С первыми лучами летнего солнца город оживает, суета буднего утра всегда одинакова: разноцветные машины толпятся на поворотах и светофорах, шум работающих двигателей создает звуковой фон и наполняет городские улицы жизнью. Воздух сегодня влажный, потому что ночью прошел дождь, и асфальт в некоторых местах еще поблескивает, пахнет летними травами вперемешку с выхлопными газами.

Ближе к окраине города машин становится меньше, дорога то и дело заворачивает влево, потом вправо, поднимается наверх и спускается вниз. Наконец она выводит на центральную улицу и устремляется прямо, разбитая пешеходными зебрами и висящими над дорогой светофорами.

Зеленый свет виден издалека и горит уже довольно давно, все стараются пролететь, прибавляя скорость, будто именно этот «зеленый» последний. И только одна маленькая машина почему-то начала резко тормозить. Сзади тут же раздался сигнал, и чей-то нервный голос выкрикнул из открытого окна: «Что ты тормозишь, зеленый же!». К этому времени уже заморгал желтый, и все остановились. Люди суетливо поспешили по дороге навстречу друг другу.

Маленькая зеленая машина слегка заехала на белую линию передними колесами, она была забита до самого потолка, но не людьми, а вещами. С виду напоминала мусорный бак, она была полностью прозрачна, и хлам, лежавший на заднем сиденье, хорошо просматривался: старые вещи, пакеты, цветочные горшки, книги, сверху лежали свернутый белый халат и врачебный чепчик. На задней крышке багажника висел ободранный, слегка заржавевший значок «ФИАТ». Окно было чуть-чуть приоткрыто, за рулем сидел мужчина лет пятидесяти, может, пятидесяти с небольшим, совершенно обычной неприметной внешности, волосы у него были темные, с прожилками седины. Его руки крепко сжимали руль, спина была согнута как вопросительный знак, лицо напряжено, глаза смотрели вперед совершенно пустым отсутствующим взглядом: мыслями он находился где-то очень далеко. На нем была серая рубашка в полоску, несколько верхних пуговиц расстегнуты. Это врач. Он не смотрел по сторонам, не разговаривал по телефону, он не из тех, кто поскорей дожидается старта.

Красный свет горел еще очень уверенно, но некоторые водители уже отпустили педаль тормоза и пересекли передними колесами белую черту стопа. Или старта: смотря, с какой стороны на эту линию посмотреть.

Загорелся зеленый — можно ехать, но к тому времени, когда фиат тронулся, от стоявших рядом машин осталась только пыль. Мужчина неуверенно давил на педаль газа, машина периодически захлебывалась между передачами, но с гулом и воем двигалась вперед. Такое вождение можно было оценить на двойку, как и состояние автомобиля: далеко на нем не уедешь. Все это говорило о том, что доктор, скорее всего, не опытный водитель, а просто чайник, как принято говорить в народе.

«А куда мне, собственно, торопиться, если спешить уже некуда?» — подумал мужчина за рулем зеленого фиата и спокойно занял правую полосу.

Периодически он отрывал взгляд от дороги и смотрел по сторонам, будто прощаясь с этими окрестностями, вспоминая моменты своей жизни, судя по его хмурому лицу, воспоминания были не самые прекрасные, за все время этот человек ни разу не улыбнулся.

Параллельно с дорогой проходило железнодорожное полотно, шум проезжающего поезда заглушил музыку, доносившуюся из старого приемника, которая и без того была еле слышна из-за постоянных радиопомех. Доктор выключил приемник и закрыл окно, чтобы побыть немного в тишине, но в машине тут же стало жарко, ладони вспотели, руль начал проскальзывать. Окно снова пришлось открыть: лучше пусть все шумит, чем такая духота, в этот момент поток воздуха ворвался в салон фиата и взъерошил прическу.

«Я правильно сделал, что решил ехать, — подумал мужчина, — повидаю брата, побуду на свежем воздухе. А может, и останусь там навсегда: найду себе применение и буду спокойно жить, главное, что сейчас меня ничего тут не держит. Я абсолютно свободен».

Где-то в глубине самого себя доктор понимал, что это обман и возвращаться ему некуда, что это больше похоже на побег, нежели на путешествие. От таких мыслей он почувствовал некоторую тоску, хотя он и старался всеми силами убедить себя в том, что все не так.

Воздух стал чище и прохладнее, в какой-то момент мужчине даже захотелось остановиться и вздохнуть полной грудью.

«Но это уже лишнее, надо ехать, впереди еще долгий путь и лучше бы думать не о воздухе, а о том, где я окажусь, когда начнет темнеть», — подумал он и снова сделался хмурым и серьезным.

Дорога начала сужаться, и с обеих сторон пошла лесополоса. Доктор периодически посматривал в зеркало заднего вида: город, суета, а с этим и вся жизнь оставались позади, с каждой минутой все дальше и дальше, уже практически ничего не было видно. Мимо пронеслась какая-то машина, поток встречного воздуха слегка толкнул маленький фиат.

«Вот это скорость! — подумал мужчина, и это отвлекло его от грустных мыслей. — Еще несколько километров — и будет первый населенный пункт, надо бы достать карту и спланировать маршрут».

Первые пятьдесят километров пути пролетели моментально, чем дальше уезжал доктор, тем меньше становился мир позади и тем легче было думать о нем.

Притормозив на обочине дороги, он развернул старую карту, лежавшую в бардачке, и, покрутив ее в руках, провел пальцем по маршруту, затем взглянул на часы на правой руке, убрал карту обратно и двинулся дальше. Проехав достаточно большое расстояние, мужчина почувствовал, как в животе начало бурлить, и непреодолимое чувство голода заставило его свернуть к придорожному кафе, даже несмотря на то, что доктор являлся противником такого питания. «Тут есть нельзя», — был строго убежден он.

После долгих и упорных поворотов тяжелого руля мужчина наконец припарковался, аккуратно втиснувшись между двумя фурами, лицо его было кислым, как после дольки лимона, лоб нахмурен, волосы взъерошены. Это было вызвано тем, что ему пришлось противоречить самому себе, что, собственно, не понравилось бы любому.

«Может, тут где-нибудь есть магазин?» — думал доктор, вылезая из машины.

Магазина не оказалось, и он направился в сторону входа, следуя за своим чувством голода, он не ел день, а может, и два.

Заняв самый дальний столик, мужчина достал из кармана платок и протер руки.

— Добрый день, — сказала девушка в фартуке и протянула меню.

Раздражающий хохот дальнобойщиков за соседним столиком отвлекал доктора от изучения меню и не давал ему сосредоточиться, а девушка в фартуке стояла над душой и была уже готова записать каждое слово, хотя записывать было еще нечего. Все как сговорились — ни минуты тишины. Доктор не привык к таким местам, чувство брезгливости распирало его изнутри.

«А к черту все эти правила, съем я котлету и салат, не буду даже нюхать перед первым укусом. А что, собственно, может со мной случиться? Все же тут едят! Никто же не умер! Ну, может, даже и умер! И что? Это же не означает, что и меня постигнет та же участь, а если и постигнет?! Некому будет даже расстроиться, только моей бывшей жене, которой придется заняться похоронами», — остановившись на этом убеждении, доктор сделал заказ и, протерев платком лоб, прикрыл на минуту глаза.

Еду принесли быстро, доктор протер вилку и нож салфеткой и принялся пилить котлету.

«Хоть бы поточили для приличия, и как это они так быстро пожарили котлету, интересно? Лежит небось уже неделю, никак не съедается».

Тут скверные мысли отвлекла официантка с подносом, проходящая мимо.

«Хорошенькая», — подумал доктор, и его настроение немного улучшилось.

А следом за ней проковылял старик в церковной одежде с большущей плетеной сумкой, его белая, как вата, борода свисала чуть ли не до колен.

«Лет так девяносто ему, если не больше, многие столько не живут, а он еще и сумки таскает, его тут точно не отравят: глупо дожить до такого возраста и умереть от отравления несвежей котлетой в придорожной забегаловке».

Мужчина допил чай, расплатился и поторопился к машине, солнце скрылось, и небо заволокла огромная серая туча, начал накрапывать дождь. Старенький фиат как всегда завелся не сразу — точнее сразу, но не с первой попытки, он долго не был в ремонте, и некоторые запчасти уже начали выходить из строя. Доктор купил эту машину лет двадцать назад у своего соседа.

«Сам бы, конечно, до такого не додумался, если бы жена не настояла, пришлось тогда по-крупному залезть в долги, — вспоминал мужчина. — Целый год мы жили впроголодь, чтобы расплатиться, водить я тогда еще не умел, только учился. По вечерам мы приходили в гараж, где стоял новенький автомобиль, и сидели в нем, как дураки, жена натирала панель тряпкой и радовалась, как ребенок, хорошие были времена».

Погруженный в воспоминания, доктор пристегнул ремень безопасности, дождь становился сильнее, крупные капли падали, ударялись о лобовое стекло и скатывались вниз, размывая вид из лобового стекла. Старые заржавевшие дворники лениво принялись за работу, как только машина тронулась с места.

Выехав на трассу, доктор увидел, как тот самый старик торопится к автобусу, стоящему на остановке метрах в ста от кафе. С сумкой тяжело бежать, да и вообще бегать в таком возрасте не рекомендуется, двери захлопнулись, и автобус тронулся, когда старик был еще на середине пути. Водитель автобуса, видимо, не разглядел опоздавшего пассажира из-за дождя и плохой видимости, старик остановился и попытался отдышаться, прикрывая рукой лицо от дождя. Одышка у него была глубокая и тяжелая, но лицо казалось спокойным, а глаза были почти полностью закрыты.

В душе доктора, как ему самому показалось, ничего не отозвалось.

«Я видел столько смертей, столько людей, просящих, плачущих, изнемогающих от боли, желающих жить, надеющихся на чудо и на Бога, что тронуть меня опоздавшим на рейс стариком вряд ли возможно, даже несмотря на то, что он уже почти весь промок».

Почувствовав это, доктор понял, насколько огрубело его сердце и окаменела еще недавно цветущая душа, он вывернул руль вправо и резко нажал на тормоз. Ему стало страшно от того, что он только что почувствовал, это ведь было действительно так. Дождь бил в лобовое стекло все сильнее и сильнее, дворники не успевали справляться с потоком воды, мужчина потянулся к пассажирской двери и дернул за ручку:

— Садитесь! Садитесь же скорее!

Старик еле стоял на ногах: он все еще не мог отдышаться. Тогда доктор быстро выпрыгнул из машины, взял у старика сумку и понес ее, салон был забит под завязку, а в багажнике еще оставалось место, мужчина стал ковырять ключом в замке, пытаясь открыть крышку, но замок часто заедает, и порой сделать это очень сложно.

«Нашел приключения себе на голову, своих забот будто мало, а вдруг он помрет у меня в машине? Что я буду делать? Надо было оставаться в кафе, там тепло, сухо и телевизор есть, — внутри у доктора снова заговорило старое „я“. Тут он почувствовал, как прогибается под тяжестью сумки: — Ничего себе, какая тяжелая! Там что, камни? Как же он ее тащил? Да еще и вприпрыжку!».

Багажник наконец-то открылся, и стало понятно, что сумка просто так туда не влезет.

«Придется что-то выкинуть, но что? Подушка? Старая уже, но жалко, столько ведь спал на ней, привык. Книги? Нет, книги — это святое, без них нельзя. Инструменты нужны, плащ, доска для черчения, магнитофон, компьютер… все нужно, ничего не оставишь. Ну и старика тоже — уже ведь взял, — доктор почувствовал, как его спина промокла насквозь. — Стопка с макулатурой, тут старые записи, диссертации, лекции — занимают полбагажника, выкину, все равно хранить их нет никакого смысла. И зачем я все это взял с собой, ведь хотел распрощаться с прошлой жизнью!».

На долгие раздумья не было времени: мокнуть под дождем не хотелось, да и в салон заливало, доктор схватил стопку и хотел уже поставить ее на тротуар, как тут веревка, которой она была перевязана, лопнула, и вся кипа рассыпалась под ногами. Ветер подхватил белые листки и разбросал их по дороге, дождь тут же прибил бумагу к асфальту, и листки потемнели, пропитавшись насквозь дождевой водой.

«Да и черт с ними, я промок до нитки!» — подумал мужчина и быстро поставил сумку на освободившееся место.

Старик к этому времени уже сидел на пассажирском месте и довольно поглаживал свою мокрую бороду, запрыгнув обратно в машину, доктор достал из кармана платок и начал вытирать лицо.

— Куда путь держите? — обратился он к пассажиру.

— На Брест, — ответил старик.

— И мне туда же! — удивленно ответил мужчина.

— Вот и славно! — сказал старик и уселся поудобнее.

Машина тронулась, густой серо-голубоватый дым, вырвавшийся из выхлопной трубы, быстро рассеялся, и на дороге остались разбросанные воспоминания из прошлой жизни доктора.

Старик задремал, ехать стало тяжело — дождь бил в лобовое стекло так, что дорогу практически не было видно, мужчина впервые вел машину так долго, его руки отяжелели, ноги устали от постоянных нажатий на педаль, но останавливаться было еще рано: надо проехать хотя бы треть пути, а потом уже устроить привал. Так было спланировано заранее, значит, так и надо сделать, чтобы совсем не раскиснуть, доктор включил приемник и стал тихонько подпевать себе под нос. Слов песни он, конечно же, не знал, поэтому получалось очень смешно, когда он дотягивал последнее слово, не попадая в такт. На какой-то момент его губы застыли и он задумался, доктора разбирало страшное любопытство:

«Что же это за старик? Почему он оказался так далеко? Или наоборот, почему едет так далеко? Почему не спланировал свое время так, чтобы не опоздать? А если бы я не остановился? Он что, так и стоял бы под дождем? Такие поездки несвойственны людям в его возрасте. Интересно, кто он? И что лежит в его сумке? Ведь когда я взял ее, она показалась мне легкой, а когда поднимал, чтобы поставить в машину, в ней было килограмм двадцать, как это так? Скорее всего, просто показалось. Конечно же, я думаю об этом только затем, чтобы переключиться на что-то, отвлечься от мыслей, терзающих меня последние двадцать пять лет…».

У доктора было очень много вопросов, но в голове его была такая каша, что все они тут же растерялись. Старик закашлял, сначала во сне, потом все сильнее — так сильно, что даже проснулся и схватился за ручку двери.

— Как бы Вы не простудились, батюшка, — сказал мужчина и направил поток теплого воздуха на старика.

— Кашляю, значит живой, — усмехнулся тот и погладил рукой белую бороду.

Следующий час старик ехал молча, смотрел вперед так внимательно, будто сам был за рулем, доктор тоже молчал, хотя у него возникли вопросы, которые хотелось задать.

«Вроде бы надо что-то говорить, ну так ведь принято, нехорошо молчать, когда рядом совсем незнакомый человек».

— Вы, наверное, устали от долгой дороги, — сказал мужчина, нарушив молчание.

— Я привык, я часто в пути, — ответил старик.

«Все стало еще более непонятно», — подумал водитель.

Через некоторое время доктор адаптировался к мысли о том, что рядом сидит какой-то неизвестный человек, который едет с ним неизвестно куда, так как дорогу он представлял себе очень смутно.

— А что тебя побудило отправиться в столь долгое путешествие одному? — наконец-то поинтересовался попутчик.

Доктор приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, не нашел слов, и у него получилось лишь: «Эээ ….ааа….». Он не знал, как уместить в одно предложение всю свою жизнь, а точнее с чего начать? С какой неудачи? И наконец-то он вымолвил:

— От меня ушла жена.

— Сочувствую, — ответил старик.

— А вообще-то я не из-за этого уехал, я совсем по-другому… — и доктор снова растерялся.

— Жена-то давно ушла, — продолжил он, — просто в последнее время… а точнее всю жизнь… но в последнее время… Мне просто сложно сейчас, вот я и решил уехать, — наконец-то сформулировал мужчина.

— Сочувствую, — снова ответил старик.

Мысли доктора в этот момент были похожи на содержимое его багажника: куча хлама, которая вдобавок еще и перемешалась, ему казалось, что старик должен наброситься на него с расспросами и сочувствием, может быть, даже с советом, как поступить дальше.

«Он ведь старый, мудрый, и у него большой опыт, почему же он молчит?».

А старик, тем не менее, продолжал смотреть в окно и практически не шевелился, только иногда поднимал руку, чтобы погладить свою длинную седую бороду, будто проверял, на месте ли она, и только через какое-то время он произнес:

— И что же случилось?

Доктор продолжил.

Моя жизнь потеряла всякий смысл, я понял, что меня совсем ничего не держит там, где я живу, там, где я прожил всю жизнь, там, где я просто потратил ее впустую. «А отчего бы не уехать?» — подумал я сегодня утром, и вот я тут, еду к брату. Мы почти не виделись — он рос с матерью в Бресте, а я с отцом в Москве. Когда отец уехал и устроил свою жизнь, мать сама отправила меня к нему, за лучшей жизнью, будто я посылка, решила, что это правильно. А брат остался с матерью, маленький совсем был, отец отдал меня учиться в медицинский. Вот так я и стал медиком, матери и брату я слал открытки и подарки на праздники, брат часто звонил, но поговорить удавалось не всегда. Потом он как-то перестал звонить, я решил, что обиделся, вот, думал, сейчас найду время и обязательно съезжу. Все представлял как позвоню и обрадую!

— Съездил? — неожиданно вставил старик.

— Нет, — ответил доктор, — все чего-то ждал: то весну, то лето… Мать умерла. Прилетел, похоронил — и обратно. Он ведь так и не узнал, что я хотел, я собирался приехать, не на похороны, а просто так чтобы повидаться.

Старик повернул голову к нему:

— Надо было просто сказать ему об этом…

Мужчина не нашел ничего, что бы можно было на это ответить, и на какое-то время в машине снова наступила тишина.

— Но это, опять же, все не причина, — и доктор продолжил рассказ.

Каждое утро я просыпался, шел на кухню, наливал чашку кофе и вставал около окна, рассматривая то, что творится на улице. Окно похоже на живую картину, висящую на стене: каждый день одинаковую и в то же время всегда очень разную. Солнце сменяется дождем, дождь снегом, снег тает, годы оставляют на картине свои следы. Так незаметно, однако, так быстро. Нам дана возможность проследить жизнь того, кому дано прожить меньше. Это удивительно, только мало кто задумывается об этом.

Старик ухмыльнулся.

«Видимо, понял, о чем я говорю, ему ведь столько лет».

— Всю свою жизнь я работал в госпитале, проводил исследования онкологических заболеваний, оперировал безнадежно больных. Я очень хотел помочь, но — увы! — всю жизнь я боролся за обреченную безнадежность. Я знал это, я просто обманывал себя, и только сейчас я смог найти в себе силы признать это.

— А почему сейчас? — спросил старик.

— Потому что все это осталось в прошлом, — сказал мужчина, и ему, очевидно, стало не по себе.

Величина утрат на тот момент казалась доктору необъятной, внутри все сжималось, хотелось просто убежать от всего этого кошмара, он достал из внутреннего кармана куртки бумажник и стал копаться там, вытаскивая какие-то бумажки.

— Вот! — и он протянул своему попутчику снимок.

На старой мятой фотографии был изображен человек, а точнее силуэт маленького свернутого человеческого тельца.

— Это Оле, — сказал мужчина.

— Оля? — переспросил старик.

— Нет, Оле, — четко повторил доктор.

Оле была совсем маленького роста — всего 124 сантиметра. Когда я увидел ее впервые, меня охватил ужас, я дежурил вторые сутки подряд, был настолько уставшим, что глаза закрывались сами собой. Никого уже не ждал и вдруг услышал шум в коридоре, дверь распахнулась, и в приемную ввезли каталку со свернутым клубком. Мне дали карту и приемку, к утру нужно было подготовить операционную. «Это уже не жилец», — услышал я из коридора. Открыл карту: три операции, трепанация, полная слепота. Рак. Я переложил ее на кушетку и попытался распрямить, кисти на руках и ногах казались огромными, голова была больше нормы — это от худобы. Ребра торчали наружу, грудная клетка сжималась и расправлялась по мере дыхания. Глаза были большие, немного впалые, голова бритая, шрамы совсем свежие — нитки торчали во все стороны. Я долго осматривал ее, периодически заглядывая в карту, всего одиннадцать лет. Жалко. Осень в тот год выдалась ранняя, в палатах было холодно, я накрыл ее теплым одеялом и ушел. Наступило утро, я быстро собрался и поехал домой, по приезду долго не мог уснуть, ворочался, разные мысли лезли мне в голову, то и дело заставляя переворачиваться с боку на бок. Обычно мне это несвойственно, я всегда засыпаю быстро, особенно после двойного дежурства.

Впереди показалась развилка, доктору пришлось прервать свой рассказ, чтобы остановиться и взглянуть на карту. Старик немного расслабился и, снова погладив рукой бороду, произнес:

— Этот день изменил твою жизнь, — это был не вопрос, а совершенно четкое утверждение.

— Да! — воскликнул доктор, оторвав глаза от карты — Только я тогда еще об этом не знал.

Крупные капли дождя падали на лобовое стекло все реже, скатываясь по нему одна за другой, вскоре дождь закончился, и ехать стало значительно легче, фиат снова занял правую полосу, аккуратно и четко, будто бы встал на рельсы.

Я проспал тогда всего четыре часа, но на удивление выспался, встал и сразу начал набирать коллеге, который должен был провести операцию, но он не ответил. Тогда я быстро принял душ, перекусил и отправился обратно в больницу, вошел в палату, оглядел всех — ее не было. В коридоре встретил сестру, она сказала, что операцию закончили и перевели Оле в отдельную палату на пятом этаже.

Я старался не шуметь, когда вошел, рядом с ней было несколько врачей из нашего отделения, они осматривали ее. История болезни получилась гораздо больше, чем обычно, да и внимание к Оле было повышенным. Когда обход закончился и все покинули палату, я сел рядом и стал рассматривать ее лицо. Девочка спала, я побыл с ней еще немного и поехал обратно домой. По дороге я думал о том, что заставило меня обратить на нее особое внимание, я ведь таких повидал немало, не первый день «живу в больнице».

Старик улыбнулся:

— Мы все выбираем кого-то одного и посвящаем ему себя, и необязательно это должен быть человек, соответствующий стандартным нормам, так мы устроены.

— Не могу не согласиться, — сказал доктор.

Она открыла во мне новое дыхание, в моей жизни появилось то, за что мне хотелось бороться. К началу новой смены я уже знал все об Оле, ее привезли из Виля после трех операций, дали направление на дополнительное лечение, при осмотре были найдены неудаленные узлы, поэтому и понадобилась срочная операция. Я зашел к ней в палату и начал осмотр, за последние сутки наблюдалось значительное улучшение, она лежала на животе, голова была на боку, глаза открыты, большие, серые. Будучи уверенным в ее полной слепоте, я достал фонарик и направил луч света прямо ей в глаз, она задергалась, заморгала, оболочка намокла. Зрение было плохое, но девочка оказалась не слепой. После заключения офтальмолога стало понятно, что Оле видит только силуэты и яркий свет — это следствие первой неудачной операции. Последние восемь месяцев Оле провела в районной больнице в Виле, а туда попала из детского дома округа. Позже выяснилось, что в приют ее привезли жители деревни, находившейся неподалеку, после смерти бабушки, которая ее растила. Девочку видели мало, и, откуда она появилась у старой женщины, никто не знал.

Оле быстро шла на поправку, день за днем, практически все свободное время я проводил с ней. Приходил, уходил. Первые попытки заговорить с ней были неудачными: она просто молчала в ответ. Я видел, что она слышит и понимает меня. Хороший уход и питание полностью привели ее в сознательное состояние. Уже через пару недель она стала самостоятельно подниматься и садиться на край кровати.

Доктор продолжал рассказывать взахлеб: видимо, ему уже давно не выпадала возможность выговориться, не думая, что это на что-то повлияет и завтра кто-то посмотрит на него не так. Набрав в легкие воздуха, он продолжил.

Моя жена… ах да! Я же не сказал еще ни слова о жене! Хотя тут и рассказывать нечего. Мы вместе учились, она, как мне казалось, была хорошей кандидатурой. Мы начали дружить примерно на третьем курсе, закончили, вместе проходили практику в поликлинике, потом она ушла работать в ожоговый центр, стала врачом. Я продолжил практику, был достаточно замкнут, да и она не особенно востребована. Пришел как-то к ней после работы и сделал предложение, она согласилась. Поженились скромно, без пышных церемоний, стали жить. Я защитил кандидатскую, и мне предоставили жилье в новом общежитии, потом получили квартиру — однушку. А если бы были дети, то дали бы больше комнат. Много раз мы разговаривали об этом, все никак не решались, а жена говорила: «Бог не дает». Я-то вообще в Бога не особо верю, вы, батюшка, уж простите за правду, я же медик.

Старик улыбнулся и как-то хитро посмотрел на доктора, но ничего не сказал.

Жизнь наша была ровная, однообразная, работа — дом. Раз в десять лет — ремонт. Меня все устраивало, и ее вроде бы тоже, мы ничего не говорили друг другу по этому поводу.

Как-то однажды у нее в больнице произошел инцидент, я точно не знаю, что там случилось, не стал вмешиваться. Видел, что жена переживает, подумал, если бы хотела, сама бы рассказала, а раз молчит, то и лезть не стану. Она взяла отпуск, уехала в деревню, а потом вернулась и сказала, что работать больше не будет. Я опять не стал вмешиваться, нет — значит, нет. Жить стало сложнее, потому что доход сократился ровно вполовину, но это наш брак не разрушило — ужались. Тогда я подумал, что хотя он и не светится счастьем, но все же прочный, привыкли друг к другу, притерлись, как говорится.

Но с появлением Оле все изменилось, я стал часто задерживаться, сначала все никак не мог рассказать — не хотелось, говорил, что много работы, врачей не хватает, приходится работать больше. Но жена, как и все остальные, видела, что со мной что-то не так, пришлось рассказать, мол, девочка лежит, ухаживаю за ней — жалко очень. Жена сначала меня поняла, пришла в больницу, навестила. У меня будто камень с души упал, а потом, дома, говорит: «Жалко ее, поскорее бы забрали обратно». Эти слова, словно морфий, прокатились по венам, попали в каждый уголок моего тела и разом перечеркнули все, что связывало нас вместе. Я очень не хотел, чтобы Оле забирали, более того, я бы не отдал. Да и забирать ее было некому, я думал об этом всю ночь, а утром решил, что надо просто отмолчаться — и все, всегда это помогало — и сейчас поможет.

Прошло еще какое-то время, наступила зима. Однажды утром я проснулся, налил чашку кофе и подошел к окну, люблю такие дни. Смотришь в окно — все белое, снега навалило столько, что даже деревья прогнулись, жалко, что Оле не может увидеть этого.

Я поскорее оделся и поехал в больницу, чтобы рассказать ей, как красиво на улице. Открыл дверь и вижу, как она стоит у окна, вытянув обе руки вверх и прижав ладони к стеклу. Утренний свет бил в окно, Оле была одета в больничную ночнушку, ноги босые, на голове вырос белоснежный пушок. Глаза большие, немного слезятся, на звук открывающейся двери Оле повернула голову ко мне и улыбнулась, я тоже улыбнулся и сказал: «Привет», и она ответила мне: «Привет». Этот день хорошо запомнился, она заговорила со мной, немного, но это был большой шаг вперед.

Тут доктор заметил, что старик снова задремал, и замолчал.

«Может, все это ему и неинтересно вовсе, а я тут сижу распинаюсь, — думал он, — или старик просто устал, а заодно и мне дал время передохнуть и еще раз осмыслить все, что я рассказал ему. А какая, собственно, разница, в конечном итоге весь этот рассказ в большей степени нужен мне, а не ему, он-то свою жизнь, наверное, уже сто раз разложил по полочкам».

Доктор почувствовал, как сильно устали его руки и ноги, ему захотелось сделать остановку и размяться. Остановившись на обочине, он вышел из машины и начал тянуться в разные стороны, крутя головой по часовой стрелке, так он обычно делал, выходя из операционной после сложной и долгой операции. Затем мужчина пару раз обошел вокруг машины, прислонился к ней спиной и, закрыв глаза, подставил лицо ярко светящему солнцу.

«Никогда не знаешь, что произойдет с тобой завтра, — подумал доктор, — я ведь и представить себе не мог, что буду стоять здесь, а в моей машине будет сидеть какой-то старик, которого я даже не знаю, как зовут».

Старик тут же дал о себе знать: закашлял и зашевелился, не увидев водителя рядом, стал растерянно оглядываться. Доктор открыл дверь:

— Ну что? Тронем дальше?

Старик улыбнулся и сказал:

— А я уж было подумал, что…

— Что я Вас бросил? — засмеялся мужчина.

— Убежал! — пошутил тот.

— Да куда же я убегу? — поинтересовался доктор. — Вокруг леса, и к тому же я Вас везу, а не Вы меня.

Попутчик улыбнулся и промолчал, водитель сел за руль, и зеленый фиат снова тронулся в путь.

— Вы, наверное, устали? — доктор снова начал разговор.

— Старый я стал, засыпаю на ходу, — ответил старик и продолжил: — Был у меня как-то случай: вел я пацаненка в школу, иду себе потихоньку, насвистываю, а он сзади плетется. Не хотелось ему на занятия идти — иду, иду, оборачиваюсь — а его нет, так я полдня за ним по дворам гонялся. Он меня обхитрить решил, в другую сторону повел, ох и умотался я тогда.

— Довели? — поинтересовался мужчина.

— А то! Конечно, довел! — ответил старик и погладил бороду рукой, а потом добавил: — С детьми сложно, не мое это.

Доктор ничего не понял из того, что произнес его попутчик. К чему это было? Но задумываться об этом он не стал, а все потому, что ему очень хотелось продолжить рассказ о себе. Старик будто бы прочел его мысли и спросил:

— И что было дальше?

— Дальше? Дальше мы продолжали жить, я был полностью поглощен Оле.

— А жена? — прозвучал вопрос.

— Жена?

Жена… Я не замечал ее, мне было все равно, есть она или нет, вечером я приходил домой, а утром уходил, и признаться, даже не всегда мог ответить на вопрос: «Была ли она? Видел ли я ее дома?». И у нее были похожие чувства ко мне, поэтому мы не доставали друг друга. В то время она уже работала сиделкой, у нее появились свои деньги и, как мне показалось, своя жизнь.

Снега этой зимой навалило по колено, Оле была окружена заботой и вниманием, поначалу в больнице стали ходить слухи о моем отношении к ней, меня ведь всегда знали как существо абсолютно безразличное, но это быстро прошло. У меня была безупречная репутация, никаких выговоров, промахов, я был безотказным в плане замены и дополнительного дежурства. Многие коллеги проявили полное содействие в усиленном лечении и дополнительном наблюдении за Оле.

Когда я приходил, часто заставал Оле стоящей около окна, это было ее единственным развлечением, как-то я спросил ее:

— Ты хочешь погулять?

— Да, — ответила она и стала кивать головой.

В больнице для Оле собрали много одежды и игрушек, я одел ее, получилось нелепо: ярко-синяя куртка была немного великовата, красные рейтузы смотрелись странно в сочетании с зелеными сапогами, под тяжестью одежды Оле шатало в разные стороны. Шапки маленького размера не нашлось, пришлось надеть свою — явно не по размеру, она то и дело слезала на глаза. Оле плюхнулась на кровать и рассмеялась. Я накинул куртку прямо на халат, взял ее на руки и пошел на улицу.

В коридоре встретил заведующую отделением — хорошая женщина, строгая, всего лет на пять старше меня, а знает гораздо больше, мне так кажется. Она улыбнулась.

— Пойдем подышим свежим воздухом, — сказал я.

Она кивнула головой и произнесла:

— Зайди ко мне потом на пару слов.

— Буду через часок! — ответил я и в последний момент увидел ее взгляд: добрый, умный, немного усталый, исполненный глубокого сожаления. Он пронзил меня насквозь.

Именно в тот момент во мне зародился страх, похожий на вирус, попавший в организм, поражающий каждую клеточку нервной системы. Я продолжил идти и почувствовал, как в ногах появилась тяжесть, словно к ним привязали огромные камни, и это чувство было ново для меня. Я гнал его, настолько сильно, насколько можно было это сделать, и на какой-то момент мне это удалось.

Мы вышли на улицу, снег кружился в воздухе и падал на землю большими хлопьями. Я обошел здание больницы, сразу за ним начинался парк, я дошел до аллеи и поставил Оле на землю, одной рукой придерживая ее, а другой поправляя ей шапку.

— Мы на улице, тебе не холодно?

— Нет, — сказала Оле и подняла руки вверх, а затем задрала голову, открыла рот и стала ловить языком снежинки, ей нравилось это.

Я взял ее за руку и повел вперед, признаться, я совсем не умел обращаться с детьми, не знал, что говорить и как правильно себя вести, Оле переваливалась с одной ноги на другую, как неваляшка. Шапка все время слезала на глаза, мы прошли еще немного вперед до стоявшей в парке лавочки. Я смахнул снег рукой и сел, Оле посадил на колено, она взяла снег в руку и сжала его в кулаке.

Это место хорошо видно из моего окна, летом я часто стою в своем кабинете и смотрю на больных, прогуливающихся по аллее, старые сосны возвышаются до самого неба, а под ними пробивается поросль, когда я только пришел работать в клинику, тут все выглядело совершенно по-другому: парка не было, был просто лес.

Комок снега в руке Оле начал таять, и из ее кулака стали выпадать крупные капли воды, похожие на слезы, глаза ее в этот момент были закрыты, я наблюдал, как непроизвольно и неосознанно она начинает учиться «заново жить», ощущать вещи на ощупь. «Удивительно, как приспосабливаются люди к ситуации, в которой находятся», — размышлял я. Снег в руке исчез, Оле распахнула ладонь и подняла вверх. Я рассказывал ей о трех состояниях воды, старался попроще, она задрала голову и слушала меня не отрываясь, возможно, она ничего и не понимала, а просто наслаждалась моим голосом.

Я потрогал ее руки и нос — пора возвращаться, да и работы еще много, две сложных операции нужно подготовить и заключение написать, так что времени почти не осталось. Половину пути обратно Оле прошла сама, держа меня за руку, а потом ей стало тяжело: устала с непривычки, да и организм еще не совсем окреп. Я взял ее на руки и быстро донес до палаты, снял одежду, посадил на кровать и дал в руки старую куклу, которую ей принесла медсестра.

— Я сейчас уйду, мне нужно, но я сегодня еще зайду к тебе, скоро принесут обед, не скучай, ладно?

Оле промолчала и улыбнулась. Я старался, не уверен, что все получалось, но я очень хотел быть рядом с ней, внести в ее жизнь положительные эмоции, радость и, может быть, даже любовь. Тогда я понял, как важно быть кому-то нужным, без этого жизнь абсолютно пуста, а для Оле это было втройне важно, она же совсем маленькая. С того момента я стал прикладывать все силы, чтобы она ощущала это, и вместе с этим меня поглотило чувство горечи за годы, прожитые впустую, стыд за свое безразличие к людям, нуждавшимся не столько в лечении, сколько в сострадании. Когда я закончил работу, поднялся к заведующей отделением, как и обещал, но ее уже не было. Я уложил Оле спать и отправился домой, во дворе дети успели накатать горку, я никогда не обращал на них внимания, всегда проходил мимо, полностью игнорируя все, что происходит вокруг, но в тот день я остановился около горки и стал смотреть на них. Дети кричали так, что закладывало уши, кувыркались в снегу, скатывались с горки. Я постоял еще немного и пошел домой.

Доктор замолчал, во рту пересохло от непрерывного разговора. Он повернул голову и посмотрел на своего попутчика, глаза старика были наполовину закрыты, слушал он все это или нет? Но как только наступила тишина, старик зашевелился, огляделся, но ничего не сказал.

Незаметно быстро стемнело, высокие желтые фонари склонялись над дорогой, освещая путь, будто провожали вдаль яркими полосками света.

Доктор почувствовал, как устали его глаза, хотелось закрыть их хоть на минутку, будто песка насыпали, он потер один глаз рукой и понял, что, скорее всего, придется остановиться. Свернув на обочину, мужчина заглушил мотор, приоткрыл окно, чтобы поступал свежий воздух, глубоко вздохнул и зажмурился.

«Пару часов постоим», — подумал доктор почти уже во сне.

Но очнулся он не через пару часов, а практически под утро, продолжительный сон нарушил шум проезжавшей мимо фуры. Мужчина поднял голову и посмотрел на старика, тот сидел прямо и спокойно смотрел вперед, словно мумия, которую посадили и пристегнули.

— Доброе утро, — сказал доктор.

— Доброе, — ответил старик.

Мужчина открыл дверь и вышел из машины, на заднем сидении лежал термос с чаем и черный хлеб, доктор быстро распаковал завтрак и протянул своему спутнику.

— Нет, спасибо, — послышался отказ.

Тогда он сел на свое место, глотнул чая и откусил горбушку.

«И все же очень странный этот старик, — проговорил про себя мужчина, — ему не хочется есть, и он даже не вышел, чтобы размять ноги».

— Я привык долго сидеть, — заговорил тот, будто бы услышав его мысли.

Уже не в первый раз старик отвечал на вопрос доктора, которого тот не задавал, видимо, старик часто ездил на попутках и уже привык к подобным вопросам.

Мужчина продолжал жевать, с одной стороны, ему было немного некомфортно есть одному, но, с другой, его попутчик сам отказался, и что же теперь, голодать? Потому что есть одному некрасиво, доктор старался жевать тихо и быстро, проглатывая большие куски высохшего хлеба.

Наконец, закончив трапезу, он стряхнул с одежды крошки, сел поудобнее, пристегнулся и сказал, посмотрев на старика:

— Трогаемся? — тот кивнул.

Солнце было уже высоко, дороги ожили, и жизнь забурлила в привычном для нее ритме, доктор нажал на газ, обгоняя поливочную машину, а после снова перестроился в правый ряд, чтобы не мешать движению.

На следующий день, придя на работу, я вспомнил о просьбе заведующей зайти к ней на разговор, дел было как всегда невпроворот, и все важные, не отложишь. Но важнее всего было зайти к Оле, поговорить с ней, ведь никто не нуждался в моем обществе так, как она, наконец, когда появилась свободная минутка, я поднялся на третий этаж, прошел до конца коридора и, в стотысячный раз прочитав табличку на двери: «Заведующая отделением интенсивной терапии Платонова О.В.», нажал на ручку двери.

— Можно? — спросил я, просунув голову в приоткрытую дверь, и тут же вспомнил, что забыл постучать, перед тем как войти.

Никто не ответил, я посмотрел по сторонам и хотел уже закрыть дверь, как услышал голос заведующей за спиной:

— Можно, входите.

Не успел я сделать шаг вперед, как заведующая обогнала меня и села за стол, указав рукой на стул, предложила мне сесть напротив. Ни разу не подняв глаз, она стала копаться в своих бумагах, нашла нужные, несколько раз посмотрела на снимки, потом быстро проглядела заключение и протянула все это мне, я взял и начал тщательно изучать.

— Девочку нужно будет еще раз прооперировать, — сказала она.

Руки у меня немного задрожали, и я опустил их под стол, чтобы скрыть свои чувства, я знал, что последнее обследование показало не лучшие результаты, но не думал, что настолько.

— Кто будет оперировать? — выдавил я из себя практически через силу.

— Фрамов и Вы, — ответила заведующая, — я тоже буду присутствовать.

— Хорошо, разрешите, я удалюсь, чтобы изучить снимки и начать подготовку.

— Да, конечно, операция в пятницу.

Я встал и направился к двери.

— Шансов мало, — сказала заведующая мне вслед.

— Знаю, — ответил я, даже не обернувшись.

Полнейшая опустошенность чувствовалась внутри всего организма, за несколько месяцев я так привязался к Оле, что мысли о ее шансах на жизнь просто разрушали меня изнутри. В тот день в больнице со мной никто не заговаривал: наверное, понимали, что мне этого не очень хотелось, я ведь и в обычные дни хмурый и неприветливый, а в такой — уж тем более. И только медсестра, заправляя кровать больного во время вечернего обхода, сказала:

— Надо бороться, надеяться, Бог с нами, он поможет.

От ее слов мне стало немного легче, захотелось поверить в Бога, и у меня получилось, в тот момент я понял, что в Бога начинают верить тогда, когда верить становится больше не во что. Люди создали Его — а не Он людей, в этот вечер я не зашел к Оле, прямиком направился домой. Мне было стыдно, хотя я ничего ей не обещал, стыдно за себя, за всех врачей, что оперировали ее, за людей, что окружали, но больше всего мне было стыдно за Бога, в которого я сегодня поверил и который так безразлично и бездушно смотрел на нее с небес.

Вечером дома я изучил всю историю болезни Оле, и как ни старался найти зацепку, к словам заведующей добавить было нечего. Утром я встал с головной болью и тяжестью в груди, позавтракал и отправился в больницу, по дороге я зашел в магазин и купил карандаши, чтобы развивать моторику пальцев.

Все утро Оле лежала в кровати и теребила в руках тряпочную игрушку, я уселся рядом с ней, достал карандаши и стал учить ее, Оле схватывала все на лету, но делала все равно по-своему: брала в руку карандаш, сжимала его со всей силы и втирала в бумагу. Терла, терла, а потом проводила пальцем по этому месту, пытаясь что-то обнаружить, но не получив нужного, она снова брала карандаш и начинала тереть, пока в бумаге не образовывалась дырка. Из ее действий я понял, что она пытается сделать что-то, чему ее когда-то научили, но понять, что именно, мне не удавалось.

На следующий день я купил мел и доску, Оле все ощупала, а потом повторила то же действие, что и с карандашами, результата не было, мел крошился и рассыпался, не оставляя на доске того, что пыталась нащупать Оле. Ее действия ввели меня в полное заблуждение и дали почву для размышлений о ее прошлой жизни.

Утро пятницы началось как обычно: я встал, умылся, привел себя в порядок и вышел из дома. Всю дорогу я пытался собраться с мыслями, но в голову лезли разные воспоминания, и в основном негативные, я вспоминал отца, который никогда не был доволен мной, маму, от которой также не слышал за всю ее жизнь ничего хорошего. Учебу и то, что сопровождало меня на протяжении всей жизни и мешало, — это страх, который я тщательно прятал и не мог признаться в этом даже самому себе, я мучился, потому что не был в себе уверен.

Операция длилась долго, или мне просто так казалось, для меня это был первый опыт. Первый, потому что я оперировал человека, который мне небезразличен, а не тело, которое привезли на каталке, и это имело для меня огромное значение, я был выжат как лимон, а ведь в обычные дни я проводил по две, а то и три операции.

После операции Оле приходила в себя почти месяц, зима выдалась холодная, дни пролетали один за другим, маленькая девочка, измученная жизнью, лежала на больничной койке, которая стала для нее домом, в вязаных шерстяных носках сиреневого цвета, окруженная кучей старых игрушек. Каждый день я ждал, что Оле пойдет на поправку, не сегодня так завтра я увижу, как она встала и побежала по коридору. Я не оставлял попыток чему-то ее научить, но от неопытности в этом деле у нас обоих не очень хорошо получалось.

Старик перебил:

— Мало кто умеет жить «сегодня».

— В смысле? — спросил доктор.

— Все ждут завтрашнего дня, ждут чего-то, что должно произойти, измениться, улучшиться, так протекает жизнь, и мало кто успевает понять, что она проходит мимо. Люди сами пропускают жизнь мимо себя, не желая принимать ее такой, какая она дана, наивно полагая, что все будет так, как они рисуют в своей голове.

Мужчина опять ничего не понял, и его лицо вытянулось в большой вопросительный знак.

— Может быть, так и есть, я пропускал свою, но я хотел… Я жил ради того, чтобы продлить жизнь другим, долгие годы я боролся за то, чтобы помочь тем, кто смотрит на меня с надеждой и ждет помощи. Я был уверен, что это миссия, которую я должен выполнить, именно я, а не кто-то другой.

— Боролся за них? Или за себя? — спросил старик.

— За них!.. И за себя! — после паузы произнес доктор. — Но с Оле все было совсем иначе, она вдохнула в меня жизнь. И я жил, жил каждый день, ради нас обоих.

— В мире царит абсолютное равновесие, и как бы ты ни прыгал в своей чаше, изменить ее вес не удастся, в рамках твоего маленького мирка действие или бездействие приобретают глобальный масштаб, но стоит взглянуть на себя с высоты всего мира, как ты почувствуешь, насколько призрачно и незаметно твое существование. И стоит ли надеяться на «завтра»?.. — старик умолк.

Доктор глубоко ощутил весь смысл этих слов, где-то внутри стало легче, мышцы его немного расслабились, и по венам потекла теплая кровь. В этот момент ему захотелось посмотреть на старика, и мужчина, не стесняясь, сделал это, если бы не дорога, он бы рассматривал его гораздо дольше, уставившись без всякого смущения.

Глаза старика были наполнены мудростью и хитростью, как показалось доктору, он оценил их с точки зрения обычного человека, а затем стал изучать как врач.

«Белки белые, как у младенца, — размышлял мужчина, — редко такое встречалось в моей практике, обычно глаза выдают, но в этом случае все наоборот. И почему, интересно, старик говорит о людях так отчужденно? Как будто сам не человек, все „вы да вы… люди“… А сам-то кто?».

Старик в это время сидел прямо и грациозно, будто позировал, позволяя доктору хорошенько себя рассмотреть, давая понять, что снова догадался, о чем сейчас размышляет его попутчик.

После небольшой паузы мужчина вспомнил о чем-то и резко сунул руку во внутренний карман пиджака, на колени ему посыпался хлам: какие-то бумажки, старые фотографии, водительские права, последним полетел пластырь, на котором зеленка выцвела до такой степени, что стала бледно-желтого цвета.

— Ну где же?.. — бормотал доктор себе под нос. — А, вот! Нашел!

Он протянул старику свернутую потрепанную бумажку.

— Что это? — спросил тот, перед тем как развернуть.

— Это рисунок Оле, вот, что она умела.

Старик развернул бумажку и стал рассматривать ее, переворачивая туда-сюда, доктора распирало чувство гордости, будто на бумажке была работа как минимум Пикассо.

— Это воск, — сказал старик, — все слепые рисуют воском, чтобы чувствовать рисунок пальцами.

— Да! — воскликнул доктор.

Я очень долго не мог понять, что она делает, но как-то раз в палате перегорели лампы, и, пока производилась замена, я принес Оле свечи, поставил на подоконник и зажег. Оле определила их по запаху воска и характерному потрескиванию, тут же вскочила и стала щупать все руками. Я потушил свечу, чтобы не обжечь пальцы, и дал ей, потом дал бумагу — это я уже сам догадался, — заметил доктор. — Оле положила ее перед собой и стала тереть свечой, терла долго, пока на бумаге не появился толстый слой воска. Сначала мне это показалось чем-то диким, что она делает? Я не понимал, а еще больше не понимал, откуда она это взяла. Затем она положила остатки свечи под подушку и стала водить пальцем по бумаге. Мне надо было уйти, и я оставил ее ненадолго.

Когда вернулся, Оле протянула мне рисунок, на нем ничего не было видно, только на ощупь удавалось что-то разобрать, и то не совсем понятно, что она пыталась изобразить. Но это было неважно, я радовался, что она наконец-то смогла найти занятие, которое ей интересно. Я стал покупать ей свечи и бумагу, а взамен каждый день получал новые рисунки, все они были одинаковыми — бумага, покрытая слоем воска. Вскоре Оле стала рисовать по ночам, а днем спать — это было очевидно, так как на утреннем обходе все медсестры получали по рисунку.

Близились новогодние каникулы, я знал, что у меня будет всего три смены, и заранее позаботился о том, чтобы забрать на праздники Оле домой, жены моей к тому времени уже не было. Ушла, в смысле! — поправился доктор без особой грусти. — Как-то утром я залез в шкаф, искал рубашку и вдруг увидел заднюю стенку, я на ней в молодости фотографии вешал. А с тех пор как женился, ни разу ее не видал: шкаф-то небольшой и всегда был забит, в тот момент пустота в шкафу показалась мне отражением моей собственной жизни. Я встал и на минуту задумался, провел рукой по задней фанерной стенке и понял, что остался один. Сказать, что это убило меня? Не могу, не могу даже сказать, что это меня расстроило, скорее, я просто сильно удивился, так как этот ход не был мною запланирован, и меня немного покоробило от того, что в моей жизни начались перемены, а перемены я не люблю, и уж тем более незапланированные. С другой стороны, я был рад этому событию, где-то глубоко в себе, стараясь держать заданную гримасу, чтобы случайно не увидеть в зеркале облегчение на лице от упавшего с плеч камня, я ведь был женат не по собственному желанию, а потому, что надо. Я в те годы, когда женился, даже и не подозревал, что некоторые вещи, а точнее все, делаются именно по желанию, а не по плану, который кто-то когда-то придумал, чтобы таким, как я было легче жить, и все это я понял лишь тогда, когда у меня появилась Оле. Я прошелся по квартире, тщательно осмотрел каждый уголок, чтобы убедиться, что жена действительно ушла, а не выбросила старые вещи из шкафа, следов ее пребывания в квартире не было, так же, как их не было в моем сердце, будто ее и вовсе никогда не существовал. Осталось лишь несколько фотографий, которые со временем были завешаны рисунками из воска.

Доктора ослепил луч солнца, отраженный сверкающей бляхой на капоте, которую прилепил туда предыдущий владелец машины, это заставило его прищуриться и сосредоточиться на дороге, и он ненадолго замолчал. День был в самом разгаре, солнце палило во всю силу, в салоне машины становилось все жарче и жарче, мужчина почувствовал, как по лбу скатилась капелька пота.

— Надо остановиться! В такую жару ехать просто невозможно, — сказал он и стал сворачивать на обочину. — Тут как раз есть место, где можно недолго передохнуть.

Доктор припарковал машину, выскочил из нее и побежал прямиком в кусты, после долгожданного облегчения он взял бутылку с водой и хорошенько умылся, облив всю одежду и волосы.

— Вы же не торопитесь, батюшка? — спросил он, доставая с заднего сидения коричневый клетчатый плед.

Старик помотал головой и, погладив свою бороду, откинулся в кресле, а доктор в это время отошел от машины метров на сто, расстелил плед под огромными ветками старого дуба, лег на спину и уснул. Гул машин, доносившийся с трассы, будто дефибриллятор, то и дело врывался в его дремлющий мозг, заставляя доктора пробудиться, ему виделись какие-то отрывки снов и воспоминаний. Ноющая боль в спине и коленях от долгой непривычной дороги стала утихать, свежий воздух пьянил и расслаблял.

После нескольких часов сна вытекающая изо рта слюна и ползающая по животу гусеница привели доктора в чувства, он приоткрыл глаза. В узенькую щелку век проник свет — зрачки сузились и заблестели, еще какое-то время мужчина лежал неподвижно, рассматривая плывущие облака сквозь массивные ветви дуба, вставать не хотелось, но и валяться до вечера было тоже не лучшей идеей. Доктор вспомнил про старика и тут же вскочил, потянулся, встряхнул плед, скрутил его и направился к машине.

Старик сидел, как всегда не шевелясь, и смотрел вперед, словно мумия. Доктор уже видел эту картину и ничуть не удивился. Покопавшись в остатках еды, он что-то сжевал и сел за руль.

— Мы проехали только полдороги, — сказал мужчина бодрым голосом, — впереди еще день пути, а то и побольше.

— Ничего, я в порядке, — ответил его попутчик.

Доктор вспомнил, на чем остановился, и продолжил.

Когда я окончательно убедился, что жена не вернется, передо мной открылись двери в новую жизнь, предновогодняя суета навевала хорошее настроение. Раньше этот праздник вызывал у меня лишь раздражение: толпы людей в магазинах, скопление машин в городе — больше ничего, народ толпился в продуктовых магазинах, скупая все, что лежит на прилавках, словно завтра наступит голодовка. А я ведь очень не люблю этого, все дышат одним и тем же переработанным воздухом, обмениваясь бактериями друг с другом. А еще эти очереди!.. Кто-нибудь обязательно толкнет, да еще и начнет разговаривать с тобой после этого.

Утром двадцать пятого декабря заведующая отделением должна была взглянуть еще раз на последние результаты анализов и снимки Оле и вынести свой приговор. То есть дать свое согласие на то, чтобы я забрал девочку на праздники домой. Я хорошо знал всю ситуацию: ее состояние находилось в стабильности, и к тому же я был ее лечащим врачом. Поводов не отпустить не было, но я все равно немного волновался, как выяснилось позже — зря.

В последний день уходящего года мы с Оле вышли из главного здания больницы с большим чемоданом ее вещей, гигантским запасом радости и предвкушением праздника. Я думал о том, как бы побыстрее добраться до дома, оставить чемодан и отправиться в магазины за покупками, нам предстояло многое купить, и в первую очередь новогоднюю елку. Мы шли очень медленно, одной рукой Оле держала меня за руку, а другой то и дело поправляла шапку, чуть великоватую ей. Из-за отсутствия волос голова Оле была маленькой и гладкой, кожа казалась белой, как бумага, ноги были очень худые — одним словом, Оле сильно отличалась от обычных детей ее возраста. Затолкавшись в набитый автобус, я взял Оле на руки, а чемодан поставил рядом с ногами. Груз взвалившейся ответственности держал меня в тонусе, гордость переполняла изнутри, а осознание того, что я очень нужен кому-то, делало меня счастливым.

— Такая большая, а все у папы на руках! — раздался голос старухи сзади.

Оле не услышала, а если и услышала, то точно не поняла, что это сказали ей. Я тоже не отреагировал, так как объяснять что-либо незнакомому мне человеку был не расположен. Автобусная остановка находилась недалеко от дома, буквально в пяти минутах ходьбы, мы вылезли на улицу и потихоньку пошли в сторону дома. Морозный воздух заполнял легкие, слышались отдаленные голоса, шум проезжающего транспорта и чириканье каких-то маленьких птичек. В этом году город был особенно нарядный: огромные елки на площадях устремлялись в самое небо, разноцветные гирлянды перемигивались друг с другом по обе стороны улицы. Мы прошли мимо магазина подарков, заманивающего своим радужным великолепием, большой механический Дед Мороз у входа поприветствовал нас поклоном и веселым звуком «охо-хо», донесшимся из его резинового рта. Проходя мимо, я рассматривал подарочные коробки, стоявшие в витрине магазина: от самых маленьких до самых больших, представлял, что могло бы быть в них, точнее, что бы мне хотелось. Мысли путались, утягивая в пропасть далеких воспоминаний детства, словно большой скоростной лифт, перемещающийся во времени. Я нажал кнопку «обратно» и тут же очнулся, я старался пересказывать Оле все, что вижу, поясняя, объясняя и давая в руки то, что можно пощупать. К сожалению, мой скудный словарный запас не мог отразить всю глубину моих ощущений, хотя и они были не очень уж яркими.

Пока я раскладывал вещи, создавая домашний уют, Оле ощупывала стены в квартире. Я сделал несколько снимков на свой старый фотоаппарат, получилось ужасно — Оле замирала в кадре, сжимаясь и закусывая нижнюю губу, привыкшая к больничным снимкам, она пыталась не шевелиться, все получалось серым и некрасивым, мы пообедали и отправились на улицу.

Без чемодана передвигаться было достаточно легко, даже несмотря на вязкий, как пластилин, слой снега под ногами, пропитанный грязью и реагентом. Оле шла достаточно уверенно, схватившись обеими ручонками за мою ладонь, мы планировали наш праздник: что будем готовить, как нарядим елку и во что оденемся. Оле как всегда поддакивала мне на все предложения.

— А хочешь?.. — спрашивал я снова и снова.

— Да, — отвечала она, не дожидаясь продолжения.

Хотя по большей части она совсем не понимала, о чем я говорю… да и кто я вообще есть, — через паузу добавил доктор. — Мы шли по улице, кишащей людьми, но мне казалось, что вокруг никого нет, нас только двое. Это было удивительное ощущение, мы улыбались друг другу, жмурясь от летящих в лицо новогодних снежинок. Время летело так быстро, что даже вызывало возмущение, хотелось призвать к совести того, кто за это ответственен. Кто-то ведь должен за это отвечать, иначе бы все время давно сбилось и пошло наперекосяк. У входа в магазин, в котором продавались елки, нас встретил еще один «охо-хо» в красном халате, с посохом и длиннющей белой бородой по самые колени…

Доктор резко замолчал и бросил взгляд на старика:

— …как у вас, батюшка. Такая же.

Мужчине стало немного неудобно, потому как показалось, что о бороде он сказал с неким сарказмом и старик мог бы обидеться на это, но тот как всегда промолчал, с гордостью погладив свою белую вьющуюся бороду в очередной раз, и дал понять кивком головы — «продолжай». Доктор немного поерзал на сиденье, бросил взгляд в зеркало заднего вида и продолжил.

Только этот был не резиновый, а настоящий, поэтому и времени на него пришлось потратить побольше. Мороз поставил Оле на пьедестал и стал рассказывать что-то, а она схватила его за бороду и хохотала что было силы. Я встал в сторонку и наблюдал за происходящим, Оле была счастливая, хоть и стояла в луже из растаявшего снега, слетевшего с ее сапог. Идиллию нарушил какой-то гадкий избалованный мальчишка лет пяти, который влетел в магазин с криками: «Смотрите! Дедушка Мороз!» — и тут же начал дергать его за халат.

«Никакой он не Дед Мороз, а просто обычный человек, как и все мы, просто у него работа такая», — подумал я, снимая Оле с пьедестала.

В магазине было очень шумно и душно, выбор елки оказался не так прост, Оле ощупала каждую веточку, игрушку и гирлянду. Выбор пал на маленькую полуметровую елку с пушистыми ветками и множеством пластмассовых игрушек.

На выходе нам снова пришлось задержаться, клоун с лотерейным барабаном прямо-таки перегородил путь. Пока Оле выбирала елку, я видел, как этот плут приставал к другим, периодически наблюдая за нами как за потенциальными жертвами своего обмана. Он быстро и звонко зачитывал свой несложный рекламный текст, в котором говорилось о том, какая удача лежит в его коробке. Меня немного разозлила его настойчивость: может, мне вовсе это и не надо или я тороплюсь, а мне просто не дают прохода. На долю секунды я остановил взгляд на его лице.

Под толстым слоем белого грима и нарисованной улыбкой, немного растекшейся от пота, скрывался человек, простой человек, такой же, как я и другие покупатели. Но в данный момент он не выбирал подарки и не покупал елку, в его глазах читалась завуалированная просьба. Ему вовсе не доставляло удовольствия приставать к людям, впихивая свои билетики, которые, скорее всего, окажутся проигрышными.

Эти мысли растопили мою злобу. Как только клоун закончил говорить и сделал глубокий вдох, чтобы продолжить, Оле засмеялась и протянула руки к барабану, который мигал разноцветными огоньками и издавал пластмассовый звук как в старых музыкальных открытках.

«Сегодня ее праздник», — подумал я и протянул клоуну полтинник.

Барабан открылся, и Оле залезла туда обеими руками. После того как маленькая, плотно свернутая желтая бумажка обрела своего владельца, клоун попытался помочь развернуть ее, чтобы поскорее узнать, что там. Но Оле быстро убрала руки и спряталась за мою спину, сжав билет в кулаке. Клоун сделал еще одну попытку, но Оле снова не отреагировала.

— Ну, нет так нет, — сказал я, и мы наконец-то вышли из магазина.

Когда мы добрались до дома, уже стемнело, по всем каналам начались развлекательные программы. Оле сидела на диване и нажимала кнопки на пульте, а я суетливо бегал по дому, придавая ему праздничный вид. Время близилось к двенадцати часам, наполняя комнату волшебным ароматом новогоднего праздника и запахом мандаринов, которые Оле с легкостью чистила и проглатывала один за другим. Я подумал, что хорошо бы прилечь отдохнуть перед праздником, меня потянуло в сон, и я почувствовал усталость. Лег на диван и прикрыл один глаз, а другим продолжал наблюдать за Оле. Она прекрасно справлялась с досугом сама, ощупывала все, что лежало перед ней, переключала программы, прислушивалась к разным звукам и крутила в руке тот самый желтый «счастливый» билет. Времени на сон совсем не оставалось, я встал и подвинул журнальный стол на середину комнаты. Поставил бутылку шампанского, сок, газировку, конфеты и прочие угощения праздничного стола. Мы сели на пол перед телевизором и стали ждать, последний раз я загадывал желание в бой курантов, когда учился на первом курсе. Я тогда мечтал о чем-то, недостижимом для меня на тот момент, и наивно верил в то, что желания, загаданные в новогоднюю ночь, сбываются.

— Сбылось? — спросил старик.

— Не помню, — ответил доктор, — может, и сбылось, но маловероятно, может и сбывались какие-то мечты в те годы, но гораздо позже ожидаемого времени, когда они уже теряли свою ценность и становились ненужными, поэтому и не запомнились.

— С последним ударом курантов я выпил залпом бокал шампанского и закричал: «Ура!». Оле вскочила и стала прыгать, пританцовывая под гимн, звучавший по телевизору, это было так смешно, что я не удержался и рассмеялся в полный голос.

На лице мужчины появилась улыбка и выступили слезы, старик посмотрел на него и улыбнулся в ответ, открыв рот.

— Я тоже вскочил! — продолжил доктор свой рассказ.

Отодвинул столик, чтобы освободить место для танцев, взял Оле за руки, и мы начали танцевать, но уже под другую музыку — веселую, мы смеялись и танцевали всю ночь. С улицы доносился грохот взрывавшихся в воздухе петард и крики детей. От шампанского немного кружилась голова, Оле прыгала по комнате, елка мигала разноцветными огнями. Под вальс Фельдмана Оле взяла меня за руки, и мы кружились, кружились что было силы, Оле мотала головой в разные стороны, точно попадая в такт. Я смотрел на ее лицо: оно было счастливым, такой я видел ее впервые.

В ту ночь я понял, как кардинально изменилась моя жизнь, цвета стали ярче, предметы — объемнее, и даже вкус привычной еды немножко изменился. Мы продолжали танцевать, а по моим щекам катились большие горькие слезы, по одной щеке — слезы счастья, а по другой — обреченности, беспомощности и собственного бессилия. Я моргал, как старая пластмассовая кукла, пытаясь задавить эти чувства в себе, но слезы подступали все больше и больше, так что сдерживаться не было сил. Я всхлипывал, шмыгал и проглатывал горькие слезы сожаления, в тот момент я был рад, что она не видит моего лица.

Это был самый лучший праздник в моей жизни, — добавил доктор и стер пот со лба. — Загадал ли я желание в эту ночь? Наверное, нет, думал, но не загадал, потому что не хотел себя обманывать и, главное, обманывать своими надеждами Оле.

После праздников мы вернулись в больницу, чемодан Оле стал еще больше, я тащил его на плече, а Оле шла рядом с сумкой игрушек и книг, держась пальцем за мой карман. Наконец-то мы купили шапку, которая была Оле впору, ярко-красную, с большим желтым помпоном. Это я специально выбрал, чтобы было хорошо видно в толпе, ну, так, на всякий случай. В больнице нас встретили радостно, это было совершенно неожиданно для меня — обычно никто не замечал моего присутствия или отсутствия, за исключением моментов, когда я был срочно кому-то нужен. А тут столько внимания, тогда я понял, что восприятие человека в большинстве своем зависит от того, как он сам себя воспринимает. Получается, что все в этой жизни зависит только от нас самих, а не от окружающих нас людей.

На кровати Оле ждали новогодние подарки и конфеты, целый день в ее палате стоял шорох подарочных оберток и запах шоколада. Я ценил каждый прожитый день как последний, радовался каждому утру — как солнечному, так и пасмурному. Каждый день мы ходили гулять, читали сказки и рисовали воском, я старался скрасить серые больничные будни Оле. Так прошла наша первая зима.

8

— Сегодня первое марта! — сказал я Оле, войдя утром в палату и отдернув занавеску.

Лучи утреннего солнца наполнили комнату весенним теплом, палата Оле была похожа на отдел в детском магазине: игрушки заполнили все свободное место, выстроившись рядами вдоль стен и подоконника.

Оле не отреагировала на мое приветствие, я посмотрел на часы — было 8:03. «Наверное, поздно легла», — подумал я и пошел на обход.

Когда, закончив дела, я вернулся в палату, Оле продолжала спать, накрывшись одеялом с головой, на тумбочке рядом с кроватью стоял нетронутый завтрак, чай давно остыл, а каша покрылась тонкой застывшей корочкой.

— Тот день я очень хорошо запомнил, — продолжал доктор. — Ближе к обеду мне сообщили, что одна из моих пациенток неожиданно скончалась, это была женщина преклонного возраста, прооперированная мною недавно. К сожалению, стадия ее болезни не оставляла ни малейшей надежды, я все же рассчитывал еще на пару месяцев, думал, протянет. Она часто приходила к Оле, читала ей книги и рассказывала разные истории, когда они проводили время вместе, я был спокоен, зная, что Оле в хороших руках.

Услышав о смерти этой женщины, я сразу же заторопился сообщить Оле, мне казалось, что, находясь в неведении, она подвергается обману, продолжая ожидать прихода своей приятельницы.

Я вошел, Оле лежала на кровати лицом к стене и что-то карябала на ней пальцем, я присел на кровать и стал подбирать слова.

— Знаешь, — начал я предложение и замолчал.

Мне никак не удавалось сформулировать то, что я собирался сказать, хотелось выложить все как можно быстрее, буквально в двух словах, но я не мог подобрать таких слов, которые смогли бы максимально мягко передать их смысл.

— Иногда так бывает, — снова начал я и замолчал. — Твоя соседка, она… больше не сможет приходить к тебе, — наконец-то мне удалось выдавить из себя слова.

— Почему? — тут же спросила Оле.

— Ее больше нет.

— Она ушла?

— Нет, — ответил я, — Она улетела, на небо. Хочешь, подойдем к окну и помашем ей рукой?

Оле кивнула головой и потянулась ко мне на руки, мы подошли к окну, я поставил Оле на подоконник и стал рассказывать:

— Небо ясное, ни одного облачка нет, солнце в конце дня светит уже не так ярко, свет становится более мягким и глубоким, все люди когда-то улетают на небо, кто-то раньше, кто-то позже.

Оле приложила ладонь к стеклу, оно тут же запотело вокруг ее пальцев, и след ее руки приобрел четкое очертание, на свету были видны тоненькие сосуды и хрящевые косточки в ее худеньких ручках.

Оле больше ничего не сказала в тот день, да и я тоже. В моем графике все было как обычно, я написал свое заключение и передал бумаги. Тело отвезли в морг, из палаты веяло прохладой, в коридоре были слышны удары деревянной швабры о стену и грохот ручки металлического ведра, которое уборщица переставляла каждые полметра. Палата была убрана и готова принять следующего пациента, маня своей приоткрытой дверью, словно хищник, поджидающий новую жертву.

Уже утром в палату положили нового пациента, это был мужчина, я не помню точно ни его возраста, ни лица — за долгие годы работы в больнице все пациенты стали для меня безликими, я потерял им счет, так же как и надежду на их спасение.

Преодолев еще сотню километров, доктор увидел знак «Населенный пункт» и притормозил, значительно сбавив скорость, чувство голода снова начало мучительно раздражать и отвлекать его от непрерывного рассказа.

— Надо бы поесть, — сказал он старику. — И неплохо было бы пройтись, не привык я к такой долгой дороге, раньше в дальние края всегда поездом ездил.

Городок был небольшой, повернув в сторону центра, мужчина увидел привокзальную площадь, усыпанную палатками и маленькими магазинчиками. Доктор нашел местечко в теньке и, заглушив двигатель, выпрыгнул из машины.

Первым, что попалось ему на глаза, была небольшая стеклянная дверь с большими красными буквами «Пельмени», а чуть ниже висела замызганная табличка «Открыто». Мужчина подошел и дернул дверь на себя, но она не открылась, только он собрался было дернуть ее снова, как заметил еще одну надпись: «От себя» — и последовал указанию.

«Достаточно уютно и чисто для подобного места», — подумал доктор и почувствовал стойкий запах вареных пельменей, пропитавший насквозь все помещение.

Внутри оно оказалось простым и незатейливым: несколько белых пластмассовых столиков, накрытых красной клеенкой, маленькая барная стойка и совсем несимпатичная тетя в чепчике и голубом фартуке в горошек, за ее спиной виднелась приоткрытая дверь на кухню, откуда доносились голоса и журчание воды. Доктор с недоверием осмотрел все еще раз, чуть сдвинув брови, а затем сделал глубокий вдох носом, немного задрав голову вверх.

Однако его нахмуренная гримаса в момент растворилась, как только он заметил, что та самая тетя приветствует его милой добродушной улыбкой. Мужчина подошел ближе, поздоровался и уткнулся в меню, напечатанное на листке бумаги и прилепленное скотчем к витрине в прозрачном файле, выбор был небольшой, а точнее сказать, в меню перечислялись добавки к пельменям — единственному блюду на сегодня.

Доктор пришел в замешательство, есть хотелось так сильно, что запах, доносившийся с кухни, никак не давал сосредоточиться и сделать правильный выбор, а выбор ведь всегда надо делать правильно и осознанно, предварительно хорошо подумав, даже если это всего лишь пельмени. И кофе.

— И кофе! — крикнул он вдогонку тете, когда та на полтуловища протиснулась в приоткрытую дверь кухни и повторила все, что только что сказал ей мужчина.

Когда пельмени наконец-то сварились, доктор уже сидел за столиком и подергивал правой ногой, так что пластмассовая белая салфетница, сделанная в виде улитки, стояла на столе и немного вибрировала, готовясь вот-вот выронить одну из аккуратно свернутых салфеток на стол. Наевшись досыта, мужчина откинулся назад и на минуту закрыл глаза, первый раз в жизни он съел что-то, приготовленное не дома и не в больнице, будучи полностью уверенным, что его не хотят отравить. И в процессе поглощения пищи ни разу не задумался о качестве мытья посуды, о грязных руках повара и о сроках давности теста и мяса, он даже не вспомнил о своей жене, хотя эти процессы были всегда неразлучны. Может быть, доктор просто устал и ему надоело тратить свою жизнь на размышления о всякой чуши и неосуществимые мечты о спасении мира, может, он просто устал от самого себя.

Аромат свежесваренного кофе перемешался с запахом пельменей и добавил тепла в созданную атмосферу. Мужчина еще раз тщательно осмотрел каждый уголок помещения, затем провел взглядом четкую линию по стене и остановился на последней капле кофейной пены, свисавшей из трубочки кофеварки над чашкой. Капля держалась из последних сил, растягивая момент сладостного ожидания.

После плотного обеда мужчина вышел на улицу и, убедившись, что старик спит в машине, прошелся вдоль торговых лотков. Впервые за последнее время он почувствовал свободу и облегчение, возможно, это было связано с тем, что его дом и больница остались позади, а вместе с ними — и все его прошлое. А может быть, доктор вновь почувствовал себя нужным кому-то, ведь бедный старик промок насквозь и мог умереть от простуды. Доктор никогда не лечил простуду, а зря: возможно, он был бы счастливым человеком и вовсе не оказался бы здесь и сейчас.

Доктор рассматривал товары, лежавшие на прилавке, это было разнообразное барахло, привлекающее низкой ценой и широким ассортиментом: батарейки, веревки, одежда, кастрюли, вырезанные из дерева поделки и даже женское нижнее белье — именно на нем и остановился взгляд мужчины. Он уставился на развешанные в брезентовой палатке лифчики и стал разглядывать каждый по отдельности. Доктор никогда не занимался подобным, взгляд его выглядел удивленным, а шея была чуть вытянута вперед.

— Что-то хотели? — спросила продавщица — и щеки мужчины окрасились в бордовый цвет, его спасли яркое солнце и недельная щетина на лице.

— Нет, — доктор помотал головой в разные стороны, будто пес, который только что вылез из воды, и тотчас направился в другую сторону.

Снова садиться в машину пока не хотелось, мужчина обошел площадь несколько раз, сделал круговые движения руками и только потом вернулся к машине. Обед и разминка пошли ему на пользу, и доктору захотелось продолжить свой рассказ, он завел машину и выехал на трассу.

Старик продолжал спать, как младенец, еще полчаса, а может, и час. Мужчина даже тормозил чуть более резко, пытаясь ненароком разбудить своего попутчика, но тот никак не хотел подавать признаков жизни, как будто предоставлял доктору время побыть наедине с самим собой и покопаться в собственных мыслях.

Наконец старик заерзал и зашлепал губами.

— Может, воды попьете? — спросил мужчина.

— Да, — согласился тот.

Доктор, не отрывая глаз от дороги, сунул правую руку назад между сиденьями и, покопавшись в сумке, вытащил бутылку с водой.

— Не побрезгуйте, — сказал он, улыбнувшись.

Старик взял бутылку, сделал несколько глотков и покачал головой, доктору хотелось продолжить, он набрал воздуха в легкие, чтобы начать рассказ, но вместо слов выдохнул его обратно.

«Может, я уже достал его своими рассказами, — подумал мужчина и вспомнил историю многолетней давности, когда таксист, подвозивший его с ночной смены, тараторил без остановки совершенно неинтересную ерунду. — Как же мне хотелось тогда, чтобы этот таксист просто заткнулся, вдруг старик хочет просто отдохнуть, а я гружу его своими рассказами?».

— Ну? — тот прервал его мысленный спор с самим собой. — Что же было дальше? Что в результате привело тебя на эту дорогу?

Доктор тут же забыл про таксиста.

— Дальше, — начал говорить он.

Дальше поведение Оле изменилось, она стала менее общительна, не проявляла интереса к новому, я так и записал в ее карте, подумал, может, я слишком сильно давлю, каждый день обучаю ее чему-то новому, и, наверное, для ее состояния это чересчур тяжело. Мы сделали перерыв, слушали спокойную музыку, Оле много спала и целыми днями почти не вставала с кровати.

Вскоре я заметил, что она перестала различать фрукты по запаху и форме, раньше это была ее любимая игра, она в этом была просто профи: ни разу не ошиблась. Фрукты лежали на тумбочке нетронутыми до тех пор, пока не засыхали и кто-нибудь из персонала не бросал их в мусор. Тогда я серьезно задумался о том, что это были не просто усталость и переутомление.

Весной многие ушли в отпуск, и на меня повесили еще несколько больных, я разрывался на части между работой и Оле.

Доктор замолчал, потому что не ожидал, что собственные слова повергнут его в такой шок.

— Я разрывался на части между работой и Оле, — повторил он еще раз, — она давно перестала быть для меня работой, — и снова переварил сказанное в своей голове.

Домой я приходил только для того, чтобы поспать и переодеться, и иногда еще постирать вещи, когда в шкафу не оставалось ничего чистого. В моем жилище царил полнейший кавардак: вещи валялись беспорядочно, полки и шкафы застилал толстый слой пыли и лишь в некоторых местах виднелась «жизнь» в виде отпечатков пальцев и следов на полу от грязной обуви. На кухне всегда была навалена грязная посуда, чашки торчали одна из другой, такая пирамида иногда достигала полуметра. На самом деле такое было со мной впервые, я всегда держу все в чистоте, но тут я просто не замечал того, что происходит вокруг меня, вскоре ко мне стала приходить соседка, подруга моей бывшей жены, чтобы хоть иногда наводить порядок и разбирать пирамиды. Жена попросила ее об этом, чувствуя вину за свой уход и решив, что именно он поверг меня в такое уныние, — доктор усмехнулся и продолжил говорить: — Собственно, переубеждать ее в обратном я был не намерен. Иногда, правда, присутствие чужого человека меня раздражало, особенно в моменты, когда срочно требовалось что-то найти, а я не мог этого сделать, так как не знал, куда это было убрано.

В один из таких дней я вернулся со смены и упал спать, упал в прямом смысле этого слова. Было несколько внеплановых операций, новые пациенты, за всю смену я не смог ни разу присесть, заснул моментально, даже не сняв, кажется, ботинки и рубашку. Из глубокого сна меня, словно за веревку, вытащил телефонный звонок, долгий, продолжительный и прерывистый звон раздавался прямо над ухом. Каждый раз, когда звонок стихал, я надеялся, что этот был последним, но новый залп опять заставлял меня вздрагивать, я пытался не обращать на него внимания, закрывался подушкой, одеялом, но ничего не спасало. Не открывая глаз, я снял трубку и промычал что-то в нее.

Это была медсестра, я, собственно, и не сомневался, что это звонят из больницы, но никак не ожидал, по какому поводу, она сообщила мне, что Оле сильно ударилась головой об угол в своей палате, потеряла сознание и упала, ее быстро обнаружили, так как звук удара услышали в коридоре. Ссадину на лбу уже зашили, и нужно было сделать обследование, так как удар оказался сильный.

Эта новость тут же привела меня в чувство, я вскочил и начал собираться, тело ломило от усталости, в глаза будто насыпали песок, а в голове запутался комок мыслей, перемешанный с чувством вины и ответственности. Я думал о том, что заставило ее встать и удариться с такой силой, может, приснился страшный сон? Такое было несвойственно Оле — она очень медлительна и осторожна, всегда ощупывала предметы впереди себя. К тому же этот угол она хорошо знала и уже много раз к нему подходила. Меня тревожило то, что состояние Оле резко ухудшилось, а это совсем не входило в наши планы, до недавнего времени я был уверен, что держу все под контролем, но последние события убедили меня в обратном. Я понимал, что не справляюсь с возложенным на меня объемом работы из-за отсутствия некоторого персонала и заведующей отделением. Надо было бы сообщить ей об этом, но я боялся, я прокрутил в голове несколько раз, как позвоню и попрошу помощи, но мысль о том, что придется признать свое поражение, угнетала меня еще больше. Я решил, что справлюсь сам: оставалось полторы недели, потом из отпуска должен был вернуться врач, работавший со мной в отделении, и тогда я смог бы заняться Оле.

С этого дня Оле временно перевели в отделение реанимации, где она находилась под постоянным контролем, чтобы подобный случай не повторился, общалась она очень мало, и в какой-то момент мне даже показалось, что она не узнает меня, а если и узнает, то среагировать не может, я чувствовал, что должен что-то сделать, но пока не понимал что.

В тот день мне было особенно грустно, вечером я зашел в палату Оле, там еще не успели прибраться: одеяло было скомкано, игрушки разбросаны, на полу, около угла, об который она ударилась, лежала кукла и желтый лотерейный билет, купленный нами у клоуна в канун нового года. Тот самый, который Оле так и не захотела вскрыть, я поднял его, сжал в руке, сел на кровать и стал рассматривать, скрученный в трубочку, слегка замусоленный кусочек бумаги, таивший в себе надежду на призрачную удачу, лежал у меня на ладони, между линией жизни и линией судьбы. Если бы все было так просто, и он мог бы что-то изменить… Я никогда не понимал, зачем люди придумывают эту ерунду, и только сейчас осознал, что иногда так проще, проще обмануть себя, чем принять все то, что есть на самом деле.

— Некоторые люди обманывают себя всю жизнь, — неожиданно вставил старик.

— Это счастливые люди, — заметил доктор, — у них есть возможность обманывать себя всю жизнь, но скорее всего, они даже не подозревают об этом.

Я долго смотрел на этот клочок бумаги, пытаясь передать ему свои мысли, потом положил его в карман своего халата, встал, собрал разбросанные по полу игрушки, выключил свет и ушел.

Прошла еще одна неделя, световой день удлинялся, а остатки грязного снега на обочине уменьшались с каждым днем, я переставлял квадратик на календаре с одного числа на другое и ждал какого-то непонятного чуда.

Когда наконец-то часть обязанностей с меня сняли и анализы Оле были готовы, я стал тщательно изучать все, что происходит с ней, я старался не торопиться с выводами, и заведующая отделением тоже, как и всегда, она долго изучала снимки, прищуривая глаза и поправляя очки, съехавшие на край носа. Я видел эту картину неоднократно: она никогда не делала заключение сразу, всегда откладывала решение на потом, чтобы еще раз все пересмотреть и прийти к окончательным выводам.

Наконец она подняла голову.

— Иди домой, — сказала она мне, — поспи, отдохни, иначе от тебя не будет никакого толка.

И она была совершенно права, в тот момент я действительно нуждался в отдыхе, я пришел домой и уснул так, что разбудить меня было невозможно: даже если бы кто-то стрелял над ухом, я бы все равно не проснулся, проспал часов десять, может, двенадцать.

Разбудил меня какой-то непонятный шум, я открыл глаза, был день, во рту пересохло, в квартире царила полная тишина, слышалось только, как в ванной шумит вода в трубах. Я пролежал еще какое-то время не двигаясь, потом перевернулся на бок и снова задремал.

На улице стемнело, когда я проснулся снова, вечерело. Я выспался, но не отдохнул, требовалось снова ехать в больницу и готовить Оле к очередной операции, хотя операцию еще не назначили, я уже знал, что она будет, и в ближайшее время, за последние два месяца опухоль в голове Оле сильно увеличилась, что вызвало дезориентацию и прочие последствия. Возникла срочная необходимость удалить ее, шансы, что операция пройдет успешно, были невелики.

Как я и предположил, операцию запланировали на утро следующего дня, я собрал все свои силы воедино, попытался сконцентрироваться и абстрагироваться от всех своих страхов и неудач, преследовавших меня на протяжении многих лет.

В день операции я был как никогда сосредоточен и собран, ранним утром я шел по длинному больничному коридору, ведущему в операционную. Лампа на потолке моргала синим светом и потрескивала, в момент вспышки открывая взору старые потертые стены, я перебирал в памяти своих пациентов, их лица, глаза. То, что они говорили и даже о чем они думали, оказавшись у меня на столе, их было столько, что не вспомнить даже половины, в моем сознании отпечатались только отдельные моменты.

Я надел чепчик, халат и зашел в операционную, Оле лежала на столе, глаза ее были приоткрыты, но жизни в них уже не было. Медсестра подвезла капельницу, воткнула трубки, вставила иглу, сняла с нее колпачок и взяла руку Оле, нащупав вену, она аккуратно ввела иголку под белую тоненькую кожицу и опустила руку обратно, капли быстро бежали по трубке, я практически не замечал монотонного шума работающих аппаратов.

Подошли мои коллеги, еще два врача, они разговаривали о чем-то своем, Оле являлась для них таким же пациентом, как и все. И это было гораздо правильнее, нежели то, что происходило со мной в тот момент — во время операции врач должен испытывать безразличие к пациенту, а точнее к телу, которое лежит у него на столе. Все знали о моем отношении к Оле и обо всем, что происходило последнее время, но никто не решился посоветовать мне отказаться от участия в операции. И даже заведующая отделением, женщина умная и точная в своих решениях, на этот раз совершила большой промах, назначив меня, она не решилась бы отстранить меня, а я, может быть, и ждал этого, но не смог сказать. И в результате я стоял перед операционным столом, на котором лежал маленький человек без единого шанса на жизнь, значивший для меня все, и именно от меня ждали того, чего сделать я не мог, это и был тот самый момент, которого я неосознанно боялся всю жизнь. Я снова и снова гнал от себя эти мысли, пытался собраться и сосредоточиться, но эмоции, которые я сдерживал в себе всю жизнь так сильно, что мне казалось, будто у меня их и вовсе нет, лезли наружу с все большим рвением.

Я набрал в шприц нужную дозу снотворного и подошел к Оле, мои руки тряслись, я старался не смотреть на нее, я вставил шприц в капельницу и начал вливать препарат, наблюдая за тем, как приводится в действие смертный приговор, вынесенный самим Господом Богом. На лбу выступили капельки пота, медсестра подвезла инструменты, и через несколько минут нужно было начинать операцию.

Я убедился, что наркоз подействовал, и приступил. Пульс ослаб, давление упало, я не был уверен, что держу ситуацию под контролем, именно это выводило меня из равновесия, машина качала кислород, все показатели были в норме, кроме моих собственных.

Доктор замолчал, говорить ему стало гораздо тяжелее, чем было до этого, он еле-еле выдавливал из себя слова, сглатывая остатки горечи своих воспоминаний. Мужчина прервал свой рассказ на несколько минут, пытаясь за это время взять себя в руки и не потерять управление.

Его попутчик смотрел вперед, поглаживая правой рукой свою старую седую бороду, мысли его, казалось, находились далеко, а в глазах не было ни малейшего сострадания.

— Врач должен быть безразличен к своему пациенту, — повторил старик слова доктора, — только это может гарантировать успех, это истина, это верно, — добавил он и положил руку на колено, наконец-то оставив бороду в покое.

Разбитая дорога местами вынуждала притормаживать, что сильно замедляло путь, переваливаясь с одной кочки на другую, старенький фиат будто вздыхал от усталости, но преодолев очередное препятствие, снова набирал скорость. За все время пути доктор ни разу не задумался о завтрашнем дне, о том, что будет потом, когда настанет осень, зима, о том, как он будет жить и что делать. Он как будто погрузился в транс, рассказывая события своей жизни за последний год, что, собственно, и представляло собой всю его жизнь.

Количество машин увеличилось, это свидетельствовало о том, что где-то поблизости была жизнь. Позади оставались города и поселки, большие и маленькие, фиат обгоняли: кто-то торопился, а кто-то просто ехал с определенной скоростью и не хотел замедляться. Доктор заглядывал в каждую проносящуюся мимо машину, провожая взглядом до тех пор, пока она не скрывалась из виду.

— Операция шла очень долго, почти шесть часов, — продолжил он, — но ожидаемого результата она не дала.

Опухоль головного мозга не смогли полностью удалить, метастазы и большое количество жидкости усугубляли положение, шансов на то, что Оле сможет очнуться после операции, не было, обычно люди в этом случае говорят: «Надо надеяться на чудо». И на какое, мне интересно?.. Я хоть и желал этого больше всех остальных, но как врач знал, что никакого чуда не произойдет. А потому, когда я вышел из операционной, меня переполняли противоречивые чувства, я понимал, что не смог сделать ничего и все эти старания оказались бесполезны, по сути своей, все это было похоже на цирк.

Мы занимаемся тем, что заведомо обречено на провал, но все равно делаем это, потому что так надо, потому что по-другому и быть не может.

После операции Оле снова перевели в блок реанимации, я зашел к ней перед тем, как уйти домой, сел рядом, взял ее руку и сжал в своей — реакции не последовало, дыхание было слабым, но самостоятельным.

Я встал и вышел, в тот день я не сел в автобус, а шел пешком до самого дома, километров десять или, может, пятнадцать, я шел вперед, опустив голову вниз, видя перед глазами лишь мелькающие мысы своих ботинок, которые двигались все быстрее и быстрее, пытаясь догнать собственную тень. Я убегал от самого себя, от своего маленького мирка, в котором наступила ночь.

Старик посмотрел на доктора. Жизнь шла вперед, а доктор, вопреки всем ее законам, двигался назад, пытаясь разглядеть в ней блеклые оттенки собственного существования.

— С этого дня, — продолжил он, — я стал жить по-другому, дни тянулись медленно и мучительно, в больнице меня встречали с грустью и состраданием, что еще больше усугубляло мое состояние, я жил, но порой мне казалось, что я умер и попал в ад.

Мужчина замолчал, однако, ему явно хотелось что-то добавить, и это что-то сидело внутри доктора и разъедало его изнутри.

— Возможно, если бы Оле оперировал не я, а другой врач, она не превратилась бы в растение, может быть, это был ее последний шанс, но я не предоставил ей его из-за собственного страха и неуверенности.

Доктор свернул на обочину и остановил машину, закрыв руками лицо, он всхлипнул несколько раз, затем протяжно шмыгнул носом и добавил: — Я не хотел, чтобы так получилось, — он достал из кармана платок, протер им лицо и снова поехал.

— После операции Оле прожила еще три недели, состояние ее ухудшалось с каждым днем. Я был с ней рядом, как и обещал, всегда рассказывал о том, что происходило на улице, держал ее за руку и приносил свежие фрукты, это — то малое, что я мог сделать для нее.

— Это очень многое, — перебил старик, — это очень многое! Ты сделал столько, сколько не сделал никто. Ты неправильно оцениваешь свои поступки, себя и все, что тебя окружает, каждый человек делает ровно столько, сколько должен, не больше и не меньше — запомни это.

Он сказал это с такой уверенностью, что доктору оставалось только поверить в это.

— Вечером, — продолжил мужчина, — моя смена закончилась, и я поехал домой, измотанный страшными ожиданиями, я потерял счет дням, мне казалось, что я живу в каком-то зацикленном круге, из которого никак не могу выбраться.

Ночью меня разбудил телефонный звонок, было почти четыре часа утра, еще не рассвело, я взял трубку и ответил.

В ту ночь дежурил мой коллега, он сообщил мне, что Оле умерла, я был полностью готов к этому. Не знаю почему, но я никак не отреагировал на его звонок, сказал, что буду утром к началу смены, и поблагодарил его.

Я умылся холодной водой и подошел к окну на кухне, открыл его и вздохнул полной грудью, свежий прохладный воздух обволакивал мое тело, начало рассветать, я стоял и смотрел в никуда до тех пор, пока на улице не стало совсем светло. Я даже не могу сказать, о чем думал в этот момент, наверное, ни о чем, я много раз представлял, что буду чувствовать, когда Оле не станет, и мне становилось больно от этих мыслей, но когда это случилось, я не испытывал ничего. Мне даже было немного стыдно перед самим собой, наверное, я должен был быть с ней в этот момент, но к сожалению, меня не было.

Жизнь моя снова стала пустой, Такой же, как и до того момента, когда появилась Оле.

— Не-е-ет, — протяжно перебил старик, — пустой она была тогда, когда ты думал, что она полна, а полной она стала, когда тебе показалось, что она опустела. Именно когда ты осознал, чем она была заполнена, счастлив ты от этого или нет — другой вопрос, — добавил он, — зависит от эмоционального диапазона каждого. Это индивидуально, отсюда и жизнь у всех — индивидуальная!

Старик обладал такой силой внушения, что доктору показалось, будто он попал на стол хирурга высшей категории, которому наверняка можно доверять и быть уверенным, что из-под его ножа он точно выйдет здоровым.

Утром я пришел в больницу и сразу же стал ловить на себе взгляды, полные жалости и сочувствия, до самого вечера я не находил в себе сил говорить или делать что-то.

На следующий день тело отправили на вскрытие, как врач, проводивший операцию, я был обязан присутствовать, пришел и сделал все, что от меня требовалось. Я вел себя как робот, в которого заложили программу с точными указаниями. Вечером того же дня я остался дежурить в больнице, всю ночь просидел в кресле, покачиваясь вперед и назад под тиканье часов, висевших на стене над открытой дверью. В коридоре время от времени хлопали двери и виднелись силуэты медсестер, разносивших по палатам лекарства, незаметно для себя я уснул.

Мне приснился сон, словно я бегу по светлому больничному коридору, а передо мной везут каталку, я не знаю, кто на ней… Вижу только, что каталку окружили врачи, все что-то кричат. Я пытаюсь догнать их, чтобы понять, кто это, но не могу — ноги будто вязнут, затем я вдруг понимаю, что бегу босиком, смотрю под ноги, а там — капли крови, я иду по ним, вновь и вновь вступая в теплые лужи. Это отвлекает меня, и каталка уезжает все дальше и дальше, я поднимаю голову и вижу, как ее провозят сквозь двери, я бегу, но двери закрываются прямо передо мной, и в этот момент я погружаюсь в воду, вода теплая, голубая. Я падаю в бездну, глаза мои открыты, и я вижу, как на поверхности воды играет свет, пытаюсь всплыть на поверхность, гребу изо всех сил, чтобы сделать вдох, но что-то тянет меня вниз, мне не хватает воздуха, и я задыхаюсь, чувствую, как вода заполняет мои легкие.

В этот момент я проснулся и сделал глубокий вдох, подскочив в кресле, затем еще несколько. Я почувствовал, как каждая клетка моего организма насыщается кислородом, сердце стучит, как барабан. Это сон. Но в нем — вся моя жизнь.

Тогда я понял, что больше не могу находиться в больнице, что каждая минута моего пребывания там убивает меня и сводит с ума, мне хотелось кричать об этом, кричать и бежать прочь. Я так и сделал, первый раз в жизни я сделал то, что мне хотелось, и мне было абсолютно все равно, что случится дальше. Я вышел из главного входа больницы и двинулся вперед, несколько раз я останавливался и оборачивался: смотрел на окна своего кабинета. Ветер трепал мои волосы и края расстегнутого белого халата, когда я обернулся в последний раз, окна уже были похожи на маленькие желтые точки. Больше я никогда не видел свою больницу.

По дороге я сильно замерз: к вечеру похолодало, поднялся сильный ветер, и начал накрапывать дождик, я запахнул халат и сунул руки в карманы. Пальцы гуляли по ним, ощупывая и перебирая содержимое, и вдруг уткнулись во что-то очень знакомое… тот самый желтый лотерейный билет! Я даже и забыл, что положил его сюда, до самого дома я сжимал его в руке, не вынимая из кармана, думал, может, сейчас наступил тот самый момент, когда стоит открыть его и взглянуть на выигрыш? Возможно, я бы так и сделал, если бы билет был моим.

Дома я пробыл три дня, все это время я копался в своих вещах, перекладывая их с места на место, все они были мне отвратительны, потому что напоминали о разных событиях, происходивших со мной. То, что казалось мне ценным когда-то, сейчас стало пустым и бессмысленным, я решил, что если разом избавлюсь от всего, мне станет легче. Открыл секретер и выгреб обеими руками все из самой глубины — на пол посыпались книги, старые доклады, шкатулки и куча прочего хлама, я сложил все в большой полиэтиленовый мешок и поставил его к входной двери.

Там же оказалась и коробка с коллекцией открыток, собранных женой за годы нашей совместной жизни, я вынул ее из мешка и открыл. Мамины письма лежали отдельно, аккуратно перевязанные ленточкой, я развязал ее и вытащил одно из середины. В письме мама рассказывала о своей жизни, большая часть, конечно, была отдана советам: как и что надо делать. Этому письму около пятнадцати лет, но на удивление я и сейчас помню, как читал его первый раз.

Я был уставший, со смены, думал только о работе, лег в кровать и развернул конверт, рука уже тянулась к выключателю, а письмо оказалось длинным и, как я тогда думал, бестолковым, я читал его через строчку, проглатывая конец предложений, представляя, чем они могут закончиться. За пятнадцать лет бумага пожелтела, чернила выцвели и у письма появился легкий запах старого дерева.

Сев на диван, я положил стопку рядом с собой и развернул письмо, перед тем как начать читать, рассмотрел каждый миллиметр бумаги — край был немного надорван, видимо, это случилось при вскрытии письма или оно повредилось, когда мама вырывала листы из тетради.

Я начал читать, вглядывался в каждую букву, аккуратно выведенную маминой рукой от первой до последней закорючки, пытаясь насладиться каждым словом. По ощущениям это можно было сравнить с тем, как в детстве я слизывал остатки варенья с тарелки. Теперь эти слова казались мне совсем не пустыми, а наоборот, настолько ценными, что я бы не пожалел отдать пятнадцать лет своей жизни ради того, чтобы почувствовать это тогда, когда читал письмо первый раз. Я знал, что мама не обижалась на меня за мое безразличие и невнимание, я занимался благим делом, и она гордилась мной, может, это и не так, но по крайней мере я живу с этим и мне так проще.

Стены дома стали превращаться в тиски, сжимавшие меня все сильнее и сильнее, утром я встал, принял душ и начал собираться.

— Думал, поеду на поезде, но поскольку возвращаться я точно не собирался, вещей пришлось взять прилично, да и есть же машина, так пусть послужит! — ухмыльнулся доктор.

— Конечно! — с улыбкой ответил старик, — с машиной-то куда проще!

— И вас везу! — добавил мужчина.

В то самое утро, когда доктор загружал сумки в машину, сдвинув брови от напряжения и пытаясь ничего не забыть, работники морга готовили тело маленькой Оле к передаче в городской муниципальный крематорий. После того как невостребованное тело пробыло в морге пять дней, его одели в белую льняную рубашку и положили в простой деревянный гроб.

Доктор загрузил вещи в багажник, а в другой части города толстый невысокий мужчина в синем комбинезоне с сигаретой во рту без малейшей эмоции на лице закрыл крышку гроба, поставил на нее небольшой гвоздик в самом уголке и, прицелившись, ударил по нему молотком. Гвоздь вошел полностью с первого удара, мужчина опустил молоток, сделал глубокую затяжку, а затем повторил процедуру с другой стороны гроба.

— Забирайте, готово! — крикнул он в открытую дверь и затушил брошенный под ноги окурок.

За это время доктор успел три раза подняться домой и спуститься обратно к машине. Убедившись, что ничего не забыл, он сел на водительское сидение и, нагнувшись, посмотрел на свое окно в последний раз.

Машина тронулась и, проехав по луже, окатила тротуар свежей дождевой водой.

— Ну а дальше Вы все знаете, — сказал доктор с некоторым облегчением.

Возможно, это облегчение возникло только от того, что рассказ был наконец-то закончен и теперь на свете появился человек, который знает все то же, что и он сам, хотя наверняка нашлось что-то, чего мужчина не захотел рассказывать и утаил от старика, но скорее всего, это была какая-нибудь мелочь, не повлиявшая на общий рассказ.

Доктор терпеливо ждал, что старик сейчас вынесет свой вердикт или по крайней мере хоть как-то прокомментирует его жизнь, но тот молчал, продолжая смотреть вперед и наслаждаться дорогой, и только через некоторое время поднял руку и показал указательным пальцем направо:

— Нам вон туда, направо! Эта дорога идет в объезд города, она чуть длиннее, но зато лучше и свободнее.

Мужчина сбросил скорость и свернул за указателем направо, дорога поднималась в гору, потом резко спускалась вниз, двигатель тарахтел и периодически захлебывался. Доктор посмотрел на приборы: все было в норме, стрелка бензобака опустилась вниз до самого последнего деления, и загорелась лампочка.

— Надо бы подзаправиться бензином, — сообщил старику водитель.

— Скоро будет поворот, мы выйдем на главную трассу, там заправок много! — сказал тот.

«Видимо, не первый раз тут едет, — подумал мужчина. — Надо же, какой необычный старик. Перевидав столько людей в своей жизни, я думал, что уже ничему не удивлюсь, вот бы осмотреть его с помощью рентгена, наверняка найдется куча всего, что нужно лечить», — несмотря на то, что доктор уже никогда не наденет свой белый халат, размышлять он продолжал в привычном для него стиле.

Через небольшой промежуток времени, как и говорил старик, на дороге появилась первая заправочная станция, мужчина вывернул руль и включил рычаг правого поворота, вслед за протяжным скрипом поворотник начал тикать, словно заведенная бомба.

Дождавшись свой очереди, доктор припарковал машину, вынул ключи из зажигания, достал бумажник и вышел на улицу, он вставил пистолет в бензобак, зафиксировал курок и, потянувшись, увидел, что старик уперся одной рукой в сиденье, а вторую протянул в сторону открытой водительской двери и хочет что-то сказать. Мужчина наклонился.

— Неважно, что ты делаешь и как, важно, ради чего! Обманывай других, но не обманывай себя. Живи так, чтобы у тебя не оставалось ощущения, что это был твой шанс, а ты его не использовал.

Доктор раскрыл рот от удивления и хотел было записать все, сказанное стариком, чтобы не забыть, но в этот момент пистолет щелкнул и отвлек его внимание, он поторопился вынуть пистолет из горловины, и брызги зловонного горючего полетели прямо на его брюки.

— Черт! — воскликнул мужчина, — от этого запаха теперь не избавиться!

Растопырив пальцы, доктор вошел в автозаправочный магазин и стал озираться в поисках туалета, увидев дверь с двумя человечками, он решительно направился к ней.

— Это женский, — послышался писклявый голос сзади.

— Черт! — еще раз воскликнул мужчина и повернулся к другой двери.

После того как почти все мыло было выдавлено и вылито полтонны воды, доктор наконец-то вышел из туалета и подошел к кассе.

— Третья колонка, — сказал он и протянул деньги.

Возвращаясь к машине, он продолжал обнюхивать свои пальцы, пытаясь учуять едкий запах бензина.

Старика в машине не было, мужчина окинул взглядом заправочную территорию и, продолжая тереть пальцы, встал в стороне.

— Вы не могли бы подвинуться? — крикнул водитель из машины, стоявшей в очереди.

— Конечно! — воскликнул доктор и тут же бросился к своему фиату.

Обычно он вел себя очень вежливо и не допускал таких неловких ситуаций, но только не в этот раз, за время пути он уже неоднократно делал то, что в обычной жизни было для него совершенно недопустимым.

Подойдя к машине, мужчина дернул за ручку, но та оказалась заперта, он тут же сунул руку в карман брюк, достал ключ и открыл свой фиат. Отъехав от колонки метров на пять, доктор припарковался так, чтобы никому не мешать, вышел на улицу, оперся на капот и, зажмурившись, поднял голову вверх.

Прошло минут десять-пятнадцать, он устал стоять и сел обратно в машину, а через некоторое время снова вылез и пару раз обошел вокруг нее.

«Жарко! — подумал мужчина и снял пиджак, — сколько же можно копаться в туалете? — продолжал он размышлять, — странно, что, стоя у кассы, я не заметил, как старик прошмыгнул мимо».

Время шло, машины приезжали, заправлялись и уезжали, доктор ходил кругами, стоял, сидел, пил, рассматривал людей и размышлял, как и всегда, он пытался разобраться в чьей-то чужой жизни, не замечая, что происходило в его собственной.

Прошло около часа, но старик так и не появился, доктор зашел в магазин, прогулялся между рядов, затем заглянул в туалет. Одна из кабинок была закрыта, он не знал, как вести себя в такой ситуации, и решил просто постучать.

— Занято? — спросил он.

— Занято, — ответил грубый мужской голос.

Доктору стало стыдно, и он пулей вылетел из туалета, заметив, что между торговыми рядами кто-то есть, мужчина направился туда. Сотрудница магазина стояла, нагнувшись вниз, и что-то раскладывала на самой нижней полке.

— Простите, простите, — обратился к ней доктор.

Женщина подняла голову.

— Вы не видели старика? С белой бородой, в церковной рясе? Он пошел в туалет час назад, и я не могу его найти, глупо, понимаю, но вот такая ситуация.

Женщина выпрямилась, расправила плечи, посмотрела по сторонам, потом окинула доктора взглядом и проговорила:

— Нет, не видела, там у дверей есть охранник, спросите его.

— Спасибо! — ответил мужчина и направился к выходу.

Его суета и растерянный вид стали привлекать внимание.

— Что-то случилось? — крикнула кассирша из-за прилавка, она хоть и была занята по самое горло, но все же успела заметить, что мужчина блуждает по заправке уже довольно долго и явно что-то ищет.

— Да, — ответил доктор и подошел к кассе, — я не могу найти своего спутника, он пошел в туалет час назад и до сих пор не вернулся, он очень старый, с бородой и в церковной рясе, — жестикулируя, объяснил мужчина.

Очередь застыла в изумлении.

— Нет, — ответила кассирша, — такого человека я не видела, спросите у охранника, он на улице, — и показала пальцем на дверь.

Доктор выбежал на улицу, охранник стоял сбоку от входа, курил и грелся на солнышке, одна его рука была засунута в карман, во второй дымилась сигарета, правая нога немного подергивалась, будто пританцовывая.

Доктор подошел ближе.

— Простите, я ищу… простите… — произнес он, но реакции не было.

Он приблизился еще на полметра и заметил, что в ушах охранника торчали наушники, голова покачивалась из стороны в сторону, а губы беззвучно шлепали. Мужчина провел рукой перед лицом охранника, и тот немного подпрыгнул от удивления, быстро выдернул наушники из обоих ушей и вопросительно посмотрел на него.

— Простите, — заново начал доктор, — я не могу найти своего спутника, это очень старый человек, с белой бородой, в церковной рясе.

— В чем? — сморщив лоб, перебил охранник.

— В рясе, — повторил доктор, — в балахоне, в черном, не видели?

— Не-а, — сказал охранник, — у нас тут нет таких.

— Ясно, — ответил мужчина и пошел в другую сторону.

Тщательно осмотрев территорию заправки еще раз, он заметил молодого паренька, который помогал заправлять машины.

«Он был рядом со мной, когда я облился бензином, точно-точно!» — радостно вспомнил доктор.

Подбежав к пареньку, он перебил его беседу с молодой дамой:

— Слушай, ты помнишь меня? Я облился бензином.

— Ну да, — удивленно и растерянно произнес парень.

— Ты видел старика, который сидел в моей машине?

Парень задумался и улыбнулся.

— Не припомню, может, и сидел, но я не видел, я в машины не заглядываю, а то скажут еще…

— И как он выходил, тоже не видел?

Парень помотал головой в разные стороны.

— Черт! — сказал доктор.

Он находился в полной растерянности, отойдя в сторону, он сел на тротуар и положил руки на голову, от яркого солнца лицо тут же вспотело, и по шее побежала капля пота.

Доктор пытался понять, куда мог деться старик.

«Вряд ли он просто сбежал, не попрощавшись, это глупо, тем более для человека его возраста, это можно было бы допустить, если бы тот был маленькой девочкой, которая обиделась на то, что я не открыл ей дверь. Может быть, старик не знал, что на заправке есть туалет, и пошел в кусты, а там ему стало плохо от жары, и он упал в обморок? — предположил он и тотчас ринулся прочесывать окрестности, — версия не очень, но другой пока нет».

После долгих и утомительных поисков доктор вернулся к своему фиату, не найдя ничего, кроме зарослей репейника и пакетов с мусором, выброшенных из проезжающих мимо машин, солнце село, и воздух стал более прохладным, он продолжал ждать.

В конце дня из магазина вышла та самая кассирша и предложила доктору помощь, какую — она сама не представляла, ей просто было жалко бедного человека, который столько времени сидит на асфальте и чего-то ждет.

Мужчина отказывался от всего, что предлагала женщина, мотая головой в разные стороны.

— Ну нет так нет, — подумала кассирша и вернулась в магазин.

Стемнело. Гул, доносившийся с дороги, начал стихать, машины проезжали реже и быстрее, доктора стало доставать назойливое жужжание комаров, и он переместился в машину, с одной стороны, он понимал: старик, скорее всего, не вернется, но с другой, убеждал себя, что надо еще немного подождать — для полной уверенности. На самом деле такая уверенность уже имелась, просто доктор не мог смириться с тем, что всю оставшуюся жизнь ему придется думать, куда делся этот непонятный старик, почему он ничего не сказал? И даже не попрощался?

Он думал, думал о старике, о себе, Оле, своей жене и всей жизни в целом.

Наступило утро, солнце только показалось над густыми макушками деревьев, не успев высушить капли утренней росы, покрывшие старый зеленый фиат, заночевавший на парковке заправочной станции в нескольких километрах от границы.

Доктор открыл глаза и первые несколько минут просидел не шевелясь, потом, сморщив лицо, повертел головой в разные стороны, осматривая себя самого и машину. Он вспомнил последние два дня, прокрутив их в голове, как в ускоренной перемотке, открыл дверь, вывалился на улицу и стал разминать свое затекшее тело, делая руками неуклюжие движения, напоминающие школьную зарядку. После очередной ночи, проведенной в машине, доктор чувствовал себя выпотрошенной рыбой на разделочной доске.

Старик не вернулся.

С этой мыслью он окинул взглядом заправочную станцию, сделал шаг в сторону машины и вдруг остановился, лицо его выражало озарение, глаза были широко открыты, нижняя губа — прикушена.

«Сумка! Сумка старика! Она же в багажнике! — доктор включил ускоренную перемотку своей памяти назад, к тому месту, когда он видел старика последний раз. — Ключи я вынул из зажигания и положил в карман, все это время они были там, значит, забрать ее он не мог, да и с ключами он все равно не смог бы открыть багажник, потому что тот сломан и сделать это непросто даже мне».

Доктор кинулся к багажнику, достал связку ключей, выбрал нужный и воткнул его в замочную скважину, нервно потеребив ключ, он услышал, как замок с трудом щелкнул, и крышка багажника стала со скрипом подниматься вверх, открывая взору его содержимое.

Это был момент истины, заставивший доктора испытать настолько невероятное чувство, что он не смог бы передать его ни словами, ни мыслями. То, что он увидел, в корне перевернуло всю его жизнь, вытеснив все перевороты, происходившие с ним ранее, он не был готов к такому. Колени затряслись, лицо побелело, доктор стоял и, не шевелясь, смотрел в багажник, он не верил своим глазам, потому что они показывали полную противоположность тому, что видели на протяжении двух последних дней, это было что-то вроде сбоя в системе.

Никакой сумки старика в багажнике не оказалось, содержимое было таким же, как и в начале пути, на том месте, где он ожидал увидеть сумку, лежала стопка со старыми диссертациями, аккуратно перевязанная веревкой, та самая, которую он выбросил из-за нехватки места.

Доктор положил руку на стопку с бумагами и представил, как она вылетела у него из рук в тот момент, когда он собирался поставить ее на бордюр, он вспомнил звук лопнувшей веревки и намокшие под барабанившим дождем листки.

Доктор зажмурился и открыл глаза — стопка лежала на месте.

Тяжело вздохнув, он захлопнул багажник, оперся на него локтями и закрыл лицо ладонями, в этот момент ему хотелось закричать: «Помогите! Помогите мне!». Закричать на весь мир, но доктор понимал, что, даже если крикнуть так, что весь мир услышит, помочь ему все равно никто не сможет.

Был этот старик на самом деле или нет, навсегда останется для него загадкой.

На заправочную станцию начали подъезжать машины, жизнь снова забурлила в привычном для нее русле, доктор вымыл лицо, вылив на него остатки воды из бутылки, которая лежала на заднем сиденье, сел в машину, завелся и тронулся в путь.

Оказавшись на главной дороге, он надавил на педаль газа и, схватившись обеими руками за руль, помчался вперед, поглядывая время от времени на пассажирское сиденье, чтобы убедиться, что там никого нет. Набирая скорость, доктор обгонял машины, виляя то вправо, то влево, окна были открыты, ветер трепал его волосы и сдувал все, что лежало сзади. По салону то и дело летали вещи, периодически загораживая обзор, доктора это не волновало, равно как и то, что он ехал в неправильном направлении, а все потому, что теперь в его правильности были большие сомнения.

Вопреки самому себе, доктор впервые в жизни не пытался разобраться в том, что с ним происходит, а смиренно, без внутренней борьбы принял все как есть.

Он почувствовал, как его жизнь насыщается той самой «полнотой», о которой говорил старик, это ощущение заполняло его изнутри, будто пустой сосуд, он не знал, что произошло с ним, но то, что случилось, было поистине удивительно.

Старый зеленый Фиат летел все быстрее и быстрее, доктор смотрел на самого себя совершенно другими глазами, провожая свое прошлое с высоты птичьего полета, он «отпустил» Оле и принял себя таким, как есть, перестав корить за то, чего он не сделал. Доктор почувствовал себя легко, он расправил плечи и, раскрыв рот, стал глотать поток воздуха, залетавший в машину. Разделительная полоса, словно жизнь, убегала назад, унося с собой все ямы и трещины, доктору было хорошо, хорошо настолько, что на глаза у него навернулись слезы.

Впереди показалась дорожная развязка, эстакада поднималась вверх и вела на мост, по обе стороны дороги стелились засеянные поля, просматривавшиеся далеко-далеко, до точки, где земля соединялась с небом, доктор вспомнил, как в детстве он непременно хотел добежать до этого места. Не раздумывая, он свернул на эстакаду и с ревом, не сбавляя скорости, стал подниматься в гору. Он вдавил педаль газа в пол, выжимая из машины все, на что она была способна, стрелка спидометра тряслась от ужаса и продолжала наклоняться вправо, доктор смотрел вдаль, периодически высовывая руку в окно и оказывая сопротивление встречному ветру.

Эстакада сужалась, переходя в мостовое полотно, машин вокруг не было, мост оказался пустым, с него открывался великолепный вид, небо было чистым и почти прозрачным, солнце палило изо всех сил, играя золотистыми лучами на ржавой поверхности капота, а множество оттенков зеленой гаммы украшало открытые просторы.

Мужчина любовался этой картиной и вдруг, переводя взгляд с одной точки на другую, увидел перед собой приближающееся красное пятно. Зрачки его расширились, и взгляд сфокусировался, прямо на него по центру дороги примерно на такой же скорости неслась машина, он почувствовал, как забилось его сердце, будто в груди застучали барабаны, кровь мгновенно стала пульсировать в висках и брюшной полости.

Доктор перекинул ногу с педали газа на педаль тормоза и нажал изо всех сил, машина продолжала нестись вперед со свистом и скрежетом.

«Скорость огромная, а дорога слишком узкая, чтобы разъехаться, не задев друг друга», — подумал он и за долю секунды просчитал все возможные варианты.

В этот момент доктор будто бы добрался до самой высокой точки Земли, к которой карабкался всю жизнь, и увидел мир в виде лабиринта, где каждый человек вслепую ищет свой собственный выход, в нем он нашел и свой путь, который вел его именно сюда. Двери миров, граничащих друг с другом, находятся в одной плоскости, открывая одну дверь, мы закрываем другую.

Всю свою жизнь доктор посвятил спасению человеческих жизней, он не верил ни в Бога, ни в душу, которая якобы летает где-то и перерождается в кого-то другого, все это, считал он, утешение слабых людей, он верил лишь в то, что может сделать сам человек, и очень старался. Это желание было искренним и настолько сильным, что неудачи заставили его замкнуться в собственном мире, всю жизнь он наблюдал за тем, как болезнь пожирает человека изнутри, но к сожалению, нередко оказывался в этой ситуации бессилен.

«Главное — чтобы не оставалось ощущения, что это был твой шанс, а ты его не использовал», — вспомнил доктор слова старика. Может быть, это и есть тот самый шанс, который он получил в награду за свои многолетние труды?..

До столкновения оставалось не более десяти метров, доктор изо всех сил дернул руль влево, Фиат ударился о мостовое ограждение, от удара машина перевернулась на крышу и, проломив ограждение, полетела с моста вниз. В момент переворота стекла разбились и все содержимое салона разлетелось по дороге.

Фиат упал крышей вниз, стая птиц взлетела с поля и, щебеча, поднялась в небо. Машина лежала без движения, колеса продолжали крутиться, а раскаленный металл выпускал клубы пара, будто бы делая последние вздохи.

Доктор умер мгновенно. Свободным и счастливым человеком.

Встречная машина остановилась, за рулем была женщина, в момент паники она не справилась с управлением и затормозила боком о разделительное ограждение.

Женщина выскочила на дорогу и стала кричать что было силы: «Помогите! Помогите!». Она смотрела с моста на старенький фиат, закрывала лицо руками и плакала во весь голос, периодически разбавляя рыдания словами из какой-то молитвы. Следом за ней из машины вылезла девочка — маленькая, пухлая, одетая в красный сарафан с карманом на груди и черные ботинки, женщина бросилась к ней навстречу.

— Ева! Ева! — кричала она, ощупывая руки и ноги дочери.

На мосту появилось несколько машин, люди стали предлагать помощь и успокаивать женщину.

— Там внизу машина! — продолжала всхлипывать мама Евы, показывая пальцем в сторону разорванного мостового ограждения.

Через четыре минуты после аварии на станцию скорой помощи ближайшего населенного пункта поступил первый звонок, через семь минут машина скорой помощи выскочила из ворот и понеслась в сторону моста, включенной сиреной внося тревогу в спокойную и размеренную жизнь местных жителей. Через девять минут такой же звонок поступил в районное отделение полиции.

Прибыв на место аварии, врачи скорой помощи зафиксировали смерть мужчины, специальные службы, появившиеся позже, извлекли тело из-под обломков машины и накрыли его черным полиэтиленом. Вокруг собрались зеваки, сотрудники полиции составляли кучу ненужных протоколов и опрашивали свидетелей, что именно произошло на мосту, разъяснить никто не смог. Мама Евы не призналась в том, что, болтая по телефону, пропустила знак дорожного движения — кирпич — и вылетела на полосу встречного движения. При ударе о разделительное ограждение машину развернуло, и никто не понял, что она ехала в другую сторону.

Женщине была оказана психологическая помощь, и через некоторое время она начала приходить в себя. К полудню работники спецслужб закончили свою работу, солнце было уже высоко, день выдался жаркий как никогда.

Ева стояла на мосту, свесив голову вниз, черные кудри развивались на ветру, а в глазах отражалась мигающая синим цветом сирена скорой помощи.

— Не смотри, не смотри! — обратилась к ней какая-то женщина.

Девочка сделала шаг назад, споткнувшись о кусок отколотой фары, она осмотрелась, а затем, заметив на дороге что-то яркое, наклонилась и подняла маленький свернутый клочок бумаги желтого цвета.

— Это лотерейный билет! — сказала женщина и улыбнулась, — открой его! Вдруг там выигрыш?! — жадно продолжала она.

Ева сковырнула ногтем краешек бумаги, и тут ее внимание отвлек голос мамы:

— Ева, иди сюда! Садись, нам пора ехать.

Девочка положила билет в карман сарафана и потянулась к маме на руки, они сели в полицейский уазик, и машина тронулась. Обернувшись назад, Ева смотрела в окно, как ветер разбрасывает по мосту листы бумаги, поднимая в воздух осколки чьей-то оборвавшейся жизни.

Спустя 37 лет доктор медицинских наук Ева Полонских совершила прорыв в области медицины, на основании исследования кода ДНК человека она создала препарат, останавливающий развитие раковой опухоли на любой стадии.