что эта кровь не принадлежит горничной!

— Вот как?

Криминалисту и вправду удалось заинтересовать Илью Алексеевича своими открытиями.

— В одном из последних номеров Венского клинического еженедельника была опубликована статья господина Ландштейнера «О явлениях агглютинации нормальной крови человека». Из нее следует, что в наших жилах течет разная кровь!

Жарков сделал паузу, как заправский актер, в расчете на реакцию.

— Простите? — только и смог произнести Илья Алексеевич.

— Всего существует четыре группы крови, Ардов! — не умея скрыть нахлынувших чувств, воскликнул Жарков. — Чтобы установить группу, необходима капля крови пациента и набор сывороток с антигенами. У вашей горничной третья группа, а кровь на записке относится к первой.

Ардов бросил взгляд на записку. По всему выходило, что девушку все-таки столкнули? Неужели улики можно собрать, не выходя из прозекторской?

— На каком расстоянии от стены находилось тело? — спросил Жарков, стремительно подойдя и склонившись над сыскным агентом.

— Что?

— Ну же, Илья Алексеевич!

Жарков буквально вытащил коллегу из-за стола.

— «Метод римской комнаты»!

Растерянно хлопнув ресницами, Ардов уставился себе под ноги. Потом перевел взгляд на коллегу.

— Петр Палыч, мне после этого нехорошо… — попытался было уклониться он от эксперимента.

— Вы же не для забавы! — надавил Жарков. — Для дела нужно!

Ардов упорствовал. Сам по себе мысленный нырок в любой прошлый момент собственной жизни давался ему без особого труда и происходил почти мгновенно в результате одного лишь умственного желания. Но вот чем дольше он оставался в своих воспоминаниях, тем хуже чувствовал себя по возвращении. Обычно у него начинало ныть в затылке и вкус во рту был такой, словно он жевал расплавленную смолу, которой заливают щели в бочках.

— Таким даром нельзя пренебрегать, — стоял на своем Жарков. — Иначе зачем же вы в сыскное дело пошли?..

Действительно. Зачем было бросать благополучную Швейцарию и лезть в это «царство справедливости»? Какой был смысл начинать борьбу за право занять далеко не столь престижное место агента сыскного отделения в одном из самых неблагополучных районов города? Что полезного здесь можно найти или получить?.. Ардов поднял воспаленные глаза. «Я знаю зачем! — ответил он сам себе. — И пока дело не будет сделано, я не отступлюсь».

Илья Алексеевич сделал несколько резких вдохов и мысленно оказался у стены на месте падения горничной. Рядом со скучающим видом стоял дворецкий: да, мыла окно; да, упала; нет, не кричала.

— На каком расстоянии от дома лежало тело? — повторил вопрос Жарков.

Ардов окинул взглядом пространство от стены до места падения.

— Примерно два с половиной аршина.

— Отлично! — воскликнул криминалист. — Стало быть, точно не упала — слишком далеко от стены. Прыгнула сама или столкнули. Имелись ли на месте посторонние предметы?

Илья Алексеевич опустился на колени и принялся осматривать примятую траву. Ему удалось обнаружить кое-что примечательное.

— Да, несколько мелких осколков стекла, — сообщил он. — Вероятно, было больше, но, по всей видимости, успели подчистить.

— Прекрасно! — еще больше вдохновился Жарков. — Крупные осколки прибрали, но мелкие остались. У кого-нибудь в доме были порезы на руках?

Ардов поочередно вспомнил, как выглядели руки всех, кого он встретил у Данишевских, даже мельком: дворецкий, садовник, кухарка, горничная, прачка, князь, княгиня… Порезов обнаружить не удалось.

— Но вот что интересно, — проговорил он, уже выбравшись из воспоминаний. — Окно было нетронутым.

— В каком смысле? — не понял Жарков.

— Окно в ванной комнате, из которого выпала горничная. Оно было застеклено.

Жарков задумался.

— Неужели застеклили? — наконец предположил он.

— Похоже на то. По крайней мере времени было вполне достаточно.

Грохнув дверью, в прозекторскую ворвался возбужденный Шептульский.

— Совершеннейший, доложу я вам, распад и нравственное падение! А еще князь…

C этими словами филер, не останавливаясь, прошел к подоконнику, где стоял поднос с графином, и принялся пить воду большими глотками. Было заметно, что полученный днем от Жаркова рубль он уже успел оприходовать. Заметив недоуменный взгляд Ардова, криминалист пояснил с некоторым смущением:

— Я попросил Кузьму Гурьевича понаблюдать за домом Данишевских.

Утолив жажду, Шептульский расположился между Жарковым и Ардовым и, вертя головой, начал докладывать:

— Прислуга мне многое рассказала про князя. Я взял на себя смелость… Проследил. Ваш Данишевский заложил дамские серьги с бриллиантами в самом затрапезном ломбарде на Сенной за смешные сто рублей и отправился в купеческий клуб.

Шептульский был искренне возмущен таким непрактичным поведением. Чувствовалось, что ему и самому неоднократно приходилось бывать клиентом ломбардов, но таких нелепостей он отродясь не совершал.

— Почему в купеческий, он же князь? — удивился Ардов.

— Да потому что в английский его не пускают за долги! — выкрикнул филер с такой интонацией, словно не пускали его самого. — C купцами он резался в стукалку «со шлейфом». Да как! Рисковал почем зря. Как можно с ничего не значащими картами покупать в первой руке? Это, дорогой мой, называется уже не риском, а нелепостью. Совершеннейшей глупостью и фанфаронством. Словом, продул все подчистую и задолжал без малого столько же.

Шептульский вернулся к графину и опять наполнил стакан. Ардов взял в руки записку горничной, потом задумчиво раскрыл папку, переложил несколько бумажек.

— Князь говорил, что подозревал горничную в краже денег и украшений, — сказал он задумчиво.

— Вот вам и мотив, — отозвался Жарков. — Опасаясь, что рано или поздно супруга раскроет его воровство, Данишевский решил возложить вину на горничную, которую и убил.

Илья Алексеевич раскрыл паспорт горничной…

Вдруг он поднял взгляд. И взгляд этот пламенел решимостью.

— Я знаю, кто убил горничную! — заявил Ардов, едва переступив порог начальственного кабинета рано утром.

Троекрутов аж вздрогнул от неожиданности. Куафер, завивавший в это время усы его высокопревосходительству, невольно прижег ему щеку цирюльными щипцами, которые только что разогрел в колбе горящей керосинки. Стоял запах жженого волоса.

— Какую еще горничную? — не понял Евсей Макарович и поморщился.

— Вчера в доме князей Данишевских… Ту, что из окна выпала.

Пристав дал знак куаферу завивать второй ус.

— Остыньте, Илья Алексеевич! Тут надо все взвесить, оценить имеющиеся факты. Наверняка сама сиганула. От несчастной любви.

— Факты есть. Ждать нечего! — воскликнул сыскной агент и подошел к столу. — Дозвольте все объяснить на месте!

— Илья Алексеевич, скоропалительность здесь губительна, — пристав попытался охладить пыл новичка. — Это все-таки князья…

Но остановить Ардова не было никакой возможности — он стал похож буквально на буйнопомешанного: глаза горели, по щекам проступила сеточка румянца, движения сделались порывисты и в некоторой мере хаотичны.

— Ваше высокопревосходительство, прошу оформить ордер — преступник может скрыться! — выкрикнул он и бросился из зала.

На улице было сыро и пасмурно. Троекрутов ежился в шинели и угрюмо пялился в спину Ардову. Рядом с ним двигался фон Штайндлер, а чуть поодаль — едва ли не весь участок: всем хотелось стать свидетелями светопреставления.

— Свалился на нашу голову… — бурчал пристав. — Что я скажу их сиятельствам?

— Это очень даже хорошо будет, Евсей Макарыч! — успокаивал его Оскар Вильгельмович. — После такого скандала и трех дней не понадобится! Никакой полицмейстер не защитит.

— Господи… Как бы самим не оконфузиться… — подумал вслух Троекрутов.

Предчувствия не обманули Евсея Макаровича. Едва он успел, десять раз извинившись за вторжение, скомканно представить княгине агента сыскного отделения, у которого есть несколько вопросов, как Ардов обрушился на женщину с перечнем подозрительностей: труп убрали, окно было разбито и застеклено, осколки вычистили, сам плотник почему-то спешно отбыл в деревню.

Чины полиции разместились в гостиной амфитеатром, чтобы в подробностях наблюдать драматическую развязку.

— Не изволите пригласить плотника для дачи показаний, ваше сиятельство? — завершил обвинительную речь Ардов.

Не теряя самообладания, княгиня обернулась к Троекрутову:

— Господин пристав, что все это значит?

Майор, слегка поклонившись, сморщился, как от зубной боли.

— Видите ли, ваше сиятельство… это у нас новый сотрудник… — начал было Евсей Макарович.

— Я нахожу эти действия оскорбительными, — предупредила княгиня.

— Вы могли бы написать жалобу, ваше сиятельство! — вступил в беседу фон Штайндлер. — О недопустимом поведении господина сыскного агента. На имя господина пристава! — указал он на главу третьего участка Спасской части. — Он передаст в департамент, там рассмотрят и сделают соответствующие выводы.

— Прекрасная идея! — согласилась княгиня и подошла к бюро, стащив на ходу перчатку.

Троекрутов приблизился к Илье Алексеевичу.

— Да-с… Неловко получилось, господин Ардов… Жалоба есть жалоба… Вынужден буду переслать в департамент, а там уж…

Илья Алексеевич, кажется, не слышал — он с напряжением ожидал, когда княгиня закончит писать и, причмокивая, рассасывал пилюльку. Наконец Данишевская протянула приставу исписанный листок.

— Прошу!

Ардов тут же извлек из жилетного кармана клочок бумаги, расправил и тоже протянул Троекрутову.

— Что это? — полюбопытствовал Евсей Макарович, приняв в каждую руку по бумажке.

— Предсмертная записка горничной, — пояснил Илья Алексеевич, с некоторым вызовом глядя на женщину. — Как видите, почерк идентичен.

Княгиня побледнела. Вытянув шею, фон Штайндлер принялся сличать записки из-за плеча Троекрутова.

— Думаю, экспертиза установит это со всей очевидностью, — продолжил Ардов, продолжая сверлить подозреваемую гневным взглядом.

— Что же это значит? — осторожно поинтересовался пристав.

— Горничная была безграмотна, вот ее паспорт.

Не отрывая взгляда от княгини, Ардов протянул фон Штайндлеру картонную книжечку, тот развернул: в качестве подписи красовался аккуратный крестик.

— Да-с… действительно… — вынужден был признать старший помощник пристава и с сожалением посмотрел на Данишевскую.

Ардов сделал паузу. Княгиня продолжала хранить молчание.

— Предсмертную записку от имени горничной вы написали сами, ваше сиятельство. Случайно оставив на ней капли крови.

Княгиня невольно бросила взгляд на свои руки и спрятала их за спину.

— На вашей руке порезы от стекла, — запальчиво продолжил Ардов. — А на записке — оттиск вашего пальца. Вам известно о деле Франциски Рохас из Буэнос-Айреса? Криминалист Вучетич сличил кровавые отпечатки с ее собственными и установил полную идентичность!

— Какая Рохас? Какой Вучетич? — возмутилась княгиня. — Я не желаю слушать этот вздор!

— Вы застали горничную на подоконнике за мытьем окна и решили столкнуть ее. Но сразу это не получилось. Она сопротивлялась и даже разбила окно. Осколками вы поранили руки. Окно велели застеклить, а битое стекло прибрать. Прислуге строго-настрого приказали молчать, но женский крик слышал мальчишка, который в это время принес на кухню корзину яиц из лавки Сыромятова с Сенного рынка. Мальчишку нашел господин Шептульский и произвел дознание.

Ардов указал на филера. Воцарилась тишина. Выступление определенно произвело эффект на присутствующих.

— Чистый Шерлок Холмс, — прошептал Шептульский.

Журнал с первым переводом рассказа о лондонском сыщике принес в участок Жарков. Восторги от метода сбора окурков и анализа сигаретного пепла разделил только Кузьма Гурьевич, остальные же отнеслись к выдумкам англичанина со скепсисом. «Невозможно представить, чтобы все ключики этого господина без осечек подходили к замкам, расставленным преступниками», — выразил тогда общее мнение фон Штайндлер. — В жизни так не бывает. В жизни обыкновенно все перепутывается».

— Но зачем, ваше сиятельство? — придя в себя, вступил в разговор Евсей Макарович.

— Их сиятельство убили горничную из ревности, — как можно более обыденно произнес Илья Алексеевич.

— Да, я убила… — наконец подала голос княгиня. — Эта дрянь вполне заслуживала смерти.

— Ну вы даете, Ардов, — только и сумел выдавить из себя пристав.

Шептульский оглядел коллег в ожидании реакции, соответствующей моменту.

— А что мне оставалось делать? — тихо продолжила признание княгиня. — Ведь это происходило буквально на моих глазах! Я не раз заставала их! Мерзавка хохотала мне в лицо! Говорила, что я не могу ее прогнать! И это было правдой, потому что мы и так не платим жалованье прислуге. Как я могла это терпеть?!

По щекам несчастной женщины ручьем потекли слезы.

Вдруг дверь распахнулась и в комнату ввалился дворецкий. Вид у него был растрепанный, а глаза наполнены ужасом.

— Их сиятельство мертвы, — дрожащим голосом вымолвил он и сделал рукой приглашающий жест куда-то в глубь княжеских покоев.

Присутствующие бросились по анфиладе комнат и вскоре оказались в курительной, оформленной в восточном стиле. У кресла без признаков жизни лежал князь Данишевский. Самый беглый осмотр трупа дал неожиданный результат: его сиятельство были лишены жизни тем же способом, что и Мармонтов-Пекарский, — под воротом шелкового шлафрока Ардов обнаружил уже знакомую бусину. Срочно вызванный Жарков сумел установить и примерное время смерти — не менее пяти часов назад.

— Вот, обратите внимание на эти буроватые пятна треугольной формы, — указал криминалист на увеличительное стекло, приставленное к приоткрытому глазу трупа. — Видите? Это пятна Ларше! Участки подсыхания роговицы глаза. Появляются не ранее двух — трех часов после наступления смерти.

Ардов открыл крышку карманных часов. По комнате поплыла мелодия. Присутствующие тут же принялись проверять свои хронометры.

— Не обращайте внимания, господа, мои врут, — по привычке поторопился предупредить сыщик.

Итак, смерть наступила в районе четырех — пяти часов утра. Дворецкий, ставший гораздо разговорчивее, чем накануне, сообщил, что обычно в это время хозяин возвращался домой после ночных приключений. В курительной комнате имелась отдельная стеклянная дверь в сад, через которую обыкновенно и пробирался домой князь, не желая привлекать лишнего внимания. К обеду он приходил в себя и за столом уверял супругу, будто вчера опять зачитался допоздна.

Ардов осмотрел стеклянную дверь. Очевидно, через нее, оставленную открытой, преступник и проник в комнату. По крайней мере, следы садовой земли, в отличие от следователей из романа Достоевского, Жаркову удалось обнаружить. Был найден и вполне различимый отпечаток подошвы на ковре, который, по мнению Ардова, был идентичен следу, виденному им на пятне известки у шляпного салона. Получалось, что убийца подошел к князю сзади, тот сидел в кресле спиной к двери в сад. Возможно, уже дремал. После удара несчастный, скорее всего, вскочил, но тут же рухнул замертво. Ардов попросил Спасского осмотреть сад — нет ли там чего подозрительного.

— За что вы убили господина Мармонтова-Пекарского? — ошарашил княгиню фон Штайндлер, как только она пришла в себя после обморока.

— Я не убивала… — еле слышно проговорила женщина, обводя покои мутным взором.

— Запираться бессмысленно, ваше сиятельство. Мармонтов-Пекарский был убит тем же способом, что и ваш муж, — шляпной булавкой! — демонстрировал полицейскую хватку помощник пристава, нависая над женщиной. — Вы знакомы с мадам Дефонтель? Это она снабдила вас орудием убийства?

Княгиня обернула недоуменный взгляд к Ардову. Тот оторвался от осмотра и подошел к креслу.

— Княгиня не убивала мужа, — мягко проговорил он.

— Вот как? — хмыкнул фон Штайндлер и, медленно выпрямившись, отошел шушукаться с Троекрутовым.

Княгиня с благодарностью посмотрела на сыщика. Потом перевела взгляд на место, где был обнаружен труп супруга, уже отправленный на экспертизу в участок. Африканов под руководством Жаркова ползал с рулеткой, замеряя расстояния, Облаухов заполнял протокол осмотра. Шептульский с едва скрываемым восторгом пересказывал Жаркову сцену изобличения, которая, вне всякого сомнения, произвела сильнейшее впечатление на чинов полиции.

— Его имя записали на черную доску в Английском клубе! За долги… — произнесла княгиня, обращаясь к Ардову как будто в знак благодарности за защиту. — Господи, какой позор… Он метался по городу в поисках денег — мы ведь фактически разорены… Какое-то время назад его пригласили в члены правления «Земельного банка» — знаете, купеческому сословию не везде двери открыты… Но он взял там ссуду, другую… Все спустил… Его попросили и оттуда… Но, поверьте, я его не убивала…

— Вы знакомы с доктором Бессоновым?

— Да, мы ходим на его сеансы… Ходили… — княгиня улыбнулась с горькой иронией. — Пытались гармонизировать семейные отношения…

— А с Мармонтовым-Пекарским?

Княгиня кивнула.

— Он бывал на сеансах вместе с супругой… Кажется, Александр Дмитриевич успел одолжиться и у него…

— А могли Александра Дмитриевича связывать с Мармонтовым более тесные деловые отношения?

— Что вы… Алекс был совершенно непрактичный человек… Фантазер, мечтатель… Он, конечно, предложил Мармонтову профинансировать экспедицию за сокровищами по карте, доставшуюся ему от какого-то старьевщика, но вы сами понимаете…

Ардов задумался.

— А Костоглот? С ним вы поддерживали отношения?

— Простите, такого не знаю.

Наслушавшись в углу комнаты жаркого шепота фон Штайндлера, Троекрутов подошел к Ардову и отвел его в сторонку.

— Вы вот что, Илья Алексеевич… Княгиню, я думаю, можно пока не арестовывать. Не сбежит она… Дело с горничной вы раскрыли. Это вы большой молодец. Но у нас с вами булавки не найдены! А горничную мы к булавкам не пришьем.

— Пришьем! — с поспешностью возразил Ардов, причем явно громче, чем следовало. Присутствующие на мгновение обернулись.

— Пришьем, господин пристав! — уже тише продолжил он. — И Мармонтов-Пекарский, и Данишевский убиты булавками из салона мадам Дефонтель.

— Ну это мы уже установили… — попытался охладить пыл подчиненного пристав. — Но сами же вы говорите, княгиня их не тыкала. Это с очевидностью кто-то другой…

— Оба они вместе с женами вечером накануне убийства были на психологическом сеансе доктора Бессонова.

— Ну и что с этого? Не доктор же их прикончил?

Рядом появился фон Штайндлер.

— Ваше высокоблагородие, если господин сыскной агент считает, что дела связаны, не стоит ли ему поручить и убийство князя?

Троекрутов перевел на Ардова извиняющийся взгляд.

— Да… Что скажете, Илья Алексеевич? — проговорил он с чувством некоторой неловкости. — Мнение Оскара Вильгельмовича не лишено основания.

— В два дня! — поспешил уточнить фон Штайндлер. — Верно я говорю, Евсей Макарыч?

— Да-c… — подтвердил пристав куда-то в сторону, принявшись шумно пыхтеть и зачем-то похлопывать себя по животу. — Испытательный срок, Ардов, никто не отменял.

Когда начальство покинуло место преступления, к Илье Алексеевичу, заносившему сведения в протокол осмотра, подошел Спасский, который произвел осмотр сада под окнами курительной комнаты. Он протянул Ардову потрепанную дамскую шляпку.

— Вот, Илья Алексеевич, — смущаясь, произнес письмоводитель. — Лежала под окном.

Ардов принял шляпку, украшенную искусственными васильками. Точно такую же вчера примеряла перед зеркалом дочь Бессонова…

После Данишевских Ардов заглянул на завтрак к Баратовым. Вчера он не явился к ужину, и сегодня ему пришлось потратить немало усилий, чтобы вымолить прощение Анастасии Аркадьевны. Впрочем, это была скорее игра, нежели действительная попытка вызвать у Ардова чувство вины, чем обыкновенно грешат дамы, особенно те, которые в возрасте. Если на людях Анастасия Аркадьевна почти не снимала маску восторженной глупышки, то с близкими делалась сама собой. И тогда становилось понятно, что эта женщина обладает не только обширной информированностью и удивительным кругозором, но и острым умом, и наблюдательностью. Ардов, бесспорно, относился к ближайшему кругу, поэтому в его присутствии княгиня скорее оттачивала свой образ простушки, нежели всерьез пыталась обвести парня. Она обожала крестника даже больше, чем собственного сына. Возможно, потому, что очень хорошо понимала, каково это — жить с такой тонкой настройкой души, каковой, по ее мнению, обладал Илья Алексеевич.

В столовой звучала приятная мелодия — седоусый лакей в расшитой золотом ливрее торжественно вращал ручку большого лакированного ларца, наверху которого медленно вертелся медный диск с дырочками. Завтракали вдвоем, поскольку Александр уже убежал на службу.

— Как вам музыка, Илья Алексеевич?

— Спасибо, очень вкусно…

Княгиня скользнула по лицу Ардова обеспокоенным взглядом. Он спохватился:

— Простите, я хотел сказать, музыка очень приятная… Это весьма способствует вкусу.

В подтверждение своих слов он тут же заглотил эклер. Баратова удовлетворенно кивнула.

— Как прошел первый день на службе?

— Одна кража и три убийства.

— Бог мой! Какие ужасы!

— Простите, я не хотел…

— Нет-нет, это очень интересно. Продолжайте.

Ардов вздохнул.

— К сожалению, пока нечего сказать. Боюсь, я не справлюсь. У меня в голове совершеннейший сумбур. Кто?.. Зачем?.. Вообразите — обычного прохожего прямо на улице убили шляпной булавкой! Только жемчужина осталась, — Ардов ткнул себе в ключицу.

— Да это постоянно сейчас происходит! — горячо откликнулась княгиня. — Давеча Август Рейнгольдович рассказывал, что градоначальнику жалобы идут просто непрерывным потоком — стало решительно невозможно ездить в трамваях! Ежедневные случаи царапин и поранений. Просто какой-то бич! Август Рейнгольдович говорит, что прорабатывается вопрос об издании особого постановления о запрете на ношение шпилек без особых безопасных наконечников. Как думаете, это поможет делу?

Княгиня сделала паузу, словно прислушиваясь к тому, что только что сказала. Вероятно, оставшись довольной исполненным монологом, она наконец перешла на человеческий тон.

— Второго тоже булавкой?

Ардов кивнул.

— Странно, почему оставляют в теле? — задумалась вслух Баратова.

Ардов едва не пролил чай.

— Вас тоже? — обрадовался он. — Тоже это озадачило? И я! Согласитесь, странно! Поначалу можно было предположить, что кто-то спугнул и преступник не успел или не захотел вынимать булавку, чтобы не привлекать внимания, ведь дело было на улице. Но второе убийство произошло в доме, ночью, можно сказать, неспешно…

— Возможно, кто-то посылает таким образом предупреждение? — предположила Баратова.

— Весьма вероятно… — согласился Илья Алексеевич. — Но в чем его смысл?

Княгиня пожала плечами.

— Нужно установить связь между этими двумя и протянуть ниточку к следующей жертве.

— Пока совершенно очевидно, что оба посещали сеансы доктора Бессонова и что оба места преступления были снабжены предметами из гардероба его дочери.

— Я видела дочь Бессонова, — отозвалась княгиня. — Милая девушка… С характером.

Баратова сделала глоток.

— Год назад умерла ее мать. Судя по всему, она была несчастной женщиной. Не думаю, что доктор ей изменял, но жизнь ее точно была не сахар.

Анастасия Аркадьевна поймала вопросительный взгляд Ардова и продолжила:

— Сколько я смогу судить, господин Бессонов — высокомерный, холодный и довольно отстраненный мужчина, более всего увлеченный собой. Такие галантны на людях и нестерпимы в дому — вечно раздражены, кричат, унижают. Думаю, он держал домашних в постоянном страхе сделать что-то не так и спровоцировать новую вспышку гнева. У таких даже крошки на столе могут стать причиной скандала.

— Думаете, он довел жену до смерти?

— Совершенно не важно, отчего в самом деле умерла бедняжка. Но полагаю, его дочь считает именно так.

— Винит отца в смерти матери?

— Винит и ненавидит, — кивнула княгиня.

Ардов задумался. Страшная гипотеза выглядела пугающе правдоподобной. Он вспомнил, как сухо и высокомерно доктор одернул Алину в присутствии Ардова, как та, выходя, бросила на отца взгляд, полный ненависти и презрения.

— Дочь убивает пациентов отца, чтобы… — Илья Алексеевич не сумел найти объяснения, которое бы удовлетворило элементарной логике.

— …чтобы насладиться его страхом, растерянностью… — легко предположила княгиня. — А может, она всерьез вознамерилась отправить отца за решетку… Правда, в этом случае ей следовало бы оставлять за собой какие-нибудь… э-э-э-э-э… намеки, которые могли бы указать на папеньку как на преступника.

— И такие намеки есть… — задумчиво произнес Ардов. — В обоих случаях имеется след обуви, полностью совпадающий с размером и моделью ботинка с ноги Бессонова.

— Вот видите… — поддержала молодого человека княгиня. — Стащила башмаки и пошла. Не удивлюсь, если ею приготовлены и другие сюрпризы.

Ардов встал.

— Но ради бога, помните всякий час, — с некоторой тревогой произнесла Анастасия Аркадьевна. — Лучше оставить без наказания десять виновных, чем осудить одного невинного.

Выйдя из своего кабинета, Троекрутов прямо в коридоре столкнулся с лошадью, вокруг которой возились Свинцов с Облауховым.

— Что это? — удивился Евсей Макарович, впрочем, не так сильно, как мог бы удивиться менее опытный руководитель. — Зачем вы лошадь в участок затолкали?

— Так вы ж сами велели, ваше высокоблагородие, — осторожно отозвался Облаухов.

— Что я велел?

— Представить в управление.

Троекрутов оглядел подчиненных, пытаясь вспомнить, зачем ему понадобилась лошадь перед кабинетом.

— Городовой Пампушко задержал на рынке бесхозную лошадь, о чем составил рапорт, который вы изволили рассмотреть и наложить резолюцию.

— Какую? — силился вспомнить Троекрутов.

— Представить для составления описи.

Троекрутов всеми силами пытался сохранить невозмутимость.

— А кто хозяин? — спросил он после некоторого раздумья.

— Так бродячая, Евсей Макарыч, — вступил околоточный надзиратель. — Задержана по причине поедания чужого сена без оплаты оного.

— Ну, — наконец пришел в себя пристав — дело ему наконец-то стало понятно. — Где книга-то? Эта, «Опись найденных предметов»?

— Вот она, — взмахнул Облаухов толстой тетрадью с разграфленными страницами, радуясь, что взбучки на сей раз, похоже, удалось избежать.

— Пиши. — Троекрутов принялся диктовать решительным тоном: — «Наименование предмета» — лошадь «кобыла» пятнадцати лет, роста малого, масти вороной, подкована. Подкована? — уточнил он у Свинцова.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — бодро отозвался Свинцов.

Облаухов, пришептывая, старательно заносил данные.

— Во сколько оценить? — поинтересовался он, дойдя до соответствующей графы.

Троекрутов прикинул, оглядев полудохлую животину.

— Ну, рублей в пять, пожалуй.

Облаухов исправно записал. Пристав, удовлетворенно прихлопнув себя по животу, двинулся было по своим делам.

— А куда ее, Евсей Макарыч? — вдруг ввернулся Свинцов.

— Ну, надо отдать кому-нибудь на хранение, — предположил начальник участка, протискиваясь между боком кобылы и стеной. — Только с обязательством вернуть по требованию.

— Константин Эдуардович, — обратился Свинцов к Облаухову, когда пристав удалился, — принимай кобылу на хранение!

Облаухов поднял испуганный взгляд.

— Я не могу, — быстро ответил он, подлез под кобылу и, выбравшись с другой стороны, поспешил в приемное отделение.

Перед столом Облаухова сидела Алина. В осанке можно было заметить некоторую робость, которую девушка пыталась скрыть. Завидев симпатичную посетительницу, толстый чиновник тут же превратился в любезного кавалера.

— Здравствуйте! — шаркнул он ножкой. — Чем могу служить?

— Здравствуйте. Я бы хотела… — Алина неуверенно огляделась. — Хотела высказать беспокойство.

— Прекрасно, — выдохнул Облаухов с самой обворожительной, как ему казалось, интонацией. — Беспокойство — наше прямое, можно сказать, призвание… Не изволите изложить суть дела?

— В сущности, дело пустяковое… — продолжала лепетать Алина. — Может, и дела-то никакого нет…

Облаухов устроился на стуле и навалился на стол поближе к посетительнице.

— Вы должны мне все рассказать, и я подумаю, как мы сможем вам помочь.

Он взглянул на Алину исподлобья и состроил многозначительное выражение лица. Девушка продолжала смотреть на чиновника с таким видом, словно еще не решила, стоит ли делиться с полицейским своим беспокойством.

— Не желаете ли чаю? — спохватился Константин Эдуардович.

— Воды, если можно.

— Сей секунд.

Облаухов помчался в общий зал и вскоре вернулся с графином и стаканами на подносе. Как заправский метрдотель, он разлил воду из графина, напевая какую-то песенку. Алина взяла стакан и сделала глоток.

— Видите ли… — начала девушка, дождавшись, пока чиновник устроится за столом. — Наша экономка… Она недавно у нас появилась. Очень странная.

— Вот как? Что же ваc смущает?

— Молчит, по ночам пропадает. Недавно кровь на рукаве замывала — я случайно заметила.

— Думаете, приносит жертвоприношения?

Облаухов нахмурил брови и принялся опереточно вращать глазами. Алина сделала вид, что не заметила кривляний.

— Я прочла в газете, что у вас есть рисунок преступника.

— Да, — чиновник самодовольно откинулся на спинку стула. — Мы используем самые передовые методы расследования.

— Нельзя ли взглянуть?

Константин Эдуардович некоторое время снисходительно смотрел на барышню.

— Простите, как вас зовут? — произнес он.

— Алина Андреевна Бессонова.

— Видите ли, Алина Андреевна… — Облаухов вдруг решил примерить на себя образ мудрого, многое повидавшего на своем веку стража порядка. — Такой вид преступления, как «подозрительное молчание», отсутствует в «Уложении о наказаниях», — он постучал пальцем по книжке, лежавшей на столе. — Правда, сейчас идет подготовка реформы уголовного законодательства, но рассчитывать, что такая статья там появится, я бы не стал.

Алина встала, продолжая дарить Облаухова самым светлым, почти восторженным взором.

— Такой толстый — и такой глупый, — сказала она и вышла, столкнувшись на выходе с Жарковым.

Константин Эдуардович некоторое время продолжал сидеть словно окаменевший. Заметив столь необычное состояние коллеги, Жарков поинтересовался, кивнув в сторону выхода:

— Это кто такая была?

— Алина Андреевна Бессонова, — пришел в себя Облаухов. — Пришла пожаловаться о жертвоприношениях.

— Бессонова?

Жарков бросил взгляд на стакан.

— Это она пила?

Облаухов кивнул. Жарков обхватил стакан извлеченным из штанины платком и прошел в прозекторскую.

— Африканов тоже не может, — раздался голос вошедшего в приемный зал Свинцова.

— Чего не может? — насторожился Облаухов.

— Кобылу на хранение принять. Придется тебе потесниться, — наставительно молвил околоточный, едва сдерживая улыбку.

— У меня условия не позволяют, — чуть не с ужасом выдохнул Облаухов. — Я в четвертом этаже обитаю.

— Ну, балкон-то у тебя есть? — продолжал глумиться Свинцов.

Жарков вошел в прозекторскую, где его поджидал городовой Пампушко.

— C добрым утречком, Петр Палыч! — встал он навстречу криминалисту и развернулся к секционному столу. — Принимай покойничка! Плавал без присмотру.

На столе лежал труп штабс-капитана, опутанный водорослями и тиной. Жарков отставил принесенный стакан и подошел к столу.

— Откуда выловили? — спросил он.

— Из Мойки. Прачки углядели.

На углу Садовой и Вознесенского проспекта рыдала милая барышня, которую безуспешно утешала компаньонка.

— Простите, вас кто-то обидел? — не смог пройти мимо галантного вида джентльмен средних лет с сальными волосами и блуждающей улыбочкой на присыпанных крошками губах. — Могу я вам как-то помочь?

— Нет, мне никто не поможет! — не глядя на учтивого кавалера, продолжила рыдать барышня.

— Ее сиятельство потеряли где-то здесь свое колечко, — охотно поделилась несчастьем компаньонка. — Редкой работы, очень дорогое.

— Да не в цене дело, Зизи! — взмахнули платочком их сиятельство. — Это же бабушкина память!

Девушка обернула к прохожему милое личико, слегка припухшее от слез.

— Я готова отдать все на свете, чтобы вернуть его себе!

— Кто бы мог подумать, — в растерянности пробормотал джентльмен. — Какая досада.

Рядом остановился фаэтон, и красотка поторопилась к экипажу.

— Вот, возьмите, — ее спутница протянула прохожему визитную карточку. — Нам надо уезжать. Вдруг вы найдете.

Девушка слегка наклонилась к мужчине и добавила со значением:

— Колечко дорогое.

C этими словами она запрыгнула в экипаж вслед за ее сиятельством.

— Любые деньги! Любые! — убрав платочек от глаз, прокричала на прощание благородная барышня.

Не успел фаэтон скрыться за поворотом, как озадаченного прохожего деликатно тронул за локоток господин со сдвинутым набок носом и цветком в петличке.

— Простите, это не вы обронили?

На раскрытой ладони красовался перстенек со сверкающим красным камушком. Проходивший мимо Ардов по неосторожности зацепил хромого — колечко едва не полетело на мостовую.

— Вы не могли бы поосторожней! — раздраженно выкрикнул господин с обметанными губами.

— Виноват, — тронул шляпу Илья Алексеевич, мазнув взглядом по парочке.

Недовольный голос образовал шар какой-то бурой пыли с мошкарой, от которого молодой человек попытался увернуться, подавшись в сторону. Со стороны маневр выглядел странно. В дополнение к этому Ардов принялся смахивать с плеча невидимую пыль.

После завтрака у Баратовой Илья Алексеевич спешил с повторным визитом к Костоглоту. Он гнал от себя мысль о том, что Алина может быть преступницей. Девушка понравилась ему, хоть он и боялся признаться себе в этом. Ардов решил во что бы то ни стало выяснить причину неприязни Костоглота к Мармонтову-Пекарскому, убедив себя в том, что железнодорожный магнат вполне подходит на роль тайного финансового махинатора, дергавшего маклера за ниточки. Покойный Данишевский в этой композиции принимал роль лица, который был заинтересован в смерти Мармонтова, оставаясь его должником. Именно он мог — пока непонятно как — выкрасть купленные у Чептокральского бумаги и организовать публикацию, зная, что тем самым накликает смерть на своего кредитора. А визиты обоих к Бессонову — не более чем совпадение.

Раскрыв перед внутренним взором записную книжечку, Ардов соединял фигурки новыми линиями и делал подписи. Нарисовав конверт в руке фигурки с подписью «Чептокрал.», он вдруг подумал, что неплохо было бы заглянуть по пути в редакцию — вдруг там сохранился пакет из-под материалов Чептокральского.

Илья Алексеевич застал Клотова под картиной с гигантским соломенным стулом. Главный редактор выслушивал жалобы пожилого посетителя с рыбьими глазами и капризно сложенным ртом.

— За что же мне такое, с позволения сказать, оскорбление? Как мне, скажите на милость, в глаза домашним смотреть? А господину начальнику управления? Я, слава богу, дожил до седых висков, двадцать один год безупречной службы, Станислава третьей степени имею!

Жалобщик обвел взглядом помещение, рассчитывая на соответствующую реакцию. Никто не обращал на него внимания. Из дальнейшего монолога Ардов понял, что испытывающий неудовольствие делопроизводитель Кусовников был случайно указан в газете среди скончавшихся.

— Чего же вы хотите? — наконец поинтересовался Клотов.

— Как чего? Опровержения!

— Это невозможно! — отрезал редактор. — Наша газета не ошибается.

— Но как же… — растерялся Кусовников. — Ведь я же… вот ведь я…

— Послушайте, дорогой мой, ну что же это изменит? Ведь сами-то вы живы-здоровы!.. Стоит, ей-богу, по таким пустякам бунт поднимать?

Рассудив, что это, пожалуй, надолго, Илья Алексеевич обратился к розовощекому Арсению Карловичу. На удивление, пакет, в котором посыльный принес «биржевое досье» Чептокральского, отыскался. На нем была чернильная надпись: «Господину редактору лично въ руки». Еще большее удивление Ардов испытал, когда обнаружил на вощеной бумаге княжеский герб — такой же, как на чашечках в доме Данишевских. Таким образом, идея о причастности князя к расправе над Мармонтовым-Пекарским находила свое подтверждение.

Покидая редакцию, Илья Алексеевич услыхал, как Клотов уступил напору Кусовникова:

— Так и быть, только из уважения к вашим сединам: в завтрашнем номере опубликуем вашу фамилию в списке новорожденных.

Ардов поторопился к Костоглоту.

— Хорошо, — пыхнул угольками Касьян Демьяныч, выслушав обвинения Ардова. Глава железнодорожного общества пребывал в хорошем расположении духа, и еще один визит странноватого сыскного агента не смог испортить ему настроения.

— Допустим, я выдумал эту махинацию и нанял вашего Мармонтова. Потом велел расправиться с ним, когда все вышло наружу. Но вашего князя мне зачем было убивать? Да еще точно такой же булавкой? Почему, к примеру, не оглоблей?

Вопрос застал Ардова врасплох. Действительно, смерть Данишевского была Костоглоту совершенно ни к чему. Складывая расползающийся «тришкин кафтан» картины преступлений, он то и дело терял факты, мотивы, улики — верный признак того, что его фантазии были далеки от истинных обстоятельств дела.

— Может, в наказание? — предположил Илья Алексеевич, и в его голосе послышалась обреченность. — Когда вы узнали, из-за кого на самом деле развалилась афера, вы в гневе решили расправиться и с князем.

Костоглот посмотрел на Ардова с жалостью.

— Все ваши выдумки с этими акциями — вздор, чушь и бредятина, — строго сказал он. — Ну, подготовили ребята шермак[16], ну, провалилось дело. Зачем же на складку идти[17]? Не выгорело в этот раз, выгорит в другой.

Ардов чувствовал, что Костоглот прав — причины для убийства не просматривались.

— За что же вы невзлюбили Мармонтова? — предпринял Илья Алексеевич последнюю попытку.

Костоглот встал, прошелся по кабинету, постоял у окна, словно решая, стоит ли говорить правду.

— Он на «американке»[18] взялся было нашими акциями поиграть.

При слове «нашими» Касьян Демьянович обвел рукою пространство, как бы желая охватить все здание акционерного общества «Златоустовская железная дорога».

— Пришлось отговаривать, — недобро сверкнув глазом, закончил объяснение коммерсант.

— А Бессонов? Вы знакомы с Андреем Феоктистовичем? — встрепенулся Ардов, хотя чувствовал, что собеседник считает разговор законченным.

— Шарлатан ваш Бессонов, — набирая понюшку из табакерки, без лишних эмоций отозвался Костоглот.

Ардов подождал, пока коммерсант не разразится триадой кашлеобразных чихов с последующими утробными стонами.

— Я человек холостой, так что мне таскать ему денежки резона нет, — с ухмылкой продолжил Касьян Демьяныч. — Но дело он поставил знатно, ничего не скажу — тянет соки из клиентов, как паук из мух.

С этими словами Костоглот встал из-за стола и двинулся на Илью Алексеевича. Тому ничего не оставалось, как раскланяться.

Ловя извозчика на углу Перинной, Ардов вынужден был признаться себе, что картина преступления в очередной раз рассыпалась. Несмотря на грубость, за Костоглотом чувствовалась правда — в истории с булавочными преступлениями его участие не определялось. Илья Алексеевич вздохнул: необходим был срочный визит к Бессоновым. Однако, забравшись в экипаж, он неожиданно для себя назвал адрес Мармонтова-Пекарского. «Что ж, опрос вдовы тоже нелишний», — рассудил сыскной агент и не стал менять маршрут.

Троекрутов с тоской смотрел на труп выловленного из реки штабс-капитана. Жарков, обрядившись в кожаный фартук, срезал обрывок веревки с шеи утопленника.

— Нам только военного еще не хватало, — с горечью пробормотал Евсей Макарович. — С князем-то еще не разобрались… Свинцов, где вы его выловили-то?

— В Мойке, у «Вяземской лавры»! — бодро доложил околоточный. — Прачки нашли. В участок доставил городовой Пампушко.

— Сам утоп? — силясь заглянуть в глаза Жаркову, с надеждой предположил пристав.

Криминалист угрюмо пыхтел, занимаясь веревкой.

— В Англии самым действенным способом возвращения утопленника к жизни считается табачная клизма, — зачем-то поделился знанием Облаухов.

— Какая клизма? — оживился Свинцов.

— Табачная. Они считают, что прогревание табачным дымом может восстановить дыхание.

— Ну сам по себе табак, может, и согреет, но через ж…

— Иван Данилыч! — вступил в беседу фон Штайндлер.

— Виноват, — покорно отозвался квартальный.

Тем временем Жарков, отложив веревку, повернул труп на бок, желая осмотреть затылок.

— За что ж нам такое наказание, а? — продолжил причитания Евсей Макарович. — Петр Палыч, как считаете, ведь не убийство же, а? Утоп ведь?.. Сам ведь?

— На затылке имеется глубокая вмятина от удара тупым предметом, — безжалостно сообщил эксперт.

— Ах, как некстати… — искренне расстроился начальник участка.

Повисла пауза.

— В Лондоне комплекты для подобных процедур размещены вдоль берегов Темзы, — не удержался Облаухов от изложения известных ему подробностей ловко поставленного в Англии дела.

— Какое оборудование? — мигом подхватил Свинцов. — Они что, утопленникам прямо в ж…

— Иван Данилович! — опять вклинился фон Штайндлер. — Я бы попросил.

Старший помощник обернулся к Облаухову:

— Константин Эдуардович, вы бы лучше составили запрос в департамент, не заявлял ли кто о пропаже штабc-капитана.

— Да-с, — смутившись, согласился Облаухов. — Я как раз… именно это и…

Чиновник вынырнул из прозекторской. Еще помолчали.

— Определенней смогу сказать после вскрытия, — проговорил Жарков.

— Ну, хорошо, — кивнул пристав и поспешил к выходу.

Достав из кармана кисет, Свинцов принялся набивать трубку.

— Оскар Вильгельмович, — обратился он к старшему помощнику с заговорщицким видом. — Не выступить ли нам зачинателями этого спасательного метода в Петербурге?

Фон Штайндлер обратил на квартального недоуменный взор.

— Получим у англичан патент, заживем, — продолжил Иван Данилович. — Если с каждого спасенного утопленника по рублю брать, может вполне сносная полечка станцеваться.

Фон Штайндлер фыркнул.

— Петр Палыч, ты как мыслишь? — обернулся Свинцов к Жаркову, выпустив в потолок струйку сизого дыма.

— Надо бы для начала узнать, каким сортом дуть, — поделился мнением криминалист.

Квартальный взглянул на свой кисет.

— У меня «Дюшес» — по сорок копеек за четверть фунта. Как думаешь, подойдет?

— Нам английская метода не подходит, — наконец заключил Оскар Вильгельмович. — У нас модус вивенди другой.

Вдруг раздался звук пука. Фон Штайндлер насторожился и с осуждением посмотрел на Свинцова. Тот взглянул сначала на трубку, потом на утопленника.

— Неужто ожил? — неподдельно удивился квартальный.

Дверь в квартиру Мармонтовых-Пекарских на втором этаже доходного дома на Крюковом канале была приоткрыта. В гостиной Ардов застал лысоватого господина грушевидной формы с нафабренными усиками на розовых полных щечках и живыми глазками-бусинками. Он сидел за выдвинутой крышкой королевского бюро с опустошенными ящиками и сосредоточенно сортировал бумаги покойного. Ключик торчал в скважине откинутой цилиндрической крышки.

— Ну сколько можно ждать?! — воскликнул господинчик повелительно-капризно, бросив на вошедшего быстрый взгляд.

Он легко встал, подошел к Ардову и протянул конверт.

— Скажете Самсонову, что это новое завещание.

Илья Алексеевич замешкался, и господин счел, что требуются дополнительные разъяснения:

— А старое, стало быть, пусть уберет. Оно недействительно. Деньги я ему сам завезу.

Ардов продолжал пребывать в замешательстве.

— Что? Что вы стоите? — недовольно проговорил господин. — Вы от Самсонова?

— Я агент сыскного отделения Ардов, — наконец представился Илья Алексеевич.

— О, господи! — воскликнул мужчина и пошатнулся, едва не хлопнувшись в обморок.

Ардову даже пришлось его поддержать и проводить до дивана.

— Виноват, — лепетал грушевидный господин, потирая грудь в области сердца. — Прошу прощения. Перепутал. Ждал мальчишку из конторы… Очень, очень приятно.

Он вдруг вскочил и тряхнул головой в поклоне.

— Богданов. Нотариус и друг усопшего.

Илья Алексеевич опять усадил господина на диван.

— Ах, какая неловкость… — продолжал бормотать Богданов, промакивая вспотевшую лысину.

Перехватив взгляд Ардова, направленный на стопки бумаг, нотариус поспешил заметить:

— Вы не подумайте, у нас все бумаги в порядке.

Илья Алексеевич припомнил, как в прозекторской Жарков выкладывал на поднос вещи из карманов Мармонтова-Пекарского. Среди прочего был там и миниатюрный ключик с костяным брелоком в виде кабанчика.

— Насколько мне известно, Виктор Иудович держал ключик от бюро при себе…

— А? — Богданов опять бросил взгляд на выпотрошенное бюро. — Супруга! У Агнессы Витольдовны были запасные.

— Понимаю. А где она сама?

— Будет с минуты на минуту. — Они с моей супругой, Александрой Львовной, заняты приготовлениями… Сами понимаете, такое горе — столько хлопот. Изволите обождать?

Нотариус, казалось, уже совершенно пришел в себя. Он вскочил и предложил Ардову стул у круглого стола на резных ножках. Тот сел и окинул взглядом гостиную, обставленную богато, но безвкусно. Богданов примостился рядом.

— Вы знали покойного? — спросил Илья Алексеевич.

— Да! — с готовностью кивнул нотариус. — Виктор Иудович был редчайшей души человек. Редчайшей. Добрый, отзывчивый…

Привычный вкус миндаля и чернослива разлился по языку.

— Вы не замечали каких-то странностей в его поведении в последние дни? Может, какие-то неурядицы на работе? Он ведь, кажется, работал на бирже?

— Ну что вы! — протянул Богданов едва ли не с осуждением. — Виктор Иудович был очень выдержанный человек, очень спокойный. У него все было размеренно, все по пунктам — письма, квитанции, облигации… — При этих словах друг семьи постучал ребром расправленной ладони по столу, как бы показывая, в каком идеальном порядке хранились документы. — Его завещание — одно из подробнейших когда-либо мной виденных! Так что он не позволял себе никаких «странностей», как вы изволили выразиться.

Ардов кивнул на конверт на столе.

— А почему понадобилось новое завещание?

Богданов на мгновение замер.

— Будучи нотариусом, — начал он деликатным тоном, — я оформлял духовное завещание Виктора Иудовича по его просьбе. Все строго по процедуре, в соответствии со статьей 1036 десятого тома части один Свода законов, в личном присутствии самого завещателя.

— Когда состоялось подписание?

— Вчера как раз подписали. Рано утром. Прямо перед этим страшным событием. Боже мой, какое горе! Ушел безвременно.

Богданов опять перешел на доверительный тон:

— Господин Мармонтов вот уже год как был женат вторым браком — первая жена умерла от горячки. И документы нуждались в уточнении. Слава богу, вчера успели. То есть горе! Это, конечно, утрата. Но — прежнее завещание теперь подлежит аннулированию.

— У него есть родня?

— Никого. Только супруга. Если б вы знали, какой это удар для нее, какой удар…

— Как вы охарактеризуете отношения в семье Мармонтовых?

— Душа в душу! — опять воодушевился Богданов. — Просто не поверите! Душа в душу! Виктор Иудович, безусловно, бывал иногда резок. Может быть, иной раз, так сказать, перегибал палку… Мог допустить какую-то невольную резкость… Но он над собой работал!

— Кажется, они с женой посещали сеансы доктора Бессонова?

— Да! — с восторгом откликнулся нотариус. — Вы о нем знаете?

— Вы тоже посещаете Андрея Феоктистовича?

Собеседник изобразил смущение.

— Я, признаться, не сторонник выносить вопросы интимного, так сказать, свойства на общее рассмотрение, — проговорил он каким-то особым мурлыкающим манером, — но чего не сделаешь ради мира в семье…

Нотариус многозначительно хохотнул.

— Князья Данишевские тоже посещали эти… сеансы?

— Совершенно верно! Некоторые считают, что князьям не пристало такое времяпрепровождение, но я считаю, что в наш век сословные вопросы… — Богданов повращал рукой в воздухе, как бы желая завершить этим жестом фразу, финал которой ему не дался.

— Когда вы были на сеансе у Бессонова в последний раз?

— Вечером третьего дня.

— За день до смерти Виктора Иудовича?

— Вероятно, так… — согласился нотариус и, кажется, почувствовал себя неуютно. — А почему вы считаете нужным связывать эти обстоятельства?

— Значит, вечером третьего дня у доктора Бессонова были вы, покойный Мармонтов-Пекарский и князь Данишевский? Верно?

— С супругами, — уточнил Богданов.

— Двое мужчин из трех уже мертвы, — отметил Илья Алексеевич.

Богданов побледнел.

— Была еще какая-то пара, — проговорил он сдавленным голосом.

— Вот как? И кто же?

— Нам ее не представили…

— Как они выглядели?

— Офицер со своей супругой, — пожал плечами Богданов.

— Что за офицер?

— Штабс-капитан… Служил в конвое Его Императорского Величества.

— Почему вы так решили?

— У него был знак на груди.

— А жена?

— Виноват. У жены наград не было.

— А что было?

Богданов потер лоб, силясь припомнить.

— Ну, был веер с павлином.

— Как они себя вели?

— Да никак… Штабс-капитан, по-моему, вообще проспал весь сеанс.

— А его жена?

— Видите ли, в салоне было темновато… На сеансах Андрей Феоктистович специально приглушает освещение, чтобы создать, так сказать, располагающую атмосферу…

Ардов встал. Нотариус тоже поспешил подняться.

— Скажите, а вы следите за биржевыми котировками? — поинтересовался Илья Алексеевич.

— Простите?

— Я имею в виду, интересуетесь ли вы движением стоимости ценных бумаг на фондовой бирже?

— Ну что вы, — развел руками Богданов. — Я от этого чрезвычайно далек… Вот Виктор Иудович — он да, постоянно только об этом и говорил: «быки» набавляют, «кулиса» сбрасывает… А что означает сия премудрость — мне, признаться, и невдомек… Я, изволите видеть, по другой, так сказать, стезе. Вот, прошу покорно, — он протянул визитку. — Если будет какая нужда — всецело в вашем распоряжении.

Ардов принял карточку.

— И последний вопрос, — сказал он. — Какие у вас отношения с дочерью Бессонова?

— Алиной?

Богданов, кажется, удивился.

— Какие могут быть отношения? Она помогает Андрею Феоктистовичу… Милая барышня, что тут еще сказать… — нотариус принялся приглаживать ладошкой остатки волос на затылке. — Остра на язык! Ей палец в рот не клади!

Ардов поблагодарил Богданова за беседу и попросил передать вдове Мармонтова, чтобы заглянула в участок.

На улице было мутно, словно город силился, но не мог полностью проснуться, оставаясь в какой-то кисловатой полудреме. «Точить ножи-ножницы! — долетел голос точильщика. — Бритвы править», — добавил он же, но как будто чужим, более низким тоном.

— А что, братец, сделаешь мне такой же?

Илья Алексеевич, подойдя к точильщику, протянул ключик от своего домашнего секретера.

— Отчего ж не сделать, ваше благородие, — согласился мастеровой.

— А справишься?

— Да чего ж… дело привычное, — с достоинством протянул мужик.

— Уже делал?

— А как же! На той неделе барыня двойную цену за работу дала — очень уж ей понравилось.

— Это та, что на втором этаже живет? Агнесса Витольдовна? — Ардов кивнул на окна.

— Угу, — кивнул точильщик.

— Так это она мне тебя и присоветовала, братец. У нее ключик с брелоком был, верно? Кабанчик?

— Был кабанчик, ваше благородие, — с готовностью подтвердил мастеровой, польщенный рекомендацией.

— Ладно, завтра забегу. — Ардов спрятал ключик в карман. — Ты здесь будешь?

— Куда мне деться, ваше благородие. Каждый день тут.

Набрав воздуху в легкие, он затянул:

— Точить ножи-ножницы! Бритвы править!..

— И вообразите себе, оценщик смотрит на него в свой монокль и заявляет: «Ваш кусок меди, любезный, стоит чуть больше, чем ничего!» — жаловался джентльмен средних лет с сальными волосами и сыпью на губах.

Пострадавший собрал вокруг себя почти все отделение. Чины полиции передавали из рук в руки дамское колечко с красным камушком; каждый вертел, цокал языком и клал в следующую ладонь. Джентльмен вертелся на стуле, стараясь уследить за движением драгоценности по рукам.

— Как, говорю! Помилуйте! За кольцо уплачено как за золотое! Пусть и со скидкой, да, признаю. Но — обратите внимание — здесь вот и камень, и узор…

Ардов, войдя, молча пробрался к своему столу. Посидев какое-то время без движения, он достал из ящика стола камею и положил перед собой. В другом ящике лежала мятая шляпка из сада Данишевских. Ее он доставать не стал.

Вдруг на Ардова пахнуло бурой пылью, перед глазами заклубилась мошкара, а на стол посыпались какие-то личинки и серые бабочки. Он прислушался. Из-за спин коллег, сгрудившихся у стола фон Штайндлера, долетал голос джентльмена, которого Илья Алексеевич сегодня едва не повалил на мостовую на углу Садовой и Вознесенского проспекта.

— А вы говорите «кусок меди»! Это, извините, как понимать?

— Понимать так, любезный Сидор Ананьевич, — взял слово фон Штайндлер, — что не надо покупать на улице с рук ювелирные украшения.

— Да ведь потерпевшей хотел вернуть. Думал, приличная барышня… Оказалась мошенница!

Ардов подошел к спинам. К нему обернулся Шептульский. Увидев сыскного агента, который не далее как сегодня утром произвел форменную феерию в доме Данишевских, филер с поклоном посторонился, уступая ему свое место. Ардов бросил короткий взгляд на джентльмена, окутанного бурой пылью, и обернулся к Кузьме Гурьевичу.

— Что случилось с этим господином?

— А, известный трюк, — охотно отозвался Шептульский, увлекая Ардова к самовару. — Идете вы, допустим, по Невскому и видите рыдающую мадемуазель, только что «где-то здесь» потерявшую дорогое колечко. И даже готовую купить его повторно, лишь бы вернуть драгоценную память о покойной маменьке. Вы делаете буквально пару шагов и — о чудо! — какой-то приказчик вертит колечко в руке. Конечно, вы сторговываетесь по дешевке и мчитесь по указанному адресу в надежде продолжить знакомство с красоткой, но обнаруживаете, что в доме восемьдесят два по набережной Мойки расположены Воронинские бани, а никак не аристократическое гнездо. Правда, наш потерпевший поспешил сразу в ломбард — за тройной ценой в сравнении с уплаченной.

— Понятно… — отозвался Ардов. — А хромого нашли?

— Какого хромого? — удивился Шептульский.

— Колечко это потерпевшему хромой уступил.

— Как вы это можете знать, Илья Алексеевич? — вытаращил глаза филер.

— И днем ранее этот же хромой получил с прохожего за разбитый сервиз. У салона мадам Дефонтель.

— В коробке? — оживился Шептульский. — Это уж как водится! Они туда заранее черепки кладут, а потом пьесу разыгрывают, мол, погублено дорогого фарфора на двадцать четыре персоны, предназначавшегося в подарок баронессе фон Крюдинер. И вообразите себе — платят! До чего наивный пошел обыватель! Платят! Правда, и то надо сказать, что встречаются истинные мастера своего дела. Таким, бывает, за концерт и заплатить не жалко.

— Кузьма Гурьевич, — прервал восторженный монолог Ардов. — Не могли бы вы последить за господином Богдановым?

Илья Алексеевич протянул Шептульскому карточку.

— Он нотариус. У него контора на углу Караванной и Итальянской.

— Какой может быть разговор, Илья Алексеевич, — с готовностью отозвался филер. — Я, можно сказать, ваш должник. Почту за честь!

Вдруг он склонился к Ардову и понизил голос:

— Думаете, его рук дело?

Не дожидаясь ответа, Шептульский подхватил с подоконника котелок и помчался к выходу, на ходу показав Ардову, что будет держать рот на замке. У самого выхода он едва не сбил статного генерал-лейтенанта Кострова с багровым лицом и настоящими генеральскими усами, вошедшего в участок в сопровождении Троекрутова.

— Прошу, ваше высокопревосходительство, — суетился пристав. — Пожалуйте сюда, вот в эту дверь… Здесь у нас прозекторская.

Генерал торжественно прошествовал в указанном направлении.

— Да, это он, — произнес высший офицер без всяких эмоций, едва бросив взгляд на труп на секционном столе. — Мой адъютант, штабс-капитан Троилин. Как это случилось?

— Ударили по затылку чем-то тупым и тяжелым, — доложил Жарков. — В воду было брошено уже мертвое тело — вода в дыхательных путях есть, но не глубоко.

— Я бы хотел получить результаты расследования в самое ближайшее время, — произнес генерал и направился к выходу.

— Всенепременно! — с жаром откликнулся Троекрутов. — Прошу не сомневаться! Подключены лучшие силы участка…

— Кто ведет следствие? — поинтересовался Костров, остановившись у выхода из зала.

Троекрутова вопрос застал врасплох. Он принялся обшаривать зал и столкнулся взглядом с фон Штайндлером. Тот украдкой кивнул на Ардова, который разбирал папки за своим столом.

— Ардов! — бодро сообщил пристав. — Наш новый агент сыскного отделения. Окончил Цюрихский университет.

Костров подошел к столу сыскного агента.

— Вот, ваше высокопревосходительство, — громче обычного продолжал начальник участка. — Разрешите представить — Ардов Илья Алексеевич, весьма перспективный чиновник.

Ардов поднял голову. Не понимая, что происходит, он на всякий случай встал и поклонился.

— Очень приятно, — хмуро сообщил Костров и пожал молодому человеку руку.

Из-за спины генерала Троекрутов посылал Илье Алексеевичу противоречивые сигналы, строя ужасные гримасы и интенсивно кивая головой.

— Если у вас будут ко мне вопросы — обращайтесь.

C этими словами генерал развернулся и, уже не отвлекаясь, покинул участок в сопровождении пристава. Ардов проводил их недоуменным взглядом.

— Их высокопревосходительство распорядились поручить вам дело о смерти штабс-капитана Троилина, своего адъютанта, — пояснил фон Штайндлер.

— Какого штабс-капитана? — удивился Ардов.

— Труп найдете в прозекторской, — обыденным тоном произнес полицейский чиновник.

— Да ведь это же четвертое дело уже! — не выдержал письмоводитель Спасский, чин которого, по правде сказать, не позволял так фамильярно вступать в дискуссию со старшим помощником пристава участка.

— И что? — невозмутимо ответил Оскар Вильгельмович, проявив известную степень терпимости. — Мы не можем перечить господину генералу!

Вернувшись, Троекрутов подошел к Ардову.

— Вы вот что, Илья Алексеевич, — начал он тихо и даже несколько заискивающе. — Бросайте эти булавки. Нам надо сейчас смерть господина штабс-капитана расследовать. Сами понимаете, адъютант генерала…

— Я не могу булавки бросить! — ответил Ардов, чувствуя, как воздух превращается в песок. — Там еще как минимум одно убийство намечено!

— Да и бог с ним, Илья Алексеевич. Генерал важнее…

— Но убийца еще не пойман, могут быть новые жертвы!

Ардов никак не мог взять в толк, чего хочет от него пристав. Пошарив рукой в ящике стола, он выхватил оттуда миниатюрную шкатулку и принялся вращать рычажок. Зазвучал веселенький вербункош[19].

— Да ну что вы заладили, Ардов! Говорю вам: дело штабс-капитана — важнее, — в голосе пристава зазвучали стальные нотки.

— Я уже почти распутал дело о булавках и бросить его не могу.

Наконец Троекрутова оставило терпение, он сделался строгим и выхватил шкатулку из рук Ильи Алексеевича.

— Ну вот что, господин агент сыскного отделения.

— Временно! — подал голос фон Штайндлер.

Троекрутов обернулся.

— Временно — агент сыскного отделения, — уточнил Оскар Вильгельмович. — Испытательный срок никто не отменял.

— Вот именно, — поддержал помощника Евсей Макарович. — Извольте к завтрашнему дню предъявить нам убийцу!

Троекрутов вернул шкатулку и ушел к себе в кабинет. Постояв, Ардов отправился в прозекторскую.

— Четвертое за три дня? — опять вступился за новичка Спасский.

— Уже за два, — спокойно ответил фон Штайндлер.

— И это еще дело горничной не считая. С ним — пять получается.

— Ваша арифметика страдает предвзятостью, Спасский. Кража булавок для последующих убийств — это не три дела, а одно. Ясно же, что здесь все взаимоувязано, мотив и исполнитель у этих преступлений единый. Горничную — сами сказали — брать в расчет нечего: княгиня, считай, сама с повинной пришла. Да еще неизвестно, подтвердит ли экспертиза эту записку — ход был, конечно, эффектный, но мы с вами все-таки не на театре служим и обязаны основываться в своих действиях на букве закона и сухих фактах, а не щеголять перед несчастной женщиной факирскими выходками. Остается адъютант его высокопревосходительства господина генерала. Согласен — второе дело. Что прикажете делать? Отказаться? Мы на службе, Спасский, а не на Сестрорецком курорте, если вы еще не заметили.

В прозекторской Ардов смотрел на труп адъютанта генерала Кострова и вращал рычажок шкатулки. Жарков возился с реактивами за столом, в колбах что-то булькало.

— Да… — говорил он как будто сам с собой. — Голова проломлена основательно… Помните, что фигурировало на суде в качестве орудия убийства старика Карамазова?

Ардов молчал.

— Пестик! Окровавленный пестик, якобы брошенный Митей в саду. Решили, раз Григория саданули пестиком, то и старика тоже. Соответствует ли рана, нанесенная жертве, удару пестиком, никто и не проверил… Если бы следователи взяли на себя труд провести экспертизу чугунного пресс-папье, которое, как вы помните, лакей обтер и положил на место, то подлинное орудие убийства было бы установлено. Подлинное, Ардов! А не какой-то там пестик…

— Вы имеете в виду роман Достоевского? — наконец отозвался Илья Алексеевич.

— Да, именно его! «Братья Карамазовы». Запомните: следы крови невозможно полностью уничтожить!

— А что это за знак? — кивнул Ардов на грудь штабс-капитана.

— Это? Знак собственного Его Императорского Величества конвоя, — отозвался Жарков.

Ардов бросил вертеть рычажок и обернулся к Петру Павловичу с совершенно ошарашенным лицом.

— Что? — обеспокоился криминалист. — Что не так?..

Ардов молчал.

— Право ношения сохраняется и при переходе в другие части, — на всякий случай добавил Жарков.

— Это же четвертый!.. — воскликнул Илья Алексеевич. — И он уже убит!

Ардов бросился на улицу.

О знаке императорского конвоя на груди говорил Богданов. Все четверо мужчин были на сеансе у Бессонова за день до того, как начался смертельный отсчет. Вот она — связь, о которой говорила княгиня. Стало быть, все-таки доктор имеет к этому самое прямое отношение. Но какое? Необходимо срочно произвести дознание. Может, стоило бы сразу арестовать? Чтобы не допустить кровавой развязки… Но что ему можно сейчас предъявить? Ровным счетом ничего… Как бы не получилось, как с Чептокральским… Господи, какой позор… Повел себя, как мальчишка…

В голове у Ильи Алексеевича продолжал играть вербункош, он ничего не видел и мчался по переулкам к дому модного психолога, расталкивая прохожих.

«Неужели Анастасия Аркадьевна права? — с ужасом размышлял он. — Неужели ненависть к собственному отцу могла довести девушку до такого страшного преступления?.. В это невозможно поверить…»

Возле магазина богемского хрусталя графа Гарраха Илья Алексеевич едва не угодил под колеса фаэтона, отскочив в последний момент. Его обругали. Он остановился перевести дух.

Итак, имеем три убийства. Но характер смерти штабс-капитана отличается от других. Что это может значить? Может быть, он просто помешал какому-то преступному плану? Или расстался с жизнью совершенно случайно?.. А может, он и послужил причиной последующего кровавого карнавала?.. Но каким образом?

Ардов обогнул церковь Успения Пресвятой Богородицы и нырнул в переулок.

Почему Богданов все еще жив? Говорит ли это о нем как о возможном зачинщике всей расправы?.. Вне всякого сомнения, нотариус — скользкий тип: во время беседы с ним привкус чернослива и миндаля не уходил ни на минуту. Но способен ли он на такое хладнокровное злодеяние?

В какой-то момент разговора Илье Алексеевичу показалось, что Богданов в самом деле обеспокоен нависшей над ним опасностью.

«Значит, все-таки Бессонов?..»

В кабинете доктора, куда Ардова проводила молчаливая служанка, он застал Алину. Взобравшись на стул, она выбирала какую-то книгу в шкафу. Увидев молодого человека, девушка на мгновение пришла в замешательство.

— Это вы? Опять к нам?

Ардов подошел и протянул ей руку. Подумав, она воспользовалась предложенной помощью, чтобы соскочить со стула.

— А отца опять нет, — сказала она, глядя на гостя исподлобья. — Можете подождать, если хотите…

— Благодарю вас, — ответил Илья Алексеевич с легким поклоном.

Алина медленно двинулась к дверям, словно размышляя на ходу, какой повод мог бы ее задержать в кабинете. Возможно, ту же задачу пытался решить и Ардов.

Заговорили они одновременно:

— Прошу простить меня, Алина Андреевна!

— Я бы хотела извиниться за вчерашнее, Ардов.

Молодой человек улыбнулся и почувствовал облегчение, а девушка и вовсе рассмеялась.

— Сама не знаю, что на меня нашло, — продолжила она.

— Вот уж не ожидал, что у вас свои счеты с полицией, — попытался пошутить сыскной агент.

— Никаких счетов нет, — легко отозвалась девушка, возвращаясь к столу. — Это все пси-хо-ло-гия.

Cлово «психология» Алина произнесла с оттенком то ли обиды, то ли скрываемого раздражения. Желая проверить, не почудилось ли ему, Ардов кивнул на книгу, которую отобрала девушка.

— Планируете продолжить дело отца?

— Еще чего! — вспыхнула она. — Отец считает меня глупой и сумасбродной.

При мысли об отце лицо Алины сделалось злым.

— Никогда не хвалит, да и вообще не замечает. Вечно увлечен только собой и своей психологией. Вы обратили внимание?

Илья Алексеевич не нашелся что ответить.

— Он до сих пор называет меня отсталой! — продолжила девушка. — Хотя я с успехом окончила три года медицинских курсов!.. Между прочим, наша программа и по объему, и по направлениям вполне соответствует Медико-хирургической академии, не говоря уж о расширенном изучении акушерства и женских болезней. Другой на его месте гордился бы такой дочерью.

«Неужели княгиня Баратова была права?» — опять с ужасом подумал Ардов.

— Что с вами? — всполошилась Алина. — Вы побледнели.

— Нет-нет, я в порядке, не стоит беспокоиться…

Девушка налила из графина воды и протянула гостю. Тот сделал несколько глотков.

— А вы? Что вы любите читать?

Алина забралась на краешек стола. Ардов замешкался с ответом.

— Вы смотрели «Чайку» по Чехову в Александринке?

— Нет.

— Вы не любите Чехова?

— Почему же, — смутился Ардов. — Я его читаю.

Подумав, Илья Алексеевич признался:

— У него бывают несуразности в рассказах.

— Ну вот еще! — опять засмеялась Алина. — Что вы выдумываете! Какие несуразности?

«Какой приятный и легкий смех, — подумал Ардов. — Вот бы так стоять и слушать его бесконечно…»

— Вы читали «Толстый и тонкий»? — решился он раскрыть тайну, которую избегал доверять посторонним.

— Конечно! Замечательный пример несносного чинопочитания и лизоблюдства!

— Помните, что делает сынок Тонкого, когда папенька представляет его своему другу детства?

Алина от неожиданности захлопала ресницами.

— Здоровается? — предположила она.

— Нет, — начал загораться Ардов. — Ни он, ни жена Луиза не произносят за всю встречу ни слова.

— О господи, — увлеклась и Алина. — Может, поклонился?

Илья Алексеевич принялся цитировать: «Нафанаил немного подумал и снял…»

— Шапку! — воскликнула девушка с такой радостью, словно выиграла в лотерею.

Казалось, она уже забыла, с чего началась эта викторина, и просто радовалась беззаботной болтовне.

— Верно, — не отступал Ардов. — А что случилось с этой шапкой в финале?

— Надел обратно?

Алина пришла в совершеннейший восторг. Она хохотала, замирала, прижимала ладони к щекам — словом, была чудо как естественна и хороша.

— Бог мой, совершенно не помню. Он что, простоял без шапки весь рассказ?

— Нет, Алина Андреевна! Нет! — радовался вместе с девушкой Илья Алексеевич. — Ну, вспомните же!

— Да что же? Уж не выбросил ли он ее?

— Почти угадали! Уронил…

— Уронил шапку?

— Нет!

— Ардов, вы меня запутали! Уронил, но не шапку? Господи, да что же могло там быть?

Убедившись, что собеседница не в состоянии восстановить текст в памяти, Илья Алексеевич продекламировал финал рассказа: «Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил…» — Ардов сделал паузу, как в цирке. Алина замерла.

— «Фуражку!» — выкрикнул молодой человек.

Девушка закричала и захлопала в ладоши.

— «Все трое были приятно ошеломлены», — докончил цитату Илья Алексеевич.

— Ну нет, этого не может быть!

— Вы можете проверить, Алина Андреевна.

— Так вот и фуражка?

— Да…

— Непостижимо.

— А как вы это заметили? Ведь это же… невозможно… Вначале снял шапку, а в конце уронил фуражку…

Ардов сделался серьезным.

— Просто я это вижу… — тихо произнес он.

Алина почувствовала, что молодой человек говорит что-то очень важное для него. Она приблизилась к нему и заглянула в глаза. Илье Алексеевичу впервые было легко и спокойно рядом с женщиной. Не нужно было притворяться таким же, как все, делать вид, что чего-то не помнишь… Ардов помнил все. Любой эпизод своей жизни, любой предмет, звук, вкус, когда-либо увиденный, услышанный, прочувствованный, а точнее — пережитый им, Ардов мог легко вызвать из памяти.

— Ардов, вы уникум…

«Господи, только бы не она…» — волна кислятины прошла по языку. Ардов скривился.

— А мама вас поддерживает? — задал он вопрос, ради которого пришел.

Ему было противно. Вопрос был неискренний и вероломный. Ардову так хотелось просто болтать с девушкой, болтать ни о чем…

— Она умерла… — тихо сказала Алина.

Помолчав, она продолжила:

— Я так хотела защитить ее — и не могла.

— Защитить — от кого?

У Алины навернулись слезы.

— Наверное, плохо так говорить, но я ничего не могу с собой поделать… Я хочу, чтобы он так же страдал, как страдала перед смертью мама… Чтобы все его положение, эти звания, восторги почитателей, успешная практика, книги и гонорары — чтобы все это превратилось в прах…

Девушка уткнулась в плечо Ардову. Этого молодой человек не ожидал. Оказывается, у нее тоже были секреты, которые некому было доверить.

— Сейчас у него любовница… — шмыгнула Алина носом. — Отвратительная, манерная особа. И года не прошло после маминой смерти, как она появилась…

Вдруг дочка психолога отстранилась и вытерла слезы.

— Вы заходите к нам, Ардов, — сказала она и убежала.

В участке бурлила привычная жизнь. Пилипченко опрашивал застенчивую проститутку. За соседним столом чины полиции разложили потрепанный листок «Синопского сражения»[20] и метали кости, передвигая фишки. Свинцов играл за Россию, Африканов — за Турцию и вот-вот должен был добраться до корабля неприятеля.

− Что ж ты, Уткина, пожар устроила?

− Совершенно непричастна, господин полицейский.

− Как же непричастна, когда в постели курила?

− Она уже была.

− Что — «была»?

− Уже горела.

− Кто? Постель?

− Да…

Бросив кости и отбив вражеское нападение, Свинцов на мгновение отвлекся от игры:

− Ты что же, дуся, в горящую постель залезла, что ли?

− Конечно! — подумав, озарилась дамочка.

Пилипченко безропотно заносил показания в протокол. Рядом перед Облауховым покачивался на стуле нетрезвый мещанин потрепанного, но гордого вида.

— Он там третий день уже! Вы можете себе представить? — возмущался посетитель. — Без еды, без питья. Это что же, позвольте спросить, за издевательство?

Облаухов вывел в протоколе: «сидитъ безъ еды и питья».

— Где он там сидит-то? — поинтересовался Свинцов.

— Как где? — Неравнодушный гражданин развернулся к околоточному. — В витрине! В витрине сидит! В витрине этой самой лавки! Зажат вот так вот между двух стекол, ему там и развернуться негде! Я как член Общества покровительства животным…

— Да кто сидит-то? — не выдержал Свинцов.

— Как кто? — удивился мещанин. — Гусь!

«Турция» вплотную подобралась к кораблю Свинцова, и он отвлекся.

Закончив составлять протокол, Облаухов принялся упрашивать Ивана Даниловича бросить «Синопское сражение» и проверить мясную лавку Петракова на углу Садовой и Спасского переулка.

— А чего там? — упирался Иван Данилыч.

— Да ведь сами слышали — гусь.

— И что? Не буянит ведь?

— Это жестокое обращение! — опять встрепенулся мещанин, который уже было задремал. — Я, как член Общества покровительства животным… требую прекратить…

— Надо проверить, Иван Данилыч, — проникновенно увещевал Облаухов, добавив для убедительности любимую фразу Троекрутова: «В участке лишние жалобы ни к чему».

Свинцов зачем-то посмотрел в потолок, потом встал, оправился и грозно взглянул на защитника животных.

— А если он на меня нападет? Ведь я его могу случайно…

Околоточный сделал паузу и гаркнул что есть мочи:

— Съесть!

Защитник животных едва не свалился со стула. Но мужество его не покинуло.

— Не имеете права! — задиристо выкрикнул он и бесстрашно икнул.

Свинцов вышел на улицу.

Ардов дожидался возвращения Бессонова в его кабинете. Он расхаживал между креслами и о чем-то размышлял. За окном темнело. Фонарщик подошел к столбу, накинул крючки лестницы на поперечину, проворно взобрался к газовому фонарю и зажег его.

Появившийся доктор выглядел озабоченным, но принял господина сыскного агента с прежней любезностью. Он запалил новый фимиам из смолы драконова дерева, от которого Илью Алексеевича слегка замутило.

— Вы слыхали о смерти штабс-капитана Троилина? — спросил сыщик, когда был завершен обмен первыми любезностями.

— Троилина? Нет, что-то не припомню.

— Это адъютант генерала Кострова.

— Да что вы? — удивился доктор. — Я не знал его фамилии. Что с ним произошло?

— Убили.

— Какой ужас!

— И сбросили в Мойку. Рассчитывали, что тело не всплывет, но веревка развязалась, камень выскользнул и…

Бессонов принялся перекладывать бумаги на столе. Ардов какое-то время наблюдал за этими хаотичными действиями. Во рту поплыла слюна — миндаль и чернослив.

— Андрей Феоктистович, третьего дня он был у вас.

— У меня?.. — доктор изобразил работу мысли. — Ах да, припоминаю. Он принес пакет от генерала.

— Что было в пакете?

Бессонов наконец совладал с собой. Он взглянул на сыскного агента уверенным, чуть снисходительным взглядом, на губах заиграла легкая улыбка.

— Я не могу вам этого сказать, мой друг. Бумаги были секретные, из военного ведомства.

— Как долго он у вас оставался? — невозмутимо продолжил Ардов.

— Да сразу и ушел, — беззаботно пожал плечами доктор.

Он извлек из стола коробок спичек и принялся зажигать свечи в бронзовом канделябре с ножкой в виде индийского божества с четырьмя руками. За окном окончательно стемнело, и в кабинете действительно стоял полумрак.

— Это Дханвантари, — указал Бессонов на фигурку. — Древнеиндийский бог медицины. По крайней мере, так он представлен в пуранах. В одной руке он держит раковину, в другой чакру, в третьей — Священное Писание, а в четвертой — эликсир бессмертия.

— В тот вечер штабс-капитан остался у вас на сеанс, — сделал очередной ход Илья Алексеевич. — Вы солгали?

Бессонов побледнел. Оказывается, сидящему напротив юноше было известно больше, чем можно было ожидать. Поди ж ты, какой Порфирий Петрович выискался!..

— Я вам сейчас все объясню, — спокойно произнес доктор.

Ардов дал Андрею Феоктистовичу собраться с мыслями.

— Думаю, вы знаете не хуже моего, Илья Алексеевич… — начал психолог. — Врачи обязаны хранить тайны своих пациентов! Да, я солгал вам, но сделал это в интересах господина унтер-офицера, потому что он хотел оставить свой визит в тайне. Уверяю, здесь нет никакой моей выгоды. Семейные отношения — вопрос деликатный. У него наметился кризис в отношениях, я пригласил его на наши сеансы.

— Вы сказали, что он принес вам пакет от генерала Кострова.

— Ну, пакет был для отвода глаз, чтобы иметь, так сказать, формальный повод… Супруга пришла заранее, они здесь встретились… Вот видите… Все объяснимо…

— По заключению экспертизы, штабс-капитан оказался в воде ночью того же дня.

— Затрудняюсь что-либо пояснить. После сеанса я отправился в театр «Аквариум».

— Что давали?

— Оперетку Одрана L'enlevement de la Toldad c госпожой Монбазон в главной роли.

— И как вам?

— Содержание незамысловатое, но масса смешных положений. Местами, может, излишне гривуазно, но… Публике нравится…

Бессонов порылся в столе и положил перед Ардовым два билета.

— Вот, если угодно. Кажется, у вас это называется алиби?

— А кто был вместе с вами?

— Дочь.

Ардов отправил билеты в карман и встал. Следом поднялся и хозяин кабинета.

— Из четырех мужчин, присутствовавших на вашем сеансе третьего дня, трое убиты.

Психолог посмотрел на Илью Алексеевича жалобным взглядом. Казалось, он хотел сказать что-то важное, но так и не решился.

— Не думаю, что смерти имеют отношение к моим сеансам, — сухо произнес он.

— Вы не могли бы показать мне, как сидели ваши гости в тот вечер?

— Признаться, я не очень хорошо помню… — начал было Бессонов, но в конце концов вынужден был в деталях воспроизвести рассадку.

— А где сидел штабс-капитан с супругой? — напомнил Ардов.

Бессонов боролся с охватившим его волнением.

— А, штабс-капитан… Они стеснялись… Я предложил им расположиться вот здесь, за линией круга, чтобы они имели возможность просто понаблюдать… почувствовать, так сказать, общую атмосферу.

Психолог указал на темный угол за колонной.

— Эти кресла? — указал Ардов на пару кресел у стола, желая понять, какие из них в тот вечер были в том углу.

Бессонов кивнул. Про себя Илья Алексеевич отметил, что одно из кресел было со свежей обивкой, которую он приметил еще в прошлый раз. Освещение, надо полагать, было примерно таким же, стало быть, фигуры в углу оставались едва различимы на протяжении всего сеанса. Он не сразу заметил, что у стола стоит горничная в своем черном дэгэле до самого пола с подносом в руке. Костюм вполне гармонировал с восточными мотивами интерьера. Ардов не заметил, как она вошла.

— Вы опять не вовремя, Энху, — не умея унять неудовольствия, тихо проговорил доктор, взяв с подноса конверт с золотым обрезом и с показной небрежностью бросив его в ящик стола. Служанка молча удалилась.

— Скажите, а этот бюст…

Илья Алексеевич указал на небольшую бронзовую голову за стеклянной дверцей в шкафу.

— Это ведь не божество?

Доктор несколько натужно рассмеялся шутке.

— Это Вильгельм Вундт, выдающийся психолог. Мой научный руководитель в Лейпцигском университете. Неутомимый экспериментатор. Мы, ученики, развиваем его идеи по всему миру.

— Понятно… А почему вы его переставили?

Бессонов обратил к Илье Алексеевичу вопросительный взгляд. Ардов указал на фотографическую карточку на столе, где доктор был запечатлен сидящим в кресле на своем рабочем месте, окруженный Буддами и Ганешами.

— Обычно ведь бюстик стоял здесь?

На снимке голова Вундта действительно занимала почетное место на столе доктора.

— А? Да… Переставил… — неуверенно согласился он. — Отвлекал внимание…

— Могу я взять его с собой на некоторое время?

В глазах Бессонова отразилось смятение.

— Вряд ли голова Вундта принесет вам удачу. Рекомендую Ганешу с топором.

Доктор указал на бронзовую фигурку божества со слоновьей головой. В руках у Ганеши имелся небольшой топорик.

— Он срубит все преграды на вашем пути.

— Я предпочту Вундта, — настоял на своем Ардов.

Сразу на выходе от Бессонова к Ардову подскочил рассыльный в малиновой фуражке с артельным жетоном на груди. Такие рассыльные стояли по углам бойких улиц, и любой желающий мог дать им поручение срочно доставить письмо или какую-нибудь вещицу. Уточнив фамилию Ильи Алексеевича, рассыльный протянул ему конверт, на котором красовался герб Данишевских. Ардов извлек записку и поспешил свернуть на набережную, зажав под мышкой завернутый в газету бюстик.

Уже зажглась иллюминация. Линии газовых звезд и вензелей отражались в воде. По улицам тянулись цепи разноцветных фонариков, кое-где горели и старые шкалики у тумбочек. «Какая-то ссора во время сеанса? — думал Ардов. — И в ход пошел бюст? Или после? Но по окончании все благополучно разошлись… Бессонов с дочерью отправились в театр. Бесспорно, это алиби. Получается, штабс-капитан отправился с супругой домой. Бюст тут ни при чем. Может, семейная ссора по дороге? Сразу после сеанса по гармонизации супружеских отношений. Да-с… А может, жена тоже была убита и теперь плавает, еще не выловленная, в Мойке? Обычное ограбление, не такая уж редкость… Хотя и бумажник, и портсигар остались не тронуты. Следует признать, ограблением и не пах-нет…

Ардов нашел указанный в записке второклассный ресторан «Бекас» и вошел внутрь. В зале плавал сиплый звук самоигрального оркестриона. За дальним столиком сидел Чептокральский и махал рукой. Записка была от него. Подойдя, Илья Алексеевич опустил бюстик на стол и положил рядом полученный конверт.

— Откуда это у вас? — спросил он.

Обтерев руки салфеткой, репортер взял конверт, словно увидел его в первый раз.

— У меня таких целая коробка, — беззаботно ответил он и продолжил терзать курицу. — Самых разных фасонов. Одна типография расплатилась ими за услугу. Заказчик разорился и не смог оплатить заказ… А это, осмелюсь спросить, не орудие ли убийства? — кивнул он на обернутый газетным листом бюст. Про вас уже пошли слухи, Ардов, — говорят, мимо вас ни одна муха не проскочит.

— Это герб Данишевского, — сказал Илья Алексеевич, ткнув в геральдический знак на конверте.

— Да что вы? — лениво удивился Чептокральский. — Какое совпадение.

Новость никак не впечатлила репортера, он продолжил, почмокивая, хрустеть костями.

— Приятно отметить, что улика обернута в «Петербургские ведомости», — отметил он, указав ножкой на бюстик. — Читаете?

— Угу, — неопределенно мотнул головой Илья Алексеевич, спрятал конверт и взялся за меню.

— Скажите, ваши материалы по бирже вы отдали Мармонтову в конверте?

— Да.

— Из той же коробки?

— Почему бы и нет? Уж чем-чем, а конвертами я теперь обеспечен до конца жизни.

— А размер?

— Размер был побольше.

За соседним столом посетители получили от полового раскуренные трубки с мундштуками из гусиного пера. Пахнуло смесью мускатного ореха и ванили. Чептокральский подозвал человека и заказал для гостя французский суп а-ля тортю и жареную курицу по-венециански. Ардов не стал возражать. Себе репортер велел принести абрикосовое бланманже.

«Бессонов, конечно, лжет, — продолжил прерванные размышления Илья Алексеевич. — О всех смертях он знал и заметно нервничает. Однако улик против него пока никаких… Чего не скажешь об Алине… Но она не может, не может… Как она сегодня смеялась… Что это, кстати, за любовница, о которой она упомянула? Разве опять просить Шептульского проследить… Богданов! На убийцу он не похож — сам припомнил подозрительного штабс-капитана. А может, наоборот? Для того и припомнил, чтобы показать свою полную неосведомленность? Во всяком случае, организовать криминальное дело он, пожалуй, мог бы вполне…»

Ардов не сразу заметил, что Чептокральский что-то увлеченно ему излагает.

— …Зашиби какой-нибудь сторож или приказчик свою благоверную по пьяни — диковины мало, из этого сенсацию не сотворишь. А вот князья у нас, прошу прощения за циническое отношение, мрут не каждый день. Тем более таким экзотическим способом.

— Данишевского убила не супруга, — заметил Илья Алексеевич.

— А кто?

Репортерские рефлексы Чептокральского работали отлично. Ардов одарил его остужающим взглядом.

— Илья Алексеевич, — извиняющимся тоном начал ловец сенсаций. — Смилуйтесь! Хоть что-то дайте для несчастного газетчика. Ведь читатель ждет драмы.

— Да вот же — убийство горничной из ревности. Чем не драма?

— Шутите? — скривился репортер. — В собственном доме убит князь Данишевский, а мы будем возиться с горничной?

Чептокральский ловко ухватил ложечкой кусочек нежного десерта и отправил в красный горячий рот.

— Говорят, вы так разделали их сиятельство, что оказать сопротивление было решительно невозможно! Просто град неопровержимых доказательств. Да-с… Чувствуется европейская метода… У нас так долго еще не смогут. Я в полном восхищении, Илья Алексеевич. В полном!

Отодвинув тарелку, Чептокральский навалился на стол.

— Но позвольте вопрос, — снизил он голос. — Главная улика — записка, верно? Вы пригрозили ей графологической экспертизой, так?

Ардов кивнул, занимаясь курицей по-венециански.

— Насколько этот метод надежен? Прошу меня извинить, но пресса должна стоять на страже объективности и представлять читателю разные точки зрения. Возьмем, к примеру, дело Дрейфуса. Вы следите за ним, Илья Алексеевич?

— Французский офицер, обвиненный в шпионаже?

— Ложно, Илья Алексеевич! Ложно обвиненный, — возбудился Чептокральский и полез в карман. — А ведь обвинение строилось тоже на основе графологической экспертизы! Вот новые сведения о деле — только что почтой из Парижа.

Чептокральский извлек из кармана потрепанную брошюру и принялся искать нужное место.

— Здесь убедительно доказывается сходство почерка в бордеро[21] с манерой письма майора Эстерхази. Не Дрейфуса, слышите?

Репортер начал вслух переводить какое-то важное место из брошюрки, горячо комментируя выводы автора.

Ардов отвлекся. Краем глаза он наблюдал за соседним столиком. Там, закончив ужин, посетитель в штопаном, но опрятном сюртуке шарил по карманам в поисках денег под подозрительным взглядом полового, принесшего счет. Мужчина встал и вывернул карман, где виднелась прореха. Половой подал знак, и из-за стойки к ним направился хозяин заведения с черным, на манер пиратского, кожаным наглазником на лице.

— Виноват, карман прохудился… — начал посетитель.

Хозяин посмотрел единственным глазом в счет.

— Уха ершовая с расстегаями, каша гурьевская с орехами. Два семьдесят пять.

— Совершенно верно, — признал бедолага. — Вы позволите оставить в залог — вот, мою скрипку.

Рядом на стуле действительно лежал футляр.

— А завтра с утра я принесу. Извольте видеть — скрипка стоит гораздо дороже…

С этими словами мужчина извлек видавший виды инструмент.

— Вот, посмотрите.

Для убедительности он даже издал несколько звуков.

— Это мой единственный способ заработка, для меня она бесценна. Уверяю, завтра деньги будут у вас.

— Где же вы возьмете деньги, если оставите у нас средство заработка? — засомневался было хозяин.

— Дома! — просветлев, ответил скрипач. — У меня есть сбережения.

Трактирщик недолго подумал и кивнул половому. Тот понес футляр за прилавок.

Ардов вернулся к Чептокральскому. Заметив, что дело Дрейфуса не увлекло собеседника, репортер бросил цитировать выбранные места и вместе с Ардовым наблюдал сценку со скрипачом.

— Хотите расскажу, чем все закончится? — спросил он ироническим тоном и продолжил, не дожидаясь ответа: — Спустя время к стойке подойдет один из посетителей, случайно увидит скрипочку, попросит посмотреть и потеряет дар речи. «Боже мой!.. — воскликнет он. — Этого не может быть… Посмотрите на клеймо мастера… На этикетку внутри. О, какой лак, какая резьба, какая форма…» Посетитель представится коллекционером и объявит, что мог бы тут же выложить за скрипку тысячи четыре рублей, а то и больше.

— Простите, Чептокральский, мне нужно идти, — прервал прорицателя Ардов. — Зачем вы меня позвали?

Илья Алексеевич положил в блюдце плату за ужин. Газетный работник засуетился и принялся тараторить:

— Имею поручение от известной вам особы. Просит не губить. Сами же вы говорите, мужа не убивала. А горничная — что горничная. Могла упасть. А могла и прыгнуть.

— Вас прислала княгиня Данишевская?

— В некотором роде. В некотором роде, — еще торопливее забормотал Чептокральский.

Ардов выбрался из-за стола и взял бюст. Чептокральский добавил ассигнацию, махнул половому и, прихрамывая, увязался за сыскным агентом.

— Милосердия! Вот чего я прошу. Конечно, есть закон, и он незыблем. Но ведь и человек зачем-то приставлен к закону. Великодушие, снисхождение — этого никакой закон отменить не в силах. Всякая живая душа сама решает, какой путь избрать… Если вас беспокоит вопрос, так сказать, благодарности, то, смею заверить, их сиятельство в состоянии оценить великодушный поступок благородного человека…

Ардов в сопровождении репортера покинул зал. Он не увидел, как к стойке подошел хромой джентльмен в модном костюме с рубиновой булавкой в шелковом платке. Нос у него был слегка сдвинут на сторону. Приметив скрипичный футляр, он с легким прононсом попросил разрешения осмотреть инструмент и едва не упал в обморок.

— Редкая скрипка? — уточнил трактирщик.

— Не иметь всякий сомнений! — воскликнул хромой, продолжая любоваться игрой света на поверхности деки. — Я думать, сейчас она может стоить à peu près[22] шесть тысяч рублей… Un véritable chef-d’œuvre![23] Я бы и сам отдавать за нее четыре и половина тысячи налично.

С этими словами коллекционер протянул владельцу заведения визитку.

— Жан Арбогаст, торговать antiquités[24]. Я знать deux[25] коллекционер в Париже, которые отдавать за этот trésor[26] вдвое больше, надо только посылать телеграмма.

Месье Арбогаст извлек серебряный беккер[27] из жилетного кармана.

— Désolé, je dois me dépêcher[28]. Я умолять вас, отдайте хозяин скрипка моя визитка.

Расплатившись за ужин, французский торговец антиквариатом, пряча улыбку, поторопился на улицу.

Ардов торопился в участок, лавируя в плотном потоке прохожих. Он разочаровал Чептокральского отказом взять деньги от княгини, но пообещал «потерять» записку горничной. Это должно было помочь нанятому адвокату убедить присяжных в невиновности своей подопечной. Илья Алексеевич не был уверен, что поступает правильно. Но он также понимал, что дело княгини все равно не дойдет до суда. Попытка договориться с ним, не самой важной фигурой полицейской иерархии, была предпринята исключительно из-за желания сэкономить. На следующем уровне размер «благодарности» возрастет, и обязательно найдется более внимательный чиновник, который не обнаружит в собранных доказательствах достаточных оснований для обвинения. Дело будет закрыто. Зачем же было обещать терять записку? Ардов себя корил. Но если бы он не дал уступки репортеру, то потерял бы его как весьма осведомленного агента. Сейчас же Чептокральский получил возможность представить княгине полученную от следователя договоренность как важную победу в борьбе за ее свободу. В учебниках по сыскному делу особое внимание уделялось именно этой стороне: сыщику надлежало иметь как можно более широкие связи с конфидентами в самых разных кругах. Святая вера Жаркова в силу улики Ардовым не оспаривалась, но из трудов других криминалистов следовало, что далеко не всегда, и даже как правило, улик и прямых свидетельств бывает недостаточно для установления истины. И тогда негласный надзор, скрытное выуживание сведений в прикровенных беседах с людьми самого разного чина и звания могут помочь расследователю нащупать истинный мотив или по-новому взглянуть на роли подозреваемых. В данном случае Ардов как минимум мог отметить про себя, что покойный Данишевский не имел никакого отношения к отправке «биржевого досье» Чептокральского в редакцию. Это сделал кто-то другой. И у Ильи Алексеевича имелись мысли на сей счет… Картина постепенно начинала складываться в его голове, но еще многих фрагментов не хватало. Ох, удастся ли успеть до завтрашнего вечера?..

Увлеченный мыслями, он не заметил, что чуть поодаль за ним неотрывно следует фигура в черном сюртуке c котелком, надвинутым на самые глаза. На ногах у господина были те самые потертые башмаки, след от которых Ардов приметил у салона мадам Дефонтель в первый день службы.

Илья Алексеевич перебежал дорогу перед подводой, пропустил несущегося без разбору пути почтового служащего с большой сумкой, едва не налетел на торговца квасом, который вылез невесть откуда с бочонком под мышкой. Преследователь, стараясь не привлекать внимания, сумел сократить расстояние до нескольких шагов. Обежав дворника, собиравшего метлой навоз на железный совок, Ардов юркнул в темную арку. Туда же вслед за ним прошмыгнула и черная фигура, из рукава которой выскользнула длинная шляпная булавка.

Из-за встречных прохожих преследователь сумел настигнуть Илью Алексеевича только на самом выходе из подворотни. Рука с булавкой взметнулась вверх и уже было коснулась острием основания шеи у левой ключицы сыскного агента, как вдруг он, словно подхваченный неведомой силой, в мгновение ока улетел вправо за угол! Рука с булавкой рассекла воздух, а ее хозяин по инерции выскочил на свет и сумел оглянуться, лишь перебежав на другую сторону булыжной мостовой. Оттуда можно было видеть, что Ардова выдернул из толпы околоточный надзиратель медвежьего вида с рыжей бородой. Он что-то показывал ему в витрине мясной лавки и размахивал руками. Черная фигура скользнула дальше по переулку.

— Илья Алексеевич, полюбуйся! — громыхал Свинцов, тыча пальцем в витрину. — Гусь!

Ардов не понимал, чего от него хочет Иван Данилович.

— Какой гусь?

— Обыкновенный — гусь! — повторил Свинцов.

Илья Алексеевич посмотрел в витрину. Да, действительно. Вполне натуральный гусь. Это, пожалуй, было естественным для мясной лавки.

— Чучело! — громче крикнул Свинцов.

Илья Алексеевич еще раз присмотрелся. Пожалуй, что чучело.

— Да… — согласился он, — чего уж тут было спорить.

— Чучело гуся! — наконец уточнил свою мысль околоточный надзиратель.

Было очевидно, что это обстоятельство привело Ивана Даниловича в совершеннейшее негодование, и ему требовался свидетель, а еще лучше — соучастник избавления от гневной бури, бушевавшей внутри его могучего тела.

— А теперь скажите мне, любезный Илья Алексеевич, как можно чучело морить голодом?

Ардов не знал, что тут можно сказать.

— Чучело — голодом! — выкрикнул что есть силы Свинцов.

Из дверей в деликатном поклоне плавно вытек мужичок с золотой цепочкой на жилетке. За ним показался громадный детина в белом фартуке и клеенчатых нарукавниках.

— Не изволите проверить качество продукта, ваше благородие? — деликатно поинтересовался хозяин лавки, чувствуя, что гнев квартального надзирателя, возникший по неведомой причине, можно унять только парой фунтов бескорыстного подношения. — Извольте видеть — черкасские бычки, только что забитые.

Свинцов бросил гневный взгляд в глубь лавки, где на луженых крюках покачивались розовые туши, и как завороженный ступил в царство окороков, мороженых зайцев, домашней и боровой битой птицы — гусей, индеек, глухарей, рябчиков, тетеревов и куропаток.

Илья Алексеевич поторопился в участок, покрепче обхватив бюстик.

— Ну как тебе не стыдно, Егорьева, — стыдил Облаухов малолетнюю девицу совершенно непристойного вида с бланшом под глазом. — Что бы сказала твоя мать, если бы увидела тебя здесь?

− Да она бы меня убила!

− Вот видишь.

— Набережная — это ее территория, — пояснила девица. — Она здесь любой шкице[29] глотку перегрызет.

Облаухов растерялся.

− Она что же, тоже проститутка?

В следующем зале хозяин портерной лавки Брыков понуро следил за пером в руках Африканова, которым тот выводил строчки протокола дознания. Рядом со столом полуциркулем прохаживался фон Штайндлер.

— Как видим, — наставительно вещал старший помощник пристава, — налицо нарушение статьи 127 «Уложения о наказаниях». Верно, господин Африканов?

— Так точно! — гаркнул Африканов. — «Неохранение пьяного продавцом в питейном заведении».

— Какое еще неохранение? — подал голос Брыков.

Фон Штайндлер подошел к задержанному и пристально посмотрел в глаза.

— Бузантеев вчера у тебя был?

— Сапожник? Был.

— Выпивал?

— Ну…

— Закусывал?

— Моченый горох брал.

— И?

— Надрался как свинья. Одно слово — сапожник.

— Ну вот…

Фон Штайндлер продолжил кружить у стола.

— Так и запишем, — принялся он диктовать Африканову, — «Как установило следствие по данному происшествию, погибший сапожник Бузантеев пользовался напитками в питейном заведении Кузьмы Брыкова, продавец которого его не охранил».

— Да чего его охранять-то было? — опять вступил хозяин портерной.

Фон Штайндлер лишь усилил голос:

— «По показаниям свидетеля Чебутыкина, неохраненным было достигнуто такое состояние опьянения, каковое не позволяло предоставить его самому себе без очевидной опасности».

Оскар Вильгельмович обернулся к задержанному:

— Подтверждаешь это, Брыков?

— Что? Что лыка не вязал? Так я и говорю.

— Ну, вот видишь.

Фон Штайндлер продолжил все тем же официальным тоном:

— «Потерпевший, придя в наивысшую степень опьянения в указанном питейном заведении, будучи неохраненным по вине хозяина заведения Кузьмы Брыкова, вышел и попал под экипаж графини Одельбургской». Было?

— Что ж тут удивительного? — согласился торговец. — Он и дорогу-то не различал.

— Африканов, вы не могли бы напомнить господину Брыкову содержание статьи 127 «Уложения»?

— Так точно, господин старший помощник пристава! — с энтузиазмом отозвался чиновник. — «Неоказание помощи состоит в недоставлении помощи человеку, оказавшемуся в опасном положении даже без всякого участия в том виновного».

Брыков помолчал, пытаясь уразуметь смысл статьи 127.

— Это мне что ж теперь, всякого пьяницу до дому провожать?

Фон Штайндлер дал знак Африканову, и тот продолжил:

— «Под оказанием помощи разумеется принятие каких бы то ни было мер к спасению погибавшего или призвание к нему на помощь других лиц».

Брыков тяжело вздохнул. Он искренне не понимал сути предъявляемых обвинений.

— Что теперь будет?

Африканов с чувством завершил доклад:

— В случае же наступившей смерти закон за неисполнение этого предписания определяет церковное покаяние, а также денежную пеню независимо от последствий.

Ардов молча прошел к своему столу, поставил бюстик и освободил его от обертки. Фон Штайндлер велел Африканову отправить провинившегося в кутузку, а сам принялся собираться домой — рабочий день был на исходе.

— Решили украсить рабочее место? — невзначай полюбопытствовал чиновник. — Не рановато ли обживаетесь?

Ардов оторвался от бумаг и обратил взгляд на чиновника.

— С вашим приходом, Ардов, у нас в участке просто какое-то наводнение из трупов. А между тем дело о краже булавок по-прежнему не раскрыто. И времени осталось — один день.

— Я помню, — ответил Илья Алексеевич. — Этого достаточно. Завтра вечером я предъявлю вам преступника.

Фон Штайндлер застегнул портфель и направился к выходу.

— Упорство, господин Ардов, похвальное свойство. Но в полной мере оно может раскрыться только в сосложении с другими, не менее важными для сыскного агента качествами, каковые суть — ум, логика, последовательность.

Остановившись у дверей, чиновник повернулся и посмотрел на юношу за столом.

— Сдается мне, это не ваши спутники.

Илья Алексеевич не слышал, он изучал список фамилий, только что переданный ему Облауховым. На листке были аккуратно записаны имена посетителей, интересовавшихся сигналетическим портретом преступника в течение дня. Всего таковых оказалось шесть человек. Ардов подчеркнул визитера за номером три — «Бессонова Алина Андреевна». И еще один человек из списка привлек его внимание и был обведен чернилами. После этого Илья Алексеевич подхватил бюстик и поспешил в прозекторскую.

— Это бюст немецкого психолога Вундта, — провозгласил он в некотором возбуждении.

Жарков возился с химическим экспериментом и даже не повернулся.

— Психология — не моя стихия, Ардов, — заметил он. — Я собираю криминалистов.

— Предполагаю, что именно этим предметом было совершено убийство штабс-капитана.

Жарков мгновенно обернулся. Во взгляде читалось смешанное чувство недоверия и восторга.

— Вы давеча рассказывали про пресс-папье… — продолжил Ардов. — Нельзя ли применить метод Ландштейнера, чтобы проверить?

Криминалист придвинул керосиновую лампу и наставил на бюст увеличительное стекло.

— Если не ошибаюсь, его недавно протирали… — проговорил он. — Но в трещинах и углублениях наблюдается вещество предположительно органического происхождения.

— Кровь?

— Для точного ответа понадобится время.

Жарков принялся доставать из шкафчика флакончики с сыворотками и пипетки. Постояв, Ардов вернулся в зал, захватив шляпную коробку и личные вещи Мармонтова-Пекарского, лежавшие на эмалированном столе у входа.

В зале его ожидали две дамы. Одна была похожа на кисель, влитый в серый костюм расплывчатых, все время изменяющихся очертаний. Вторая — напротив — выглядела высеченной из ледника: худая, прямая, невысокая, с фиолетовыми оттенками в строгом наряде.

— Агнесса Витольдовна? — обратился Ардов к барышне-киселю.

Та повернулась к Илье Алексеевичу и всхлипнула.

— Благодарю за визит. Я чиновник сыскного отделения Ардов. Вот вещи вашего покойного супруга. Примите мои соболезнования.

Ардов поставил шляпную коробку и высыпал из пакета на стол личные вещи Мармонтова-Пекарского.

— Всё ли на месте?

Вдова опять всхлипнула.

— Прошу написать расписку в получении, — произнес молодой человек и указал на прибор и лист бумаги.

Прежде чем устроиться за столом, Агнесса Витольдовна не удержалась и открыла коробку. Покоившаяся там шляпка была явно не того фасона, к которому имела наклонность женщина.

— Вероятно, готовил вам подарок? — тем не менее предположил Ардов.

Вдова обернула к компаньонке нерешительный взгляд, словно спрашивая разрешения сказать правду.

— Да, Виктор Иудович обожал свою супругу, — подала голос вторая дама, как будто почувствовав подвох в словах сыскного агента.

— Госпожа Богданова? — уточнил Ардов.

Ледяная дама с достоинством кивнула.

— Я давеча разговаривал с вашим супругом. Он сказал, что новое завещание удалось оформить буквально накануне смерти Виктора Иудовича.

— И что тут подозрительного? — тут же пошла в наступление супруга нотариуса. — Уж не думаете ли вы на этом основании обвинять несчастную вдову в покушении на жизнь мужа?

— Нет-нет, что вы… Я совсем не это имел в виду. Я всего лишь хотел убедиться, что все бывшее имущество покойного по праву принадлежит законной его наследнице.

С этими словами Ардов достал из стола и положил перед Мармонтовой-Пекарской конверт, полученный в редакции. Ранее он затолкал туда с десяток пустых листов, и теперь конверт производил впечатление наполненного.

— Если не ошибаюсь, это принадлежало вашему супругу?

Вдова застыла.

— Нет, это не его, — с усилием произнесла она.

— Почем же вам знать? Разве вы следили за его бумагами?

— Нет!

— Ну хоть доступ к ним у вас был?

— Откуда? Что вы? Никакого доступа! Я и понятия не имела об его делах! — заколыхала кисельным телом женщина.

— Погодите, а запасной ключ?

— Какой еще ключ?

— От бюро!

Ардов подцепил со стола и потряс перед дамой брелоком в виде кабанчика.

— Вы ведь сами его заказали.

— Никакого ключа не знаю, — совсем растерялась Мармонтова-Пекарская.

— Да, ключ! — пришла на помощь подруга. — Жена имеет право знать. Виктор Иудович нисколько не возражал и даже сам просил.

Ардов взял конверт и расписку, только что написанную вдовой.

— Простите, совсем запутался: так это не вы отправили сей конверт в редакцию?

Женщина поджала губы.

— Я вот смотрю — надписи сделаны одной рукой.

Почерк и вправду был похож.

— Здесь и чернильный отпечаток имеется. Можно будет сличить расположение папиллярных линий…

Не выдержав, кисельная женщина выхватила только что изготовленную расписку и тут же разорвала ее в клочья.

— Прекратите издеваться над несчастной вдовой! — воскликнула жена нотариуса Богданова и принялась вытаскивать подругу из-за стола. — Она не сделала ничего дурного!

— Да, я отправила, — вдруг сквозь слезы воскликнула Агнесса Витольдовна. — Выкрала и отправила! Он меня бил! Изменял мне и бил! Думаете, это мне предназначалось?

Вдова вытряхнула из коробки шляпку.

— Как бы не так!

— Агнесса, успокойся! — попыталась урезонить подругу спутница, но было уже поздно.

— Играл он на бирже нечисто, это я и сама знала. А когда стал ругать какого-то репортера, я и смекнула — вот уж прищемят тебе скоро хвост. Он его, было дело, и поджал, хвост-то! Ходил тихонький такой, все ластился. И вдруг является эдаким гоголем, с этим вот конвертом в руках — выкупил, говорит, все у этого Чептокральского! Моя взяла!.. И опять пошло все по новой… Ну и я стащила у него этот конверт. Думала, если уж за решетку не упеку, то хоть опозорю на веки вечные негодяя…

Мармонтова-Пекарская разрыдалась. Богданова извлекла из расшитого грифонами бархатного ридикюля платочек и протянула подруге. Илья Алексеевич не преминул бросить взгляд на содержимое дамской сумочки.

— В чем же тут вина, скажите на милость? — вступилась Богданова за вдову. — Разве в том, что жена хотела отвадить мужа от нечестного дела?

— Вы правы, Александра Львовна, — согласился Ардов. — Благодаря Агнессе Витольдовне был предотвращен ущерб государству на полтора миллиона рублей.

Мармонтова-Пекарская прекратила содрогаться на плече подруги и обернула на сыскного агента заплаканные глаза — вот уж никто не ожидал такой развязки.

— Я просто хотел разобраться, — кротко произнес молодой человек. — Примите мою благодарность.

Ардов вернул шляпу в коробку, сложил вещи в пакет и протянул вдове.

Переглянувшись, женщины тихо, чтоб не спугнуть удачу, засеменили к выходу.

— А с кем Виктор Иудович затеял эту аферу, вы случайно не знаете?

Агнесса Витольдовна обернулась.

— Не знаю, — сказала она. — Ей-богу, не знаю.

— Что ж, всего доброго.

— До свидания.

Женщины покинули участок.

Ардов опустился на стул. Похоже, история с биржевой аферой — ложный след в этих убийствах… Кто за ней стоит — более-менее понятно, а вот кому и зачем понадобилось расправляться с членами бессоновского кружка гармонизации семейных отношений — станет понятно только завтра…

Ардов потер виски и бросил взгляд в черное окно. Из него через подоконник, хватаясь за горло, ввалился внутрь участка Мармонтов-Пекарский со шляпной коробкой. К нему, колыхаясь наподобие киселя, подплыла супруга, выхватила из руки ключик с брелоком в виде кабанчика, показала Ардову и пропела тонким голосом: «Точить ножи-ножницы!» Потом выпучила глаза и добавила басом: «Бритвы править!» И заплакала. «Душа в душу! — вдруг воскликнул нотариус Богданов, вылезая из шляпной коробки. — Просто не поверите! Душа в душу! Виктор Иудович, безусловно, бывал иногда резок. Может быть, иной раз, так сказать, перегибал палку…» На этих словах Мармонтов-Пекарский встал, извлек откуда-то палку и, лихо подкрутив ус, согнул ее с видимым усилием, как гнул кочергу в цирке Чинизелли Огюст Робинекак. «Не изволите проверить качество продукта, ваше благородие? — заискивающим голосом прожурчал знаменитый марсельский борец. — Извольте видеть — черкасские бычки, только что забитые». Вдруг на подоконнике появилась горничная Данишевских, произнесла голосом княгини: «Не оступилась — спрыгнула!» — и лопнула, оставив после себя разлетающийся пук перьев. Из них вышла Алина в белом платье, она была прекрасна и холодна. «Наверное, плохо так говорить, но я ничего не могу с собой поделать…» — спокойно произнесла девушка, и от этого Ардову сделалось не по себе. «Согласитесь, хороша идея!» — улыбнулась она, и Илья Алексеевич понял, что это вовсе не Алина, а какой-то господин с пустыми водянистыми зрачками, изо рта которого волной выкатилась стая жужжащих комаров. «А ведь я его знаю…» — подумал Ардов.

В мелочной лавке Хныкина купец второй гильдии Полуянов надписал штемпельный куверт с круглой красной печатью, бросил на блюдце положенную плату в пять копеек серебром и опустил корреспонденцию в щелку синего чугунного ящика. Разузнав у приказчика, что письмоносец явится на выемку не позже полудня, после чего письмо будет доставлено на городскую почту для франкирования, сортировки и отправки по адресу назначения, Полуянов, весьма довольный собой, вышел из лавки, прищурился на утреннее солнышко, прихлопнул себя ладошками по бокам тугого пуза и уже хотел было отправиться в гостиницу, когда услышал гнусавый голосок:

— Простите, вы не могли бы мне помочь…

Купец бросил в сторону голоса строгий взгляд, ожидая увидеть грязного попрошайку, но вместо этого обнаружил у окна лавки весьма презентабельного невысокого джентльмена в котелке, привалившегося на одну ногу:

— Оставил дома пенсне, а здесь мелко, — извиняющимся тоном произнес хромой, показывая раскрытую газету.

— Что вам? — все еще строго спросил Полуянов.

— Не могу разглядеть цифры, — подслеповато щурясь, проговорил проситель. — Сегодня опубликовали выигрышные номера… У меня билет, хочу сличить — угадал ли хоть одну цифру.

Хромой помахал лотерейным билетом, который держал в руке.

— Извольте, — согласился купец, взял газету, назвал цифру в указанном разделе и уже хотел было вернуть, как вдруг услышал:

— Не может быть!

Хромой поднял глаза, полные кроткого восторга.

— Вот это да! — растерянно сказал он. — Первый же номер — и верный! У вас легкая рука. Раз в жизни угадал хоть цифру.

Подождав, пока кривоносый господин переживет бесполезную радость, Полуянов огласил следующую цифру и опять протянул газету.

— Да что вы! — захохотал хромой. — Не шутите? Такого со мной еще не бывало. У меня ведь тоже двенадцать! Это уже, считай, победа!

Полуянов бросил взгляд в лотерейный билет и сам убедился в совпадении.

— Сорок один, — провозгласил он, отыскав глазами очередную цифирь на странице.

— Невероятно… — задохнувшись, прошептал хромой. — Сколько, вы сказали? Сорок один? Не могу поверить — у меня тоже. Погодите, не читайте дальше. Дайте дух перевести.

Хромой вынул платок и принялся промакивать вспотевший лоб. Рядом уже образовалась кучка любопытствующих из числа посетителей лавки. Польщенный тем, что оказался в центре такого небывалого приключения, купец и сам чувствовал гордость за удачу чужого человека. Будет что рассказать о столичных чудесах по возвращении в родную Вятку.

— Ну, давайте! — наконец произнес владелец счастливого билета.

Полуянов назвал следующую цифру, хромой вскрикнул и схватился за сердце.

— Не верю своим глазам! — прохрипел он и протянул билет на проверку собравшимся. Несколько энтузиастов подтвердили соответствие.

— Господи, неужели это возможно! — запричитал хромой, сложив ладони и устремив взгляд в серое петербургское небо. — Неужели ты смилостивился надо мной? Послал мне святого человека… — Он вдруг обернулся к купцу: — Как вас зовут?

— Ефрем Аникеевич! — с достоинством ответил Полуянов.

— Ефрем Аникеевич, вы святой! Вы знаете об этом? Ведь это чудо! Это форменное чудо. Мне вас Господь послал!

— Погодите, еще цифра осталась, — стараясь сдерживать волнение, напомнил Полуянов.

— Ну что ж, — хромой оглядел зрителей. — Шансы невелики, отдаю судьбу на волю Вседержителя. Говорите, Ефрем Аникеевич!

Купец огласил последний числовой знак. Настала тишина. Хромой какое-то время смотрел в билет без всяких эмоций и вдруг хлопнулся в обморок.

Этим же утром во второразрядном ресторане на набережной Мойки господин в потертом сюртуке с благодарностью опустил на прилавок два рубля с мелочью. Одноглазый хозяин «Бекаса» достал из-под стойки скрипичный футляр и открыл его для подтверждения полной сохранности инструмента.

— А сколько может стоить такая вот скрипочка, как у вас? — возможно беззаботнее поинтересовался он.

Музыкант взглянул с некоторым опасением, словно ожидая обиды или какого подвоха.

— Дочка имеет тягу, — поторопился оправдать подозрительный интерес трактирщик. — Вот я и раздумываю, не преподнести ли ей такую вот штучку. У ней день ангела завтра.

— Я бы с радостью продал вам свою, но не могу. Вот уже десять лет она является моим верным спутником и в радости, и в горе. В Кишиневе я играл на ней для самого генерал-губернатора… Сказать по правде, она стоила мне целых двадцать пять рублей.

— Двадцать пять? А если я предложу вам за нее сто? Вот прямо здесь и сейчас.

Одноглазый извлек из жилетного кармана заранее приготовленную «катеньку». У скрипача на мгновение загорелись глаза, но тут же погасли.

— Вы очень добры, — сказал он, — но играть на скрипке — единственное, что я умею в жизни. Этот инструмент — часть моей души… Я могу играть на нем даже в полной темноте.

Хозяин заведения достал портмоне и выложил на прилавок вторую ассигнацию. Скрипач сглотнул.

— Звук у него отменный, громкий, на улице это важно.

На стол легла третья купюра.

— Триста рублей — хорошие деньги, — согласился он. — Но скрипкой я зарабатываю на жизнь. И не продам ее ни за триста, ни даже за четыреста.

Хозяин «Бекаса» молча добавил еще две банкноты.

— Пятьсот. Уж больно мне понравилась ваша скрипочка, — сверля несговорчивого господина одиноким глазом, тихо произнес он. — И дочку хочется побаловать…

Уронив слезу, уличный музыкант в последний раз взглянул на родную скрипку, захлопнул футляр и взял деньги.

А в мелочной лавке приходил в себя обладатель выигрышного билета. Приказчик дунул на него брызгами набранной из кувшина воды. Хромой открыл глаза. Купец Полуянов протянул ему счастливый билет, который тот, было дело, обронил.

— Что ж ты, любезный, счастье свое едва не потерял.

— Спасибо, Ефрем Аникеевич… — слабо улыбнулся мужчина. — Только, по правде сказать, не видать мне этого счастья.

— Чего ж так?

— Да у меня кредит в банке просрочен, одних процентов — на тыщу. Приставы весь выигрыш подчистую спишут. Эх, бывает же такое… — обернулся он к приказчику в поисках соболезнования. — Деньги сами в руки идут, а взять не могу…

Вдруг хромого будто бы пронзила какая-то мысль.

— Ефрем Аникеевич! — воскликнул он, подскочив к купцу. — А купите у меня билет! За полцены, а? Ведь вы тоже в этой удаче роль сыграли! Возьмете половину выигрыша, а? У вас-то приставы небось не отнимут?

— Да нет, мне ни к чему, — протянул купец и тоскливо посмотрел в окно.

— Ефрем Аникеевич, да ведь не случайно же мне Бог вас послал! Соглашайтесь! И вам выгода, и мне. Не то пойду другого покупателя искать, — указал он на приказчика, который замер, прислушиваясь, за прилавком. — Но ведь по справедливости половина вам принадлежит! А насчет надежности не беспокойтесь, оформим куплю у нотариуса честь по чести, чтобы уж никаких сомнений. А?

Полуянов замер на мгновение, как он обычно делал перед решением по какой-нибудь важной сделке, и, крякнув, хлопнул протянутую хромым руку.

Этим утром на завтрак «по-английски» у Баратовых были ножки фазана, копченный в меду бекон, ветчина, омлет с жареными грибами, тосты, три вида мармеладов, фрукты, мороженое и кофе со сливками. Несмотря на беспокойную ночь, проведенную в участке, Илья Алексеевич выглядел свежо и опрятно. Уже успели обменяться мнениями об удивительном явлении «синематограф», которое на днях предъявили публике в саду «Аквариум» в антракте музыкального спектакля. Анастасия Аркадьевна пребывала в полном восторге и пророчила новому изобретению великое будущее: по слухам, министерство императорского двора уже договорилось с французами о запечатлении на пленку священного коронования, которое было назначено на 26 мая. Перешли на обсуждение клопов, напавших на покои государыни в Петергофе.

— Можете себе представить, Илья Алексеевич? — хлопая ресницами, поражалась княгиня. — Просто форменное нашествие! Понадобилось провести целое расследование. Знаете, кто оказался виноват? Ласточкины гнезда под карнизами! Клопы — оттуда! Пришлось, конечно, все разорить. Александра Федоровна ждет не дождется, когда закончат подготовку комнат в Царском Селе.

— А я решил делать себе татуировку, — отложив «Вѣдомости», вдруг ляпнул Александр.

Илья Алексеевич и Анастасия Аркадьевна замерли и обратили на молодого человека недоуменные взоры.

— Что? Почему вас это удивляет? — заволновался Баратов. — Это сейчас очень модно.

— Илья Алексеевич, хоть вы вразумите глупца! — взмолилась княгиня. — Представьте, вбил себе в голову и не думает отказываться.

— У государя Николая Александровича огромная татуировка вот здесь на предплечье, — привел резоны Александр. — Очень симпатичный дракончик с желтыми рожками, зелеными лапами и красным брюшком. Знаете, что означает дракон?

— Насколько мне известно, он выступает символом водной стихии, что особенно важно для Японии, где от воды зависит урожай риса. Но почему урожай риса так озаботил русского государя — для меня загадка.

— Он тогда еще был цесаревичем! — возразил Александр. — Да, он сделал ее в Японии. Но твой рис, Илья Алексеевич, тут совсем ни при чем: дракон — символ удачи.

— Что же ты хочешь себе наколоть? — вступила Анастасия Аркадьевна.

— Еще не решил. Или сакуру, или карпа. Сакура — символ смирения и быстротечности жизни, а карп — обозначение стойкости и мужества. Что вы мне посоветуете?

Ардов переглянулся с Анастасией Аркадьевной.

— Может, карпа в сакуре? — предположила княгиня.

— Маман! — сорвав салфетку, молодой человек выскочил из-за стола. — Я бы хотел серьезного отношения, ведь татуировка остается на всю жизнь, ее не сотрешь. А ваши шутки звучат оскорбительно. Я уже взрослый и имею полное право единолично принимать решения касательно моего… моей…

— Руки, — подсказала княгиня. — В области предплечья. Конечно, Александр — на это право никто не покушается.

Молодой человек выбежал из столовой.

Помолчали. Лакей продолжал накручивать ручку полифона.

— Как продвигается ваше расследование, Илья Алексеевич?

— Благодарю. Сегодня к вечеру я должен назвать имя преступника…

— И кто же это?

— Пока не знаю. У меня в голове порядочная каша.

Ардов вкратце изложил имеющиеся факты и огласил список подозреваемых. Рассказ походил на виденный им сегодня ночью сон, где одна личина перетекала в другую, присваивая себе чужие мысли, слова и поступки.

— И что может связывать доктора с военным министерством — совершеннейшая загадка, — завершил он.

Княгиня выслушала со вниманием.

— Поговаривают, что уже принято решение о выделении господину Бессонову значительных средств на организацию особой психической лаборатории для нужд армии, — проговорила она. — Этим занимался как раз генерал Костров, товарищ министра.

Ардов вспомнил лекцию в Обществе развития науки. «Особое значение в этой связи психология приобретает в вопросах подбора кадров для армии, — зазвучал голос доктора. — И на этом я бы хотел остановиться подробней. Позволю себе напомнить, как описал характер русского солдата наш великий писатель Лев Толстой в рассказе «Рубка леса»: «В русском настоящем солдате никогда не заметите хвастовства, ухарства, желания отуманиться, разгорячиться во время опасности, напротив, скромность, простота и способность видеть в опасности совсем другое, чем опасность, составляет отличительные черты его характера…» К уху Ардова склонился слушатель, сидевший справа, — склонный к полноте холеный господин не старше сорока лет с голубыми, почти прозрачными глазами: «Согласитесь, хороша идея!» — улыбнулся он. «Простите?» — не понял Илья Алексеевич. «Внедрить психологические тесты при приеме на военную службу!» Мужчина уточнил мысль, которая показалась ему удачной, и выпустил изо рта стайку комаров, от которых у Ардова мгновенно образовался зуд на лице. Руки господина покоились на рукояти трости, вырезанной в виде змеиной головы, за зубами которой виднелась пятнистая горошина зеленоватого оттенка. Илья Алексеевич узнал человека из своего сна.

В участке Илью Алексеевича уже ждал Шептульский. Из доклада филера следовало, что никаких подозрительных действий нотариус Богданов вчера не произвел — до вечера принимал посетителей у себя в конторе. А вот из числа господ, нанесших ему визит, Илью Алексеевича заинтересовал некий хромой, который, со слов Кузьмы Гурьевича, провел у Богданова не менее получаса. Нос слегка свернут на сторону, голос с гнусавинкой — не тот ли это шкандыба, что продает на улицах фальшивые перстни и вытягивает из добропорядочных господ деньги за битое стекло под видом мейсеновского фарфора?.. «А вот это уже кое-что, — подумал Ардов. — Стало быть, Богданов водит дела с самым откровенным мошенником? Поворотец!..»

Илья Алексеевич дал Шептульскому новое задание и обернулся к Облаухову. Чиновник только-только разложил на столе завтрак и мазал маслом булку. Перед ним переминался рябой мужик в красной рубахе с хомутом через плечо.

− Ваше благородие, а что будет за кражу хомута?

− Два дня аресту, − ответил Облаухов, отхлебывая чаю.

Мастеровой сбросил хомут на стол.

− Сажай меня, ваше благородие, — согласился он. − Два дня посижу.

− А у кого украл-то? — так же индифферентно полюбопытствовал чиновник.

− Да тут такое дело, − доверительно склонился над столом мужик. − Едут ко мне теща с тестем − из деревни гостить. Нет мочи их, собак, терпеть. Хочу отсидеться.

Мужик подмигнул в расчете на понимание.

— А ну давай катись-ка отсюда! — строго окоротил его Облаухов. − Тут тебе не приют.

Привстав, Константин Эдуардович сорвал картуз с мастерового и швырнул к выходу. Мужик испугался и скукожился.

— Пошел вон, тебе говорят! — прикрикнул чиновник.

Затравленно озираясь, посетитель с хомутом выбрался из участка.

− Совсем очумели, − кивнул вослед наглецу Облаухов, заметив Илью Алексеевича. — Думают, у нас тут постоялый двор. У нас тут не приют! — крикнул он в сторону двери и вернулся к чаепитию.

— Константин Эдуардович, — обратился к нему Ардов, — а возможно ли по нашей картотеке узнать данные о преступнике?

— А как же! — уверенно ответил чиновник. — В департаменте наше собрание другим участкам в пример ставят! Шутка ли — полторы тыщи карточек!

— В таком случае прошу вас о помощи.

— Со всеусердием, Илья Алексеевич. Как фамилия?

Ардов растерялся.

— Так фамилия-то как раз и неизвестна.

— Виноват, ваше благородие. Если преступник скрывает фамилию либо называется вымышленным именем, установить личность не представляется возможным. Дайте фамилию — и уж я вам всю его подноготную на блюдечке поднесу.

— А без имени? По описанию?

— Ну, разве только перебирать по порядку, пока не наткнетесь на нужную.

— Что за чушь ты городишь, Константин Эдуардович? — вступил в разговор Жарков, пришедший на работу, как всегда, с некоторым опозданием. — Дай ключи от архива.

Облаухов посмотрел на криминалиста с выражением сожаления и испуга.

— Петр Палыч, вы же знаете, Евсей Макарыч запретили пользоваться картотекой без его личного разрешения.

— А, понимаю, — с напускным смирением отозвался Жарков. — Подождем Евсея Макарыча. Заодно расскажем ему, как ты за взятки паспортные книжки ремесленным выдаешь. Идемте, Ардов, — обернулся он к Илье Алексеевичу.

— Я не за взятки! — воскликнул Облаухов и тут же спохватился, что сделал это слишком громко. — Не за взятки, — перешел он почти на шепот. — За них артели ходатайствуют. Как за надежных работников и исправных налогоплательщиков. Я о государственной выгоде пекусь, Петр Палыч, а не о личном.

— Ключи дашь?

— Вам — в виде исключения, в знак дружбы.

Облаухов отомкнул особую настенную ключницу и протянул ключ. Жарков повел Ардова по коридорам.

— Бюстик был в деле! — сообщил он на ходу.

— Вы обнаружили кровь?

— Да. С высокой долей вероятности это кровь штабс-капитана. По крайней мере, группы совпадают. Да и вмятина от удара на затылке вполне соответствует геометрии предмета. Вы не перестаете меня поражать, Илья Алексеевич.

Дойдя до нужной двери, криминалист принялся возиться с замком.

— Думаете, все-таки этот психолог?

— К смерти штабс-капитана он определенно имеет отношение…

— Учитывая орудие убийства, можно предположить, что преступление не было заранее подготовлено — схватили первое, что пришло под руку. Словом, звезданули при аффектации… Такое чаще всего не без участия женщины происходит. Но вот кто и зачем стал колоть бессоновских клиентов булавками — ума не приложу. Это уж совсем какая-то гофмановщина.

— Бессонов кем-то очень напуган, — поделился мыслями Ардов. — Похоже, кто-то его шантажирует.

— Думаете, хромой и есть убийца?

— Мне надо еще кое-что выяснить, — уклончиво ответил Илья Алексеевич.

В архиве стоял полумрак. В косом столбце света от единственного зарешеченного окна под потолком плавали пылинки. Помимо бертильонажной картотеки, представлявшей собой целую стену выдвижных ящиков с бирками, в подвале имелись многочисленные стеллажи и шкафы, туго набитые архивными делами. Похоже, бумаги здесь не разбирали с самого их помещения — только добавляли новые связки.

— Это старые расследования? — уточнил Ардов.

— Они, — отозвался Жарков, зажигая спичку.

Пока Петр Палыч заправлял керосинку и настраивал фитиль, Илья Алексеевич успел прошмыгнуть по рядам и отыскать полку с делами четырехлетней давности. Не удержавшись, он выдернул несколько папок и с трудом различил надписи на обложках: «Объ убійствѣ актрисы Семилуковой», «Объ избіеніи почтмейстера Рябкина», «О присвоеніи бѣлья»…

— Илья Алексеевич, — наконец подал голос Жарков. — Где вы там? Давайте ваши данные.

— У меня нет, — поспешив к ящикам картотеки, признался Ардов.

Жарков обернул к нему удивленный взгляд.

— «Римская комната»?

Илья Алексеевич кивнул, сделал несколько судорожных глотков и закрыл глаза. Он вышел из шляпного салона мадам Дефонтель, обернулся налево и отправился к афишной тумбе, у которой хромой мошенник отчитывал сипловатым голосом растерянного прохожего.

— Что же теперь прикажете дарить господину судебному приставу по случаю тезоименитства? — гундосил он. — Или мне по вашей милости отдать их высокоблагородию эти вот черепки — в знак, так сказать, искренности имевшихся намерений?..

Хромой пнул ногой коробку и замер по воле Ильи Алексеевича.

— Рост пять футов и четыре дюйма, — объявил сыскной агент.

Жарков зрительно выделил секцию ящиков, на бирках которых первое значение совпадало с указанным параметром.

— Голова? — спросил он.

Ардов обернул вокруг лба мошенника портновскую ленту и заметил деление:

— Окружность — один и восемь.

— Длина?

Ардов мысленно приставил к голове воображаемый кронциркуль от мочки уха до макушки и огласил значение. Постепенно Илья Алексеевич определил все четырнадцать параметров, в результате чего в руках у Жаркова осталось не более двух десятков карточек. Перебрать их в поисках нужной не составило труда. Хромым с означенными данными оказался только один — Ахрим Копыто, он же Сеня Гундяй, он же Колпаков. Среди подельников значился карманник Серафим Пипочка.

Вернувшись в приемный зал, Жарков и Ардов отметили оживление. Народу значительно поприбавилось: городовые тащили беспаспортных крестьян, торговцы с Сенного явились с жалобами на покражи, какая-то крестьянка просила Облаухова арестовать продавца воздушных шаров за то, что шар улетел с ее деньгами.

— Как они к шару-то пристали? — недоумевал чиновник.

— Сама к нитке привязала.

— Зачем?

— Чтоб сохранней были.

Облаухов закатил глаза к потолку: даже он иногда приходил в растерянность от человеческой глупости.

— Полюбуйся, Константин Эдуардович, какой фрукт!

Свинцов затащил в участок и с силой вдавил в стул субтильного студентика с наглыми глазами.

— Чем отличился? — откликнулся Облаухов.

— Кости вчера кидал.

Константин Эдуардович едва сумел скрыть недоумение. День явно обещал неожиданности.

— Какие кости? — аккуратно поинтересовался он.

— Обыкновенные, куриные! — продолжал кипятиться Свинцов, выискивая в ящиках стола бланки для составления протокола.

Облаухов покосился на студента: тот продолжал похабно ухмыляться на манер революционера. Возможно, он был пьян.

— В кого? — начал расследование Константин Эдуардович.

— В крыс! — с еще большим чувством рыкнул околоточный.

— Что же тут противоправного, Иван Данилыч? — не выдержал чиновник.

— Так где кидал-то? — отвлекся от поисков Мальцев. — В театре кидал! Устроился, падла, на балконе, и ну всякую дрянь в балет метать!..

— Он что же, в артистов балета кости кидал? — вступил Жарков, возвращая Облаухову ключ от картотеки.

— Ну! Они там крысами наряжаются. Балет там про куклу — орехи колет.

— «Щелкунчик»? — догадался Ардов.

— Угу, «Щелкунчик». Артистке Афанасьевой глаз поранил.

Свинцов с силой тряхнул студента.

— Ты где, гнида, кости взял?!

Илья Алексеевич позволил себе отвлечь околоточного, чтобы узнать, нет ли возможности как-то разыскать и доставить в участок для беседы одного господина.

— Пипка? — чуть ли не обрадовался Свинцов. — Отчего же нельзя! Это ж как раз наш, спасский, он на Сенном рынке, по обыкновению, промышляет. Если, конечно, уже не отправился на московские гастроли по случаю коронования Его Императорского Величества.

Свинцов затолкал наглого студента в кутузку и отправился выполнять поручение господина сыскного агента.

К Ардову подошел Спасский.

— Илья Алексеевич, — робко начал письмоводитель после приветствия. — Если вам понадобится и моя какая-то помощь — прошу располагать.

Ардов на мгновение задумался.

— Андрей Андреич, а не могли бы вы раздобыть к вечеру военную форму?

— В каком звании? — мгновенно отозвался Спасский.

— Штабс-капитана.

— Какой размер изволите?

— На вас.

— Будет исполнено, Илья Алексеевич! — со всей серьезностью заверил Андрей Андреевич и удалился в общий зал.

Ардов бросил на язык пилюльку и, рассосав, поспешил на улицу.

Оказалось, что господин генерал еще не вернулся с обедни, и лакей предложил Ардову обождать их высокопревосходительство в гостиной. Илья Алексеевич разглядывал на стене богатую коллекцию холодного оружия от каких-то допотопных булав и кистеней до последней модификации ружейного штыка, когда в комнату ворвалась молодящаяся женщина в индийских покрывалах c жемчугом в волосах и протянула руку в браслетах.

— Арандхати, — представилась она. — На языке хинди это означает «несдержанная».

— Ардов, чиновник сыскного отделения.

— Ардов? Что-то тибетское?

— Нет. Происхождение фамилии скорее латинское…

— Не хотите ли осмотреть мой индийский уголок?

Не дожидаясь ответа, женщина схватила Илью Алексеевича за руку и повлекла через анфиладу комнат.

В покоях Арандхати Ардов ощутил тот же аромат, что и в кабинете Бессонова, и не сразу понял, что причиной тому был смолистый дух «драконовой крови», вытекавший сизым дымком из ароматной лампы. Комната была забита мебелью и статуями в индийском стиле, а по центру обустроен шатер с кальяном. Хозяйка потребовала от Ардова разуться, устроиться на подушках и сделать несколько затяжек. По языку разлился пряный вкус кардамона, фенхеля и асафетиды.

— Вы опасный, — неотрывно глядя хищным взглядом, произнесла она.

— Арандхати… простите, как ваше отчество?

— Бестактность, — игриво заметила генеральша. — Но я вас прощаю.

Ардова прошиб пот, он ослабил галстук и расстегнул пуговицу. Арандхати восприняла этот жест как явное развитие задуманной ею игры.

— Вы неправильно сидите! — воскликнула она и придвинулась ближе. — Выпрямите спину. Вот так… Разверните позвоночный столб. Все болезни от застоя энергий. Вы что-нибудь слыхали об энергетических центрах в тонком теле человека?

— Чакры?

— Да! Вы знаете, где расположена главная чакра — муладхара?

Хозяйка индийского уголка направила взор в область, где располагалась указанная чакра.

— Арандхати, могу я быть откровенным?

— Конечно, — интимно проворковала генеральша.

— Вы знакомы с господином Бессоновым?

Вопрос показался женщине неуместным. Она сделала над собой усилие, чтобы сохранить настрой на игру.

— Вы проницательны! — сказала она. — Я слежу за всеми, у кого большое будущее. И, возможно, сегодня этот список пополнится.

— По-моему, доктор Бессонов — шарлатан.

Игривость генеральши начала улетучиваться. Ей явно приходилось сдерживаться, чтобы не закатить привычную истерику.

— Мой юный друг, вы слишком мало прожили, чтобы позволять себе такие суждения. Андрей Феоктистович — выдающийся ученый нашего времени! Его идеи нацелены на преображение целых сфер жизни!

— Говорят, ваш супруг выхлопотал для него лабораторию?

— Лабораторию? Первый раз слышу. Зачем?

Арандхати вернулась на свою подушку и принялась обмахиваться веером, который извлекла откуда-то из покрывал.

— Чтобы все военные перед зачислением на службу проходили психологические тесты. Так командование сможет каждому определить самый подходящий род войск и условия службы.

На веере был изображен павлин в обрамлении индийских узоров. Заметив взгляд гостя, Арандхати подтвердила:

— Павлин… В индуизме верхом на павлине ездит богиня Сарасвати…

— Скажите, а вы были вечером третьего дня у Бессонова?

— Нет. Я гостила у тетки. В Гатчине!

Генеральша окончательно потеряла интерес к гостю, вскочила и скрылась где-то за ширмами. Посидев еще некоторое время, Ардов обулся и вернулся в гостиную.

Генерал собирался завтракать. Очевидно, как всегда, в одиночестве. Илья Алексеевич вынужден был отказаться от приглашения и заверил в скором изобличении преступника.

— Не могли бы вы оказать содействие в скорейшей встрече с вдовой вашего адъютанта?

— Он не был женат, — ответил Костров.

Ардов был готов к такому ответу, но все же выказал удивление.

— Он был боевой офицер, — попытался возможно деликатнее изъясниться генерал. — Имел ранения.

— А где он был вечером третьего дня, накануне смерти?

— Отвозил важный пакет по моему поручению.

— Отвозил — кому?

— Точнее раскрыть не могу — дело служебное.

— Понимаю. И последний вопрос. Как вы считаете, методы доктора Бессонова могут быть полезны при тестировании новобранцев?

Костров впервые с интересом посмотрел на молодого человека — его информированность выглядела необычной для простого агента сыскной полиции.

— Об этом преждевременно делать суждения, — сухо ответил военный чиновник.

Раскланявшись, Ардов оставил генеральские владения.

Свинцов допрашивал господинчика неопределенного возраста со стертым лицом и жидкими волосенками, прилипшими к испачканному пигментными пятнами черепу.

— Не понимаю, о чем вы, ваше благородие. Никакого Ахрима Копыто я не знаю. Закона не нарушаю. Я милостыньку просил. На хлебушек.

Это был Серафим Пипочка. На столе перед ним лежали карманные часы, бумажник и серебряный портсигар с вензелем.

— У кого «канарейку» состриг, Пипка? — строго спросил Свинцов, подняв на цепочке часики.

— Не я.

— А «шмеля» кто поймал?

Околоточный указал на бумажник. Пипочка уставился куда-то вдаль, состроив скорбное выражение лица.

— «Белугу»[30] тоже не ты подсек?

Задержанный продолжал молчать.

— Гордей Власьевич, — обратился Свинцов к Африканову, — вы как считаете, это кража простая или квалифицированная?

— Ясен-басен, квалифицированная! Глава 3 раздела 12 «Уложения о наказаниях». Статья 2146.

— Верно… — картинно вздохнул Свинцов. — «Организаторы и зачинщики кражи, учиненной составившейся для воровства шайкой, подвергаются лишению всех прав состояния, ссылке в отдаленнейшие места Сибири и телесным наказаниям».

— Да за что ж «наказаниям»? — вдруг слезливым голоском взвыл Пипочка. — За что ж «ссылке»? Господин околоточный надзиратель, где ж доказательства? Вещички-то эти не на мне нашли.

— Вещички эти у твоего подельника изъяты, — навис над задержанным Свинцов. — А тот на тебя и указал.

Африканов достал из папки какую-то бумагу и помахал перед носом Пипочки. Тот вдруг развязно отвалился на спинку и на глазах превратился из затравленного бродяжки в наглого ухаря с хитрым глазом и самоуверенной ухмылочкой на дряблых губах.

— Да не может такого быть, чтобы склеенный затырщик законного маза фигарису каплюжному продал! Его ж за булана в первом же агсоне любой антон в доску спуcтит![31]

— Вот это разговор, — удовлетворенно хмыкнул Свинцов. — Вот это я понимаю.

— За что сграфили, Иван Данилыч? — по-свойски обратился Пипочка. — Бетушного за свисток дернули, будто на халтае взяли! Вам любой дворник это дело завернет! [32]— Ишь, как запел, — едва не с уважением отметил Африканов. — А говорил, «не понимаю».

— Думал, на своем кураже ветошном нам пант выбить?[33] — перешел на неведомый язык Свинцов.

— Затырщик ваш арапа запустил, — поковыряв спичкой в зубах, лениво ответил карманник. — Со мной эта фельда не проканает. Бороду гужбанам клейте[34].

— Короче, Пипка, решай сам. Либо пойдешь на каторгу за кражу личных вещей члена Государственной Думы господина Свиридовича, либо сказывай, где найти Ахрима Копыто, и гуляй себе с Богом.

— Так-то и «гуляй»? — поразмышляв, отозвался преступник с подозрением.

— А чего? — сыграл под простачка Свинцов.

— С красным галстуком?[35] — прищурив глаз, уточнил Пипочка, показывая, как подельники будут резать ему горло.

— А кто узнает? — удивился Свинцов. — Доказательств у нас никаких, вещички эти не на тебе нашли.

Серафим внимательно посмотрел на квартального, пытаясь понять, стоит ли доверять.

Пройдя по Полторацкому переулку, Шептульский нырнул в арку и оказался в «Вяземской лавре» — лихой славы оторвановке, куда стекались последние отбросы столичного города. За каким делом мог сюда по доброй воле сунуться приличный господин — являлось полной загадкой, но именно в эти трущобы сейчас углубился доктор Бессонов, за которым просил филера проследить Илья Алексеевич.

После пары загаженных коридоров-переулочков Шептульский выпал в затянутый паром гусачный двор, где в нос ударило нестерпимое зловоние и гудели рои зеленых мух. В огромных чанах, установленных на пропитанных кровью досках, бурлили в красной жиже бычачьи внутренности, хвосты и копыта. Из этого мерзкого варева работники в заскорузлых фартуках стряпали здесь же на столах рубцы и студни, которые понесут торговцы по улицам и площадям. Оторвавшись от кровяной лужи, паршивая собачонка дернулась было с рыком на незнакомца, но Кузьма Гурьевич сумел улепетнуть в подворотню соседнего Тряпичного флигеля.

Торопливо ступая по трясине из чавкающих лохмотьев, Бессонов уже миновал заваленный горами дрянного сора двор, по которому медленно слонялись сонные тряпичники. Перед очередной аркой он обернулся, но филеру удалось удачно откачнуться за вывешенную для просушки стираную тряпку и остаться незамеченным.

Бессонов шел вдоль широких круглых окон в пролетах арок верхнего уровня двухъярусной галереи, пристроенной к длинному грязно-желтому фасаду Стекольчатого флигеля. Стекла играли переливами на отсвет, и Шептульский неточно приметил, за какой из дверей скрылся доктор. По двору сновал разного рода люд, из углов долетали отзвуки перебранок. Шептульский, приняв вид бусого лохмотника, взобрался на второй ярус и пошел на нетвердых ногах по коридорчику, украдкой заглядывая в окна. Из-за обшарпанной двери прямо на него вывалился совершенно голый молодец, и филеру понадобилось усилие, чтобы оттолкаться от объятий вдрызг пьяного селадона. Наконец за очередным окном Кузьма Гурьевич углядел знакомый силуэт. Доктор беспокойно размахивал руками и что-то горячо объяснял некоему господину в кресле. Самого собеседника скрывала портьерка, были видны лишь руки, сложенные на рукояти трости. Шептульский отшатнулся, чтобы не выдать себя, и едва не столкнул развязную девицу, гулявшую по тому же коридору в самом развращенном виде.

— Не желает ли барин Шато Лафиту? — поинтересовалась она.

— Ступай, ступай, — тихонько пробормотал филер, опасаясь лишнего внимания. — Знаю я твой лафит — сахар с мезгой.

В этот момент дверь отворилась, и Бессонов вышел в галерею. Лицо его горело, глаза бегали, а из прикушенной губы выступила капля крови.

— Как не стыдно, барин? — громко заныла проститутка.

В тот же миг весь облик Шептульского преобразился: тело как-то враз оплыло и развалилось на согнувшихся колесом нетвердых ножках, глаз затуманился, а на лице запечатлелась блаженная улыбочка. Он привычным движением обхватил за талию девицу и повлек ее к приоткрытой двери — от неожиданности проститутка даже не стала сопротивляться. Для пущего эффекта новоявленный ухажер завел сипловатым голоском:

— Послушайте, я рассказал все, что знал, — довольно неприветливо встретил Илью Алексеевича нотариус Богданов.

Его кабинет был устроен во флигеле дома Общества трезвости, на втором этаже которого в это время протекало занятие певческого хора, устроенного с целью противодействия чрезмерному употреблению спиртных напитков.

— Прошу меня извинить, но я не могу встречаться с вами каждый день, — продолжил Богданов. — Вот если бы вы хотели оформить доверенность, или заемные обязательства, или протест, или составить проект раздела наследства — я с радостью уделил бы вам время.

Былая угодливость нотариуса заметно поубавилась. Перед Ардовым сидел уверенный в себе тип, всем видом показывавший, что продолжать общение с господином сыскным агентом особого желания он не имеет.

Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет ворвался разгневанный купец Полуянов. Не обращая внимания на Илью Алексеевича, он бросил на стол газету и скомканный лотерейный билет.

— Это как, братец, прикажешь понимать? — громыхнул он.

— В чем дело?

Богданов пошел пятнами, но продолжал сохранять видимость спокойствия.

— Ты ведь меня заверил, что билет настоящий, вот и бумагу дал.

С этими словами купец извлек из кармана какой-то документ и тоже бросил на стол.

— Совершенно верно. Билет настоящий. А в банке что сказали?

— Билет-то настоящий, да номера-то в нем — не те!

Богданов надел пенсне и, разгладив клочок бумаги, принялся его рассматривать.

— Что значит — «не те»? — возразил он. — Я про номера вам сказать ничего не могу. Вы изъявили желание купить у гражданина Осольцева лотерейный билет за полторы тысячи серебром. Так?

— Ну.

— Подлинность билета я установил. Так?

— Ну, так.

— Сделку я оформил, взыскал с вас по прейскуранту. Верно?

— И то.

— Так чего же вы от меня хотите?

Проведенный нотариусом краткий сеанс майевтики деморализовал купца. Пыл его поугас.

— Это фальшивая газета, — вдруг догадался Ардов.

Свежий номер «Вѣдомостей» сегодня за завтраком был в руках у Шуры Баратова. Илья Алексеевич вспомнил последнюю страницу и сличил заголовки с экземпляром, который лежал на столе у Богданова. Они различались.

— Как вы сказали? — обернулся купец к незнакомцу.

— Газета фальшивая.

Ардов взял ее в руки.

— Очевидно, изготовлена мошенниками заранее, специально для вас, в одном экземпляре. Скорее всего, взяли старый номер и подделали сегодняшнюю дату.

Ардов поднял газету на просвет и обнаружил, что тройка искусно переделана в восьмерку.

— В вашем билете проставлены номера из розыгрыша недельной давности. Настоящие выигрышные цифры, — Илья Алексеевич прикрыл глаза и опять раскрыл перед взором сегодняшний номер, — 4, 5, 19, 70, 47. Таким образом, билет у вас действительно настоящий, но цифры не стоят и гроша. Вас обманули.

Купец взял в руки газету.

— Фальшивая?

— Зайдите во второй участок Спасской части, оставьте заявление — уверен, полиция вам поможет.

Полуянов медленно вышел. За дверью мелькнула черная фигура — очевидно, следующий клиент.

— А вы не желаете прогуляться до участка? — спросил Ардов нотариуса.

— У вас нет никаких доказательств, — ответил Богданов.

— Думаю, Ахрим Копыто нам их предоставит. Или правильнее — Осольцев?

— Хе-хе, — ухмыльнулся нотариус. — Вы его сначала изловите, а потом уж пугайте. Никакого Ахрима я не знаю. Ваши подозрения для меня оскорбительны, господин сыскной агент.

— Думаю, Дмитрий Аполлонович, сейчас полицейский участок — единственное место, где у вас есть шанс сохранить жизнь.

Богданов обеспокоился:

— Угрожаете, ваше благородие?

Ардов хотел что-то ответить, но вдруг дверь в кабинет приоткрылась и чья-то рука в черном рукаве швырнула внутрь зажженную керосиновую лампу. Колба лопнула от столкновения со стеной, горючая жидкость выплеснулась на зеленые портьеры, которые тут же занялись пламенем. Богданов вскрикнул. В следующее мгновение еще одна лампа полетела к нему на стол, прямо в кипу бумаг. Ардов бросился к двери, но та оказалась уже подперта снаружи.

— Помогите! — что есть мочи заорал Богданов. — Пожар!

Илья Алексеевич бросился к окну, сорвал горящую портьеру, окно оказалось зарешеченным — кабинет находился в первом этаже флигеля и выходил в глухой колодец двора. Ардов скинул сюртук и принялся сбивать пламя. Нотариус, не прекращая звать на помощь, припустился что есть мочи колотить в дверь. Дыму становилось все больше, пламя не поддавалось, голоса за дверью не прослушивались — очевидно, людей в коридоре не оказалось, а входную дверь с улицы преступник также запер. Сверху продолжали затекать плавные звуки певческого хора Общества трезвости. Вдруг нотариус подскочил к стоявшему у стены массивному шкафу и накинулся на содержимое, с остервенением вышвыривая на пол все, что попадало под руку. Сверху на него обрушился и едва не пришиб гипсовый бюст Софокла. Ардов подумал, что на несчастного нашло затмение. Впрочем, он и сам соображал все хуже — ему чудилось, что римский император приказал обмазать его молоком и медом и теперь он терпел атаки роев бешеных пчел. Отодрав и выбросив последние полки, хозяин пылающего кабинета разбежался и со всей мочи саданул плечом в заднюю стенку шкафа. Фанерный лист лопнул и с треском разлетелся в щепки, а тело Богданова сгинуло в разверзшейся темной дыре. Ардов устремился следом, и через несколько мгновений они уже глотали ртом воздух на площадке перед дверью черного хода, куда их вывел захламленный коридор из прилегавшего к кабинету заброшенного помещения, проход в которое, по счастью, оказался всего лишь задвинут массивным шкафом.

— Меня хотели убить, — пробормотал Богданов. — Вы видели? Кто-то желает мне смерти.

Илья Алексеевич переводил дух, присев на ступеньку.

— Поверьте, я ни в чем не виноват. Меня заставили. Это все он, Ахрим Копыто! Не я! Он придумал эту отвратительную махинацию с билетами! Он мастер на такие штуки. Дьявольский ум!.. Я был против. Я возражал. Но он страа-а-ашный человек! Он мне угрожал. Вы сами видите, что это за дьявол — посмел поднять руку на полицейского!

— Идею с фальшивыми акциями придумали вы? — перебил поток творческой фантазии Ардов.

— Что вы! Как можно! — поддельно изумился Богданов, позабыв для начала изобразить отсутствие понимания предмета. — Это все он! Он заставил меня найти отставного фельдфебеля и учредить на его имя общество. Господи, какая низость! Героя войны, инвалида втянуть в такое непотребство… Но ведь это еще не преступление! Ветеран получил за хлопоты пятьдесят рублей — я, можно сказать, спас беднягу от голода и разорения… Но я не понимал! Я ничего не знал… Ахрим принудил меня представить его Мармонтову. Они крутили свои дела.

— А кто упросил князя Данишевского воспользоваться своими связями в Министерстве финансов, чтобы выхлопотать решение правительства об обмене ваших акций в залог за акцизные марки по завышенной стоимости?

— Понятия не имею! — округлил глаза Богданов. — Клянусь! Я вообще ничего не смыслю в этих проклятых акциях…

Богданов едва не рыдал.

— Зачем же вы носите с собой «Бюллетень котировальной комиссии»?

Нотариус замер и посмотрел на карман собственного пиджака, откуда действительно предательски торчал краешек газетного листка с фрагментом заголовка — «Бюллетень котиро…». Он вынул мятую брошюрку и полистал.

— Исключительно ради объявлений в разделе «Ищу услуги нотариуса», — попытался выкрутиться врунишка. — Вот, на последней страничке. Вынужден трудиться в поте лица ради насущной копейки.

Дмитрий Аполлонович вздохнул, понимая, что концерт выглядит неубедительно.

— Но я не убивал! — вдруг с жаром воскликнул он. — Поверьте! Да, я кое-где вам соврал, тяжело признаваться в неблаговидных поступках, но — я не убивал! Вы же видели — я сам теперь жертва! Ахрим решил расправиться и со мной.

— Ахрим раньше был карманником.

— Ну и что? — удивился Богданов.

— Как-то после неудачной кражи ему на рынке переломали руки. С тех пор он не может их поднять выше головы. А убийства ваших подельников были совершены ударом сверху, причем со значительной силой.

— Откуда вы все это про него знаете?

— В карточке указано.

С улицы долетал шум беспокойства — очевидно, пожар заметили и пытались организовать тушение. По крайней мере, песни про матушку-Волгу прекратились. Ардов встал и начал приводить себя в порядок.

— Вы отправляли письма Бессонову в последние дни?

Это был главный вопрос, ради которого Илья Алексеевич нанес визиту Богданову. C ответом на него картина преступления в голове сыщика должна была приобрести окончательный вид. Впрочем, после только что состоявшегося покушения ответ был понятен и так.

— Какие письма? Ничего такого, — с привычной интонацией удивления вперемешку с уязвленным самолюбием затряс головой Богданов.

— Ладно, как знаете.

Илья Алексеевич двинулся к выходу.

— Вы куда?

— В участок.

— А я? — удивился Богданов.

— А вы — измотали меня своим враньем.

Ардов толкнул хлипкую дверь, и та легко поддалась.

— Арестуйте меня, — вдруг выпалил нотариус. — Я во всем сознаюсь. Иначе меня убьют! Спасите!

Одноглазый хозяин второклассного ресторана «Бекас» излагал старшему помощнику пристава горестные обстоятельства своего дела. Тот вертел скрипку, извлеченную из футляра. Рядом на стульчике сидел половой и с готовностью поддакивал хозяину. Пилипченко, допущенный за начальственный стол, заносил слова пострадавшего в протокол.

— И что вы думаете? — жалобным голосом продолжал трактирщик. — Оказывается, эта скрипка изготовлена в нижегородской артели и красная цена ей — пять рублей! Вы слышите, пять!

— Да-с… Явно не Страдивари… — глубокомысленно изрек фон Штайндлер.

— Я сразу почувствовал неладное, — встрял половой, — но…

— Чего? — сверкнул глазом хозяин заведения. — А кто меня подзуживал выкупить эту рухлядь? — Он опять развернулся к фон Штайндлеру: — Ведь я хотел, как честный человек, отдать визитку этому проходимцу — пусть бы сами и договаривались.

— Похожий почерк, Оскар Вильгельмович, — позволил себе высказать мнение Пилипченко.

— А где эта визитка? — спросил чиновник.

Хозяин ресторана протянул карточку.

— Да вот… Бес попутал… — закончил он свой рассказ.

— Так-с… — протянул фон Штайндлер. — Жан Арбогаст, торговец антиквариатом… Ну, имя наверняка фальшивое… Впрочем, как и адрес…

Оскар Вильгельмович определил улику в папку.

— Ну что ж, господа, будем искать!

— И как же нам теперь?

— Что?

— Пятьсот рубликов отдали мошеннику! — с обидой воскликнул одноглазый.

— Ну, милый мой… — вальяжно потрепал его по плечу фон Штайндлер. — А на что вы рассчитывали? Что я вам преступника тут же из ящика достану — по щучьему, так сказать, веленью?

— Он! — вдруг воскликнул половой.

Свинцов и Африканов ввели в зал слегка помятого Ахрима Копыто, схваченного полчаса назад в задней комнате мелочной лавки Дронова возле Лушниковских бань не без содействия Серафима Пипочки.

— Ах, шельмец… — выдохнул одноглазый и бросился на хромого.

Половой не стал отставать от хозяина. В четыре руки они принялись охаживать фальшивого Жана Арбогаста, требуя вернуть деньги. Чины полиции пытались усмирить трактирщиков без особого энтузиазма.

— Самосуд запрещен законом, — монотонно повторял Свинцов.

— Избиение задержанных не дозволено, — так же вяло вторил ему Африканов.

— Это он мне кольцо продал! — вдруг раздался крик господина с сальными волосами, который между делом заглянул в участок справиться о ходе расследования по делу о проданном ему фальшивом ювелирном изделии.

К избиению задержанного подключилась еще пара кулаков.

— Самосуд запрещен законом, — бубнил Свинцов.

— Избиение задержанных не дозволено, — вторил Африканов.

— Ах ты, обдувало пеньтюшное… — прошептал купец Полуянов, ожидавший своей очереди в приемном зале участка, намереваясь по совету господина из нотариальной конторы сделать заявление об обмане с билетом.

Заметив на полу того самого господинчика, он тоже бросился выбивать из него свои кровные. Ахрим молча сносил удары, стараясь прикрыть наиболее болезненные места. По всему было видно, что подобные злоключения случались с ним и ранее.

Наконец фон Штайндлер грозным тоном потребовал прекратить самоуправство. Свинцов с Африкановым насилу оттащили от Ахрима обманутых им граждан. Тот тяжело дышал и растирал по лицу кровь.

— А вы по какому праву присоединились к избиению? — обратился фон Штайндлер к Полуянову.

Купец в подробностях принялся рассказывать об утреннем приключении у мелочной лавки.

Когда Ардов вернулся в участок, его встретил Троекрутов, возбужденно ходивший между столами.

— Вы что же, к нам прямо с помойки? — не удержался он.

— Виноват. Попал на пожар, — сухо доложил Ардов. — Вот, боролся с пламенем вместе с господином Богдановым.

Отступив, он указал на стоявшего за спиной понурого нотариуса, который тряхнул головой и зачем-то сделал неловкий книксен.

— Это, конечно, похвально, — отметил Евсей Макарович. — Но у нас не пожарное отделение, Илья Алексеевич. Вместо борьбы со стихией вам следовало бы направить силы на исполнение своих прямых, так сказать, непосредственных обязанностей. Вот, советую поучиться!

Пристав посторонился и указал на фон Штайндлера, который за своим столом со скромным видом подписывал папку.

— Вот как следует работать, — с восторгом продолжил начальник участка. — Три дела за один день!

Рядом на стуле кулем привалился едва живой Ахрим Копыто.

— Оскар Вильгельмович, расскажите, пожалуйста, господину Ардову, о каких делах идет речь.

Фон Штайндлер кашлянул в кулак и будничным тоном принялся зачитывать:

— «Мошенничество с продажей медного кольца под видом золотого господину Линяеву», «Мошенничество с продажей артельной скрипки под видом изготовленной итальянским мастером Страдивари» и «Продажа купцу Полуянову обычного лотерейного билета под видом выигрышного».

Пристав слушал эти заголовки с таким видом, будто попал на концерт самого именитого оркестра с программой произведений любимейшего композитора. Ардов оглядел присутствующих: имевшие представление об обстоятельствах сегодняшнего утра чины полиции стыдливо прятали глаза, как бы давая понять, что против начальства им идти не с руки.

— Ну а вы? — с некоторой насмешливостью в голосе спросил пристав. — Когда вы сообщите нам что-либо обнадеживающее по вашей, так сказать, епархии? Остались считаные часы.

— Я готов назвать имя преступника, — сказал Илья Алексеевич, и румянец на щеках выдал его волнение.

Троекрутов от неожиданности поперхнулся. Чины полиции бросили свои дела и устремили взоры на молодого человека.

— По какому делу? — стараясь сохранить невозмутимый вид, поинтересовался Троекрутов.

— По всем трем — убийства биржевого маклера Мармонтова-Пекарского, князя Данишевского и штабс-капитана Троилина.

— А булавки? — только и смог вымолвить фон Штайндлер.

— И кража булавок в салоне мадам Дефонтель, конечно! — добавил Илья Алексеевич.

В участке воцарилась тишина.

— И это еще не считая убийства горничной! — дерзко выкрикнул Спасский, но на него никто не обратил внимания.

— Что ж… Извольте, — осторожно произнес пристав и достал из фалды платок.

— Необходим следственный эксперимент, — сказал Ардов. — Через час я проведу его в кабинете доктора Бессонова. Мне понадобится помощь присутствующих.

Получив согласие пристава, Илья Алексеевич дал кое-какие поручения Свинцову, Спасскому и Африканову, после чего выслушал доклад Шептульского. При упоминании трости в руках неизвестного господина в Стекольчатом флигеле «Вяземской лавры» Илья Алексеевич, словно что-то почувствовав, попросил детальней описать форму набалдашника.

— Сложно сказать, — заерзал Кузьма Гурьевич. — Как будто голова змеи или дракона…

— C зеленоватой горошиной в раскрытой пасти? — нетерпеливо подсказал Ардов.

— Точно, — удивился филер.

В ушах у Ильи Алексеевича появился зудящий комариный писк, а во рту привкус уксуса. Поблагодарив филера и компенсировав ему понесенные из-за проститутки расходы, Ардов вернулся к своему столу и извлек шляпку, найденную на месте убийства Данишевского. Рядом легла камея, обнаруженная у трупа Мармонтова-Пекарского.

— Думаете, все-таки она? — спросил возникший рядом Жарков.

Илья Алексеевич обернулся. Он был взволнован.

— Я ни в чем не уверен, — дрожащим голосом признался он. — Но ведь вы сами меня учили, что недостающие факты следует получать в чистосердечном признании, к которому надобно подвести преступника.

Жарков с некоторым сожалением смотрел на Ардова. Он понимал, в каком напряжении пребывал молодой человек, и не знал, чем еще может ему помочь. В собственных сыскных способностях он уже давно разочаровался, когда заметил, что раз за разом беспардонно пренебрегает очевидной логикой и здравым смыслом в угоду красивым книжным конструкциям, которые складывались в его голове под влиянием проводимых экспертиз. То есть сами криминалистические исследования давались ему с удивительной легкостью и были полны ценных намеков и скрытых смыслов, но вот собрать их в единую картину преступления, дать верную интерпретацию и в конце концов безошибочно определить виновного Жаркову так ни разу и не удалось. Именно поэтому он с таким воодушевлением встретил в участке молодого Ардова. Отчасти он видел в нем самого себя двадцатилетней давности, только не в пример менее одаренного. И сейчас Петр Павлович переживал за своего младшего товарища едва ли не больше его самого — ему до ужаса хотелось, чтобы следственный эксперимент удался.

Газовые светильники на стенах едва разгоняли мрак в кабинете доктора Бессонова. По просьбе Ильи Алексеевича полицейские доставили на место происшествия всех оставшихся в живых участников психологического сеанса, с которого три дня назад и началась череда загадочных смертей. Недостающих лиц согласились заменить сами чины полиции. Таким образом по кругу сидели: вся в черном вдова Мармонтова-Пекарского, рядом с ней — пристав Троекрутов, исполнявший роль убитого биржевого маклера; далее восседала княгиня Данишевская, ее супруга изображал помощник пристава Оскар фон Штайндлер; два оставшихся кресла занимали муж и жена Богдановы, которые, по счастью, были живы. Ближе к окну, за колонной, у рабочего стола хозяина кабинета Ардов установил еще два кресла. В них он попросил расположиться дочь Бессонова и письмоводителя Спасского. По замыслу сыскного агента, приглашенные должны были символизировать штабс-капитана и его супругу, оказавшихся на том сеансе хотя и случайно, но имевшие прямое отношение к произошедшему. Спасский выполнил просьбу Ильи Алексеевича и сидел в кресле в военном мундире темно-зеленого сукна — на позолоченных пуговицах и петлицах воротника тускло подрагивал отблеск пламени свечей в канделябре.

В помещении царило торжественное возбуждение, которое обычно сопровождает театральные премьеры. Ардов закончил давать последние указания, положил навзничь на стол принесенный бюстик Вундта и, обернувшись, дал сигнал Облаухову. Тот кивнул на дверь, и Африканов ввел в помещение доктора Бессонова. Ступив в собственный кабинет, психолог остановился. Бесспорно, он узнал мизансцену последнего своего сеанса. Не удержавшись, он бросил быстрый взгляд в дальний угол, где находился штабс-капитан, и явно пришел в волнение.

— Проходите, Андрей Феоктистович, — любезно пригласил его в круг сыскной агент. — Я постарался воссоздать обстановку того вечера. Похоже?

Озираясь, Бессонов прошел в центр.

— Да… — еле слышно проговорил он.

— Напомните, как вы начали тогда сеанс?

Словно загипнотизированный, психолог автоматически принялся повторять слова, которые звучали здесь три дня назад:

— Приходит время, и каждую семью охватывает ощущение тупика. Эмоциональная близость растворяется. Былая страсть, увлеченность друг другом кажутся пережитком прошлого…Семейные роли уже давно устоялись, и каждый новый день ничем не отличается от минувшего.

В это время Жарков не находил себе места в прозекторской. Должность криминалиста не обязывала его присутствовать на следственном эксперименте, а ходатайствовать перед приставом об исключении из правил он не стал, чтобы не обнаружить высшую степень неравнодушия, испытываемого им в отношении нового сотрудника. На глаза ему попались листы, на которые он перенес отпечатки пальцев с наверший двух булавок, послуживших орудиями убийств. К сожалению, пока расположения этих папиллярных линий не с чем было сравнивать, ибо… Стоп! Как же он мог забыть! Ведь у него же есть стакан с отпечатками Алины Бессоновой! Он же специально изъял его у Облаухова и принес к себе для исследований, но отвлекся из-за нового трупа! Ведь дочь профессора остается главным подозреваемым в этом деле!

«Как же я прошляпил такую улику, — корил себя Жарков, пытаясь вспомнить, куда запроторил коробку со свинцовыми белилами и кисточку. — Старый башмак… В такой ответственный момент лишил Ардова важнейшего аргумента в деле!»

Тем временем в психологическом кабинете продолжался следственный эксперимент.

— Пока вы делали это вступление, присутствующие с интересом наблюдали за новой парой, которая неожиданно появилась на сеансе, — Ардов указал на темный угол за колонной, где неподвижно сидел человек в мундире штабс-капитана.

Все это время Илья Алексеевич прогуливался за спинками кресел и время от времени пригибался с таким расчетом, чтобы его голова оказывалась на одном уровне с сидящими. В этом положении он направлял взгляд в разные стороны, как бы проверяя, что с этого ракурса мог видеть тот или иной участник сеанса. Обойдя весь круг, он остановился за спинками кресел четы Богдановых.

— Кто-то из присутствующих заметил перевернутый бюст на столе, возможно — окровавленные газеты в корзине для бумаг, подозрительные пятна на полу.

Ардов подошел к столу и указал на заранее расположенные особым образом упомянутые артефакты.

— Это не удивительно, ведь к моменту начала сеанса господин штабс-капитан был уже… — сыскной агент сделал паузу и завершил мысль, — мертв.

По присутствующим пробежала волна смятения. Ардов внимательно следил за реакцией.

— Именно поэтому вам пришлось после сеанса срочно менять обшивку кресла, в котором он сидел, — ткань пропиталась кровью.

Взгляды, полные осуждения и возмущения, устремились на психолога.

— Все верно, господин Бессонов? — справился Илья Алексеевич.

— Да… — выдавил из себя подозреваемый.

— Кто же его убил?

Андрей Феоктистович вспомнил тот вечер. Эта сумасшедшая опять явилась к нему без предупреждения и затеяла любовную игру. Их представили несколько месяцев назад после одного из выступлений. По театральной демонстративности, преувеличенному выражению эмоций, желанию постоянно находиться в центре внимания Бессонов безошибочно определил у дамы истерическое расстройство и согласился провести несколько сеансов, о чудесном воздействии которых так много говорили в Петербурге. Ошибка Андрея Феоктистовича заключалась в том, что он уступил Елизавете Силантьевне в ее сексуальных атаках, после чего ожидать положительного эффекта от терапии уже не представлялось возможным. Внушаемая, легко подверженная влиянию, генеральша мгновенно увлеклась индийскими фантазиями про чистое сознание и первичную энергию Пуруша, заказала себе шитые золотом цветные наряды и инкрустированную мебель и потребовала называть ее Арандхати. Отношения довольно быстро стали тяготить доктора, но к моменту, когда он это осознал, выяснилось, что Арандхати Силантьевна уже обработала своего супруга и в скором времени ожидался головокружительный скачок в карьере модного психолога.

Не желая слушать возражения Бессонова, любовница отложила веер с павлином и, забравшись на стол, принялась одаривать доктора поцелуями. Казалось, его протесты лишь сильнее распаляли генеральшу.

— Арандхати, прекрати, сюда могут войти в любую минуту.

— Именно это и будоражит, верно? — возбужденно шептала гостья. — Решение уже принято. Со дня на день тебе пришлют приказ. Я сделаю тебя падишахом, к тебе будут ходить на поклон все генералы империи.

— Елизавета Силантьевна? — раздался чей-то голос.

Увлекшись соблазнением, женщина не заметила, как в кабинет вошел штабс-капитан, в котором она узнала адъютанта собственного мужа. Увиденная картина явно произвела впечатление на военного.

— Вы же должны быть в Гатчине… — растерянно произнес он. — Я же сам отвез вас на вокзал.

Поправив платье, генеральша спокойно и даже с достоинством слезла со стола. Бессонову также пришлось привести в порядок некоторые элементы костюма.

— Максим Юрьевич, — произнесла Кострова тоненьким голоском. — Рада вас видеть.

— Я привез пакет от вашего супруга…

Штабс-капитан перевел потрясенный взгляд на хозяина кабинета.

— Доктору Бессонову.

Помедлив, адъютант подошел к столу и положил пакет перед Андреем Феоктистовичем. В этот момент женщина схватила со стола бюст и саданула посыльного по затылку. Тот упал.

— Ты с ума сошла! — в ужасе воскликнул доктор, стараясь при этом не издавать слишком громких звуков.

— Он мог все рассказать! — громким шепотом возразила Елизавета Cилантьевна. — Он мог превратить нашу любовь в фарс!

Бессонов опустился на колени и пощупал пульс мужчины, потом проверил зрачки.

— Господи, ты его убила! — простонал он в совершеннейшей растерянности.

— Да, да, убила, хватит причитать.

Казалось, генеральская супруга была нисколько не впечатлена произошедшим.

Вдруг в дверь постучали. Доктор мгновенно вскочил и приоткрыл створку таким образом, чтобы лежащий труп не был заметен из приемной. Стучал Богданов.

— Андрей Феоктистович, мое почтение!

— Здравствуйте, господин Богданов.

— Мы уже собрались…

— Да-да, очень хорошо. Еще буквально пять минут… и мы начнем…

Бессонов закрыл дверь и обернулся к любовнице, склонившейся над трупом…

Воспоминания прервал Ардов:

— Вам бы следовало сдать ее в полицию, Андрей Феоктистович. Но ведь именно через нее вы и влияли на товарища военного министра, и вам очень хотелось сохранить это влияние. Ведь так? Поэтому вы решили оставить преступление в тайне. Но что было делать с трупом?

— Боже, какой ужас! — прошептала Мармонтова-Пекарская.

— Мы доверяли вам! — подала голос Данишевская.

Троекрутов и фон Штайндлер с тревогой переглянулись.

— Сеанс отменять вы не стали, — продолжил сыскной агент. — Слушатели уже пришли. Но как избавиться от трупа? Другой двери нет, за окно не выбросишь — прохожие. И вы решили «пригласить» мертвого штабс-капитана на сеанс.

Бессонов вспомнил, как оттащил кресло в угол и усадил мертвеца. Тот все время заваливался набок, поэтому пришлось оторвать тесьму от портьеры, пропустить ее сзади под мундиром штабс-капитана и приторочить тело к спинке. Арандхати тем временем подтерла газетами следы, убрала бюст в шкаф и натянула мертвецу фуражку по самые глаза. Погасив свечи на столе и часть светильников, доктор пригласил гостей в кабинет. Кое-как представив гостей, для чего пришлось нагородить нелепостей про первый опыт и желание остаться в тени, Бессонов поспешил перейти к самому сеансу.

— Примерно после семи лет между супругами начинаются бесконечные конфликты. Безусловно, каждый брак — структура уникальная, развивающаяся по собственным неповторимым законам, но все же принято считать, что самый пик кризиса отношений приходится именно на седьмой год совместной жизни…

Сейчас доктор сидел на стуле совершенно опустошенный, опустив лицо в ладони. От его былой самоуверенности не осталось и следа.

— Поверьте, я был как в страшном сне! — проговорил он. — Этот труп… сеанс, Арандхати такая спокойная, словно ей все это нравилось. Я хотел признаться!

— Почему же не признались, Андрей Феоктистович? Неужели хотели уберечь репутацию вашей Арандхати?

Доктора передернуло от отвращения.

— Провались она пропадом! — крикнул он. — Эта сумасшедшая баба… вместе со своим генералом! Это из-за нее! Столько смертей! Столько ужасных смертей!

Бессонов опять опустил лицо в ладони и, кажется, заплакал.

Тем временем в прозекторской полицейского участка Жарков уже успел снять отпечатки со стакана и провести последние сравнения. Убедившись, что первоначальный вывод находит подтверждение, Жарков стремглав выбежал на улицу.

— Кто же убивал? — подала голос Алина.

Илья Алексеевич подошел к девушке и протянул ей миниатюрное украшение овальной формы.

— Узнаете эту камею, Алина Андреевна?

— Да. Это моя, — с некоторой растерянностью тихо созналась девушка.

— Я обнаружил ее на месте убийства Мармонтова-Пекарского.

— Странно… — отозвалась дочка профессора, обводя взглядом присутствующих. — Зачем преступнику было таскать с собой мою камею?

Ардов протянул ей шляпку, которая до этого момента лежала на столе, скрытая под газетой.

— А это — ваша?

— О господи! Ее как будто жевала тысяча свиней!

— Стало быть, ваша…

— Это из салона мадам Дефонтель, я ее и надеть-то ни разу не успела! Она-то у вас откуда?

— Найдена на месте убийства князя Данишевского. Тоже шляпной булавкой…

Только сейчас Алина начала понимать, что господин агент сыскного отделения предъявляет ей улики.

— Тоже обронил преступник? — грустно уточнила она.

Ардов кивнул.

— К тому же я неплохо знаю анатомию, нам ее отлично преподают на медицинских курсах.

В зале установилась тишина. Алина встала. Глаза ее были полны слез. Она смотрела на Ардова с сожалением и болью.

— Похоже, все улики указывают на меня?

По залу пронесся очередной вздох потрясения. Илья Алексеевич сам едва не плакал.

— Что же вы молчите, Бессонов? Вы пришли меня арестовать?

Бессонов отчаянно кусал губы и не решался сказать то, что хотел.

— Ну что же вы… Вы должны говорить.

— Я подумал, что сложные чувства дочери по отношению к отцу вполне могли бы стать причиной для столь изощренной мести…

«Я хочу, чтобы он так же страдал, как страдала перед смертью мама… — эти слова Алины Андреевны не давали Ардову покоя. — Чтобы все его положение, эти звания, восторги почитателей, успешная практика, книги и гонорары — чтобы все это превратилось в прах…»

Жарков изо всех сил несся к дому Бессонова. Он сбивал прохожих, едва не угодил под копыта лихача, пустился через грязные переулки, где пришлось перепрыгивать через бочки, а один раз даже перелезть через забор.

— Вы не представляете, Алина Андреевна, какие муки я пережил, — едва слышно продолжал Ардов. — Словно какое-то затмение, какая-то черная пелена затуманила мой рассудок. Кажется, сам дьявол беспрестанно нашептывал мне эту мысль. И сейчас мне хочется умереть от нее. Поверьте, я уже прогнал ее от себя, но моя душа словно отравлена… Простите меня…

Бог знает, зачем Илья Алексеевич решил признаваться в этом. Он чувствовал себя предателем, и, наверное, ему было невыносимо носить в себе этот груз, замутняющий чистоту души. Почему-то Ардову показалось важным не только сознаться в этом девушке, которую он, как сейчас понял, любил больше всего на свете, но сделать это именно прилюдно — своего рода на исповеди, как он когда-то в детстве видел в Кронштадтском соборе, где прихожане, не стыдясь друг друга, выкрикивали белобородому иерею на амвоне свои самые черные окаянства.

— Но во всей этой истории принял участие еще один человек, — развернувшись к собравшимся, произнес Илья Алексеевич совершенно другим, бодрым голосом и позвонил в колокольчик. — Человек незаметный и, казалось, никак к делу не привязанный.

Ардов принял поданное Облауховым ведро и высыпал пару фунтов гашеной извести в центре зала. Потом поймал брошенный Шептульским башмак, купленный два дня назад в магазине Собцова, и приложил к белому пятну, сделав весьма отчетливый отпечаток. В этот момент дверь отворилась и в кабинет с подносом вошла служанка Бессоновых в своем черном дэгэле до пят. Мальцев проник следом и остался у входа.

— Энху, оставьте, пожалуйста, поднос на столе и подойдите ко мне.

Служанка исполнила просьбу.

— А теперь, будьте добры, поставьте сюда вашу ногу.

Ардов указал место рядом с уже имеющимся отпечатком. Женщина повиновалась. Когда нога была убрана, на белом пятне остались два одинаковых оттиска.

— Подошвы идентичны, господа, — произнес Ардов и коротко объяснил, почему след башмака имеет такое значение в этом деле.

Имя «Энху» Илья Алексеевич заметил в списке посетителей участка, интересовавшихся сигналетическим портретом. Зачем неграмотной служанке понадобилось знакомиться с этим изображением? Ардов воспользовался методом «римской комнаты» и попытался вспомнить все моменты, в которых успел столкнуться с бессоновской прислугой. Впервые он увидел ее в приемной господина психолога, когда невольно оказался причиной гнева Алины. Испытывая в тот момент крайнюю степень волнения, Илья Алексеевич не обратил никакого внимания на неприметную горничную в темной одежде, желавшую протереть зеркало. И только вернувшись на это место в воспоминаниях, Ардов получил возможность детально, с необходимыми остановками и повторами, рассмотреть каждый момент сцены. Обнаружилось, что он почти сразу потерял Энху из виду, потому что вынужден был разворачиваться вслед за распалившейся Алиной, и долго не мог обнаружить ничего подозрительного, пока не приметил, что в последний момент отражение служанки, выходившей из комнаты, попало в зеркало. Приглядевшись, Илья Алексеевич рассмотрел в этом отражении… шляпку! Да-да, в руках у служанки можно было заметить ту самую шляпку, которую за несколько минут до этого Алина примеряла у зеркала и оставила там, отвлекшись на вошедшего Ардова.

Конечно, открывшееся обстоятельство вынудило сыскного агента с усиленным вниманием проверить и другие воспоминания, связанные с убийствами. Шаг за шагом проводя в своей памяти дополнительные осмотры мест преступления, Илья Алексеевич невольно вздрогнул, когда вдруг в момент появления Мармонтова-Пекарского в шляпном салоне он случайно бросил взгляд на витрину и на какое-то мгновение заметил на улице за стеклом как будто ту же Энху! Утверждать со всей определенностью было затруднительно, поскольку под носом у этого человека имелись усики, а на голове — черный котелок. Но Илья Алексеевич готов был побиться об заклад, что за несколько минут до убийства биржевого маклера он видел на улице служанку Бессоновых с измененной внешностью.

Жарков едва не сшиб лестницу с фонарщиком, подбегая к дому Бессоновых.

— Извини, братец! — только и выдохнул он, не желая терять ни секунды, и устремился к двери, возле которой дежурил поставленный Свинцовым городовой Пампушко.

— Скажите, Энху, а почему вы таскаете эти башмаки? — поинтересовался Ардов, опустившись на колено и рассматривая обувь на ногах служанки, едва заметную под длинным халатом. — Ведь они велики вам.

— Хозяин дал, — хмуро ответила она.

— Это что-то немыслимое! — вскочил фон Штайндлер. — Евсей Макарыч, прикажете арестовать?

Ардов обернулся к Бессонову.

— Я все расскажу! — умоляюще произнес доктор. — Это страшный человек.

Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет ввалился запыхавшийся Жарков.

— Илья Алексеевич, вот результаты дактилоскопии! — взмахнул он бумажкой. — Барышня…не виновна!

Послышался какой-то странный звук. Воспользовавшись тем, что Петр Павлович отвлек внимание присутствующих, Энху с шипением бросилась на своего хозяина. Илья Алексеевич попытался было ее удержать, но в его руках остался лишь черный халат. Сама же преступница предстала в мужском костюме, а в ее руках блеснула шляпная булавка. Желая избежать расправы, Бессонов бросился за колонну, и когда Энху уже настигла его и занесла руку для удара, между убийцей и жертвой возникла Алина. Девушка успела выставить руку вперед, желая уберечь отца. Все произошло так быстро, что никто не смог ничего толком понять. Отбросив халат, Ардов устремился к Энху, но та, разбив собою окно, вылетела на улицу. Было видно, как ей наперерез бросился городовой Пампушко, но миниатюрная разбойница умудрилась нанести ему несколько отточенных ударов в шею и грудь, от которых здоровяк рухнул на колени и принялся судорожно глотать ртом воздух. Алина упала на руки отцу. Присутствующие бросились к несчастной.

— Приказываю задержать! — опомнившись, заорал Троекрутов.

— Всем оставаться на местах! — подключился к командованию фон Штайндлер.

Облаухов принялся дуть в свисток, Мальцев и Африканов бросились в погоню. Ардов склонился над Алиной. В районе ключицы у нее виднелась перламутровая горошина.

Утром следующего дня Ардов занес булавки мадам Дефонтель. Та несказанно обрадовалась, но, узнав, что каждая из них стала причиной смерти, едва не хлопнулась в обморок. Ее помощница Василиса не сразу поняла, о какой служанке идет речь, и только после подробного описания припомнила, что Бессоновых в тот день действительно сопровождала неприметная особа в черном одеянии, которая оставалась у входа. Как и в какой момент ей удалось прошмыгнуть к зеркалу и стащить булавки, так и осталось загадкой.

Троекрутов все утро готовился к аресту жены генерала Кострова. Предприятие это обещало скандал, но опытные люди в департаменте, с которыми посоветовался Евсей Макарович, заверили, что оснований достаточно и делу следует дать ход — в случае успешного исхода можно было думать и о повышении. Ожидая не самый теплый прием в доме товарища военного министра, пристав призвал с собой едва ли не весь личный состав, захватив не только ордер, но и найденные в участке своды законов и правил, чтобы в случае чего имелась возможность привести ссылку на соответствующий параграф «Уложения». Как ни странно, генерал встретил полицейских покорно и даже, похоже, с испугом. Вид у него был измотанный, волосы взлохмачены, красные глаза слезились. Нервно теребя поясок мятого шлафрока, его высокопревосходительство молча проводил визитеров в индийскую комнату. Там на шелковом шнуре висела мертвая Елизавета Силантьевна.

— Судя по всему, самоубийство? — поспешил с выводом Троекрутов.

Как ни неловко было ему признавать, но такой исход наилучшим образом закруглял щекотливую ситуацию: выходило, что взбалмошная особа в состоянии аффектации прибила бронзовой головой штабс-капитана, а потом осознала, раскаялась в содеянном и удавилась. Дело можно было закрывать и сдавать в архив. Что же касается «булавочных убийств», то тут предстояло изловить эту дикую китайскую попрыгунью, о чем Свинцову еще вчера было введено во внимание со всей строгостью. Мотивы диких расправ оставались неясными, но, честно говоря, Евсей Макарович не очень-то и стремился добраться до сути. Достаточно было того, что за соучастие в убийстве штабс-капитана совершенно очевидное наказание ожидало господина психолога. Ему-то, по мнению пристава, и следовало вменить в вину направление своей служанки на преступные действия. Таким образом, картина в голове Троекрутова складывалась вполне логическая и, можно сказать, композиционно завершенная. Именно этот взгляд он попытался сегодня утром донести до Ардова, но тот продолжал исступленно твердить о некоем загадочном человеке с тростью, которого необходимо изловить во что бы то ни стало, иначе преступления продолжатся. Евсей Макарович счел разумным не перечить молодому человеку, коль скоро пари он выиграл и место сыскного агента занимал теперь по праву. Да и по городу с пугающей быстротой понеслись слухи офеноменальном сыщике, заступившем на службу в третий участок Спасской части и раскрывшем пять особо тяжких преступлений за три дня. Тут следовало проявлять осторожность.

Сам Ардов с утра допрашивал задержанных и подозреваемых по делу.

— Какие требования содержались в письмах? — спросил он мадам Богданову, когда та явилась в участок.

— Что? — удивилась дама.

— В письмах, которые вы посылали Бессонову, — уточнил Илья Алексеевич как само собой очевидное.

Женщина растерянно молчала, не желая верить в то, что ее участие в этом преступлении раскрыто. Отправляясь в полицию, она ожидала чего угодно, но только не разоблачения.

— Насколько я понимаю, человеком, который догадался, что в кресле за колонной сидит мертвый человек, были именно вы.

— Разве у вас нет этих писем? — наконец проговорила Александра Львовна.

— Только последнее, которое вы отправили позавчера вечером. В нем вы требовали сто тысяч за молчание и предлагали доставить деньги в контору вашего мужа. Именно туда на следующий день и явилась убийца, попытавшаяся заживо сжечь господина нотариуса, а заодно и вашего покорного слугу.

— Я не желала вашей смерти.

— А других?

Богданова помолчала.

— Признаться, доктор Бессонов давно вызывал во мне отвращение, — начала она. — Напыщенный шарлатан, научившийся сосать деньги из человеческого горя… Мы попали к нему после смерти нашего ребенка… Никому не пожелаю пережить такое… Таскались на сеансы без малого год… Сначала индивидуальные беседы, потом увлек нас на эти посиделки… Пустая трата времени и денег… Мужу было все равно, черствый человек… Я так его и не простила… Наоборот — ненависть только росла. Мелкий, суетливый мошенник…

На глазах Богдановой выступили слезы, Ардов протянул ей стакан воды.

— В первом послании я просто потребовала от него навсегда отказаться от психологической практики — чтобы этот отвратительный обман в конце концов прекратился, — продолжила женщина, сделав пару глотков. — Я написала, что обращаюсь к нему «как мужчина к мужчине» — маленькая хитрость, при помощи которой я рассчитывала отвести от себя подозрение. Видимо, этим и объясняется, что под преследование попали все особи мужского пола, находившиеся на сеансе. Но я не ожидала, что дело продолжится убийством! Во втором письме я потребовала, чтобы он отправился в полицию и во всем сознался. Утром же газеты раструбили о смерти князя Данишевского. Третье письмо я отправляла, уже отчетливо понимая, к чему оно приведет. Но я была твердо убеждена, что смерть моего супруга должна была стать справедливым наказанием за те страдания, что он мне доставил… Однако благодаря вам, господин Ардов, этого не произошло…

Илья Алексеевич был потрясен признаниями. До какой степени обиды и ненависти требовалось дойти, чтобы пойти на такое? Чья в этом вина? Того, кто истратил в терпении все душевные силы и не мог больше выносить подлостей живущего рядом человека? Или того, кто, наплевав на близкого, продолжал удовлетворять только свои нужды, свои желания, свои устремления и страсти?

— Из-за вас столько смертей… — не удержался Илья Алексеевич.

— А мне их не жалко! — зло воскликнула Александра Львовна, и весь облик ее сделался страшным и отталкивающим. — Мармонтов-Пекарский вечно таскался по проституткам, любовницы щеголяли у него в новомодных нарядах, а жена донашивала обноски. Князь Данишевский промотал целое состояние, изменял жене с прислугой буквально у нее на глазах…

— А чем же провинилась Алина? — тоже повысил голос Ардов.

Женщина осеклась и сникла. Илья Алексеевич встал и отошел к окну, не желая показывать, какие чувства вызывает в нем смерть этой девушки. Он положил на язык сразу несколько белых горошинок из колбочек в своей наручи. На некоторое время восстановилось молчание. Успокоившись, сыскной агент вернулся за стол.

— А как вы поняли, что письма приходят от меня? — не удержалась Богданова от вопроса, который, видимо, вызывал у нее жгучий интерес.

— Я заметил конверт с золотым обрезом в вашей сумочке, когда вы доставали платок для вдовы Мармонтова. Очевидно, это было третье ваше письмо, которое после визита в полицейский участок вы и отправили Бессонову. Такой же конверт я видел у него накануне. К тому же, изучив расположение кресел во время сеанса, мне стало понятно, что именно с вашего места открывался наилучший обзор — остальные сидели либо боком, либо перекрывались колонной.

— Да… У него из рукава капала кровь, — припомнила Александра Львовна.

Богданова встала. За ее спиной возник Африканов.

— Что теперь со мной?

— Вас будут судить за шантаж, Александра Львовна. Статья 615 «Уложения о наказаниях»: «Побуждение с целью доставить себе или другому лицу выгоду к передаче имущества или к вступлению в иную невыгодную сделку посредством угрозы оглашения вымышленных или истинных сведений об учинении деяния, наказуемого как тяжкое преступление».

Богдановой, кажется, это было безразлично.

— Хотя вы, бесспорно, являетесь виновницей всех этих смертей…

Бессонов сидел перед Ардовым и невидящими глазами смотрел в окно, в котором мелькали ноги пробегающих мимо прохожих. За прошедшую ночь доктор, казалось, постарел лет на десять, от былого лоска не осталось и следа.

— Что было в пакете, который доставил адъютант Кострова? — спросил Илья Алексеевич.

— Тот самый долгожданный приказ военного министра об учреждении психологической лаборатории для нужд армии под моим руководством, — помолчав, ответил Бессонов. — Я несколько раз пытался отказаться, но было уже слишком поздно, он держал меня как на удавке.

Андрей Феоктистович обхватил пальцами шею, чтобы показать, какой сильной была над ним власть.

— Вы имеете в виду человека с тростью?

Доктор обратил к Ардову взгляд, полный неподдельного ужаса.

— Не надо, Ардов, — прошептал он дрожащими губами. — Не пытайтесь найти его. Забудьте! Это дьявол! Настоящий дьявол. Вам не удастся его переиграть. Не впускайте его в свою жизнь — вы потеряете все.

— Все самое дорогое я уже потерял, — спокойно ответил Илья Алексеевич. — Как его звали?

Поняв, что уговоры не возымеют действия, Бессонов смирился.

— Он представлялся Мервусом Карлом Донатовичем, но это одно из многих его имен. Кто он на самом деле — не знает никто. Как-то он говорил, что окончил гимназию в Одессе, университет в Базеле.

— Это он познакомил вас с женой генерала Кострова?

— Да, попросил провести пару сеансов. Я проявил неосмотрительность, дал ей основания считать меня не только своим доктором…

— Идею с тестированием военных принесла она?

Бессонов кивнул.

— Позже я понял, что это и было целью Мервуса, — с горечью добавил он.

— Это он приставил к вам Энху?

— Да. Когда я догадался, что он намерен использовать лабораторию, чтобы всерьез влиять на кадровую политику в русской армии, я ужаснулся и попытался отступить. Тут-то он и показал свою суть… Это было ужасно… Клянусь, я бы покончил с собой, но он угрожал расправиться с Алиной!.. Он велел своей китаянке обставлять все смерти таким образом, чтобы при желании подозрение можно было бросить на мою дочь… Смерть Богданова предполагалось выдать за самоубийство с предсмертной запиской, в которой он бы признался в расправе над Мармонтовым и Данишевским из-за этих своих махинаций на бирже… Мервус полагал, что таким образом дело удастся закрыть, а улики против Алины останутся у него в запасе на случай, если я буду проявлять несговорчивость.

— Однако убийство Богданова сорвалось.

— Да… Это сильно разозлило Карла Донатовича. Надо сказать, что они не ожидали той скрупулезности, с какой вы взялись за расследование, ведь к моменту первого убийства в участке вообще не было сыскного агента. Когда стало понятно, что вы приближаетесь к разгадке, Мервус велел своей змее устранить и вас.

— А зачем он велел Энху оставлять на местах преступлений ваши следы?

— Он все делает с запасом, чтобы всегда иметь варианты для маневра. Любит импровизировать на ходу. Идея с башмаками ему нравилась тем, что в любой момент он мог перевернуть картину и выставить преступником меня. Как я уже сказал, он не ожидал, что дело будет расследоваться полицией с такой непривычной тщательностью, и, сколько могу судить, поначалу вообще не очень заботился о том виде, в котором преступления предстанут перед сыскным агентом. Положа руку на сердце, установление отпечатков подошвы на месте преступления — это все еще экзотика для наших широт.

В дверях зала появился Троекрутов и знаками дал понять Ардову, что хотел бы с ним переговорить. Сыскной агент прервал допрос и подошел к начальнику, оставив Бессонова под надзором охранника.

— Илья Алекcеевич, — ласковым голосом начал пристав. — Я насчет этой… как ее… горничной! Давайте мы смерть этой барышни… оставим несчастным случаем, а? Мыла окно, поскользнулась, упала… Не будем княгиню наказывать. Ей сейчас и так нелегко — осталась без мужа, без средств… Вы не поверите, обстановку продает.

— Я как раз хотел вам доложить об этом деле, — откликнулся Илья Алексеевич, и пристав заметно напрягся. — Куда-то пропала записка, которую написала княгиня. А ведь это главная улика!

— Ну вот видите! — просиял Евсей Макарович. — Стало быть, упала?

Троекрутов принялся что есть мочи трясти руку Ардова.

— Поздравляю!.. Поздравляю с успешным зачислением на службу! Отмечу ваши успехи в рапорте. Пять дел за три дня — это, знаете ли…

— Четыре, ваше высокоблагородие, — поправил Илья Алексеевич. — Булавки и три убийства. Горничную мы договорились не считать.

Троекрутов счастливо рассмеялся. В приемном зале раздался шум. Чины полиции отправились полюбопытствовать.

— Иди, шельмец!

Свинцов втолкнул в отделение извозчика и хлопнул по столу пухлой папкой с торчащими листами.

— Вот, Евсей Макарыч!

— Что это?

— Дык таво… Рукопись, ваше высокоблагородие! А он — скурил половину, падла!

Свинцов двинул извозчика в ухо и коротко доложил начальству о ценнейшей рукописи Толстого, случайно оставленной в экипаже престарелым директором архива три дня назад.

— Да и не курилась она! — попытался оправдаться извозчик.

— Ты что ж это, дикий ты человек! — прикрикнул на задержанного пристав. — А вдруг это второй том «Мертвых душ»!

— «Мертвые души» Гоголь написал, — на всякий случай уточнил Ардов.

— Ну я и говорю! — согласился начальник участка.

— Не стал курить простого, а выкурил — Толстого! — скаламбурил Свинцов и сел оформлять протокол.

Вечером за ужином Анастасия Аркадьевна поинтересовалась у Ильи Алексеевича успехами по службе.

— Похвалиться нечем, — вздохнул Ардов, полагая, что смерть Алины всецело остается на его совести.

— Я встречалась давеча с господином обер-полицмейстером, так он говорит, что этот ваш… Куроплетов…

— Троекрутов, — поправил Илья Алексеевич.

— Да, Троекрутов! Удивительный человек. За два дня четыре преступления раскрыл. Разве такое возможно?

Ардов пожал плечами:

— Август Рейнгольдович считает, что это просто феноменальный результат, и он доложит господину министру.

Молодой человек рассеянно кивнул. Вдруг его осенила какая-то мысль.

— Анастасия Аркадьевна, вы не могли бы мне устроить встречу с господином обер-полицмейстером?

Уже наутро Ардов стоял перед столом всесильного начальника городской полиции — невысокого человека с умными глазами в шитом золотом мундире. Прием стал возможным исключительно в знак уважения к княгине, и потому его высокопревосходительство держался с прохладцей.

— Август Рейнгольдович, мне известно, что военное министерство выпустило приказ об учреждении психологической лаборатории для нужд армии.

— Да, это очень своевременное начинание, — как бы пробуя слова на вкус, медленно ответил генерал. — И секретное, — добавил он с весом, словно предупреждая, что лезть в это дело обычному чиновнику сыскного отделения совсем необязательно.

— Человек, который стоит за этой идеей, преступник, он имеет свои корыстные планы, — не вняв намеку, с некоторой горячностью продолжил Ардов. — При помощи этих психологических тестов можно манипулировать кадровыми решениями. Если за этими манипуляциями окажутся агенты вражеских держав — для армии это будет смерти подобно.

Господин обер-полицмейстер отложил бумаги и бросил на посетителя заинтересованный взгляд — молодой человек демонстрировал редкую для полицейского чиновника сообразительность.

— Вы говорите о докторе Бессонове? Так ведь он же арестован. Не в последнюю очередь благодаря вам.

Оказалось, глава полиции отлично информирован о достижениях третьего участка Спасской части.

— Доктор — пешка! — не унимался Ардов. — За ним стоит кто-то более серьезный. Более хитрый и жестокий. Его фамилия — Мервус! Карл Мервус. При одном упоминании этого имени Бессонова начинает бить дрожь.

Господин обер-полицмейстер выбрался из-за стола и сделал несколько шагов по скрипящему паркету. Молодой человек сделался ему явно симпатичен, но позволить себе роскошь быть искренним с малознакомым господином опытный царедворец никак не мог.

— Илья Алексеевич, — с некоторой отеческой заботой в голосе произнес сановник. — Думаю, это все, как говорится, пыл новичка, уж простите мне эту прямоту. Лаборатория — дело перспективное, а эти ваши закулисные злодеи — это химера, уж поверьте…

Август Рейнгольдович одарил посетителя самой теплой улыбкой. Ардов почувствовал, что дальнейшие препирательства не имеют смысла, и задумчиво кивнул.

Вечером в участке Илья Алексеевич долго возился с протоколами, ожидая, пока разойдутся последние служащие. Подойдя к столу Облаухова, он выдвинул ящик стола. Из жестяной коробочки из-под чая он извлек ключик, которым отпер настенную ключницу, висевшую за бюстом государя императора. Завладев ключом от архива, он прихватил керосинку и поспешил по коридору к заветной двери.

Час спустя Ардов все еще не сумел разыскать то, ради чего оказался здесь. Стопки уже просмотренных им серых папок с надписанными преступлениями возвышались вдоль стеллажей. Как он и предполагал, положение осложнялось тем, что документы были складированы в высшей степени небрежно, с полным игнорированием требований архивного дела. Почти отчаявшись, Илья Алексеевич решил напоследок изучить бумаги в связке, затолканной на самый верх, и на этом оставить затею, которая с самого начала выглядела авантюрой. Отыскав в углу табуретку, он забрался на нее, потянулся наверх и дернул за шпагат, перетягивавший картонные листы. Пачка не поддалась. Илья Алексеевич рванул повторно, приложив дополнительное усилие. Тесьма неожиданно лопнула, сыщик потерял равновесие и грохнулся на пол. Сверху на него полетели папки, разносные книги и разрозненные листы протоколов, описей и реестров.

Придя в себя, Ардов, не вставая с пола, привалился спиной к стеллажу. Прямо перед ним, между ногами, он увидел папку, на обложке которой можно было прочесть: «Дѣло объ убійствѣ титулярнаго совѣтника А.А. Ардова и его супруги». Илья Алексеевич развязал тесемки и с трепетом открыл папку. На первой же странице он увидел сделанный пером быстрый набросок набалдашника трости в виде головы дракона с крупной бусиной за зубами. Комната мгновенно наполнилась жужжащими насекомыми, а во рту у Ардова распространился кислый вкус винного уксуса…

Вор-хвастун (блат.).

Авторитетный мошенник (блат.).

Малолетний ученик мошенника (блат.).

Незаметное ощупывание жертвы перед кражей (блат.).

Карманник (блат.).

Сторублевая купюра.

Неопытный (блат.).

Традиционный халат у тюркских народов.

Десятирублевая банкнота 1894 года.

Проститутка-индивидуалка, не прикрепленная к борделю.

Казенная винная лавка.

Фантастика (фр.).

Невероятный вкус (фр.).

Пьяный (блат.).

Извозчик (блат.).

Афера (блат.).

Покушаться на убийство (блат.).

Теневая биржа.

Жанр венгерской танцевальной музыки.

Популярная после Крымской войны настольная игра.

Страховой документ.

Приблизительно (фр.).

Подлинный шедевр (фр.).

Антиквариат (фр.).

Пара (фр.).

Сокровище (фр.).

Карманные часы фирмы Gustav Becker.

Простите, мне надо торопиться (фр.).

Малолетняя проститутка (блат.).

Портсигар (блат.).

Взятый с поличным помощник карманника не может сдать полицейским своего подельника! За такой поступок с ним на первом же постоялом дворе любой сторож расправится (блат.).

За что задержали? Приличного человека за глотку хватают, будто он на глазах у всех что-то украл и бросился бежать. Любой прокурор это дело вернет на доследование (блат.).

Вы полагали, что способность выглядеть приличным человеком поможет вам скрыть свою принадлежность к воровскому миру? (блат.)

Ваш информатор врет. Со мной эта ложь не пройдет. Обманывайте дураков! (блат.)

Мне свои же горло перережут (блат.).

Полицейский (блат.).

Пассивный педераст (блат.).