На русском языке впервые выходит перевод одного из самых заметных произведений, которые знала эпоха западноевропейского средневековья — «Книги благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика», написанной Жаном де Жуанвилем (ум. 1317), наследственным сенешалом Шампани. Эта книга уникальна по многим параметрам. Её главным героем является король Людовик IX (1226–1270) — знаковая фигура XIII века, первый французский государь, канонизированный Церковью. Личность Людовика Святого, его правление, реформы, нравственное воздействие на современников наложили особенный отпечаток на историю Франции. Но значимость книге Жуанвиля придает и фигура самого автора — мирянина, принадлежавшего к ближайшему окружению святого короля: при составлении книги о Людовике он руководствовался совсем иными мотивами, нежели многочисленные биографы короля из числа духовенства. Благодаря этому книга Жуанвиля высвечивает те стороны жизни французского средневекового общества, которые обычно остаются в тени, а сам Людовик Святой в представлении шампанского сенешала разительно отличается от того «хрестоматийного» образа, который вырисовывается на страницах многочисленных хроник и биографий того времени.

Перевод «Книги благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика» на русский язык был выполнен в начале 90-х годов большим знатоком истории и культуры средневековой Франции — Галиной Федоровной Цыбулько под руководством её учителя, известного петербургского медиевиста Юрия Павловича Малинина. Совместными усилиями им удалось воспроизвести на русском языке неповторимый стиль Жана де Жуанвиля. Выход книги в свет по независящим от переводчика и научного редактора причинам задержался почти на десять лет. Долгое время книга находилась на стадии доработки. К сожалению, Галина Федоровна Цыбулько так и не смогла довести до конца подготовку перевода к печати. В 2007 году, когда работа над текстом возобновилась, внезапно умер научный редактор текста и вдохновитель перевода — Юрий Павлович Малинин. Таким образом, задача доработать перевод книги Жана де Жуанвиля и подготовить его к изданию, снабдить комментарием и справочными материалами легла на плечи коллег и учеников Юрия Павловича, которых он успел привлечь к завершению проекта. Задача была непростой — внести необходимые коррективы, не затронув характерных особенностей перевода. Кроме того, следовало учитывать, что Галина Федоровна Цыбулько выполнила перевод с единственно доступных в свое время изданий Наталиса де Вайи, опубликованных в 1874 и 1883 годах. Но в 1995 году во французском издательстве Гарнье вышло новое научное издание Жуанвиля, подготовленное известным французским ученым Жаком Монфреном. Жак Монфрен подверг скрупулезному исследованию все сохранившиеся рукописи Жуанвиля, тщательно проанализировал сочинение сенешала и предложил новую трактовку текста, существенно, подчас кардинально, изменившую смысловое значение многих фрагментов. Поэтому перед публикацией русского перевода была произведена его сверка с текстами оригинала, опубликованными Наталисом де Вайи и Жаком Монфреном, и произведены требуемые изменения.

В качестве справочного материала для данного издания был сделан ряд приложений. После текста Жуанвиля и научного комментария к нему идет статья французского ученого Жозефа Бедье о Жане де Жуанвиле и его произведении. За ней следует статья Юрия Павловича Малинина о Людовике Святом и его роли в истории французского средневековья. Для раздела приложений также переведены пространные комментарии издателя Жана де Жуанвиля, Наталиса де Вайи, посвященные эпохе Людовика Святого (пер. М. Ю. Некрасова). Книга снабжена картой из атласа средневековой Франции, изданного в XIX веке французским историком Огюстом Лоньоном.

Поскольку центральное место в сочинении шампанского сенешала занимают события Седьмого крестового похода в Египет и Святую землю, текст потребовал внимания историков, чья тематика исследования выходила бы за рамки западноевропейской истории: с этой целью к работе над научным комментарием текста были привлечены специалисты, предложившие оригинальные трактовку и комментарий фрагментов книги

Жуанвиля, связанных с историей востока: востоковед А. Г. Юрченко и археолог Ю. К. Гугуев. В заключение приводится статья Е. Ю. Гончарова о христианских дирхемах Акры в 1251 г.

Издательский коллектив благодарит Михаила Владимировича Аникиева и Владимира Владимировича Шишкина за ценные консультации при научной редактуре текста.

Моему доброму сеньору Людовику[1], сыну короля Франции[2], милостью Божьей королю Наварры[3], графу-палатину[4] Шампани и Бри[5] его покорный слуга Жан, сир Жуанвиль, сенешал[6] Шампани с приветом, любовью и почтением.

Дорогой сир, довожу до Вас, что мадам королева, ваша матушка[7], которая очень любила меня (да будет к ней милосерден Господь!), настоятельнейше просила меня, чтобы я написал для нее книгу о благочестивых речах и добрых делах нашего святого короля Людовика; и я ей обещал, и с Божьей помощью книга в двух частях закончена. Первая часть повествует о том, как он правил в течение всей своей жизни, следуя Богу и Церкви, на благо своему королевству. Вторая же часть книги посвящена его рыцарской доблести и его великим ратным подвигам.

Сир, поелику сказано: «Первым делом воздай должное Господу, и он направит тебя во всех твоих трудах»[8], я прежде всего написал о тех его деяниях, что обращены были на пользу душе и телу, а также относящихся к управлению народом.

Об остальном я также написал к чести этого истинно святого человека, чтобы можно было бы совершенно ясно увидеть, что ни один мирянин в наше время не прожил свой век столь свято, как он — от начала своего правления и до конца жизни. Я не присутствовал при его кончине, но его сын граф Пьер Алансонский[9], который меня очень любил, рассказал мне о его славной смерти, которой он был свидетелем[10] и описание которой вы найдете в конце этой книги[11].

И в связи с этим мне кажется, что ему не воздали должного, не причислив к мученикам за те великие тяготы, которые он претерпел в шестилетием крестовом паломничестве, когда я был с ним, и особенно за то, что он уподобился Господу нашему, когда принял крест. Ибо если Бог умер на кресте, то он совершил то же самое — ведь он был крестоносцем, когда умер в Тунисе.

Вторая книга вам расскажет о его великих подвигах и столь замечательной храбрости, что, как я сам видел, он четыре раза рисковал собой, дабы защитить своих людей, о чем вы услышите далее.

Впервые он подверг себя смертельной опасности по нашем прибытии к Дамьетте, когда весь его совет, как я слышал, просил его оставаться на корабле, пока не будет ясно, что станет с его рыцарской конницей, которая переправлялась на сушу.

Ему это советовали из опасения, что если он отправится с ней и в случае ее разгрома погибнет вместе с другими, то все дело будет погублено; а если останется на корабле, то сможет возобновить отвоевание египетской земли. Но он никого не захотел слушать: напротив — прыгнул в воду в полном вооружении, со щитом на шее и с копьем в руке и вышел одним из первых на сушу.

Второй раз он подверг себя смертельному риску, отправившись из Мансуры в Дамьетту по суше, хотя совет уговаривал его, как дошло до меня, поехать в Дамьетту на галере. И совет этот был дан ему, как говорят, ради того, чтобы, если случится несчастье с его людьми, то он смог бы освободить их из плена.

А особенно это советовали ему ввиду его телесных страданий, кои он претерпевал из-за многочисленных недугов, таких как лихорадка, сильная дизентерия и болезнь войска[12], поразившая его уста и ноги. Он не пожелал, однако, никого слушать и сказал, что не покинет своих людей и примет такой же конец, как и они. И из-за дизентерии, коей он болел, ему приходилось вечером разрезать снизу штаны, а из-за сильной болезни войска он много раз лишался чувств, как вы узнаете об этом далее.

В третий раз он подверг свою особу смертельной опасности, когда оставался в течение четырех лет на Святой земле после того, как его братья отбыли оттуда. Мы оказались тогда в очень опасном положении; ибо когда король находился в Акре, у него было в тридцать раз меньше воинов, чем позднее было у города, когда он был тем не менее захвачен[13].

И я не знаю иной причины, почему тогда турки не двинулись на город, чтобы захватить нас, кроме любви, выказанной королю Господом, который вселил страх в сердца наших врагов, дабы не осмелились они напасть на нас. И об этом сказано: «Как ты боишься Бога, так и тебя убоятся все твари, тебя узрившие». А что касается его долгого пребывания на Святой земле, то поступил он так вопреки желанию его совета, как вы узнаете об этом дальше. Он рисковал собой, чтобы защитить народ этой земли, которая была бы утрачена, едва бы он ее покинул.

В четвертый раз он подверг себя смертельной опасности, когда мы возвращались из-за моря. Мы подошли к острову Кипр и наш корабль столь злополучно врезался в землю, что прополз по ней килем три туаза[14].

Когда это произошло, король послал за четырнадцатью опытными моряками как с этого корабля, так и с других, плывших с нами, чтобы посоветоваться с ними, что делать. И они посоветовали ему перейти на другой корабль: ибо они не представляли, как судно сможет выдержать удары волн, поскольку гвозди, которыми были прибиты доски корабля, были сильно расшатаны. Указывая, сколь опасно оставаться на судне, королю привели в пример корабль, который, когда мы плыли за море, при подобных же обстоятельствах погиб; и я видел у графа де Жуаньи женщину и ребенка, единственно уцелевших с этого корабля.

На это король ответил: «Сеньоры, я понимаю, что если я уйду с этого корабля, то он будет брошен. А я знаю, что на нем более восьмисот человек; и поскольку все они любят жизнь так же, как и я, то никто не осмелится плыть на этом корабле и все останутся на Кипре. Посему, если Богу угодно, я не подвергну опасности жизнь стольких людей, но останусь здесь и спасу свой народ».

И он остался; и Господь, на которого он уповал, хранил нас в дальнейших морских испытаниях в течение десяти недель; и вошли мы в хороший порт, как потом вы услышите об этом. А Оливье де Терм[15], достойно и смело державший себя за морем, покинул короля и остался на Кипре, и мы свиделись с ним лишь полтора года спустя. Так король не допустил потери восьмисот человек с этого корабля.

В последней части этой книги мы расскажем о его кончине, о том как свято он опочил.

Итак, говорю вам, монсеньор король Наварры, что я пообещал мадам королеве, вашей матери (да будет Господь милосерден к ней!), что напишу эту книгу; и во исполнение своего обещания я ее написал. И поскольку я не вижу никого, кому надлежало бы ею владеть кроме вас, ее наследника, то посылаю ее вам, дабы вы, ваши братья[16] и прочие, кто прочтет ее, могли бы черпать из нее примеры добродетели и следовать им, за что да воздаст всем вам Господь!

Именем всемогущего Бога, я, Жан, сир де Жуанвиль, сенешал Шампани, пишу о жизни нашего святого короля Людовика все то, что я повидал и услышал за шесть лет, проведенных с ним в заморском паломничестве[17] и позднее, по нашем возвращении. И прежде чем поведать вам о его замечательных деяниях и великой храбрости, я расскажу о его благочестивых речах и добрых наставлениях, которым я внимал так, чтобы они были собраны вместе и служили поучению тех, кто их услышит.

Это благочестивый человек любил Бога всем сердцем и следовал ему во всех делах. Кажется, что как Господь умер из любви к своему народу, так и он много раз рисковал собой ради любви, которую питал к своим людям; а он мог бы воздержаться от этого, если бы захотел, как вы потом услышите.

Великая его любовь к своему народу проявилась в словах, что он сказал монсеньору Людовику, своему старшему сыну[18], во время своей тяжелой болезни в Фонтенбло[19]: «Дорогой сын, я прошу, чтобы ты любил народ своего королевства; ибо воистину предпочел бы, чтобы пришел шотландец из Шотландии и управлял народом королевства хорошо и по закону, нежели бы ты управлял им плохо».

Святой король так любил правду, что даже сарацин не пожелал обмануть в том, что им было обещано, о чем вы узнаете далее.

В еде он был столь умерен, что никогда за свою жизнь я не слыхал, чтобы он заказывал какие-либо блюда, как делают многие знатные люди; он спокойно ел то, что ему готовил и подавал его повар. Был он сдержан в своих выражениях; и никогда в жизни я не слышал, чтобы он сказал о ком-нибудь что-то худое, как никогда не слыхивал, чтобы он помянул дьявола, каковое слово очень распространено в королевстве, что, как я полагаю, вовсе не угодно Богу.

Вино он разбавлял, поскольку сознавал, что неразбавленное может причинить вред. На Кипре он меня спросил, почему я не добавляю в вино воды; и я ему передал то, что мне говорили лекари, уверявшие, что у меня крупная голова и крепкий желудок и пьянеть я не буду. А он мне отвечал, что они меня ввели в заблуждение, ибо если я не приучусь к этому в молодости и захочу разбавлять вино в старости, меня одолеют подагра и болезнь желудка, от которых я никогда не избавлюсь; а если я и в старости буду пить чистое вино, то буду каждый вечер пьян, а напиваться почтенному человеку весьма постыдно.

И он спросил меня, хочу ли я, чтобы меня почитали в этой жизни и попасть в рай после смерти; и я ему ответил, что да. И он сказал мне: «Так берегитесь же и не делайте, и не говорите сознательно ничего такого, в чем вы при всем народе не могли бы спокойно сознаться: «Это сделал я, это я сказал». И он поучал, чтобы я остерегался опровергать или противоречить сказанному кем-либо в моем присутствии, если только молчание не будет мне во грех или в ущерб, потому как резкие слова вызывают стычки, в коих гибнут тысячи людей.

Он учил, что должно одеваться и вооружаться таким образом, чтобы зрелые мужи не говорили, что ты придаешь этому слишком много значения, а юноши — что слишком мало. И об этом напоминал я отцу ныне царствующего короля[20] из-за расшитой гербами котты[21], какие нынче носят; я сказал ему, что никогда, ни здесь, ни за морем, где я побывал, не видал я ни на короле, ни на ком-либо другом вышитой одежды. А он мне отвечал, что носит такое одеяние, поскольку оно расшито его гербами, и что оно ему обошлось в восемьсот парижских ливров[22]. А я ему возразил, что он лучше использовал бы его, если бы поднес Богу и сделал из своего облачения прекрасный покров, украшенный гербами, как поступил бы его отец.

Однажды король позвал меня и сказал: «Я не решаюсь вести, из-за вашего острого ума, с вами наедине разговор о божественных вещах; поэтому я и пригласил этих двух монахов, что здесь находятся, и желаю у вас кое-что спросить». Вопрос был таков: «Сенешал, — обратился он, — что есть Бог?» И я ему ответил: «Сир, это нечто столь прекрасное, что лучше и быть не может». «Действительно, — вымолвил он, — это хорошо сказано; ибо так написано и в этой книге, которую я держу в руке».

«Хочу еще спросить, — продолжал он, — что бы вы предпочли — стать прокаженным или совершить смертный грех?» И я, никогда ему не лгавший, ответил, что предпочел бы совершить их тридцать, нежели стать прокаженным. И когда монахи ушли, он позвал меня одного, усадил у своих ног и спросил: «Как вы мне давеча это сказали?» И я ему повторил снова эти слова. А он мне ответил: «Вы говорите как безрассудный человек; ибо вы должны знать, что нет более отвратительной проказы, чем смертный грех, потому что душа тогда подобна дьяволу, и посему нет проказы ужаснее».

«Ведь когда человек умирает, он излечивается от своей телесной проказы; но, когда умирает человек, совершивший смертный грех, он не знает и не уверен, достаточно ли он раскаялся при жизни, чтобы Бог простил его; посему ему нужно опасаться, как бы эта проказа не осталась с ним навечно, доколе Господь пребудет в раю. Поэтому, — продолжал он, — я вас убедительно прошу, из любви к Богу и ко мне, скорее принимать всяческие беды, проказу и прочие недуги, чем допускать до своей души смертный грех».

Он спросил меня, омывал ли я ноги нищим в святой четверг. «Сир, — ответил я, — увы! Ноги этим мужикам я никогда не мыл». «Поистине, — молвил он, — это дурно сказано. Ибо вы не должны пренебрегать тем, что делал сам Господь в назидание нам. И я прошу вас, прежде всего из любви к Богу и из любви ко мне, сделать своим обыкновением омовение ног».

Он настолько был расположен к людям, которые любили и почитали Господа, что возвел в достоинство коннетабля Франции[23] монсеньора Жиля ле Брена, происходившего не из французского королевства[24], за то, что тот был очень известен своей набожностью и любовью к Богу. И тот, полагаю, действительно был таков.

Мэтра Робера де Сорбона[25], прославившегося великой мудростью, он усаживал обедать за своим столом. Однажды случилось так, что тот ел рядом со мной и мы завели беседу друг с другом. Тогда король упрекнул нас, сказав: «Разговаривайте громко, ибо ваши сотрапезники могут подумать, что вы злословите о них. Если вы за обедом беседуете о приятных нам вещах, говорите громко; если же нет, то помолчите».

Однажды, когда король был в веселом настроении, он сказал мне: «Ну-ка, сенешал, докажите, что благоразумный человек[26] лучше набожного[27]». По этому поводу начался спор между мной и мэтром Робером. После нашего долгого спора король высказал свое мнение и говорил так: «Мэтр Робер, я бы охотно согласился обладать истинным благоразумием, оставив за вами все остальное. Ибо благоразумие — столь великое и доброе достоинство, что достаточно лишь произнести это слово, чтобы уста преисполнились благодатью».

И говорил он, что дурное дело — брать чужое. «Ибо возвращать чужое так тягостно, что даже одно произношение слова «возврат» дерет горло своими звуками «р» как грабли дьявола, который всегда мешает тем, кто хочет вернуть чужое добро; и это дьявол делает очень ловко, подстрекая и крупных ростовщиков, и грабителей не отдавать ради Бога то, что они должны были бы вернуть другим».

Поэтому он попросил меня однажды передать от его имени королю Тибо[28], чтобы тот проявлял умеренность в отношении возведения обители братьев-проповедников[29] Провена, дабы не обременять свою душу крупными суммами, которые он туда вкладывал. «Ибо люди мудрые при жизни должны распоряжаться своим добром так же, как должны поступать душеприказчики, а именно: первым делом возместить долги покойного и вернуть чужое имущество, а из оставшегося от умершего добра раздать милостыню».

На Троицу[30] благочестивый король находился в Корбейле, где с ним было восемьдесят рыцарей. После обеда король спустился во внутренний дворик за часовней и беседовал у двери с графом Бретонским[31], отцом нынешнего герцога[32], храни его Господь! Туда же за мной пошел мэтр Робер де Сорбон, взял меня за край плаща и подвел к королю; и все остальные рыцари подошли за нами. Тогда я спросил мэтра Робера: «Мэтр Робер, что вам угодно?» И он мне ответил: «Я хочу спросить вас, если король сядет в этом дворике, а вы захотите сесть на скамью выше его, вас должны порицать за это?» И я ему ответил, что да.

И он мне сказал: «Тогда вы поступаете недостойно, поскольку одеваетесь роскошнее короля; ведь вы носите мех и зеленое сукно, чего не делает король». А я ему ответил: «Мэтр Робер, с вашего позволения, я не совершаю ничего недостойного, одеваясь в зеленое сукно и меха; ибо это одеяние мне досталось от отца и матери. Напротив, недостойно поступаете вы, потому что вы — сын виллана и вилланки[33] и презрели одежду отца и матери, одеваясь в шерстяную ткань, более дорогую, чем на короле». И затем я взял край его одежды и одежды короля и сказал ему: «Вот посмотрите, правду ли я говорю». И тогда король принялся всячески защищать мэтра Робера.

После этого монсеньор король позвал монсеньора Филиппа, своего сына, отца нынешнего короля, и короля Тибо, сел у входа в свою часовню, указал рукой на землю и сказал: «Садитесь сюда, возле меня, чтобы нас не услышали». «Ах, сир, — ответили они, — мы не осмеливаемся сесть так близко от вас». И он мне сказал: «Сенешал, садитесь здесь». И я сел так близко, что моя одежда касалась его. И он усадил их после меня и сказал им: «Вы впрямь поступили дурно, когда, будучи моими сыновьями, не выполнили с первого раза то, что я повелел; смотрите же, чтобы впредь этого с вами не случалось». И они сказали, что больше не будут так поступать.

И тогда он сообщил, что позвал нас, дабы признаться мне в том, что неправо защищал от меня мэтра Робера. «Но, — добавил он, — я видел, что он был так смущен, что совершенно необходимо было ему помочь. И не принимайте всерьез то, что я говорил по этому поводу, чтобы защитить мэтра Робера; ибо, как сказал сенешал, вы должны хорошо и чисто одеваться, дабы жены ваши сильнее вас любили, а ваши люди больше уважали. Ведь, как говорит мудрец, в одежде и доспехах должно украшать себя так, чтобы зрелые мужи не говорили, что вы придаете этому слишком большое значение, а юноши — что слишком малое».

После этого послушайте наставление, которое я получил от него в море, когда мы возвращались из заморской земли. Случилось так, что из-за юго-западного ветра[34], отнюдь не такого сильного, как четыре великих ветра, наш корабль сел на мель близ острова Кипр[35]. И от удара, полученного кораблем, матросы пришли в такое отчаяние, что рвали на себе одежду и бороды. Король соскочил со своей кровати, совсем раздетый, так как была ночь, в одной лишь рубашке, простерся пред изображением Господа нашего, как и подобает ждущему смерти. На следующий день после случившегося король позвал меня и сказал мне наедине:

«Сенешал, ныне Бог, явил нам долю великого могущества; ибо один из тех малых ветров, что столь слабы, что едва могут называться ветрами, чуть было не утопил короля Франции, его детей, жену и его людей. А святой Ансельм говорит, что это предостережение Господа нашего, который как бы желает сказать: „Так мог бы я предать смерти вас, если бы захотел". „Господи, — сказал святой, — зачем ты грозишь нам? Ведь угрозы, ниспосылаемые нам тобой, ни к пользе, ни к выгоде твоей: так как, погубив всех нас, ты не стал бы от этого беднее, а если бы спас, то не сделался бы богаче. Значит предостережения, кои ты нам посылаешь, не ради твоей выгоды, но ради нашей, если мы сможем ими воспользоваться"».

«Мы должны извлекать пользу из того предостережения, которое нам посылает Бог, и, почувствовав, что носим в своих сердцах нечто, неугодное Богу, поторопиться избавиться от сего; а все то, что по нашему разумению ему угодно, мы должны постараться поскорее обрести. И если мы будем поступать таким образом, Господь наградит нас в этой жизни и в будущей так, как нам и не представить. А если мы не будем следовать этому, он поступит с нами так, как добрый господин должен поступить с дурным слугой; ибо после предупреждения, когда плохой слуга не желает исправляться, господин предает его либо смерти, либо другим, более тяжким наказаниям, которые хуже смерти».

Путь же остерегается этого нынешний король; ибо он избежал такой же опасности, если не большей, как и мы в свое время[36]: пускай же раскается в своих преступлениях, дабы Господь не поразил жестоко ни его самого, ни его дело[37].

Благочестивый король старался изо всех сил, как вы услышите об этом далее, заставить меня своими речами твердо уверовать в христианский закон, ниспосланный нам Господом. Мы должны, говорил он, так крепко верить заповедям, чтобы ни страх смерти, ни телесных мук, не породил никакого желания пойти наперекор им словом или делом. И говорил он, что враг[38] столь хитер, что, когда умирают люди, он делает все возможное, чтобы заставить их помереть в некотором сомнении относительно догматов веры; ибо видит, что не может лишить людей добрых дел, совершенных ими, а также понимает, что они потеряны для него, ежели умрут в истинной вере.

А посему должно остерегаться этих козней и защищаться от них, говоря врагу, когда он посылает подобное искушение, так: «Поди прочь! Ты не склонишь меня к тому, чтобы я перестал твердо веровать во все заповеди; и пригрози ты отрубить мне все члены, я все равно хотел бы жить и умереть в этой вере». И кто поступает таким образом, тот побеждает врага тем мечом, которым враг хотел поразить его.

Он говорил, что вера есть то, в чем мы должны быть убеждены неколебимо, хотя и знаем об этом со слов. По этому поводу он обратился ко мне с вопросом: как звали моего отца? и я ему ответил, что его звали Симон[39]. А он меня спросил, откуда я это знаю? И я ему сказал, что считаю сие достоверным и твердо уверен, поскольку узнал об этом от своей матери[40]. Тогда он мне ответил: «Так же твердо вы должны верить всем положениям веры, о которых говорят апостолы, и о которых вы слышите по воскресеньям, когда поют „Credo"».

Он мне поведал, что епископ Гийом Парижский[41] ему говорил, как к нему приехал один известный богослов и сказал, что хочет побеседовать с ним. И епископ ему ответил: «Мэтр, говорите, что вам угодно». И так как мэтр знал, что разговаривает с епископом, то принялся горько плакать. И епископ сказал ему: «Мэтр, говорите же, не отчаивайтесь; ибо никто не может согрешить так, чтобы Бог не смог простить». «И я вам скажу, сир, — ответил мэтр, — мне ничего не остается, как только скорбеть, ибо я считаю себя неверующим из-за того, что не могу заставить свое сердце поверить в таинство алтаря, как учит святая Церковь; и я хорошо знаю, что это одно из искушений нечистого».

«Мэтр, — сказал епископ, — скажите мне, когда дьявол посылает вам искушение, приятно ли оно вам?» «Напротив, сир, оно огорчает меня так, как только возможно огорчить». «Я вас спрашиваю, — продолжал епископ, — брали ли вы золото или серебро на условии, что ваши уста произнесут что-либо против таинства алтаря или других церковных таинств». «Что касается меня, сир, — ответил мэтр, — то знайте, что ничего в мире я не взял бы на этом условии, и предпочел, чтобы мне вырвали все члены тела, нежели произнести такое».

«Теперь я вам скажу следующее, — молвил епископ; — вам известно, что король Франции воюет с королем Англии; и вы знаете, что замок, который стоит на самой границе между Англией и Францией, это Ла- Рошель[42] в Пуату. Итак, я хочу вас спросить: если король поручит вам охранять Ла-Рошель, которая расположена на опасной границе, а мне — замок Монлери, что находится в центре Франции и на мирной территории, то кому король должен будет выказать большую признательность после войны — вам, сохранившему в целости Ла-Рошель, или мне, сберегшему ему без потерь замок Монлери?» «Во имя Господа, сир, — ответил мэтр, — конечно же мне, сохранившему в целости Ла-Рошель».

«Мэтр, — произнес епископ, — скажу вам, что мое сердце подобно замку Монлери; ибо я не испытываю никакого искушения или сомнения относительно таинства алтаря. По причине чего, признаюсь вам, ежели Господь и вознаградит меня один раз за то, что я верую в него твердо и безмятежно, вас он за это же наградит четырежды, так как вы сберегаете для него свое сердце в борьбе с душевными муками, и выказываете такое усердие по отношению к нему, что ни за какие земные блага, ни из страха перед злом вы не отступите от него. И скажу вам, чувствуйте себя совершенно спокойно, ибо ваше состояние в данном случае более угодно Богу, нежели мое». И когда мэтр услыхал это, то преклонил колена перед епископом и почувствовал себя удовлетворенным.

Благочестивый король рассказал мне также, как люди из Альбижуа[43] пришли к графу де Монфору[44], занявшему тогда от имени короля земли альбигойцев, и потребовали, чтобы он пошел посмотреть, как тело Господа нашего становится плотью и кровью в руках священника. И он им ответил: «Пусть смотрят те, кто в это не верит, ибо я в это верую твердо, как и во все, что нам заповедует святая Церковь о таинствах алтаря. И знаете, чего я достигну, — продолжал граф, — тем, что верую в этой смертной жизни так, как учит нас святая Церковь? Я получу за это небесный венец скорее, чем ангелы, которые зрят Бога пред собой, по причине чего им и пристало в него верить».

Он мне поведал, что в Клюнийском монастыре был большой диспут между клириками и евреями. Там же находился один рыцарь, которому аббат подал хлеба Христа ради; и он попросил аббата позволить ему сказать первое слово, и аббат нехотя разрешил ему это. И тогда рыцарь встал, оперся о свой костыль и сказал, чтобы к нему подвели главного священника и главного мэтра[45] евреев, что и сделали. И он задал еврею такой вопрос: «Мэтр, — сказал рыцарь, — я вас спрашиваю, верите ли вы, что дева Мария, которая выносила Бога в чреве своем, а затем на своих руках, родила его, будучи девственницей, и что она мать Господа?»

И еврей ответил, что не верит во все это. А рыцарь ему заметил, что он поступает как нечестивец, когда не веря и не любя ее, входит в ее храм и ее обитель. «И воистину, — сказал рыцарь, — вы за это заплатите». И тут он поднял свой костыль и ударил еврея по голове и свалил его на землю. И евреи обратились в бегство и унесли своего мэтра всего израненного: так закончился диспут.

Тогда аббат подошел к рыцарю и сказал, что он поступил крайне безрассудно. А рыцарь ответил, что аббат поступил еще безрассуднее, собрав подобный диспут; ибо прежде, чем беседа подошла бы к концу, здесь собралось бы великое множество добрых христиан, которые ушли бы отсюда совершенно разуверившимися, под влиянием евреев. «И я вам говорю тоже, — добавил король, — что никто, кроме ученых клириков не должен вести с ними споры; мирянин же, когда он слышит, как поносят христианский закон, должен защищать христианскую веру не иначе, как мечом, погрузив его в живот врага настолько, насколько он туда войдет».

Распорядок его жизни был таков, что он каждый день слушал утреннюю мессу с песнопением и «Requiem» без музыки, а после — дневную мессу или, если случится, мессу в честь святого, с музыкой. Ежедневно после обеда он почивал в своей постели; а выспавшись и отдохнув, читал заупокойную службу в своей опочивальне вместе с одним из своих капелланов, пока не прозвонят к вечерне. А затем присутствовал на повечериях.

В замок Йер, где мы высадились на сушу, к королю пришел один кордельер[46]; и дабы наставить короля, произнес проповедь, и сказал, что он прочел и Библию, и другие книги, где речь идет о языческих государях; что он не нашел иной причины гибели королевств или захватов власти, как у язычников, так и правоверных, кроме бездействия правосудия. «Путь же король, направляясь во Францию, — сказал он, — остережется, и обеспечит доброе и быстрое правосудие своему народу, чтобы Господь наш помог ему сохранять в мире королевство в течение всей его жизни».

Говорят, что этот мудрый человек, поучавший короля, нашел пристанище в Марселе, где Господь наш явил через него много замечательных чудес. И не пожелал он оставаться с королем более одного дня, как тот его ни просил[47].

Король не забыл его наставления и управлял своей землей по справедливости и следуя Богу, как вы об этом услышите далее. Он занимался своим делом таким образом, что монсеньор Нельский[48] и добрый граф Суассонский[49] и мы, окружавшие его, после мессы шли выслушивать жалобы у ворот, кои ныне называют прошениями.

И по возвращению из церкви он посылал за нами и садился у подножия своего ложа, и усаживал нас всех подле себя и спрашивал нас, не нужно ли кого рассудить из тех, кого не могут рассудить без него; и если мы ему называли таких, он посылал за ними и спрашивал их: «Почему вы не соглашаетесь с тем, что предлагают вам мои люди?» А они отвечали: «Сир, потому, что они нам предлагают мало». И он им говорил так: «Вы должны принять то, что для вас желают сделать». И этот святой человек трудился изо всех своих сил, чтобы наставить их на истинный и разумный путь.

Часто летом после мессы он шел в Венсеннский лес, садился под дубом и усаживал нас вокруг себя. И все те, у кого было дело, шли поговорить с ним без всяких препятствий со стороны служащих или кого-либо другого. И тогда он вопрошал их: «Есть ли здесь такие, у кого было бы дело?» И те, кто пришел с тяжбой, вставали. Тогда он говорил: «Помолчите все, вас рассудят по очереди». И потом он призывал монсеньора Пьера де Фонтена[50] и монсеньора Жоффруа де Вилетта[51] и говорил одному из них: «Рассудите мне это дело».

И если он видел, что нужно что-либо поправить в словах тех, кто говорил в пользу одного, или в речах тех, кто высказывался в пользу другого, то сам поправлял их. И иной раз летом я видел, как он, дабы рассудить своих людей, шел в парижский сад, облаченный в камлотовую котту, сюрко[52] без рукавов из дорогой ткани, в плаще из черной тафты, завязывающемся на шее, гладко и очень красиво причесанный, в шляпе с белым павлиньим пером. И он приказывал расстелить ковры, чтобы усадить нас рядом; и все люди, у кого было к нему дело, становились перед ним. И тогда он заставлял рассудить их так же, как и в Венсеннском лесу, о чем я выше говорил.

В другой раз я наблюдал за ним в Париже, когда все прелаты Франции передали ему, что хотят с ним поговорить; и король отправился во дворец выслушать их. И там был епископ Ги Оксерский, сын монсеньора Гийома де Мелло; и от имени всех прелатов он обратился к королю с такими словами: «Сир, находящиеся здесь сеньоры — архиепископы и епископы, попросили меня сказать вам, что христианская вера, которую вы должны охранять, в ваших руках погибает». Король при этих словах перекрестился и спросил: «Скажите же мне, почему?»[53].

«Сир, — ответил тот, — все от того, что нынче столь мало боятся отлучения, что люди позволяют себе умирать отлученными, не получив прощения, и не желают принести удовлетворения Церкви. Просим вас, сир, Господа ради и ради вашего долга приказать вашим прево[54] и бальи[55] лишать имущества всех тех, кто пребывает под отлучением год и один день, чтобы вынудить их к покаянию».

На это король ответил, что он охотно отдал бы такой приказ в отношении всех тех, о ком ему предоставят доказательства, что они наказаны заслуженно[56]. И епископы ему заявили, что ни за что не допустят, чтобы вмешивались в решение их дел. А король сказал им, что иначе он не отдаст приказа, ибо было бы против Бога и справедливости заставлять людей приносить покаяние, если священники наказали их незаслуженно.

«И в связи с этим, — продолжал король, — я вам приведу в пример графа Бретонского[57], который, будучи отлученным, вел семь лет тяжбу с прелатами Бретани и добился того, что папа всех их осудил. А если бы я принудил графа Бретонского в первый год покаяться, я бы согрешил пред Богом и пред ним». И тогда смирились прелаты; и никогда с тех пор я не слыхал о прошениях по этому поводу.

Мир, который он заключил с королем Англии[58], был установлен вопреки желанию его совета, говорившего ему: «Сир, нам кажется, что вы напрасно теряете землю, отдаваемую английскому королю, потому что он не имеет на нее права; ибо его отец потерял ее по судебному приговору». И король ответил на это, что ему хорошо известно, что у английского короля нет на нее права; но есть причина, по которой он ему должен уступить: «Ведь наши жены — сестры[59], а наши дети — двоюродные братья; поэтому надобно, чтобы между ними был мир. Для меня же мир, который я заключил с английским королем, очень почетен, так как теперь он мой вассал[60], каковым прежде не являлся».

О справедливости короля можно судить по делу монсеньора Рено де Три, который принес святому королю грамоту, где говорилось, что король пожаловал наследникам графини Булонской[61], незадолго до этого умершей, графство Даммартен-ан-Гуль. Печать на этой грамоте была сломана так[62], что на оставшемся куске королевской печати был виден только оттиск половины ног и скамеечки, на которой стоят ноги короля. И он показал ее всем нам, присутствовавшим на его совете, дабы мы помогли ему принять решение.

Мы все единодушно заявили, что нет никаких оснований для приведения в исполнение написанного в грамоте. И тогда король приказал Жану Сарацину, своему камергеру[63], подать ему грамоту, кою ему и вручили. Взяв грамоту, он нам сказал: «Сеньоры, вот печать, которой я пользовался до того, как отправиться за море, и по этой печати ясно видно, что оттиск сломанной печати соответствует ей; посему я по совести не осмеливаюсь удерживать названное графство». И тогда он подозвал монсеньора Рено де Три и сказал ему: «Я передаю вам графство».

Во имя всемогущего Господа мы рассказали лишь отчасти о благочестивых речах и добрых наставлениях нашего святого короля Людовика, дабы те, кто будет их слушать, нашли их собранными в одном месте и смогли бы таким образом извлечь из них для себя больше пользы, чем если бы эти наставления были изложены в рассказе о его деяниях. И после этого во имя Господа и его самого начнем о его деяниях.

Насколько мне известно, он родился в день святого Марка Евангелиста, после Пасхи[64]. В этот день во многих краях устраиваются процессии и носят кресты, а во Франции их называют черными крестами: и они словно предрекали, что великое множество людей погибнет в двух крестовых походах короля, то есть в крестовом походе в Египет и в следующем, во время которого он умер в Карфагене, отчего великая скорбь поразила сей мир и великая радость была в раю из-за погибших в этих двух паломничествах истинных крестоносцев.

Он был коронован в первое воскресенье рождественского поста[65]. Начало мессы в это воскресенье таково: Ad te levavi animam meant и так далее; и означает следующее: «Милосердный Господь, обращаю Тебе свою душу и уповаю на Тебя». В Бога он верил очень сильно, с детства до самой смерти; и умирая, он в своих последних словах взывал к Господу и его святым, а особенно монсеньору святому Иакову и мадам святой Женевьеве.

Господь, коему он вверил себя, хранил его с детства и до самой кончины; и особенно оберегал он его в детские годы, когда тот очень нуждался в этом, как вы услышите далее. Что до его души, то Господь охранял ее с помощью добрых наставлений его матери, которая учила его верить и любить Бога и окружила его разными набожными людьми. И еще ребенком заставляла она его читать молитвы и слушать по праздникам все мессы и проповеди. Он вспоминал, как однажды его мать дала ему понять, что предпочла бы, чтобы он лучше умер, нежели совершил смертный грех.

В юности он очень нуждался в помощи Господа; ибо его мать, родом из Испании[66], не имела во всем Французском королевстве ни родственников, ни друзей[67]. А французские бароны, видя, что король — дитя[68], а королева, его мать — иностранка, избрали графа Булонского, дядю короля[69], предводителем и почитали его как своего сеньора. После того, как король был коронован[70], нашлись бароны, которые потребовали от королевы обширных земель, которые она должна была им дать; а так как она не пожелала ничего этого сделать, все бароны собрались в Корбейле[71].

И святой король говорил мне, что ни он, ни его мать, находясь в Монлери[72], не решались вернуться в Париж до тех пор, пока парижане, вооруженные, не пришли к ним на помощь. И он мне рассказывал, что дорога от Монлери до Парижа была запружена вооруженными и безоружными людьми, и что все взывали к Господу, дабы он послал ему добрую и долгую жизнь и защитил и охранил от врагов. И Господь исполнил это, как вы услышите позднее.

На том совете, собранном, как говорилось, баронами в Корбейле, решили они, что добрый рыцарь граф Пьер Бретонский выступит против короля[73]; а еще договорились, что сами все они отправятся по зову короля, чтобы выступить против графа, и каждый возьмет с собой только двух рыцарей[74]. И они так и сделали, чтобы посмотреть, сумеет ли граф Бретонский подчинить королеву, которая, как вы слышали, была иностранкой; и многие люди говорили, что граф заставил бы повиноваться королеву и короля, если бы Бог, который никогда не оставлял короля, не помог ему в этой борьбе.

Помощь, которую Господь ниспослал ему, состояла в том, что граф Тибо Шампанский, ставший впоследствии королем Наварры, прибыл на службу к королю с тремя сотнями рыцарей; и благодаря поддержке, оказанной им королю, графу Бретонскому пришлось сдаться на милость короля: причем при заключении мира он, как говорят, передал королю графство Анжу и графство Перш[75].

Поскольку сейчас следует напомнить кое о чем, мне надо немного отвлечься от предмета моего повествования. Итак, скажу, что доброму графу Генриху Щедрому[76] графиня Мария, которая доводилась сестрой французскому королю и королю Ричарду Английскому[77], принесла двух сыновей, старший из которых получил имя Генриха, а другой — Тибо. Этот старший, Генрих[78], отправился крестоносцем в паломничество в Святую землю в то время, когда король Филипп[79] и король Ричард[80] осадили и взяли Акру[81].

Как только Акра была взята, король Филипп вернулся во Францию, за что его очень порицали; а король Ричард остался в Святой земле и свершил столько подвигов и внушил такой страх сарацинам, что, как написано в книге о Святой земле, когда их дети шумели, женщины кричали на них и говорили, чтобы унять: «Замолчите, вон король Ричард!» А когда лошади сарацин и бедуинов шарахались от кустарника, те им говорили: «Думаешь, это король Ричард?»

Этот король Ричард повел дело таким образом, что отдал в жены графу Генриху Шампанскому, оставшемуся с ним, королеву Иерусалимскую, которая являлась прямой наследницей королевства[82]. От названной королевы у графа Генриха было две дочери, из которых одна стала королевой Кипра[83], а другая[84] вышла замуж за монсеньора Эрара де Бриенна, от коего ведет начало великий род, известный во Франции и в Шампани[85]. Я ничего не буду вам говорить о жене монсеньора Эрара де Бриенна, а расскажу вам о королеве Кипра, ибо это имеет отношение к моему настоящему повествованию.

После того, как король подчинил графа Пьера Бретонского, все бароны Франции были столь озлоблены на графа Тибо Шампанского, что решили послать за королевой Кипра, дочерью старшего сына Шампанского дома[86], дабы лишить наследства графа Тибо, который был сыном второго наследника Шампанского дома[87].

Некоторые из них посредничали, чтобы примирить графа Пьера с названным графом Тибо, и дело было улажено таким образом, что граф Тибо пообещал взять в жены дочь графа Пьера Бретонского[88]. Был назначен день, когда граф Шампанский должен был жениться на девице, и ее собирались привезти для заключения брака в премонстранское аббатство, что подле Шато-Тьерри, и называется, насколько я слыхал, Валь-Сакре. Французские бароны, которые почти все приходились родственниками графу Пьеру[89], взяли на себя труд исполнить сие и привезли девицу для обручения в Валь-Сакре и послали за графом Шампанским, находившимся в Шато-Тьерри.

А в то время, как граф Шампанский направлялся заключать брак, к нему от имени короля прибыл с верительной грамотой монсеньор Жоффруа де ла Шапель[90] и сказал так: «Сир граф Шампанский, королю стало известно, что вы договорились с графом Пьером Бретонским о женитьбе на его дочери. Король приказывает вам не делать этого, если не хотите потерять все, чем владеете в королевстве Франция; ибо вы знаете, что граф Пьер Бретонский причинил королю столько зла, как никакой другой человек из ныне живущих»[91]. Граф Шампанский, посоветовавшись со своими людьми, вернулся в Шато-Тьерри.

Когда граф Пьер и французские бароны, дожидавшиеся его в Валь-Сакре, узнали об этом, они все пришли в ярость, возмущенные тем, как он с ними поступил, и тут же послали за королевой Кипра. И как только она прибыла, они приняли совместное решение, что соберут столько воинов, сколько смогут, и вступят в Бри и Шампань со стороны Франции[92], а герцог Бургундский[93], женатый на дочери графа Робера де Дре[94], вторгнется в графство Шампанское со стороны Бургундии. И они назначали день, когда они соберутся у города Труа, чтобы взять его, если смогут[95].

Герцог набрал, сколько смог, людей; бароны также собрали всех, кто у них был. Бароны двинулись с одной стороны, все сжигая и уничтожая, герцог Бургундский — с другой; а с третьей стороны выступил король Франции, чтобы сразиться с ними; отчаяние графа Шампанского было таково, что он сам сжег свои города до прихода баронов, дабы те не воспользовались их припасами. Среди прочих городов, сожженных графом Шампанским, сгорели и Эперне, и Вертю, и Сезенн.

Когда горожане Труа увидели, что они лишились помощи своего сеньора, они обратились к Симону, сеньору де Жуанвилю, отцу нынешнего сеньора де Жуанвиля, чтобы он пришел им на помощь. И он, собрав всех своих воинов, вышел ночью из Жуанвиля, как только до него дошла эта просьба, и прибыл в Труа прежде, чем занялся день. И из-за этого баронам не удался их замысел взять упомянутый город; а посему бароны миновали Труа, ничего не предприняв, и расположились на равнине у реки Иль, там, где стоял герцог Бургундский.

Когда король Франции узнал, что они там, то направился прямо туда, чтобы с ними сразиться; и бароны послали к нему и просили, чтобы сам он соблаговолил отойти назад[96], а они будут сражаться с графом Шампанским и герцогом Лотарингским и остальным его войском, в коем было на три сотни рыцарей меньше, чем у графа и герцога. И король ответил баронам, что если они сразятся с его людьми, то он будет с ними. И они снова послали к нему и передали, что если ему будет угодно, они охотно склонят к миру королеву Кипра. А король им ответил, что не будет вести переговоры ни о каком мире и не потерпит, чтобы об этом договаривался граф Шампанский, пока не очистят они графство Шампань.

И бароны покинули графство так же, как и равнину Иля, где они стояли и разместились под Жюлли; а король расположился на Иле, откуда их изгнал. И узнав, что король направился туда, они обосновались в Шаурсе; но дожидаться короля не осмелились, а двинулись в Лень, принадлежавший графу Неверскому, который был на их стороне[97]. В конце концов король помирил графа Шампанского с королевой Кипра[98], и мир был заключен таким образом, что названный граф Шампанский отдал кипрской королеве доходы с земель на сумму около двух тысяч ливров и сорок тысяч ливров, кои за графа Шампанского внес король.

А граф Шампанский продал королю в счет этих сорока тысяч ливров нижеперечисленные фьефы: графство Блуа, графство Шартр, графство Сансерр, виконтство Шатоден[99]. И кое-кто поговаривал, что король держал вышеназванные фьефы только в залоге; но это вовсе не так, ибо я за морем спрашивал об этом у нашего святого короля Людовика.

Земля, которую граф Тибо отдал королеве Кипра, принадлежит нынешним графу де Бриенну[100] и графу де Жуаньи[101], так как бабка графа де Бриенна была дочерью кипрской королевы и женой великого графа Готье де Бриенна[102].

Чтобы вы знали, откуда взялись те фьефы, кои сир Шампанский продал королю, довожу до вас, что у великого графа Тибо, который покоится в Леньи, было трое сыновей: первый носил имя Генриха, второй — Тибо, третьего звали Этьеном[103]. Вышеупомянутый Генрих стал графом Шампани и Бри и был прозван Генрихом Щедрым; и действительно должен называться так, ибо был щедр к Господу и к миру: к Господу — как это видно по церкви святого Стефана в Труа и прочим прекрасным церквам, кои он основал в Шампани; а о щедрости к миру свидетельствует случай с Арто из Ножана и с людьми из многих других мест, и я охотно бы вам обо всем рассказал, если бы не боялся отклониться от своего повествования.

Арто из Ножана был единственным из всех горожан, к которому граф проникся глубоким доверием; он был столь богат, что на свои деньги возвел замок Ножан л'Арто. И вот однажды в Труа, в Троицын день, граф Генрих вышел из своих покоев, направляясь на мессу в церковь святого Стефана. У схода с лестницы к нему подошел бедный рыцарь, который опустился перед ним на колени и так сказал ему: «Сир, прошу вас Бога ради пожаловать мне от ваших щедрот, дабы смог я выдать замуж своих двух дочерей, коих вы здесь видите».

Арто, шедший за ним, сказал бедному рыцарю: «Сир рыцарь, невежливо с вашей стороны просить у монсеньора, ибо он столько раздал, что давать больше нечего». Щедрый граф повернулся к Арто и сказал: «Сир мужик, вы говорите неправду, утверждая, что мне нечего больше дать: ведь у меня есть вы. Держите его, сир рыцарь, ибо я вам его отдаю, а он вам предоставит просимое». Рыцарь не растерялся, но вцепился тому в плащ и сказал, что не отпустит до тех пор, покуда он ему не заплатит. И чтобы отделаться от рыцаря, Арто выплатил ему пятьсот ливров.

Одного брата графа Генриха звали Тибо, он был графом Блуаским; второй брат носил имя Этьен и был графом Сансеррским. И эти два брата держали от графа Генриха все свое наследство, и свои два графства, и угодья; и владели им при наследниках графа Генриха, получивших Шампань, до тех пор, пока король Тибо не продал их французскому королю, как уже об этом сказано.

Но вернемся к предмету нашего повествования и расскажем, что после этих событий король держал большой двор в Сомюре, в Анжу[104]; и я был там, и свидетельствую вам, что это было лучшее общество, какое я когда-либо видел. Ибо за столом восседал король, подле него граф де Пуатье[105], которого он только что посвятил в рыцари в день святого Иоанна; а за графом де Пуатье сидел за столом граф Жан де Дрё[106], которого он тоже недавно посвятил в рыцари; за графом де Дрё обедал граф де ла Марш; за графом де ла Маршем — добрый граф Пьер Бретонский. А перед королевским столом, напротив графа де Дрё, обедал монсеньор король Наваррский, в котте и плаще из бархата, красиво украшенном ремнями, пряжками, и в золоченом головном уборе; а я прислуживал ему.

Кушанья королю подавал граф д'Артуа, его брат; нарезал ножом добрый граф Жан Суассонский. Королевский стол охраняли монсеньор Эмбер де Боже, который впоследствии стал коннетаблем Франции, монсеньор Ангерран де Куси, и монсеньор Аршамбо де Бурбон. За этими тремя баронами в качестве охраны стояли почти тридцать рыцарей в одежде из шелковой ткани, а позади этих рыцарей было великое множество воинов в одеждах с гербами графства Пуатье, нашитыми на тафту. Король был в котте из голубого атласа, в сюрко и плаще из алого бархата, подбитого горностаем, и в полотняной шапочке, которая ему совсем не шла, потому что он тогда был еще юношей.

Король устроил этот праздник в залах Сомюра, и говорили, что возвел их для своих больших празднеств великий король Генрих Английский[107]. И залы были выстроены на манер клуатров[108] белых монахов[109]; думаю, что столь большие помещения вряд ли где найдутся. И я вам скажу, почему мне так кажется; ибо у стены галереи, где обедал король, окруженный рыцарями и сержантами[110], занимавшими обширное пространство, сидели за столом еще двадцать епископов и архиепископов; а за епископами и архиепископами, напротив их стола, в главной галерее, со стороны, противоположной той, где ел король, восседала королева Бланка, его мать.

И королеве прислуживал граф Булонский, ставший впоследствии королем Португалии[111], и добрый граф Гуго де Сен-Поль, и один немец в возрасте восемнадцати лет, о котором говорили, что он был сыном святой Елизаветы Тюрингской[112], и что королева Бланка из благоговения целовала его в лоб, так как слыхала, что так его много раз целовала мать.

За пределами клуатра, с другой его стороны, располагались кухни, кладовые для хранения бутылей, хлеба, продуктов; отсюда подносили королю и королеве мясо, вино и хлеб. А в прочих крыльях его и во внутреннем садике обедали рыцари в столь великом множестве, что я не смог их сосчитать. И многие люди говорили, что никогда не видывали на празднестве столько сюрко и прочих одежд из парчи и шелка, сколько было там; и утверждали, что там собралось добрых три тысячи рыцарей.

После этого праздника король с графом де Пуатье отправились в Пуатье, чтобы тот вступил во владение своими фьефами[113]. И прибыв в Пуатье, король вскоре захотел вернуться в Париж; ибо он узнал, что граф де ла Марш, сидевший за его столом в день святого Иоанна, собрал в Лузиньяне, подле Пуатье, всех своих воинов. В Пуатье король пробыл около двух недель и не решался уехать, пока не договорился с графом де ла Маршем, уж не знаю как.

Много раз я видел, как граф де ла Марш приезжал в Пуатье из Лузиньяна беседовать с королем; и всегда брал с собой свою супругу, английскую королеву, мать короля Англии[114]. И многие говорили, что король и граф де Пуатье заключили дурной мир с графом де ла Маршем[115].

Спустя немного времени после того, как король возвратился из Пуатье, английский король высадился в Гаскони, чтобы начать войну с королем Франции[116]. Наш святой король с теми людьми, кого он смог собрать, поскакал сражаться с ним. Туда же отправился на помощь английскому королю и граф де ла Марш. Сражение произошло у замка, который назывался Тайбург и располагался на труднопреодолимой речке Шаранте, которую можно было перейти по очень узкому каменному мосту.

Как только король подошел к Тайбургу и увидел войска противников, наши люди, бывшие возле замка, одолев великие препятствия, с опасностью для себя, переправились через реку на лодках и по мосту и бросились на англичан; и завязалась большая и ожесточенная схватка. Когда король увидал это, то бросился вперед, подвергши себя опасности вместе с другими; ибо на одного человека короля, когда он перешел на другую сторону реки, приходилось почти двадцать англичан. Однако Господу было угодно, чтобы англичане, увидев сражающегося короля, растерялись и укрылись в городе Сенте; многие из наших людей, смешавшись с ними, также вошли в городок и были схвачены.

Те из наших людей, что были схвачены в Сенте, рассказывали, что слышали, как между английским королем и графом де ла Маршем произошла сильная размолвка; король говорил, что граф де ла Марш послал за ним, обещая, что во Франции он найдет сильную поддержку. В тот же вечер английский король покинул Сент и ушел в Гасконь[117].

Граф де ла Марш, видя, что не в силах поправить случившееся, сдался королю и привел с собой в плен свою жену и детей: вследствие чего король получил по заключенному миру значительную часть земель графа; но я не знаю, сколько, ибо я не был при этом деле, так как тогда не носил еще кольчугу. Но я слыхал, что помимо земель, переданных королю, граф де ла Марш отказался от десяти тысяч парижских ливров, кои ежегодно получал из королевской казны[118].

Когда мы пребывали в Пуатье, я видел одного рыцаря по имени монсеньор Жоффруа де Ранкон, который, как говорили, из-за тяжкого оскорбления, нанесенного ему графом де ла Маршем, поклялся на мощах, что никогда не острижется, как подобает рыцарю, но будет носить длинные волосы на пробор, как носят женщины, до тех пор, пока сам или кто- нибудь другой не отомстит графу де ла Маршу. И когда монсеньор Жоффруа увидел графа де л а Марша, его жену и детей коленопреклоненными перед королем и взывающими к его милосердию, то велел принести помост, и убрав пробор, постричь и причесать себя тут же, в присутствии короля, графа де ла Марша и всех, кто там был.

И после этого похода против английского короля и баронов король, как я слыхал, богато одарил тех, кто из него вернулся. Но ни на дары, ни на расходы, кои потребовал этот поход и другие, как здесь, так и за морем, король, дабы не вызывать жалоб, не просил и не принимал никакой помощи ни от своих баронов, ни от рыцарей, ни от вассалов, ни от добрых городов[119]. И это неудивительно, ибо так он поступал по совету своей доброй матери, которая была рядом и наставляла его, и по совету мудрых людей, оставшихся с ним со времен его отца и деда.

После событий, изложенных выше, Богу было угодно, чтобы в Париже[120] короля поразила сильная болезнь, от которой, как рассказывают, он впал в такое тяжкое состояние, что одна из дам, ходивших за ним, хотела уже покрыть его лицо, говоря, что он умер. А вторая дама, стоявшая по другую сторону ложа, никак не соглашалась с этим, но говорила, что его душа еще в теле.

И когда он услыхал спор этих двух дам, Господь снизошел к нему и тотчас послал ему выздоровление; а из-за болезни был он нем и не мог говорить. И едва он смог разговаривать, как потребовал, чтобы ему поднесли крест, что и было исполнено[121]. Когда королеве, его матери, сказали, что к нему вернулась речь, она обрадовалась этому так, как только возможно. А когда она узнала, что он принял крест, о чем он сам ей сказал, то впала в такую глубокую скорбь, как если бы увидела его мертвым[122].

После того, как он принял крест, крестоносцами стали все три брата короля — Робер, граф д'Артуа[123], Альфонс, граф де Пуатье, и Карл, граф Анжуйский, ставший впоследствии королем Сицилии[124]; и стали крестоносцами Гуго, герцог Бургундский, Гийом, граф Фландрский, брат графа Ги Фландрского[125], умершего недавно; добрый Гуго, граф де Сен-Поль, монсеньор Гоше, его племянник[126], который очень храбро вел себя за морем и весьма отличился бы, коли остался жив[127].

Также были там граф де ла Марш и его сын монсеньор Гуго ле Брен; и также его брат граф Саарбрюкенский, и монсеньор Губер д'Апремон, в обществе которого я, Жан, сир де Жуанвиль, пересек море на одном из кораблей, что мы, будучи кузенами, зафрахтовали. И отплыло нас всего двадцать рыцарей, девятью командовал он, а девятью я.

На Пасху, в год тысяча двести сорок восьмой от Рождества Христова[128] созвал я своих людей и вассалов в Жуанвиль. А в пасхальное навечерие, когда собрались все люди, коих я пригласил, моя первая жена, что была сестрой графа де Гранпре, родила мне сына Жана, сира д'Ансервиля. Всю эту неделю мы праздновали и танцевали; мой брат, сир де Вокулер и прочие знатные люди, которые были там, устраивали по очереди угощение в понедельник, вторник, среду и четверг.

В пятницу я им сказал: «Сеньоры, я отбываю за море и не знаю, вернусь ли. Подойдите же; если я нанес вам какой-либо ущерб, я, как обычно, возмещу его поочередно всем, кто пожелает что-либо потребовать от меня или моих людей». Я заплатил, сколько они, собравшиеся все вместе, порешили; и чтобы не оказывать на них давления, я ушел с их совета, а затем принял безоговорочно все, что они постановили[129].

Поскольку я не хотел брать с собой ни одного неправедного денье, то я отправился в Мец, в Лотарингию, и заложил там большую часть своей земли[130]. И знайте, что в день, когда я покинул свой край, направляясь в Святую землю, у меня не оставалось и тысячи ливров дохода; ибо мадам моя матушка была еще жива; итак, я поехал во главе девяти рыцарей, причем я и двое из них ехали со знаменами[131]. И уверяю вас, что ежели бы Лэсподь, никогда меня не покидавший, мне не помог, я вряд ли перенес бы это столь длительное шестилетнее путешествие в Святую землю[132].

Когда я был уже готов тронуться в путь, Жан, сир д'Апремон, граф Саарбрюкенский по своей жене[133], прислал мне весть, что он устроил свои дела, дабы отправиться за море с девятью рыцарями; и предложил мне, если я пожелаю, нанять вместе с ним корабль; я согласился, и наши люди наняли в Марселе корабль[134].

Король вызвал к себе в Париж всех своих баронов и заставил их принести клятву, что они будут блюсти верность и преданность его детям, если с ним в пути что-либо случится[135]; он потребовал этого и от меня; но я не захотел клясться, ибо не был его вассалом[136].

В пути мне повстречалась тележка, на которой везли трех человек, убитых одним клириком; мне сказали, что их везут к королю; услыхав это, я послал следом своего оруженосца, чтобы узнать, как это произошло. И посланный мной оруженосец позднее рассказал, что король, выйдя из своей часовни на крыльцо посмотреть на погибших, спросил у прево Парижа[137], что случилось.

И прево рассказал ему, что погибшие были тремя его сержантами из Шатле[138], и что они бродили по отдаленным улицам, грабя людей. И сказал королю, что они встретили этого клирика, что стоит перед ним, и отобрали у него всю одежду. Клирик в одной рубахе добежал до своего дома, схватил арбалет и повелел одному ребенку принести косарь[139]. Когда он увидел сержантов, то окликнул их и сказал, что они умрут. Он натянул арбалет, выстрелил и пронзил сердце одного из них; а двое других бросились бежать; но клирик схватил косарь, принесенный ребенком, и побежал за ними при свете ясной и яркой луны.

«Один из них хотел перепрыгнуть через ограду в сад, но клирик ударил его косарем, — продолжал прево, — и отрубил ему ногу так, что она держится, как вы видите, только благодаря сапогу. Клирик бросился за другим, который надеялся скрыться в чужом доме, где люди еще не спали, ударил его косарем по голове и рассек ее до зубов, как вы можете убедиться», — сказал прево королю. «Сир, клирик рассказал о содеянном своим соседям по улице, а потом сам пришел в вашу тюрьму; а я его привел к вам, сир, дабы вы изъявили вашу волю; он пред вами».

«Сир клирик, — вымолвил король, — своими подвигами вы потеряли право быть священником, но за вашу доблесть я вас оставляю на своей службе, и вы поедете со мной за море. И пусть все запомнят этот случай, ибо я хочу, чтобы мои люди знали, что я не поддержу их в их злодеяниях». Когда собравшийся там народ услышал приговор, он воззвал к Господу и стал молить его даровать королю добрую и долгую жизнь и послать ему радость и здравие.

После этих событий я вернулся в свои земли, и мы с графом Саарбрюкенским условились, что отправим наше снаряжение на телегах в Осонн, оттуда по Соне, а затем по Роне переправим в Арль.

В день моего отъезда из Жуанвиля я послал за аббатом Шеминона, который слыл самым мудрым человеком в белом ордене. Об этом я услышал в Клерво, когда был там со святым королем в день праздника Богоматери, от монаха, показавшего мне его и спросившего, знаю ли я его. На мой вопрос, почему он меня об этом спрашивает, он мне ответил: «Потому что, как я знаю, это самый мудрый человек во всем белом ордене».

«Еще знайте, — продолжал он, — что я слышал от одного почтенного человека, что он однажды лежал в дортуаре, где спал и аббат Шемина; из-за сильной жары у аббата была обнажена грудь. И этот почтенный человек, отдыхавший в дортуаре, где почивал аббат Шемина, увидел, как Богоматерь подошла к постели аббата и запахнула платье на его груди, чтобы его не продуло ветром».

Этот аббат Шеминона вручил мне суму и посох[140]; и тогда я покинул Жуанвиль, чтобы не вступать больше в замок до самого своего возвращения, пешим, босым и в одной рубашке[141]; я отправился в Блекур и Сент-Юрбен[142], поклониться святым мощам, что там находятся. И направляясь в Блекур и Сент-Юрбен, я ни разу не позволил себе обратить взор к Жуанвилю, дабы прекрасный замок и двое моих детей, которых я покидал, не растрогали мое сердце.

Я со своими спутниками пообедал в Фонтен-л'Аршевек близ Донже; и там аббат Адам из Сент-Юрбена (спаси его Господь!) дал много драгоценностей мне и моим девяти рыцарям. Оттуда мы дошли до Осонна, а из Осонна отбыли со всем нашим снаряжением, которое мы приказали погрузить на судно, по Сене к Лиону; по берегу за кораблем вели наших рослых боевых коней[143].

От Лиона мы поплыли по Роне, чтобы добраться до Арль-ле-Блан, и на Роне нам попался замок под названием Рош-де-Глен, который король велел разрушить, так как Роже, сеньора замка, обвиняли в ограблении паломников и купцов[144].

В августе месяце мы взошли на наши корабли у Марсельской Скалы. В тот день, когда мы поднялись на корабль, было приказано открыть дверь судна и завести внутрь всех наших лошадей, которых мы брали за море; а затем дверь закрыли и хорошо ее задраили, как конопатят бочку, ибо когда корабль выходит в открытое море, дверь полностью оказывается под водой[145].

Когда завели лошадей, наш капитан крикнул матросам, стоявшим на носу корабля: «Работа закончена?» И они ответили: «Да, сир; пусть идут монахи и священники». Как только те пришли, он крикнул им: «Пойте, во имя Господа». И они все воскликнули в один голос: «Veni Creator Spiritus»[146]. А он крикнул своим матросам: «Ставьте, во имя Господа, парус!» И они подняли его.

И вскорости ветер надул парус, и суша скрылась от нас, так что мы видели только небо и воду; и с каждым днем ветер все дальше уносил нас от родных краев. И я хочу сказать вам, что безрассудно дерзки те, кто решается подвергнуть себя подобной опасности, не вернув чужого добра или будучи в смертном грехе; ибо засыпаешь вечером и не знаешь, не окажешься ли утром на дне морском.

В море с нами случилось удивительнейшее происшествие — мы повстречались с совершенно круглой горой, что находилась близ Берберии[147]. Мы увидели ее приблизительно в час вечерни и плыли всю ночь и полагали, что проделали более пятидесяти лье[148]; а на следующий день оказались перед той же самой горой; и так с нами случалось два или три раза. Когда моряки увидали это, то сильно испугались и сказали нам, что наши корабли в большой опасности, так как мы находимся у земли берберийских сарацин.

Тогда один мудрый священник, которого звали декан Морю, сказал нам, что у него в приходе при всех бедствиях из-за засухи или обильных дождей Господь и Богоматерь всегда помогали, едва только он устраивал три процессии в течение трех суббот.

Была суббота; мы прошли процессией вокруг двух корабельных мачт; себя я велел отнести туда на руках, поскольку был тяжело болен. С тех пор мы не видели горы и на третью субботу подошли к Кипру[149].

Когда мы прибыли на Кипр, король был уже там[150], и мы нашли великое изобилие сделанных для короля запасов: а именно вина, денег и хлеба; запасы королевского вина были таковы, что люди сложили на ровном месте на берегу моря огромные горы бочек с вином, купленных ими за два года до приезда короля; и они их поставили одну на другую так, что видя их перед собой, казалось, что это амбары[151].

Что до пшеницы и ячменя, то их насыпали в поле грудами; и при виде их казалось, что это холмы, ибо от дождя, долгое время поливавшего зерно, оно проросло сверху так, что видна была только зеленая трава. Когда же его собрались везти в Египет[152], то сняли верхнюю корку с зеленой травой и нашли пшеницу и ячмень такими же свежими, как если бы их недавно обмолотили.

Король с великой охотой отправился бы, не останавливаясь, вперед в Египет, если бы (как я от него слыхал в Сирии) не его бароны, которые посоветовали ему дождаться своих людей, которые не все еще съехались[153].

В то время, когда король находился на Кипре, великий король татар направил к нему своих послов с множеством добрых и учтивых слов. Среди прочего он сообщил ему, что готов помочь завоевать Святую землю и освободить Иерусалим от рук сарацин.

Король принял его послов очень благосклонно и отправил к нему своих, которые лишь через два года возвратились к нему. Со своими послами король отправил татарскому королю шатер, изготовленный в виде часовни, который стоил очень дорого, так как сделан был из добротной алой ткани. И король, дабы убедиться, сможет ли он обратить татар в нашу веру, повелел изобразить в шатре Благовещение Богоматери и все остальные положения веры. И все это он им послал с двумя братьями- проповедниками, знавшими сарацинский язык, чтобы показать им и наставить, во что они должны верить.

Эти двое братьев вернулись к королю, когда его братья возвратились во Францию; и они отыскали короля, уехавшего из Акры, где он расстался с братьями, в Цезарее, которую он укреплял; а с сарацинами у него не было ни мира, ни перемирия. Как были татарами встречены посланники французского короля, я вам позднее расскажу так, как они сами рассказали королю; и в том, что они королю сообщили, вы сможете услышать много чудесного, но сейчас я об этом говорить не хочу, так как мне пришлось бы прервать начатое мною повествование.

Я не имевший и тысячи ливров дохода с земли, взял с собой, отправляясь за море, девять рыцарей и двух рыцарей, носящих знамя; и когда я прибыл на Кипр, случилось так, что после уплаты за корабль у меня осталось только двести сорок турских ливров, отчего кое-кто из моих рыцарей передал мне, что если я не расплачусь с ними, они от меня уйдут[154]; и Господь, который никогда не оставлял меня, помог мне таким образом, что король, находившийся в Никосии[155], послал за мной и оставил при себе и пожаловал мне восемьсот ливров; и тогда у меня стало денег больше, чем мне было нужно[156].

В то время, как мы находились на Кипре, императрица Константинополя дала мне знать, что она прибыла в Вафф, кипрский городок[157], дабы я и монсеньор Эрар де Бриенн приехали к ней[158]. Когда мы туда прибыли, то узнали, что сильный ветер порвал якорные канаты ее корабля и отнес судно к Акре; и от всей ее поклажи остался только плащ, что был на ней и обеденное сюрко. Мы привезли ее в Лимасол, где король, королева и все бароны приняли ее с великими почестями.

На следующий день я послал ей сукна, чтобы сшить одежду и меховой плащ; и отослал ей дорогую ткань и шелк, чтобы подбить платье. Монсеньор Филипп де Нантей, добрый рыцарь, который был приближенным короля, встретил моего оруженосца, направляющегося к императрице. Когда достойный человек узнал об этом, он пришел к королю и сказал ему, что великий стыд охватил его и других баронов из-за одежды, посланной мною императрице, в то время, как они не догадались об этом раньше.

Императрица приехала к королю за помощью для своего супруга, который остался в Константинополе[159], и просила так настойчиво, что увезла более двух сотен посланий, как от меня, так и от других своих друзей, бывших там; в этих посланиях мы клятвенно обязались, что если королю или легату[160] будет угодно послать три сотни рыцарей в Константинополь после того, как король уедет из заморской земли, мы клянемся туда отправиться.

И во исполнение своей клятвы, содержащейся в моем послании, я во время нашего отъезда просил короля в присутствии графа д'Э[161] разрешить мне поехать, дабы исполнить клятву, ежели он пожелает послать три сотни рыцарей. Но король мне ответил, что у него не на что их посылать, и что нет такой казны, которую он не исчерпал бы до дна.

После того, как мы прибыли в Египет, императрица уехала во Францию и увезла с собой монсеньора Жана д'Акра, своего брата, которого она женила на графине де Монфор[162]. В то время, как мы находились на Кипре, самым богатым королем во всех языческих землях был конийский султан; и он сотворил диковинную вещь — приказал расплавить значительную часть своего золота в глиняных горшках, в каких за морем хранят вино и которые вмещают три или четыре мюида[163]; и повелел разбить горшки, а слитки выставить открыто в одном его замке так, чтобы каждый входящий в замок мог их видеть и трогать; и было таких слитков шесть или семь.

О его великом богатстве свидетельствует шатер, стоивший почти пятьсот ливров, который король Армении прислал королю Франции; и король Армении[164] передал ему, что шатер подарил ему дворецкий конийского султана, ведающий его шатрами и следящий за его жилищем.

Король Армении, дабы освободиться от зависимости конийского султана, отправился к королю татар и подчинился им, чтобы получить от них помощь; и он привел обратно столь большое количество воинов, что смог сразиться с конийским султаном. Долго длилась битва, и татары истребили столько людей султана, что с тех пор никто о нем не слыхал. Из-за громких разговоров на Кипре о битве, которая должна была произойти, многие воины уехали от нас в Армению, чтобы захватить добычу и принять участие в сражении; и никто из них никогда оттуда не вернулся[165].

Султан Вавилона[166], ожидавший, что король прибудет в Египет весной, решил разбить султана Хамы[167], который был его смертельным врагом, и осадил его в городе Хама[168]. Султан Хамы не знал, как избавиться от вавилонского султана, ибо хорошо видел, что если тот проживет долго, он его погубит. И велел он подкупить дворецкого султана Вавилона, чтобы тот его отравил.

И отравили его следующим образом: дворецкий заметил, что султан ежедневно, вставши ото сна, играл в шахматы на циновках, лежавших у его ложа; циновку, на которую, как он знал, султан всегда садится, он и отравил. И вот однажды султан, будучи разутым, наступил на нее ногой, где у него была ранка. Яд тотчас же попал в тело и парализовал нижнюю половину его туловища; и всякий раз, когда яд подступал к его сердцу, он не пил, не ел и не говорил два дня. Его люди оставили в мире султана Хамы и перевезли султана Вавилона в Египет[169].

С началом марта по приказу короля бароны и прочие паломники распорядились грузить корабли вином и продовольствием, чтобы отбыть, когда прикажет король. После чего, когда король увидел все хорошо подготовленным, то он и королева собрались на своем корабле в пятницу, накануне Троицына дня[170]; и король сказал своим баронам, чтобы они отправлялись следом за ним на своих кораблях прямо к Египту. В субботу король велел поднять парус на своем корабле и на всех других, и это было очень красивое зрелище, ибо все море, насколько хватало взгляда, было покрыто полотнищами парусов кораблей, насчитывавших восемнадцать сотен, как больших, так и малых[171].

Король затем бросил якорь у холма, называемого вершиной Лимасол, и все прочие корабли собрались вокруг. И король сошел на сушу в Троицын день[172]. Когда мы прослушали мессу, поднялся такой жестокий и сильный ветер, дувший из Египта, что из двух тысяч восьмисот рыцарей, которых король вез в Египет, осталось только семьсот, а суда остальных были отнесены ветром от короля и занесены в Акру и другие чужие земли, и долго они не могли вернуться к королю.

На другой день после Троицы ветер стих; король и мы, оставшиеся с ним, как этого пожелал Господь, подняли парус и встретили князя Морейского и герцога Бургундского, который находился в Морее[173]. В четверг после Троицы[174] король подошел к Дамьетте[175], и мы встретили там все силы султана[176], людей, прекрасных видом; ибо султан носил доспехи из золота, на которых играло и сияло солнце. Шум, производимый литаврами и сарацинскими рогами, было жутко слышать.

Король созвал своих баронов, дабы посоветоваться о том, что ему делать. Многие люди советовали ему ждать, пока не вернутся его люди, потому что у него не оставалось и третьей части его воинов; но он совершенно не желал их слушать. Он привел те доводы, что этим он придаст храбрости своим врагам, а особенно, что в Дамьетте нет гавани, где бы он мог дождаться своих людей, не опасаясь, что сильный ветер подхватит нас и унесет в другие земли, как это случилось с другими в Троицын день[177].

Решено было, что король сойдет на берег в пятницу перед Троицыным воскресеньем[178] и пойдет сражаться с сарацинами, если они не уйдут. Король приказал монсеньору Жану де Бомону[179] дать галеру монсеньору Эрару де Бриенну и мне, дабы нам с нашими рыцарями высадиться, так как большие корабли не могли подойти к берегу.

По воле Господа, вернувшись на свой корабль, я обнаружил маленькое судно, в котором уже стояло восемь моих лошадей и которое мадам де Бейрут, приходившаяся двоюродной сестрой графу Монбельяру и нам[180], предоставила мне. Когда наступила пятница, я и монсеньор Эрар, в полном вооружении отправились к королю, чтобы попросить галеру; но монсеньор Жан де Бомон ответил, что мы не получим ее.

Когда наши люди узнали, что мы не получим галеру, то стали прыгать друг за другом с большого корабля на баркас, так что он начал тонуть. Матросы, заметив, что баркас мало-помалу погружается, поднялись на большой корабль и оставили моих рыцарей в баркасе. Я спросил старшего, сколько в нем лишних людей; и он мне сказал, что двадцать воинов; и я спросил его также, не перевезет ли он наших людей на берег, если я высажу лишних; и он мне ответил: «Да». И я часть их высадил, так что за три раза он перевез их всех на землю с корабля, где находились мои лошади.

Пока я переправлял этих людей, один рыцарь, который был под началом монсеньора Эрара де Бриенна и звался Плонке, задумал спуститься с большого корабля на баркас, а баркас в этот момент отошел, и он упал в море и утонул.

Когда я вернулся на свой корабль, то оставил на моем баркасе оруженосца, которого я посвятил в рыцари, по имени монсеньор Гуго де Вокулер и двух очень храбрых молодых людей, имя одного из которых монсеньор Вилен де Вереей, а второго — монсеньор Гийом де Даммартен, которые люто ненавидели друг друга. И никто не мог их помирить, так что в Морее они даже вцепились друг другу в волосы; но я им велел оставить свой гнев и поцеловаться, ибо я поклялся им на мощах, что мы не отправимся в Святую землю отягощенные их злобой.

Когда мы тронулись, направляясь к суше, то обогнали баркас с большого корабля короля, в котором он находился. И его люди начали кричать мне вслед (так как мы шли быстрее их), чтобы я подошел к стягу Сен-Дени, который водрузили на другом судне, впереди короля; но я их не послушался, и приказал пристать напротив большого отряда турок, насчитывавшего почти шесть тысяч всадников.

Едва турки завидели нас на суше, как, пришпорив лошадей, бросились на нас. Когда мы увидели, что они приближаются, то воткнули наши щиты острым концом в песок и то же проделали с нашими копьями, повернув их острием к ним. Увидав, что копья готовы вонзиться им в животы, они повернули назад и бежали.

Монсеньор Бодуэн Реймсский, человек мудрый, сойдя на берег, передал мне через своего оруженосца, чтобы я его подождал; и я ему ответил, что сделаю это охотно, ибо такого достойного человека, как он, должно дожидаться при любых обстоятельствах; за что он был мне признателен всю свою жизнь. С ним прибыли к нам мои рыцари; и заверяю вас, что когда я причалил, со мной не было ни одного оруженосца, ни рыцаря, ни слуги, которых я бы привез с собой из своего края; и однако Господь не оставил меня своей помощью.

По левую руку от нас пристал граф Яффаский, который приходился двоюродным братом графу де Монбельяру и был из рода[181] Жуанвилей[182]. Он был из тех, кто причалил с особым благородством; ибо его галера подошла вся украшенная изнутри и снаружи щитами с изображением его гербов, каковые гербы были золоченые, с расположенными крестообразно разинутыми пастями. На его галере было около трехсот гребцов, и у каждого гребца был маленький щит с его гербом, а на каждом щите — еще и флажок с его гербом из накладного золота.

Когда они подходили, казалось, галера летела, благодаря гребцам, навалившимся на весла; и казалось, гром небесный гремит — такой шум производили флажки, литавры, барабаны и сарацинские рожки, которые были на его галере. Как только галера врезалась в песок, граф и его рыцари сразу же выпрыгнули из галеры, очень хорошо вооруженные и в прекрасном снаряжении, и выстроились рядом с нами.

Я позабыл вам сказать, что когда граф Яффаский высадился, он тут же приказал разбить палатки и шатры; и как только сарацины увидели их натянутыми, то повернули назад и стали окружать нас, пришпоривая лошадей, как бы собираясь напасть; но поняв, что мы не собираемся бежать, тут же отошли.

По правую руку от нас, на расстоянии полета стрелы из большого арбалета пристала галера со стягом Сен-Дени. И нашелся один сарацин, который, когда они причалили, бросился в гущу их, то ли потому что не смог удержать свою лошадь, то ли думая, что другие последуют за ним; но его всего изрубили.

Когда король услыхал, что стяг Сен-Дени уже на берегу, он быстрым шагом прошел по своему кораблю и, несмотря на уговоры легата, который был при нем, дабы не отставать от стяга, прыгнул в море, где вода доходила ему до подмышек; и со щитом на шее, в шлеме и с мечом в руке он направился к своим людям, которые находились на берегу моря. Достигнув суши, он заметил сарацин и спросил, что это за люди; и ему ответили, что это сарацины; тогда он поднял меч, выставил перед собой щит и побежал бы на сарацин, если бы мудрые люди, стоявшие рядом, не удержали его.

Сарацины трижды доносили султану голубиной почтой о прибытии короля, не получая от него никаких вестей, ибо султан продолжал болеть; и увидав это, они решили, что султан помер, и оставили Дамьетту. Король отправил туда рыцаря с поручением убедиться в этом. Рыцарь возвратился к королю, и сказал, что был во дворце султана и это правда. Тогда король послал за легатом и всеми прелатами войска, и они громко запели «Те Deum laudamus»[183]. Потом король вскочил на коня, и все мы отправились располагаться близ Дамьетты[184].

Турки совершили ошибку, когда покинули Дамьетту, но не разрушили лодочного моста; ведь иначе мы испытали бы большие затруднения[185]. Но великий ущерб, уходя, они причинили нам тем, что подожгли базар, где находились все товары и все продукты, что продаются на вес. Это было равноценно тому, как если бы кто-нибудь (от чего упаси Бог!) поджег парижский Малый мост[186].

Признаем же, что великую милость оказал нам всемогущий Господь, защитив нас по прибытии от смерти и от опасности, ибо мы высадились пешими и бросились на наших врагов, которые были верхом. Большую милость сотворил нам Господь и тем, что отдал нам Дамьетту, которую в случае осады можно было бы взять только измором; и это мы ясно понимали, ибо именно измором взял ее король Жан во времена наших отцов[187].

Господь наш может сказать нам так же, как он сказал и сынам Израилевым: «И презрели они землю желанную»[188]. И что сказал он далее? Он сказал, что они забыли Бога, который их спас. А как мы его забыли, я расскажу вам потом.

Первым делом я вам поведаю о короле, который послал за своими баронами, клириками и мирянами, и попросил их помочь ему советом, как поделить захваченное в городе. Первым заговорил патриарх[189], и сказал он так: «Сир, мне кажется, будет хорошо, если вы оставите себе пшеницу, ячмень, рис и весь провиант, дабы снабжать город; и прикажете объявить в войске, чтобы вся прочая движимость была снесена в жилище легата под угрозой отлучения». С этим советом согласились все остальные бароны, однако вся движимость, снесенная в покои легата, была оценена только в шесть тысяч ливров[190].

Когда это было сделано, король и бароны отправили за монсеньором Жаном де Валери, мудрым человеком, и обратились к нему так: «Сир де Валери, — сказал король, — мы договорились, что легат вам даст шесть тысяч ливров, дабы разделить их так, как вы сочтете нужным». «Сир, — ответил этот достойный человек, — вы оказываете мне великую честь, благодарствую! Но эту честь и сделанное предложение, я, ежели Богу угодно, не приму; ибо я склоняюсь к добрым обычаям Святой земли, согласно которым, когда берут город врага, из захваченного добра треть должен взять король, а две трети должны получить паломники.

И этот обычай хорошо соблюдал король Жан, когда захватил Дамьетту; и как рассказывают старики, иерусалимские короли, правившие до короля Жана, его также верно блюли. И если вам угодно предоставить мне две трети пшеницы, ячменя, риса и прочего продовольствия, я охотно окажу посредничество, чтобы разделить все это между паломниками».

Король не согласился на это, и решил поступить иначе, отчего многие люди были недовольны тем, что король не последовал старым добрым обычаям.

Люди короля, которым следовало бы своею щедростью успокоить народ, заняли лавки, чтобы, как рассказывали, продать свои продукты как можно дороже; и слух об этом прошел по чужим землям, отчего многие купцы отказались ехать в лагерь. Бароны, которые должны были бы беречь свое добро, чтобы его с пользой и своевременно использовать, принялись давать обильные обеды, расточая запасы продовольствия.

Простые же воины принялись за непотребных женщин; из-за чего король позднее удалил многих своих людей, когда мы возвратились из плена. И я спросил, зачем он так поступил; и он мне ответил, что точно знает, как удаленные им люди устроили вблизи его шатра, на расстоянии брошенного камешка[191], место разврата, и это в то время, когда армия переживала величайшие невзгоды.

Однако вернемся к предмету нашего повествования и расскажем, как немного спустя после того, как мы взяли Дамьетту, подошла вся конница султана и осадила наш лагерь со стороны суши. Король и все рыцарство вооружились. Я, во всеоружии, пошел поговорить с королем и нашел его при полном снаряжении, сидящим на стуле, и с ним доблестных вооруженных рыцарей из его отряда. Я у него спросил, не угодно ли ему, чтобы я и мои люди вышли из лагеря, дабы помешать сарацинам напасть на наши шатры. Когда монсеньор Жан де Бомон услышал мою просьбу, он сильно накричал на меня и приказал мне от имени короля не выходить из своего шатра, пока мне этого не прикажет король[192].

Напомню вам о доблестных рыцарях, которых было с королем восемь человек, и все они были добрыми рыцарями, прославившимися по сю и по ту сторону моря, и поэтому они заслужили того, чтоб назвать их добрыми рыцарями. Имена некоторых рыцарей, что были подле короля, таковы[193]: монсеньор Жоффруа де Саржин[194], монсеньор Матье де Марли, монсеньор Филипп де Нантей, монсеньор Эмбер де Боже, коннетабль Франции, который в то время был не с ним, а за лагерем, вместе с предводителем арбалетчиков[195] и большей частью королевских сержантов, чтобы охранять наше войско, дабы турки не нанесли ему ущерба.

И тогда случилось, что монсеньор Готье д'Отреш, полностью вооружившись в своем шатре и сев на коня, со щитом на шее и шлемом на голове, приказал поднять полотнище шатра и вонзил шпоры, чтобы поскакать на турок; он выехал из шатра один, и вся его свита громко закричала: «Шатийон!»[196]. Но прежде, чем доехать до турок, он упал, а его конь проскакал по нему и, украшенный его гербами, умчался к нашим врагам; а дело в том, что большая часть сарацин сидела на кобылах, и именно поэтому конь и устремился к сарацинам.

И те, кто видел это, рассказывали нам, что четверо турок подскочили к сеньору Готье, распростертому на земле, и, перескакивая через него, с силой ударяли своими палицами по его телу. Его отбили коннетабль Франции и королевские сержанты, которые на руках принесли его в шатер. Когда его туда внесли, он не мог говорить; несколько хирургов и лекарей из войска пришли к нему; и поскольку им показалось, что опасности для жизни нет, они просто пустили ему кровь из обеих рук.

Поздно вечером монсеньор Обер де Нанси предложил мне пойти посмотреть на него, потому что мы его еще не видели, а он был человеком славного имени и великого достоинства. Мы вошли в его шатер, и навстречу нам вышел его камергер предупредить, чтобы мы шли тихо и не разбудили его хозяина. Мы нашли его лежащим на меховом одеяле, очень тихо подошли к нему и увидели, что он мертв. Когда об этом сказали королю, он ответил, что не пожелал бы иметь и тысячи таких людей, которые не подчиняются его приказаниям, как этот.

По ночам сарацины проникали в лагерь и если заставали людей спящими, убивали их; так, они убили часового сеньора де Куртене, и, разложив его на доске, отрезали ему голову и унесли ее. И сделали это потому, что султан давал за каждую голову христианина золотой безант[197].

И эти убийства совершались благодаря тому, что отряды, охранявшие каждую ночь войско, были конными; когда сарацины хотели проникнуть в лагерь, то дожидались, когда они проедут и стихнет топот копыт, и тогда за их спинами проникали в лагерь, затем уходили до наступления дня. Поэтому король приказал, чтобы отряды, обычно несшие стражу верхом, караулили пешими; и всему лагерю была обеспечена безопасность, ибо людей из караула расставляли очень близко друг от друга.

Сделав это, король принял решение не уезжать из Дамьетты до тех пор, покуда не приедет его брат граф де Пуатье[198], который вел арьербан[199] из Франции. А чтобы сарацины не напали на войско верхом, король велел окружить весь лагерь глубокими рвами; и у рвов, а также у входов в лагерь несли стражу по вечерам арбалетчики и сержанты.

Когда миновал праздник святого Ремигия[200], а о графе де Пуатье не было никаких вестей, отчего король и все войско пребывали в великой тревоге, я рассказал легату, как декан Морю в течение трех суббот заставил нас устраивать процессии на корабле, и накануне третьей субботы мы смогли пристать к Кипру. Легат мне поверил и объявил в лагере о трех процессиях по субботам.

Первая процессия началась у жилища легата и прошествовала до церкви Богоматери в городе, каковая была устроена в сарацинской мечети, и легат освятил ее в честь Матери Божьей. Легат произнес проповеди в первую и вторую субботы. На них присутствовали король, и все знатные люди из войска, которым легат дал полное отпущение грехов.

А накануне третьей субботы прибыл граф де Пуатье, и хорошо, что он не поспешил приехать раньше, ибо до этого на море близ Дамьетты была такая сильная буря, что почти сто сорок кораблей, как больших, так и малых, было разбито и погибло вместе с находившимися на них людьми, которые утонули. И если бы граф де Пуатье прибыл раньше, то он и все его люди погибли бы.

Когда приехал граф де Пуатье, король послал за всеми баронами войска, чтобы узнать, куда держать путь, к Александрии или к Вавилону. И случилось так, что добрый граф Пьер Бретонский и большая часть баронов войска решили, что королю следует идти осаждать Александрию, так как близ города был хороший порт, куда могли приставать корабли, доставлявшие в армию продовольствие. Но этому воспротивился граф д'Артуа и сказал, что ни за что не согласится идти в другое место, кроме Вавилона, ибо это главный город всего королевства Египетского; и сказал также, что желающий убить змею сразу должен раздавить ей голову.

Король отклонил все советы баронов и принял совет своего брата.

С наступлением Рождественского поста[201] король с войском двинулся к Вавилону, как ему посоветовал граф д'Артуа. Недалеко от Дамьетты нам повстречалась речка, вытекавшая из большой реки; и было решено, что войско остановится на один день, дабы перекрыть упомянутый рукав и переправиться[202]. Работа была выполнена довольно скоро, ибо перекрыли его прямо у истока из большой реки, так что вода довольно легко повернула назад в ее русло. К этой переправе султан послал пятьсот своих рыцарей, лучше всего вооруженных во всем его войске, чтобы напасть на войско короля и задержать наше продвижение.

В день святого Николая[203] король приказал готовиться к походу и наказал, чтобы никто не посмел нападать на подошедших сарацин. Случилось же так, что пока войско приходило в движение, собираясь выступить, турки, увидев, что на них не нападают, и узнав от своих лазутчиков, что король запретил это, осмелели и бросились на тамплиеров[204], составлявших передовой отряд; и какой-то турок сбросил одного рыцаря ордена тамплиеров прямо под копыта лошади брата Рено де Вишье, который был тогда маршалом тамплиеров[205].

Увидав это, он крикнул своим братьям: «Вперед, во имя Господа! Ибо нет мочи это терпеть!» Он пришпорил коня, а за ним все войско; лошади под нашими людьми были свежие, а под турками уже уставшие; и как я слышал по рассказам, никто из них не ушел, но все они погибли; а многие из них бросились в реку и утонули.

Прежде всего нам надлежит сказать о реке, которая вытекает из земного Рая и течет через Египет; и я вам говорю об этом, дабы разъяснить некоторые вещи, касающиеся моего повествования. Эта река отличается от всех прочих рек; ведь чем ближе к устью походят реки, тем больше впадает в них мелких речушек и ручейков; а в эту реку не впадает ни одной: напротив, до Египта она течет в едином русле, а потом от нее отходят семь рукавов, что растекаются по Египту.

И после праздника святого Ремигия семь рек разливаются по стране и заливают равнины; а когда они возвращаются в свои русла, крестьяне начинают пахать свою землю плугом без колес, а потом сеют пшеницу, ячмень, овес, рис; и все это всходит так хорошо, как нигде. И неизвестно, отчего происходит это половодье, если только не по воле Господа; а иначе в стране ничего не родилось бы из-за сильного зноя, который бы все выжег, ибо в этом краю не бывает дождей.

Вода в реке всегда мутная; поэтому жители страны берут воду для питья к вечеру и бросают в нее четыре миндалины или четыре боба; и на следующий день ее столь приятно пить, что лучшей и не надо.

В тех местах реки, что ниже Египта, люди промышляют тем, что забрасывают по вечерам в нее развернутые сети; а по утрам выбирают из сетей улов, который и привозят в эту землю, как-то: имбирь, ревень, дерево алоэ и корицу. И говорят, что все это приплывает из земного рая, и что ветер сбивает это с деревьев, растущих в раю, а также ломает в тамошних лесах высохшие деревья; и тот валежник, что попадает в реку, в этой стране и продают купцы. Речная же вода такова, что когда мы подвешивали ее в горшках из белой глины, которые здесь изготавливают, на веревках в наших палатках, она при дневном зное оставалась холодной, как родниковая.

Здесь рассказывали, что султан Вавилона много раз пытался узнать, откуда вытекает река; и он посылал туда людей, бравших с собой род хлеба, называемый сухарями, потому что его дважды пропекают; и этим хлебом они питались, пока не возвращались назад к султану.

И докладывали они, что прошли по реке и добрались до огромных гор из отвесных скал, куда никто не мог подняться. Из этих гор и вытекает река; и им показалось, что наверху, на горах, росло множество деревьев; и рассказывали, что они видели удивительно много животных разных пород — львов, змей, слонов, которые подходили посмотреть на них с берега, когда они поднимались по течению.

Вернемся же к началу нашего повествования и напомним, что эта река в Египте растекается, как я уже сказал, по семи рукавам. Один из этих рукавов течет к Дамьетте, другой — к Александрии, третий — к Танису, четвертый — к Розетте[206]. И к тому рукаву, что течет к Розетте, и прибыл французский король, став лагерем между реками, текущими к Дамьетте и Розетте[207]; а все силы султана расположились на реке Розетты, на другом берегу, напротив нашего войска, чтобы помешать нашей переправе; и это им легко было сделать, ибо никто не мог переправиться к ним через упомянутую реку, разве что вплавь.

Королю дали совет возвести через речку дамбу, дабы переправиться к сарацинам. Чтобы защитить тех, кто трудился над ней, король велел построить две башни, которые называют «кошкой-замком»[208], ибо перед «кошкой» были две башни, а позади башен — два сооружения, чтобы прикрыть тех, кто стоял на страже, от ударов [метательных] орудий[209] сарацин, которые поставили шестнадцать из них напротив нас.

Когда мы прибыли туда, король велел соорудить восемнадцать метательных орудий, над которыми великим осадным дел мастером[210] был Жослен де Корнан. Наши камнеметы обстреливали их, а их орудия — нас; но не слыхал, чтобы наши очень преуспели. Братья короля несли подле «кошек» дневной караул, а мы, прочие рыцари, — ночной. Наступила предрождественская неделя.

И только после того, как «кошки» были построены, принялись насыпать дамбу, ведь король не хотел, чтобы сарацины, которые из-за реки стреляли по нам, ранили тех, кто носил землю. В строительстве этой дамбы король и все бароны войска просчитались; ибо, перекрыв один из рукавов реки, как я вам уже рассказал (что сделали они легко у его истока из большой реки), они думали, что смогут перекрыть и речку Розетты уже в полулье от большой реки.

И чтобы разрушить возводимую королем дамбу, сарацины принялись на суше рыть рвы напротив нашего войска; и едва вода доходила до рвов, как в них устремлялся поток и образовывал вновь огромную яму. Отчего и вышло так, что все, что мы сделали за три недели, они разрушили в один день, ибо мы перекрывали речку с нашей стороны, а они ее расширяли со своей.

На место султана, который помер от болезни, поразившей его у города Хамы, предводителем был выбран один сарацин, которого звали Сеседдин, сын шейха[211]. Говорили, что император Фридрих посвятил его в рыцари. Сеседдин приказал части своих людей напасть на наше войско со стороны Дамьетты, и так они и поступили; двинулись же они через город, что стоит на реке, текущей к Розетте, и называется Сормезак[212]. В день Рождества я и мои рыцари обедали с монсеньором Пьером д'Аваллоном; пока мы ели, они подскочили во весь опор к нашему войску и перебили много бедного люда, прибывшего в лагерь пешими. Мы побежали вооружаться.

Вернувшись, мы уже не застали монсеньора Пьера, нашего гостя, который бросился из лагеря и поскакал за сарацинами. Мы пришпорили лошадей вслед за ним и отбили его у сарацин, сбивших его на землю, и привезли его с братом, сеньором де Валь, назад в лагерь. Тамплиеры, которые сбежались на крик, скоро и храбро составили нам арьергард. Турки гнались за нами, преследуя до лагеря; из-за чего король приказал окружить наше войско со стороны Дамьетты рвами — от Дамьеттской речки до Розеттской.

Сесседин, предводитель турок[213], которого я вам уже называл, был среди всех язычников самым уважаемым. Он на знамени носил герб императора, посвятившего его в рыцари. Его знамя состояло из трех полотнищ: на одном полотнище был герб императора[214], который посвятил его в рыцари; на втором — герб султана Алеппо; на третьем — герб султана Вавилона.

Его имя было Сесседин, сын шейха; точнее сказать, почтенный сын старца. Этот титул у язычников считается очень высоким; ибо они чрезвычайно почитают стариков, которых Господь уберег до старости от постыдных обвинений. Сесседин, этот храбрый турок, похвалялся, как об этом доносили королевские лазутчики, что в день праздника святого Себастьяна будет обедать в шатрах короля[215].

Узнав об этом, король расположил свою армию таким образом, что граф д'Артуа, его брат, стерег «кошек» и орудия; король и граф Анжуйский, который впоследствии стал королем Сицилии, охраняли войско со стороны Вавилона; а граф де Пуатье и мы, шампанцы, должны были оборонять лагерь со стороны Дамьетты. Однако вышеназванный государь турок провел своих людей на остров, находящийся между речкой Дамьетты и речкой Розетты туда, где расположилось наше войско; и велел он выстроить свои отряды от одной реки до другой.

Король Сицилии атаковал этих людей и разбил их. Много сарацин потонуло в одной реке и в другой; однако большая часть их уцелела, ибо мы не могли напасть на них, потому что сарацинские орудия обстреливали участок между двух рек. В сражении с турками, предпринятом сицилийским королем, граф Ги де Форе пронесся на коне через турецкое войско и со своими рыцарями атаковал отряд сарацинских воинов, которые сбросили его на землю; и он сломал ногу, но двое рыцарей вынесли его на руках. С большим трудом король Сицилии миновал опасность, в которой он оказался, и снискал он в этот день великое уважение.

Турки напали на нас и графа де Пуатье, но мы отбросили их и долго преследовали; среди их людей были убитые, а мы возвратились без потерь.

Однажды вечером, когда мы несли ночной караул у башен, случилось, что они подвезли орудие, называемое камнеметом, которое они еще не использовали, и заложили греческий огонь в пращу орудия[216]. Когда монсеньор Готье де Кюрей, добрый рыцарь, который был со мной, увидал это, он нам так сказал:

«Сеньоры, вы в самой великой опасности, в какой когда-либо находились; ибо если они подожгут башни, в которых мы сидим, мы сгорим и погибнем; а если мы оставим наши укрепления, охрану коих нам вверили, мы будем опозорены; посему никто не может нас спасти от этой опасности, кроме Господа. Я предлагаю вам и советую всякий раз, когда они будут бросать в нас огонь, опускаться на колени и локти и молить Господа уберечь нас от этой опасности».

Как только они выстрелили в первый раз, мы пали ниц, как он нас научил. Первый снаряд, который они метнули, пролетел между нашими двумя башнями и упал недалеко от нас на площадке, которую расчистило войско, дабы перекрыть реку. Наши люди[217] принялись тушить огонь; и так как сарацины не могли напрямую стрелять по ним из-за сооружений, которые велел построить король, они стреляли вверх в небо так, что их стрелы падали на них сверху.

Греческий огонь, когда его бросали, был размером с винный бочонок, а выходящий из него огненный хвост был длиною с копье. И при движении он производил столь сильный шум, что казалось, будто это небесная молния; он походил на летящего по воздуху дракона. А сияние он распространял такое, что в лагере было светло как днем из-за обилия огня, излучавшего сильный свет. В этот вечер они три раза метали в нас греческий огонь и четыре раза стреляли огненными стрелами в нас из арбалетов с воротом.

Всякий раз, когда наш святой король слышал как они обстреливают нас греческим огнем, он вставал с постели, протягивал руки к распятию и плача говорил: «Милосердный Господь, сохрани мне моих людей!» И я истинно верю, что его молитвы пособили нам в нужде. По вечерам, когда падал огонь, он посылал к нам одного из камергеров, дабы узнать в каком положении мы находимся и не причинил ли огонь нам вреда.

Однажды, когда они выстрелили в нас, огонь долетел до берега реки и упал подле башни, которую охраняли люди монсеньора де Куртене. И тогда один рыцарь, которого звали л'Обигуа, мне сказал: «Сир, если вы не поможете нам, мы все сгорим; ибо сарацины выпустили столько огненных стрел, что кажется, будто на нашу башню двинулась пылающая изгородь». Мы вскочили, побежали туда, и увидели, что он говорит правду. Мы погасили огонь, и пока тушили его, сарацины засыпали нас стрелами из-за реки.

Братья короля охраняли башню днем, поднимаясь наверх, чтобы стрелять по сарацинам из арбалетов, стрелы[218] которых долетали до сарацинского лагеря. Король постановил, что когда дневной караул в башне несет король Сицилии, то мы несем ночной. В тот день, когда сицилийский король должен был нести охрану днем, а мы — ночью, нас постигла великая беда из-за того, что сарацины разбили вдребезги наши башни. Средь бела дня они подтащили камнеметы, что проделывали раньше только ночью, и метнули греческий огонь в наши башни.

Они подтянули свои орудия так близко к дамбе, которую для перекрытия реки насыпало войско, что никто не решался подойти к башням из-за машин, что швыряли огромные камни, падавшие на дорогу. Отчего и случилось, что две наших башни сгорели; и король Сицилийский был из-за этого настолько вне себя, что хотел броситься сбивать огонь, чтобы его погасить; и ежели он был этим разгневан, то я и мои рыцари славили за это Господа; ибо все мы сгорели бы, если бы несли вечером караул.

Увидав это, король послал за всеми баронами войска и попросил каждого из них дать ему досок от своих кораблей, дабы построить «кошку» и перекрыть реку; он им объяснил, что иной древесины для ее сооружения, кроме как с кораблей, доставивших нашу поклажу и снаряжение, нет. И они дали древесины, сколько каждый пожелал; и когда башня была построена, на нее древесины ушло более чем на десять тысяч ливров.

Король решил не втаскивать башню на дамбу до тех пор, покуда не придет день, когда караул должен будет нести король Сицилийский, дабы поправить несчастье, постигшее его, когда сгорели прежние башни во время его дежурства. Как решили, так и сделали; ибо едва сицилийский король заступил на свой пост, как приказал подтащить башню до места, где были сожжены две других.

Увидав это, сарацины порешили стрелять по дамбе, куда была доставлена башня из всех шестнадцати орудий. А когда они заметили, что наши люди боятся подойти к башне из-за камней, падавших на дамбу, где она стояла, они подтащили камнемет, забросали ее греческим огнем и целиком сожгли. Это была великая милость, которую Бог оказал мне и моим рыцарям; ибо мы несли бы караул вечером в великой опасности, как та, в которой мы оказались бы и на прошлом дежурстве, о чем я вам уже рассказывал.

Когда король увидел это, он послал за всеми баронами, дабы держать совет. Бароны же меж собой сошлись на том, что им не удастся возвести плотину, через которую можно было бы перейти на берег к сарацинам, потому что едва наши люди засыпали землю с одной стороны, как сарацины подкапывали берег с другой.

Тогда коннетабль монсеньор Эмбер де Боже доложил королю, что пришел один бедуин, который ему сказал, что укажет хороший брод, если только ему дадут пятьсот безантов[219]. Король ответил, что согласен их выдать, лишь бы он выполнил то, что обещает. Коннетабль поговорил об этом с бедуином, и тот сказал, что не покажет брода, покуда ему не дадут вперед деньги. Договорились ему их вручить и деньги были отданы.

Король решил, что герцог Бургундский и знатные люди заморской земли, бывшие в войске, будут охранять лагерь, чтобы ему не было нанесено ущерба; а король и трое его братьев отправятся к броду, который должен указать бедуин. К переходу подготовились в день заговенья[220] и в этот же день мы и подошли к броду бедуина[221]. Едва занялась заря, мы в полной готовности вошли в реку, пустили лошадей вплавь. Когда мы достигли середины реки, то почувствовали дно и наши лошади стали на ноги; на другом берегу реки мы увидели почти три сотни конных сарацин.

Тогда я сказал своим людям: «Сеньоры, держитесь правой стороны, а не левой, ибо слева берег скользкий, и лошади там сорвутся и утопят вас». И действительно, при переправе были утонувшие и среди прочих утонул монсеньор Жан Орлеанский, носивший знамя со змеем. Мы же решили взять вверх по реке и выбрались на сухое место; и, благодарение Господу, мы переправились так, что никто из нас не сорвался; и как только мы вышли на берег, турки обратились в бегство.

Тамплиерам был ранее отдан приказ встать в авангарде, а графу д'Артуа — возглавить второй отряд позади тамплиеров. Случилось же так, что едва граф д'Артуа перешел реку, как вместе со своими людьми бросился на турок, убегавших от них[222]. Тамплиеры передали графу, что он наносит им большое оскорбление тем, что будучи обязанным следовать за ними, скачет впереди, и попросили пропустить их вперед, как было решено королем. И вышло так, что граф д'Артуа не смог им ответить из-за монсеньора Фурко де Мерля, державшего его лошадь под уздцы; и этот Фурко де Мерль, предобрый рыцарь, не слыхал того, что говорили графу тамплиеры, поскольку был глухим; и он кричал: «В погоню! В погоню!»

Увидав такое, тамплиеры решили меж собой, что будут опозорены, ежели позволят графу д'Артуа идти перед ними; они изо всех сил пришпорили лошадей и тоже погнались за бегущими перед ними турками прямо через город Мансуру и до равнины близ Вавилона. Когда же они вознамерились вернуться назад, турки на улицах, которые были очень узкими, забросали их поленьями и досками. Там был убит граф дАртуа, сир де Куси, по имени Рауль, и много других рыцарей, коих насчиталось до трех сотен[223]. Орден тамплиеров, как мне сказал потом магистр[224], потерял там двести восемьдесят конных воинов.

Мы с моими рыцарями сговорились ударить по туркам, которые надевали доспехи в лагере по левую руку от нас, и напали на них. Во время погони за ними через их лагерь я заметил сарацина, садившегося на коня: один его рыцарь держал ему поводья.

Когда он взялся руками за седло, чтобы вскочить, я поразил его копьем пониже подмышек, и он свалился замертво; его рыцарь увидав это, бросил своего сеньора с лошадью и ударил меня, когда я проезжал, копьем меж лопаток, и повалив меня на шею лошади, так прижал, что я не мог вытащить меча, висевшего у меня на поясе. Но тогда я достал меч, что был на лошади, и он, видя, что я его достал, отдернул копье и отбежал от меня.

Когда я со своими рыцарями выехал из лагеря сарацин, то обнаружил примерно шесть тысяч турок, что бросили свои шатры и отошли в поле. Увидав нас, они ринулись на нас и убили монсеньора Гуго де Тришателя, сеньора де Конфлана, который был со мной и носил знамя. Я и мои рыцари в этом время, пришпорив лошадей, бросились освобождать бывшего со мной монсеньора Рауля де Вану, которого турки сбросили на землю.

Когда я возвращался, турки метнули в меня копье. Моя лошадь пала на колени под тяжестью, которую она почувствовала, и я через ее голову вылетел из седла. Я вскочил как можно быстрей, поднялся со щитом на шее и мечом в руке; и монсеньор Эрар де Сиверей (да воздаст ему Господь!), из моего окружения, подскакал ко мне и сказал, чтобы мы отошли к разрушенному дому и там дождались бы подхода короля. Поскольку мы отходили кто пешим, кто верхом, на нас напал большой турецкий отряд, и меня опрокинули, на землю, проскакали по мне и сорвали с шеи щит.

Когда они, наконец, ушли, монсеньор Эрар де Сиверей вернулся и забрал меня; мы добрались до стен разрушенного здания; и туда к нам возвратились монсеньоры Гуго д'Эко, Ферри де Лупей, Рено де Менонкур. Там турки и осадили нас со всех сторон; часть из них проникла в развалины и колола нас сверху копьями. Тогда мои рыцари попросили меня взять их лошадей под уздцы, что я и сделал, дабы они не разбежались. И рыцари так яростно защищались от турок, что снискали за это похвалу всех достойных людей войска, и тех, кто видел содеянное, и тех, кто лишь слышал об этом.

Там ранили тремя ударами копья в лицо монсеньора Гуго д'Эко, и монсеньора Рауля, а монсеньору Ферри де Лупею нанесли удар копьем между лопаток, и рана была столь глубокой, что кровь хлынула из тела как из отверстия в бочонке. Монсеньора Эрара де Сиверея поразили ударом меча в лицо, так что нос свешивался до губ. И тогда мне вспомнился монсеньор святой Иаков, к которому я и воззвал: «Милосердный сир святой Иаков, выручи меня и приди на помощь в этой битве».

Едва я сотворил молитву, как монсеньор Эрар де Сиверей мне сказал: «Сир, если вы считаете, что ни меня, ни моих сыновей не попрекнут этим, я поеду от вас за помощью к графу Анжуйскому, которого я вижу там в поле». И я ему ответил: «Монсеньор Эрар, мне кажется, вы исполните свой великий долг, если отправитесь нам за подмогой, дабы спасти наши жизни; ибо ваша в большой опасности». И я говорил чистую правду, так как от этой раны он и умер. Он попросил совета у всех рыцарей, которые там были, и все ему посоветовали то же, что и я; выслушав их, он попросил меня подвести к нему его коня, которого, как и других, я держал под уздцы, что я и сделал.

Он отправился к графу Анжуйскому и попросил его прийти на помощь мне и моим рыцарям. Один знатный человек, который был с графом, отговаривал его; а граф Анжуйский ему ответил, что выполнит просьбу моих рыцарей; он натянул поводья, дабы скакать нам на выручку, и многие из его сержантов пришпорили лошадей. Заметив их, сарацины нас оставили. Впереди этих сержантов с мечом в руке мчался монсеньор Пьер д'Оберив; и когда он увидел, что неприятель отошел от нас, он пустился во весь опор за сарацинами, захватившими монсеньора Рауля де Вану и, всего израненного, освободил его.

Туда, где стоял я со своими рыцарями, ранеными, как уже сказано, под громкие возгласы и звуки труб и литавр подъехал со всем своим отрядом король; он остановился на насыпной дороге, и никогда не видел я столь прекрасного воина, ибо ростом он был на голову выше всех своих людей, в золоченом шлеме, с немецким мечом в руке.

Когда он остановился, добрые рыцари из его отряда, коих я вам назвал, и прочие храбрые воины королевского войска бросились в гущу турок. И знайте, что это было прекрасное сражение, ибо никто там не стрелял ни из лука, ни из арбалета, но бились палицами и мечами, как турки, так и наши, все перемешавшись[225]. Один мой оруженосец, вернувшись оттуда с моим знаменем, подвел мне фламандского ронсена[226] и я вскочил на него и подъехал совсем близко к королю.

В это время монсеньор Жан де Валери, доблестный человек, пришел к королю и сказал, что советует ему отойти направо, к реке, дабы получить помощь от герцога Бургундского и прочих, кто охранял оставленный нами лагерь, и чтобы его сержанты утолили жажду, ибо началась уже сильная жара.

Король приказал своим сержантам собрать добрых рыцарей, входивших в его совет, которых он назвал по именам. Сержанты поскакали за ними к месту схватки, где шел жаркий бой между ними и турками. Рыцари прибыли к королю, и он спросил у них совета; и они ответили, что монсеньор Жан де Валери дал ему добрый совет; и тогда велел король везти стяг Сен-Дени и его знамена направо, к реке. Когда королевское войско пришло в движение, вновь громко зазвучали трубы, литавры и сарацинские рога.

Не успел он еще и тронуться, как прибыли посланцы от его брата графа де Пуатье, графа Фландрского и многих других знатных людей, которые вели бой, и стали просить его не уходить; ибо турки так теснили их, что они не могли за ним последовать. Король вновь призвал мудрых рыцарей из своего совета, и все сошлись на том, чтобы он подождал; а немного спустя возвратился монсеньор Жан де Валери и стал порицать короля и его совет за то, что они все еще стоят. Затем все советники предложили королю двинуться к реке, как посоветовал ему сир де Валери.

В этот момент к королю подъехал коннетабль монсеньор Эмбер де Боже и сказал ему, что в одном из домов в Мансуре обороняется его брат граф д'Артуа, и просил прийти ему на помощь. И король ему ответил: «Коннетабль, поезжайте вперед, я последую за вами». А я сказал коннетаблю, что хотел бы стать его рыцарем, и он меня горячо поблагодарил. Мы двинулись с ним по дороге к Мансуре.

Позднее к коннетаблю подъехал вконец перепуганный сержант с палицей и сказал, что короля остановили, и турки вклинились между ними и нами. Мы развернулись и увидели, что между королем и нами их более тысячи; а нас было только шестеро. Тогда я сказал коннетаблю: «Сир, мы не сумеем пробиться к королю через этих людей; но поедем дальше и обогнем этот ров, что вы видите перед собой, так, чтобы он разделил нас; тогда мы сможем вернуться к королю». Как я посоветовал, так коннетабль и поступил. И знайте, что если бы турки бросились на нас, то всех перебили бы; но они были заняты королем и другими крупными отрядами, а нас приняли за своих.

Возвращаясь назад берегом вниз по течению, меж рекой и ручьем, мы увидели, что король отошел к реке, а турки теснят остальные королевские отряды, нанося удары и поражая людей палицами и мечами; и они прижали эти отряды вместе с королевским к реке. И поражение тогда было настолько сильным, что многие из наших людей пытались добраться вплавь до герцога Бургундского, что им сделать не удалось; ибо лошади утомились, а день выдался очень жаркий и мы видели, спускаясь вниз по течению, что река была покрыта копьями, щитами, лошадьми и людьми, которые тонули и гибли.

Мы подъехали к мостику через ручей, и я предложил коннетаблю остаться охранять его: «Ведь если мы его оставим, турки через него нападут на короля; а ежели наших людей атакуют с обеих сторон, они наверняка погибнут». И мы так и поступили. И говорили, что все бы мы погибли в этот день, если бы не король; ибо сир де Куртене и монсеньор Жан де Селене рассказали мне, что шестеро турок схватили под уздцы лошадь короля, чтобы взять его в плен; а он, в одиночку, отбился, нанеся им мощные удары мечом. И когда его люди увидали, как отбивается король, они воспряли духом, и многие из них прекратили переправу через реку и бросились к нему на помощь.

Прямо к нам, охранявшим мост, подскакал граф Пьер Бретонский, который прибыл из-под Мансуры и был ранен мечом в лицо, так что кровь стекала ему в рот. Он сидел на невысокой крепкой лошадке; бросив поводья на луку седла, он вцепился в нее обеими руками, опасаясь, как бы его люди, что мчались позади, нагоняя, не сбросили его на переправе. Видать, он невысоко их ценил; ибо, сплевывая кровь, он приговаривал: «Ну и ну! Великий Боже! Видали вы такой сброд?» В хвосте его отряда скакали граф Суассонский и монсеньор Пьер де Невилль, по прозвищу Скала, которому в этот день изрядно досталось.

Когда они подъехали, турки, увидав, что мы охраняем мост и повернулись к ним, оставили бежавших. Я подъехал к графу Суассонскому, на двоюродной сестре которого был женат, и сказал ему: «Сир, полагаю, вы поступили бы хорошо, если бы остались охранять этот мост; ибо если мы его оставим, турки, которых вы видите перед собой, ринутся через него; и короля атакуют тогда и сзади, и спереди». Он спросил меня, останусь ли я, если он согласится. И я ему ответил: «Да, весьма охотно». Услыхав это, коннетабль сказал, чтобы я не уезжал отсюда, покуда он не вернется, а он отправится нам за подмогой.

Таким образом, вместе со мной, восседавшем на ронсене, остались справа граф Суассонский и слева монсеньор де Невилль. И тут один турок, подскочивший со стороны королевского отряда, что стоял за нами, ударил сзади палицей монсеньора де Невилля и повалил его нанесенным ударом на шею лошади, а затем пронесся по мосту и бросился к своим. Когда турки увидели, что мы не собираемся покидать мост, они перешли ручей и расположились между ним и рекой, мы же стояли ниже по реке; и развернулись к ним так, чтобы быть готовыми напасть на них, если они попытаются перейти мост и атаковать короля.

Впереди нас стояли два королевских сержанта, один по имени Гийом де Боон, а другой — Жан де Гамаш, против которых турки, стоявшие меж рекой и ручьем, двинули пехоту и стали закидывать их комьями земли, но им не удавалось заставить сержантов отступить к нам. Наконец, они привели одного пехотинца, который трижды метнул в них греческий огонь. Один раз горшок с огнем угодил Гийому де Боону в небольшой щит[227], и если бы на нем было чему гореть, он бы весь сгорел.

На нас сыпались стрелы, перелетавшие через сержантов. Мне подвернулся стеганый гамбезон[228], ранее принадлежавший некоему сарацину, и я вывернул его порванной стороной к себе и сделал из него щит, оказавший мне большую услугу; так что я был ранен стрелами только в пяти местах, а мой конь — в пятнадцати. В это время один мой горожанин из Жуанвиля принес мне знамя с моим гербом, закрепленное на наконечнике копья; и всякий раз, видя, что сарацины теснят сержантов, мы бросались и отгоняли их.

Добрый граф Суассонский, пока мы стояли там, шутил со мной и говорил: «Сенешал, позволим этому сброду покричать; ибо — клянусь шапкой Господа! (так он клялся) — мы с вами еще поговорим об этом дне в дамских покоях».

Вечером на закате солнца коннетабль привел нам пеших королевских арбалетчиков, и они выстроились перед нами; и сарацины, увидав, что арбалетчики ставят ногу в стремя арбалетов[229], бежали от нас. И тогда коннетабль мне сказал: «Сенешал, все в порядке, поезжайте к королю и не покидайте его сегодня до тех пор, покуда он не войдет в свою палатку». Едва я приехал к королю, как к нему явился монсеньор Жан де Валери и сказал: «Сир, монсеньор де Шатийон просит вас дать ему арьергард». И король это сделал весьма охотно, а после и сам направился в путь. В дороге я заставил короля снять шлем и отдал ему мой шлем с полями, чтобы его обдувало ветром[230].

И когда король перешел реку, к нему прибыл брат Анри де Ронне, прево госпитальеров[231], и поцеловал ему руку в железной перчатке. И король спросил его, не слыхал ли он чего нового о графе д'Артуа, его брате; и тот ему ответил, что у него о нем, конечно, есть новости, ибо он уверен, что брат короля, граф д'Артуа, в раю. «Ах, сир, — сказал прево, — пусть это послужит вам добрым утешением; ведь никогда еще французскому королю не выпадала столь великая честь, какая выпала вам; ибо, чтобы сразиться со своими врагами, вы вплавь преодолели реку, разбили их и изгнали с поля битвы, захватив их орудия и шатры, в коих вы будете ночью почивать». И король ответил, что возблагодарит Господа за все, что он ему ниспослал; и при этих словах крупные слезы катились у него из глаз.

Когда мы прибыли в лагерь, то увидели, как сарацинские пехотинцы и наши люди тянут каждый в свою сторону веревки от спущенного шатра. Магистр тамплиеров и я бросились к ним, и сарацины убежали, а шатер остался у наших людей.

В том сражении[232] было много людей, и очень гордых, позорно бежавших через мост, о котором я вам уже говорил; и удирали они в великом страхе, и мы не могли никого из них удержать; я бы их охотно назвал, но воздержусь, ибо они уже мертвы.

Зато я назову монсеньора Ги Мовуазена. Он прибыл из Мансуры с почетом. И тот путь, который мы с коннетаблем прошли вниз по течению реки, он проделал вверх. И турки с той же силой, с какой они бросились на графа Бретонского и его отряд, обрушились и на монсеньора Ги Мовуазена и его отряд; и он со своими людьми снискал великую честь в этот день. И это неудивительно, что он и его люди столь хорошо проявили себя тогда; ибо те, кто хорошо знал его приготовления, сказали мне, что весь его отряд без исключения состоял из рыцарей его рода и рыцарей, бывших его тесными вассалами[233].

После того, как мы разбили и прогнали турок из их лагеря, и затем все ушли из него, в этот сарацинский лагерь ворвались бедуины, люди огромного роста. Они не оставили там ни одной вещи, захватив все, что бросили сарацины; и я никогда не слыхал, чтобы бедуины, подданные сарацин, раньше причиняли бы им ущерб, что-то отобрав или разграбив, ибо по обычаю и привычке они нападают всегда на слабого.

Поскольку это важно для повествования, я вам расскажу, что за люди эти бедуины. В Магомета они не веруют, а верят в закон Али, который был дядей Магомета[234]; и в него также верит и Старец горы, воспитывающий ассассинов[235]. Они считают, что если человек погибает за своего сеньора или осуществляя какое-то доброе намерение, его душа переселяется в тело лучшее и более счастливое, нежели прежнее. По этой причине ассассины, выполняя приказания Старца горы, не боятся смерти. О Старце горы мы сейчас умолчим, а расскажем о бедуинах.

Бедуины не живут ни в деревнях, ни в городах, ни в замках, но ночуют всегда в поле; а свои семьи, жен и детей они устраивают по вечерам на ночь, или днем, когда плохая погода, в некоем подобии жилища, сооруженного из ободов бочек, соединенных жердями, как повозки для дам; а на эти ободы они натягивают баранью кожу, обработанную квасцами, которую здесь называют дамасской: сами бедуины делают из нее длинные пелиссы[236], покрывающие все их тело, ноги и ступни.

Когда вечером идет дождь и ночью холодно, они заворачиваются в свои пелиссы, снимают уздечки с лошадей и оставляют их рядом пастись. С наступлением утра они расстилают пелиссы на солнце, отжимают и сушат их; после чего не заметно, что вечером они были мокрыми. Они верят в то, что никто не может умереть иначе, как в свой день, и посему не желают носить доспехов; и когда они ругают своих детей, то говорят им: «Будь же ты проклят, как франк, который надевает доспехи из страха смерти!» В сражении они не имеют с собой ничего, кроме меча и копья.

Почти все они носят одежду вроде стихаря, как священники; головы у них обмотаны полотном, охватывающим подбородок: отчего кажутся уродливыми и страшными, тем паче, что волосы на голове и бороды у них совершенно черные. Они питаются молоком от своего скота и покупают на равнинах пастбища, принадлежащие знатным людям, где и пасется их скот. Числа их никто не может назвать, ибо проживают они и в Египте, и в королевстве Иерусалимском, и во всех прочих землях сарацин и язычников, которым они каждый год платят огромные подати.

Возвращаясь из заморской земли, я видел нескольких христиан-отступников, которые приняли закон бедуинов и говорили, что каждый может помереть только в свой день; и они заблуждались настолько, что утверждали, будто Господь не властен нам помочь. Надо быть совсем безумным, чтобы служить Богу, не уповая на то, что он может продлить наши жизни и охранить нас от зла и несчастья; и мы должны верить, что в его власти сделать все.

Итак, с наступление ночи[237] мы с королем возвратились после вышеупомянутой, опасной для нас битвы и расположились на месте, откуда изгнали своих врагов. Мои люди, оставшиеся в покинутом нами лагере, привезли палатку, которую мне дали тамплиеры, и натянули ее рядом с захваченными у сарацин орудиями; и король приказал поставить сержантов их охранять.

Я улегся в постель, в чем весьма нуждался из-за ран, полученных днем, но отдохнуть мне не пришлось; ибо прежде, чем как следует рассвело, в нашем лагере раздались крики: «К оружию, к оружию!» Я поднял моего камергера, спавшего рядом, и велел ему посмотреть, что случилось. И он возвратился совершенно перепуганный и сказал мне: «Сир, вставайте же, вставайте! Там сарацины, пешие и верхом, разбили сержантов короля, которые охраняли орудия, и отбросили их за веревки наших палаток».

Я встал, набросил на плечи гамбезон, на голову надел шлем с полями и крикнул своим воинам: «Во имя святого Николая, здесь им не бывать!» Мои рыцари, сильно израненные, присоединились ко мне, и мы отбросили сарацинских воинов от орудий, и они отступили к крупному отряду конных турок, который стоял прямо напротив этих орудий, отбитых нами. Я послал к королю, чтобы он нам помог; ибо ни я, ни мои рыцари не могли надеть свои кольчуги из-за полученных ран; и король прислал нам монсеньора Гоше де Шатийона, который стал впереди, меж нами и турками.

Когда сир де Шатийон отбросил назад сарацинскую пехоту, она отступила за большой конный отряд турок, что выстроился перед нашим лагерем, дабы помешать нам захватить лагерь сарацин, расположенный за ними. В этом конном турецком отряде спешились восемь их предводителей, прекрасно вооруженных, и они велели возвести стену из обтесанных камней, чтобы наши арбалетчики их не ранили; а эти восемь сарацин обстреливали наш лагерь и ранили нескольких наших людей и лошадей.

Я собрал своих рыцарей и договорился, что когда наступит ночь, мы унесем камни, за которыми они укрываются. На этом совете был один мой священник, по имени Жан де Вуазе, который не стал ждать ночи; он вышел из нашего лагеря совсем один и направился к сарацинам, в гамбезоне, в шлеме с полями и с копьем подмышкой, волоча наконечник по земле, чтобы сарацины его не заприметили.

Подойдя к сарацинам, которые его нисколько не опасались, так как видели, что он один, священник схватил свое копье и бросился на них. И ни один из восьмерых не оказал ему сопротивления, но все обратились в бегство. Когда сарацинские всадники увидели, что их сеньоры бегут оттуда, они пришпорили лошадей и бросились на выручку, так что до нашего лагеря доскакало почти пятьдесят воинов; но сарацинская конница, подскакав во весь опор, не решилась атаковать нашу пехоту, а свернула перед ней в сторону.

Когда они проделали так раза два или три, один из наших воинов взял копье за середину древка, метнул его в одного из турецких всадников и поразил им его меж ребер; и тот отъехал, волоча копье, наконечник которого застрял у него в боку. Увидав это, турки не осмелились больше не выезжать, ни приближаться, и наши сержанты убрали камни. Отныне мой священник стал хорошо известен в лагере, и его показывали друг другу, говоря: «Вон священник монсеньора де Жуанвиля, который одолел восьмерых сарацин».

Эти события произошли в первый день поста[238]. В этот день один отважный сарацин[239], поставленный нашими врагами предводителем вместо Сеседдина, сына шейха, которого они лишились в битве на заговенье, взял котту с гербами графа д'Артуа, павшего в том же сражении, показал его всем сарацинам и сказал, что это котта убитого короля.

«И я вам это показываю затем, — сказал он, — что нечего бояться ни тела без головы, ни народа без короля. Посему, если вы готовы, мы нападем на них в пятницу; и вы, сдается мне, должны на это согласиться, ибо мы не преминем всех их захватить, поскольку они потеряли своего предводителя». И они договорились напасть на нас в пятницу.

Лазутчики короля, находившиеся в сарацинском лагере, пришли доложить королю эти новости. И тогда король повелел всем предводителям отрядов приказать своим людям вооружиться к полуночи и выйти из палаток к укреплению из длинных бревен, чтобы сарацины не ворвались в лагерь; и бревна были врыты в землю так, чтобы пешему можно было меж ними пройти. И как приказал король, так и было сделано.

Точно на восходе солнца[240] вышеназванный сарацин, поставленный предводителем, повел на нас около четыре тысяч конных турок и выстроил их между нашим и их лагерями, от реки, вытекавшей со стороны Вавилона, до речки, что текла от нашего лагеря до одного города, который назывался Розетта. Сделав это, они двинули на нас такое огромное число сарацинских пехотинцев, что окружили весь наш лагерь, а за ними стояла конница. За этими двумя отрядами, о которых я вам рассказываю, выстроились все силы вавилонского султана, дабы в случае необходимости те им помогли.

После этого их предводитель на низкорослом ронсене отправился в одиночку посмотреть на расположение нашего лагеря; увидав, что наши отряды были в одном месте сильнее, чем в другом, он в соответствии с этим расставил своих людей и укрепил свои воинские части, стоящие напротив нас. Затем он приказал бедуинам, коих было около трех тысяч, напасть на лагерь, расположенный меж двух рек, который охранял герцог Бургундский. И он поступил так, полагая, что король пошлет часть своих людей на помощь герцогу против бедуинов, что ослабило бы королевское войско.

Все это он проделал до полудня; а потом приказал ударить в барабаны, называемые накарами, и они, пешие и конные, ринулись на нас. Прежде всего я вам расскажу о сицилийском короле (который был тогда еще графом Анжуйским[241]), потому что он стоял первым со стороны Вавилона. Они подошли к нему таким манером, каким играют в шахматы, то есть двинули сначала на него свою пехоту, забросавшую его греческим огнем; а затем сарацины, всадники и пехота, так навалились, что разбили сицилийского короля, пешим стоявшего среди своих рыцарей.

К королю пришли сообщить об опасности, в которой оказался его брат. Когда он услышал это, то пришпорив коня, поскакал с мечом в руке к отряду своего брата и так близко подъехал к туркам, что они добросили до ремней сбруи его коня греческий огонь. И этой атакой он помог королю Сицилии и его людям, и они отогнали турок от лагеря.

За отрядом сицилийского короля стоял отряд баронов, предводителями которых были монсеньор Ги д'Ибелен и монсеньор Бодуэн, его брат. Позади них расположился отряд монсеньора Гоше де Шатийона, в котором много было храбрых и добрых рыцарей. Эти два отряда оборонялись столь яростно, что туркам так и не удалось ни прорваться, ни отбросить их.

За отрядом монсеньора Гоше стоял брат Гийом де Соннак, магистр ордена тамплиеров, с теми немногими братьями, которые у него остались после битвы во вторник. Он приказал соорудить перед собой защитное укрепление из захваченных нами сарацинских орудий. Двинувшись на него в атаку, сарацины метнули греческий огонь на частокол, возведенный по его приказу, и пламя быстро охватило его, ибо тамплиеры наложили туда большое количество еловых досок. И знайте, что турки не стали дожидаться, пока огонь сожжет все, а бросились на тамплиеров через пылающий костер.

И в этой битве брат Гийом, глава ордена тамплиеров, потерял глаз, а другого он лишился в битве на заговенье. И этот сеньор (спаси его Господь!) помер. И знайте, что около журнала[242] земли позади тамплиеров было так усеяно сарацинскими стрелами, что из-за великого их множества ее не видно было совсем.

За отрядом ордена тамплиеров расположился отряд монсеньора Ги Мовуазена, который турки так и не смогли одолеть; однако им удалось попасть греческим огнем в монсеньора Ги Мовуазена, так что его люди с великим трудом сумели его погасить.

От отряда монсеньора Ги Мовуазена шел пояс укреплений, который окружал наш лагерь и спускался к реке, не доходя до нее на расстояние брошенного камня. Оттуда укрепления проходили перед лагерем графа Гийома Фландрского и тянулись до реки, впадавшей в море. Напротив реки, что текла со стороны монсеньора Ги Мовуазена, находился наш отряд; и оттого, что отряд графа Гийома Фландрского стоял прямо против сарацин, они не решились напасть на нас, так что Господь оказал нам великую милость, ибо ни на мне, ни на моих рыцарях не было ни кольчуг, так как все мы были изранены в битве накануне поста.

С великой яростью и неистовством бросились на графа Фландрского пехота и всадники. Увидав это, я приказал нашим арбалетчикам стрелять по всадникам. Когда конные сарацины уразумели, что им наносят раны с нашей стороны, они обратились в бегство; и люди графа, увидав это, покинули лагерь, ринулись через укрепления, набросились на сарацинскую пехоту и разбили ее. Многие сарацины были там убиты, и много их щитов было захвачено. Там храбро проявил себя Готье де ла Орнь, несший знамя монсеньора д'Апремона.

За отрядом графа Фландрского стоял отряд графа де Пуатье, брата короля, который состоял из пехоты, и только один граф де Пуатье был верхом; этот отряд турки разбили наголову, а графа де Пуатье увели в плен. Когда мясники, женщины, торговавшие продуктами, и прочая лагерная прислуга это увидели, они подняли крик и с Божьей помощью пришли на выручку к графу, и изгнали из лагеря турок.

Позади отряда графа де Пуатье находился отряд монсеньора Жоссерана де Брансьона, одного из лучших рыцарей, какие только были в войске, прибывшем с графом в Египет. Его люди расположились таким образом: все его рыцари спешились, а он и его сын монсеньор Генрих, и сын монсеньора Жоссерана де Нантона остались на лошадях; а их он оставил верхом потому, что они были детьми. Неоднократно турки одолевали его людей. Но каждый раз, когда он видел, что его людей бьют, он пришпоривал лошадь и нападал на турок сзади; и тогда турки оставляли его людей и бросались на него.

Однако это не помешало бы туркам всех их перебить на поле битвы, если бы не монсеньор Генрих де Кон, который находился в лагере герцога Бургундского и был мудрым, доблестным и рассудительным рыцарем; всякий раз, видя, что турки бросаются на монсеньора де Браньсона, он приказывал королевским арбалетчикам стрелять по ним через реку. Таким образом сир де Браньсон избежал несчастья в этот день, потеряв, правда, из двадцати окружавших его рыцарей двенадцать, не считая прочих воинов; и самому ему так сильно досталось, что никогда больше не довелось ему стать на ноги, и помер он от этих ран на службе у Господа.

Я расскажу вам о сеньоре де Брансьоне. За свою жизнь он побывал в тридцати шести битвах и схватках, в которых отличился храбростью. Я встретился с ним в одном из походов графа Шалонского, коему он приходился двоюродным братом; он подошел к нам с братом в день святой Пятницы и сказал: «Племянники мои, придите со своими людьми мне на помощь, ибо немцы громят монастырь»[243]. Мы отправились с ним и бросились с мечами на немцев, и с великим трудом в жаркой схватке изгнали их из монастыря.

Когда все было кончено, достойный муж опустился на колени перед алтарем и возблагодарил вслух Господа и сказал: «Сир, прошу тебя сжалиться надо мной и избавить от подобных сражений с христианами здесь, где я долго прожил; и ниспошли мне возможность умереть у Тебя на службе, дабы смог я войти в Твое райское королевство». И я вам рассказываю об этом, ибо верю, что Бог даровал ему это, как вы это уже могли понять.

После битвы в первую пятницу поста король призвал к себе всех своих баронов и обратился к ним: «Мы должны, — сказал он, — возблагодарить Господа нашего за то, что он на этой неделе дважды послал нам такую честь, когда во вторник, на заговенье, мы изгнали турок из их лагеря, в котором расположились сами; и в минувшую пятницу, когда мы, пешие, устояли против их конницы». И много других прекрасных слов произнес он пред ними, дабы их ободрить.

Чтобы продолжить наше повествование, необходимо немного отклониться, дабы разъяснить, как султаны содержали свое войско в порядке и готовности. Достоверно известно, что большую часть конницы они набирают из иноземцев, которых купцы привозят из чужих земель для продажи; и султаны покупают их весьма охотно и по дорогой цене. А людей, коих купцы доставляют в Египет, они везут с Востока, ибо когда один из восточных королей побеждает другого, он берет бедных людей, покоренных им, и продает купцам; и купцы приезжают перепродавать их в Египет.

Дело было поставлено так, что детей, доколе у них не появится борода, султан воспитывал в своем доме; со временем он приказал изготовлять им луки по их силам; и когда они набирались сил, то оставляли свои слабые луки в арсенале султана, а начальник арсенала вручал им другие, тугие настолько, чтобы они могли их натянуть.

Герб султана был золотой; и такие же гербы носили и эти юноши; называли их бахария[244]. Как только у них вырастала борода, султан посвящал их в рыцари. И носили они герб султана, только с одним отличием — с красным, розовым знаком, или алой лентой, или птицей, или иной деталью, какая им нравилась и которую добавляли к золотому гербу.

И этих людей, которых я вам описываю, называли мамлюки[245], ибо бахария спали в шатрах султана. Когда султан находился в походе, мамлюки размещались вокруг его шатра, составляя охрану султана. У входа в жилище султана, в маленьком шатре, располагались его привратники и музыканты, с сарацинскими рогами, барабанами и литаврами. На рассвете и при наступлении ночи они поднимали такой шум, что находившиеся рядом с ними не могли расслышать друг друга; и было их слышно на весь лагерь.

Музыканты никогда не могли дерзнуть греметь своими инструментам днем, разве что по приказу предводителя мамлюков: это случалось, когда султан желал отдать приказание и посылал за ним, отдавая ему свое распоряжение. Затем предводитель приказывал музыкантам султана играть на этих инструментах, и тогда вся армия сходилась слушать приказание султана; его объявлял предводитель мамлюков, и все войско его выполняло.

Тех мамлюков, которые хорошо проявляли себя в сражениях, султан назначал эмирами и выделял им в свиту две или три сотни рыцарей; и чем лучше они сражались, тем больше жаловал им султан.

Но бывает, что наградой таким рыцарям, если они становятся несказанно сильными и богатыми, служит и то, что султан, опасаясь, как бы они не лишили его власти и не убили, велит их схватить и умертвить в темнице, а у их жен и детей отбирает все имущество. Именно это уготовил султан тем, кто взял в плен графа де Монфора и графа де Бара[246]; подобным же образом поступил Бундендар[247] и с теми, кто победил царя Армении[248]; ибо, надеясь получить награду, они спешились и направились поклониться султану, когда он охотился на диких зверей. Султан ответил им: «Знать вас не хочу», так как они перебили ему охоту. И он приказал отрубить им голову.

Вернемся же к нашей теме и расскажем также, что у султана, который помер, был единственный сын в возрасте двадцати пяти лет, мудрый, ловкий и хитрый[249]; и султан, опасаясь, как бы он не отнял у него власть, выделил ему королевство на Востоке[250]. После смерти султана эмиры сразу же послали за сыном; и как только он прибыл в Египет, он отстранил сенешаля своего отца, коннетабля и маршала, отобрал у них золотые жезлы и передал тем, кто с ним приехал с Востока.

Увидав это, они, а также и все остальные, кто входил в совет его отца, впали в превеликую досаду по причине бесчестья, нанесенного им сыном султана. И поскольку они боялись, как бы он не поступил с ними так же, как его отец[251] с теми, кто захватил графа де Бара и графа де Монфора, о чем рассказано выше, то сговорились с мамлюками (кои должны были охранять особу султана, как уже сказано), и те на их просьбу пообещали убить султана.

После двух упомянутых выше битв великое бедствие обрушилось на наше войско; ибо по истечении девяти дней на поверхность воды всплыли тела наших людей, убитых турками; и говорят, это происходит из-за гниения желчи. И их принесло к мосту, который находился между нашими двумя лагерями, а дальше они не плыли, так как мост касался воды. Их было столь великое множество, что вся река от одного берега до другого, вдоль реки на расстоянии брошенного небольшого камня была покрыта трупами.

Король нанял сотню бродяг, которые проработали там целых восемь дней. Тела сарацин, коих узнавали по обрезанию, они перебрасывали через мост и пускали плыть дальше по течению реки; а христиан укладывали рядами в большие могилы. Здесь я встретил камергеров графа д'Артуа и многих других, разыскивавших среди погибших своих друзей; но ни разу я не слышал, чтобы кого-либо там нашли.

За все время поста мы не ели никакой рыбы, кроме bourbete, что пожирала трупы погибших, ибо эта рыба прожорлива. И из-за этого несчастья, и по причине дурного климата страны, где не выпадает ни капли дождя, нас поразила болезнь войска, от которой усыхали все мышцы ног, кожа на икрах покрывалась черными, как старый сапог, землистого цвета пятнами, а десны начинали гнить; и никто не мог излечиться от этого недуга, разве что умереть. Признаком наступавшей смерти было то, что из носа начинала идти кровь[252].

Две недели спустя турки, дабы уморить нас голодом, взяли большую часть своих галер, стоявших выше нашего лагеря, перетащили их по суше (чему изумлялись многие люди) и спустили на реку, протекавшую через Дамьетту, на доброе лье ниже нашего лагеря. Эти галеры и стали причиной нашего голода, потому что из-за них никто из Дамьетты не решался плыть к нам, чтобы доставить продовольствие. Мы ничего об этом не знали, пока с маленького судна графа Фландрского, ускользнувшего от них благодаря сильному течению, нам этого не сообщили, и сказали, что галеры султана захватили около восьмидесяти наших галер, кои шли из Дамьетты, и перебили находившихся на них людей.

И из-за этого в лагере наступила такая дороговизна, что к Пасхе один бык в войске стоил 80 ливров, баран и свинья — по 30 ливров, одно яйцо — 12 денье, а мюид вина — 10 ливров[253].

Когда король и бароны узнали об этом, они решили, что король поведет свое войско, находившееся по эту сторону от Вавилона, в лагерь герцога Бургундского, расположенный на берегу реки, что текла к Дамьетте. Чтобы обезопасить своих людей, король повелел возвести у моста барбакан[254], который был построен между нашими обоими войсками таким образом, что в него можно было въехать на лошадях с обеих сторон.

Когда барбакан был возведен, все войско короля вооружилось, и тогда турки бросились на королевское войско. Однако ни король, ни его люди не двинулись до тех пор, пока не была вывезена вся поклажа, после чего прошел король, за ним его отряд и потом все прочие бароны, кроме монсеньора Гоше де Шатийона, который составлял арьергард. И у подхода к барбакану монсеньор Эрар де Валери освободил монсеньора Жана, своего брата, которого турки тащили в плен.

Когда все войско вошло внутрь, те, кто остался в барбакане, оказались в крайне бедственном положении; ибо барбакан был невысоким, так что турки могли стрелять, целясь с лошадей, а пешие сарацины бросали в лицо комьями земли. Все бы погибли, если бы не граф Анжуйский (который потом стал королем Сицилии), который бросился на помощь и помог всем пройти в безопасности. В этот день из всех, кто находился в барбакане, наиболее храбро держался монсеньор Жоффруа де Миссанбург.

Накануне заговенья произошел удивительный случай, о котором я вам хочу рассказать; в этот день был предан земле монсеньор Гуго де Ландрикур, бывший со мной и носивший знамя. В моей часовне, там, где он лежал в гробу, стояло шестеро моих рыцарей, прислонившись к мешкам с ячменем; и поскольку они громко разговаривали в моей часовне и мешали священнику, я подошел и сказал им, чтобы они замолчали и что рыцарю и благородному человеку непристойно разговаривать во время мессы.

Они рассмеялись и сказали мне со смехом, что они женились бы на его жене. Я побранил их за эти недобрые и неприличные слова, сказав, что быстро они позабыли своего товарища. И Бог отомстил им, ибо на следующий день, на заговенье[255], было великое сражение, в котором они погибли или были смертельно ранены; отчего вновь выходить замуж пришлось и их всем шести женам.

Из-за ранений, полученных мною еще на заговенье, болезнь войска поразила и меня. У меня заболели десны и ноги, начались лихорадка и такой сильный насморк, что текло из носа; и по причине перечисленных недугов я в середине поста слег в постель, отчего моему священнику приходилось служить мессу в палатке у моей кровати; и он заболел той же болезнью, что и я.

Когда он совершал освящение, то едва не упал в обморок. Увидав, что он вот-вот упадет, я, босой, в одной рубахе, соскочил с кровати, подхватил его и сказал ему, чтобы он быстро и спокойно продолжал причащение и что я не отпущу его, пока он не закончит; он пришел в себя, закончил причащение и отслужил всю мессу; но больше он никогда уже не служил ее.

После этого королевский совет и совет султана назначили день, чтобы договориться между собой. По условиям договора султану нужно было отдать Дамьетту, а султан должен был вернуть королю Иерусалимское королевство; и султан обязался опекать больных, которые находились в Дамьетте, и сохранить солонину (поскольку турки не едят свинину) и орудия короля до тех пор, пока король не сможет за ними прислать.

Турки спросили у королевских советников, какую гарантию возвращения Дамьетты они им предоставят. Королевские советники им предложили задержать у себя до возвращения Дамьетты одного из братьев короля — либо графа Анжуйского, либо графа де Пуатье. Сарацины же сказали, что они ни о чем не договорятся, если им не оставят заложником самого короля; на это добрый рыцарь монсеньор Жоффруа де Саржин ответил, что они предпочтут, чтобы сарацины их всех перебили или взяли в плен, нежели быть обвиненными в том, что они оставили в заложниках короля.

Болезнь в нашем войске усилилась настолько, что у людей на распухших деснах отмирала плоть, и брадобреям приходилось ее удалять, дабы дать им возможность жевать и глотать пищу. Прежалостно было слышать в лагере стоны людей, коим ее срезали, ибо они стенали как рожавшие женщины.

Когда король понял, что он не может там остаться, не погибнув вместе со своими людьми[256], он отдал приказ им подготовиться к отъезду во вторник вечером, в девятый день после Пасхи[257], чтобы вернуться в Дамьетту. Он велел передать морякам, коим принадлежали галеры, что они должны собрать всех больных и отвезти их в Дамьетту. Король приказал Жослену де Корнану, его братьям и прочим руководителям работ перерубить веревки, державшие мосты между нами и сарацинами; но они этого не сделали.

Я с двумя оставшимися у меня рыцарями и слугами собрался во вторник в полдень после обеда. Когда начало темнеть, я велел матросам поднять якорь и плыть вниз по течению; но они ответили, что не осмелятся на это, потому что галеры султана, стоявшие между нами и Дамьеттой, нас уничтожат. Моряки развели большие костры, чтобы собрать на галеры больных, и больные вышли на берег реки. Пока я упрашивал моряков отплывать, в лагерь ворвались сарацины; при свете костров я увидел, что они убивают на берегу больных.

Тогда мои матросы стали поднимать якорь, а моряки, которые должны были подобрать больных, обрубили якорные канаты на своих галерах и подошли так близко к нашему суденышку, окружив его с двух сторон, что чуть было нас не потопили. Наконец мы избавились от этой опасности и двинулись вниз по реке. Король же, захворавший болезнью войска и сильной дизентерией, не пожелал укрыться на галерах и сказал, что Богу угодно, чтобы он не оставлял свой народ. Вечером он много раз лишался чувств и из-за сильного поноса ему столь часто нужно было выходить, что пришлось разрезать у него снизу штаны.

Нам, поплывшим по реке, закричали, чтобы мы подождали короля; а поскольку мы не хотели его ждать, в нас стали посылать арбалетные стрелы, отчего нам пришлось остановиться и ждать, покуда не дадут разрешения отплыть.

Но я оставлю эту тему и расскажу о пленении короля, как он сам мне об этом поведал. Он мне сказал, что покинул свой отряд и примкнул с монсеньором Жоффруа де Саржином к отряду монсеньора Гоше де Шатийона, двигавшегося в арьергарде.

И король рассказал мне, что сел на низкорослого скакуна, покрытого шелковым чепраком; и сказал, что из всех рыцарей и сержантов позади него ехал только монсеньор Жоффруа де Саржин, который сопровождал его до деревни, где его и схватили; и монсеньор Жоффруа де Саржин оборонял его от сарацин, как добрый слуга отгоняет мух от чаши своего господина, ибо всякий раз, когда приближались сарацины, он хватал свое короткое копье, что держал перед собой на ленчике седла, брал его под мышку, бросался на них и отгонял их от короля.

И таким образом он довел короля до деревни[258]; его ввели в дом и уложили едва живого на колени одной парижской горожанки, полагая, что ему не дожить до вечера. Туда прискакал монсеньор Филипп де Монфор[259] и сказал королю, что видел эмира, с которым договорился о перемирии, и если ему угодно, он поедет к нему снова, чтобы заключить договор так, как пожелают сарацины. Король изъявил согласие и попросил его туда поехать. Тот отправился к сарацину. И сарацин снял со своей головы тюрбан и кольцо, дабы заверить, что он будет соблюдать перемирие.

Тем временем с нашими людьми стряслось великое несчастье, а именно: один сержант-предатель по имени Марсель закричал нашим людям: «Сеньоры рыцари, сдавайтесь, ибо так приказывает король, не допустите убийства короля!» Все решили, что его к ним послал король, и отдали свои мечи сарацинам. Эмир, увидав, что сарацины увели наших людей в плен, сказал монсеньору Филиппу, что не согласен соблюдать перемирие, так как хорошо видит, что наши люди — пленные.

Так случилось, что все наши люди попали в плен, кроме монсеньора Филиппа, поскольку он был послом. Однако в стране язычников есть дурной обычай: когда король отправляет к султану послов, или султан к королю, и король или султан умрет прежде, чем послы возвратятся, то они становятся пленниками или рабами, к какой бы стороне, христианской или языческой, они не принадлежали.

Когда наши люди имели несчастье попасть в плен на суше, та же участь, как вы сейчас услышите, постигла и нас, взятых в плен на воде; ибо со стороны Дамьетты подул ветер, остановивший течение реки; а рыцари, коих король оставил на своих легких судах для защиты больных, сбежали. Наши матросы, упустив течение, зашли в слепой рукав реки, откуда нам пришлось повернуть назад, к сарацинам.

Отплыв, мы незадолго до рассвета подошли к проходу, где стояли галеры султана, препятствовавшие подвозу нам продовольствия из Дамьетты. Там царил великий шум, ибо сарацины стреляли в нас и наших людей, всадников, находящихся на берегу, таким множеством стрел с греческим огнем, что казалось, с неба падали звезды.

Когда матросы вывели нас из речного рукава, куда они нас завели, мы обнаружили предоставленные королем для защиты наших больных королевские суда, которые, сбежав, отправились к Дамьетте. Тут поднялся ветер, задувший от Дамьетты с такой силой, что не дал нам двинуться по течению.

У одного и другого берега реки находилось множество суденышек с нашими людьми, не сумевшими спуститься вниз по течению, коих сарацины схватили и задержали; и они убивали людей и бросали их в воду, вытаскивали кладь и сундуки из кораблей, захваченных у нас. Конные сарацины на берегу обстреливали нас, мы же не могли идти на них. Мои люди натянули на меня турнирную кольчугу, опасаясь, как бы стрелы, кои сыпались на наш корабль, меня не ранили[260].

Тут мои люди, которые находились на корме корабля, закричали мне: «Сир, сир, ваши матросы под угрозами сарацин хотят вас высадить на берег». Я приказал поднять меня, совершенно ослабевшего, под руки и, обнажив перед матросами меч, сказал, что убью их, если они попытаются меня отвезти на землю. А они мне предложили, чтобы я выбрал, что пожелаю: либо они меня отвезут на берег, либо станут на якорь посреди реки, пока не утихнет ветер. И я им ответил, что предпочитаю, чтобы меня оставили на якоре посреди реки, нежели высадили на землю, где я видел нашу погибель; и они бросили якорь.

В скором времени мы увидели, что подходят четыре галеры султана, на которых было почти тысяча человек. Тогда я созвал своих рыцарей и людей и спросил их, как бы они хотели поступить: сдаться галерам султана или сарацинам на берегу. Все мы сошлись на том, что лучше сдаться галерам султана, потому что они возьмут нас вместе, тогда как те, что на суше, нас разлучат и продадут бедуинам.

Тогда один мой келарь[261], родом из Дулевана, сказал: «Сир, я не согласен с этим решением». Я спросил его, к чему склоняется он, и он мне ответил: «Я полагаю, что нам нужно дать перебить нас всех, тогда мы попадем в рай». Но мы его не послушали.

Увидав, что нам придется сдаться, я взял свой ларец с драгоценностями, а также реликвии, и бросил их в реку. Тут один из матросов сказал мне: «Сир, если вы не разрешите сказать, что вы кузен короля, убьют вас всех, и нас с вами». И я охотно разрешил ему сообщить то, что он найдет нужным. Когда люди с первой галеры, которая шла на нас, чтобы ударить наше судно в самую середину, услыхали это, они бросили якорь около нашего корабля.

Тут Бог послал мне одного сарацина из земель императора[262], одетого в штаны из некрашеного полотна; он добрался вплавь до нашего корабля и, поднявшись на борт, сказал мне: «Сир, вы погибните, если не последуете моему совету: вам надлежит перепрыгнуть со своего корабля на эту галеру; тогда они и не посмотрят на вас, потому что будут заняты добычей с вашего судна». Мне бросили с галеры веревку, и я прыгнул на выступ борта с Божьей помощью. И знайте, что я так покачнулся, что если бы сарацин не прыгнул за мной и не поддержал меня, я упал бы в воду.

Меня втащили на галеру, где было около восьмидесяти человек их людей (а сарацин все еще держал меня), толкнули на палубу и окружили, чтобы перерезать горло; ибо тот, кто меня бы убил, снискал бы почет. А сарацин, продолжавший меня держать, кричал: «Кузен короля!». Таким образом меня дважды сбивали с ног и затем поставили на колени; и тут я почувствовал у горла нож. Но от этой гибели Господь спас меня с помощью сарацина, которому удалось увести меня в башню[263], где находились сарацинские рыцари.

Когда я очутился среди них, они отобрали мою кольчугу; но из жалости набросили на меня мое же одеяло из экарлата, подбитое простым беличьим мехом, которое мне подарила мадам моя матушка. И один из них принес мне белый ремень, и я опоясался им поверх одеяла, в коем проделал дыру, и одел; а другой дал мне шапку, которую я надел на голову. И тут из-за охватившего меня страха, а также и болезни я начал очень сильно дрожать. И тогда я попросил пить, и мне принесли воды в горшке; но едва я набрал ее в рот, чтобы глотнуть, как она хлынула у меня из ноздрей.

Увидав это, я послал за своими людьми и сказал им, что умираю и что у меня в горле нарыв; и они спросили, откуда мне это известно; и я им показал. И как только они увидели, что из горла и ноздрей вытекает вода, то заплакали. Когда сарацинские рыцари, бывшие там, заметили, что мои люди рыдают, то спросили у спасшего меня сарацина, отчего они плачут; и он ответил, что, видимо, у меня в горле нарыв, отчего мне не выжить. И тогда один из сарацинских рыцарей сказал тому, кто нас спас, чтобы он нас утешил, ибо он даст кое-что выпить, от чего я излечусь в два дня; и так оно и случилось.

У монсеньора Рауля де Вану, состоявшего при мне в великом сражении на заговенье, были перерезаны коленные сухожилия, и он не мог держаться на ногах; и знайте, что один старый сарацинский рыцарь, находившийся на галере, носил его на спине в уборную.

За мной послал главнокомандующий галерами[264] и спросил, действительно ли я кузен короля; и я ему ответил, что нет, и рассказал, как и почему матрос назвал меня родственником короля. И он мне сказал, что я поступил мудро, ибо иначе мы все были бы перебиты. Еще он спросил, не принадлежу ли я как-то к роду императора Фридриха Немецкого, который тогда еще был жив[265]; и я ему ответил, что полагаю, что мадам моя матушка приходилась ему двоюродной сестрой[266]; и он мне ответил, что за это полюбил меня еще больше[267].

Во время обеда он позвал к нам одного парижского горожанина. Явившись, горожанин мне сказал: «Сир, что вы делаете?» «Что же я делаю?» — ответил я. «Во имя Господа, — продолжал он, — вы едите скоромное в пятницу». Услыхав это, я отставил свою миску. И адмирал спросил моего сарацина, почему я так поступил; и тот ему объяснил; и адмирал заметил, что Бог сильно не разгневается на меня за это, ибо я сделал это неумышленно.

И знайте, что тот же ответ мне дал легат, когда мы уже были на свободе; а я из-за этого не переставал сидеть после поста каждую пятницу на хлебе и воде, чем легат был очень недоволен, ибо подле короля из знатных людей никого, кроме меня, не осталось.

После воскресенья адмирал приказал мне и прочим пленникам, захваченным на реке, спуститься на берег. Покуда монсеньора Жана, моего доброго священника, тащили из трюма галеры, он лишился чувств; и его убили и бросили в воду. Его служку, также упавшего в обморок из-за болезни войска, ударили по голове ступкой и, прикончив, также сбросили в реку.

Пока остальные больные спускались с галер, где они находились в заточении, сарацины стояли наготове с обнаженными мечами и всех, кто падал, убивали и бросали в реку. Я велел им передать через моего сарацина, что, по-моему, так поступать дурно; ибо это противоречит наставлениям Саладина, который говорил, что никакого человека нельзя убить после того, как ему дали вкусить своего хлеба и соли. А мне ответили, что эти люди ни на что не годны, так как из-за своих недугов не смогут выжить.

Адмирал приказал подвести ко мне моих матросов и сказал, что все они отреклись; а я ему ответил, что совершенно не доверяю им; ибо так же, как они бросили нас, они покинут и их, улучив время или место. И адмирал согласился со мной: ведь говорил Саладин, что не видывал никогда, чтобы дурной христианин стал добрым сарацином, или плохой сарацин — добрым христианином.

И затем он приказал мне сесть на парадного коня[268], и я поехал рядом с ним. Мы переехали через лодочный мост и направились к Мансуре, где со своими людьми находился в плену король. И мы подъехали к большому шатру, где сидели писцы султана; и там они записали мое имя. Тут мой сарацин мне сказал: «Сир, дальше я с вами не поеду, ибо не могу; но прошу вас держать это дитя, что с вами, всегда за руку, чтобы сарацины у вас его не похитили». А ребенок этот носил имя Бартелеми, и был он незаконным сыном сеньора де Монфокона[269].

После того, как записали мое имя, адмирал провел меня в шатер, где находились бароны, а с ними более десяти тысяч человек. Когда я вошел туда, все бароны выказали такую великую радость, что ничего не было слышно; и возносили они хвалу Господу нашему, и сказали, что считали меня погибшим.

После недолгого пребывания там один из самых знатных людей среди них велел нам подняться, и нас повели в другой шатер. Много рыцарей и прочих пленных сарацины держали во дворе, обнесенным земляным валом. Из этого отгороженного места, где они сидели, их выводили одного за другим и спрашивали: «Согласен отречься?» Тех, кто не хотел отступиться от веры, отводили в одну сторону и отрубали голову, а тех, кто отрекался, в другую.

Тут султан прислал к нам своих советников, дабы с нами переговорить; и те спросили, кому им сообщить приказание султана; и мы сказали, чтобы они обратились к доброму графу Пьеру Бретонскому. Там были люди, знавшие по-сарацински и по-французски, которых называют драгоманы и кои переводили для графа Пьера на французский с сарацинского. И речи были таковы: «Сир, султан посылает нас к вам, дабы узнать, желаете ли вы освободиться?» Граф ответил: «Да».

«А что вы дадите султану за свое освобождение?» «Что сможем достать и сделать в разумных пределах», — ответил граф. «А отдадите вы, — продолжали те, — за свое освобождение некоторые замки заморских баронов?» Граф ответил, что он не властен над этими замками; ибо их держали от здравствующего тогда германского императора[270]. Они спросили, отдадим ли мы за свое освобождение какие-либо замки тамплиеров или госпитальеров. И граф ответил, что и это невозможно, ибо когда туда поставили шателенов[271], то заставили их поклясться на мощах, что не сдадут ни один замок ни ради чьей жизни. И послы нам сказали, что сдается им, мы не жаждем вызволения, и что они уйдут и пришлют тех людей с мечами, которые отрубят нам головы, как они уже поступили с другими. И они ушли.

Как только они ушли, в наш шатер ворвалась огромная толпа молодых сарацин, опоясанных мечами, и они привели с собой глубокого старика, убеленного сединами, который велел спросить, правда ли, что мы верим в единого Бога, который был схвачен и предан страданиям и смерти за нас, а на третий день воскрес. И мы ответили: «Да». И тогда он сказал нам, что мы не должны отчаиваться, ежели подвергнемся преследованиями ради него; «Ибо, — изрек он, — вы еще не умерли за него, как он за вас; и если в его власти воскреснуть, то будьте уверены, когда ему будет угодно, он освободит вас».

Тогда он ушел, а за ним и остальные молодые воины; чем я был премного доволен, ибо был уверен, что они явились отрубить нам головы. А вскоре после прихода людей султана нам сообщили, что король договорился о нашем освобождении.

После ухода старика, ободрившего нас, к нам возвратились советники султана и сказали, что король договорился о нашем вызволении и нам надо послать к нему четырех человек из наших людей, дабы узнать, как он это сделал. Мы отправили туда монсеньора Жана де Валери, достойного человека, монсеньора Филиппа де Монфора, монсеньора Бодуэна д'Ибелена, сенешаля Кипра, и монсеньора Ги д'Ибелена, коннетабля Кипра, одного из самых достойных рыцарей, каких я когда-либо видел и которого люди его страны любили больше всех. Эти четверо нам и сообщили, каким образом король договорился о нашем освобождении; и это было так.

Советники султана подвергли короля тому же испытанию, что и нас, дабы увидеть, не согласится ли он сдать некоторые замки орденов тамплиеров и госпитальеров или какие-либо замки местных баронов; и Богу было угодно, чтобы король ответил им точно так же, как и мы. И они угрожали ему и говорили, что раз он не хочет этого сделать, то они посадят его на «раковину».

«Раковина» — самая жестокая пытка, какую только можно претерпеть; это две сложенные доски, утыканные по краям зубьями; они входят одна в другую и связаны по концам ремнями из бычьей кожи. И когда в неё хотят поместить человека, его кладут набок и помещают ноги между шипами; а потом сажают человека на доски; после чего не остается и половины ноги, кости которой не были бы совершенно раздроблены. А чтобы сделать еще хуже, по истечении трех дней, когда ноги распухают, они вновь ставят их в «раковину» и снова ломают. На эти угрозы король им ответил, что он их пленник и они могут сделать с ним что хотят.

Когда они увидали, что угрозами доброго короля не сломить, то вернулись к нему и спросили, сколько денег он захочет дать султану в придачу к возвращению Дамьетты. И король им ответил, что если султан пожелает взять с него разумную сумму денег, он попросит королеву[272] внести ее за их освобождение. И они спросили: «Отчего вы не хотите нам твердо обещать, что вы это сделаете?» И король ответил, что не знает, захочет ли королева выполнить это, потому что она его госпожа. И тогда советники вернулись переговорить с султаном и сообщили королю, что ежели королева согласится уплатить миллион золотых безантов, что соответствует пятистам тысячам ливров, он освободит короля.

И тем не менее король просил присягнуть, что султан их отпустит, если королева пожелает это исполнить; и они возвратились поговорить с султаном и по возвращении поклялись, что при таком условии они вернут ему свободу. И как только они поклялись, король сказал и пообещал эмирам, что охотно заплатит пятьсот тысяч ливров за вызволение своих людей, а Дамьетту отдаст за освобождение своей особы; ибо он не тот, кого должно выкупать за деньги. Услыхав это, султан сказал: «Однако! Щедры франки, коль скоро не торгуются о такой большой сумме денег. Ступайте же скажите ему, — продолжал он, — что я дарю ему сто тысяч ливров в счет его выкупа».

Затем султан велел знатным людям взойти на четыре галеры, дабы отвезти их к Дамьетте. В моей галере находились добрый граф Пьер Бретонский, граф Гийом Фландрский, добрый граф Жан Суассонский, монсеньор Эмбер де Боже, коннетабль Франции; туда же усадили и добрых рыцарей монсеньора Бодуэна добелена и монсеньора Ги, его брата.

Сопровождавшие нас на галере сарацины высадили нас около жилища, которое султан повелел устроить для себя у реки, и вот каким образом: перед жилищем стояла башня из еловых жердей, обтянутая вокруг полотном; это был вход в жилище. А за ним находилась натянутая палатка, в которой эмиры, приходившие беседовать с султаном, оставляли свои мечи и вооружение. Такая же дверь вела из палатки, и через нее входили в большой шатер, служивший залом султану; за залом была башня, такая же, как и предыдущая, через которую входили в покои султана.

За покоями султана был внутренний дворик; посреди двора стояла башня, выше всех прочих, на которую султан поднимался обозревать окрестности и лагерь. Из двора шла аллея, которая вела к реке, и султан велел поставить на воде шатер, чтобы приходить купаться. Все эти постройки были обнесены деревянной изгородью, покрытой снаружи голубым полотном, дабы те, кто находился вне ограды, не смогли заглянуть внутрь; и все четыре башни были обтянуты полотном.

В четверг, накануне Вознесения[273], мы прибыли туда, где были разбиты эти шатры. Четыре галеры, где нас держали пленниками, поставили на якорь подле жилища султана. В одну палатку, находящуюся достаточно близко от шатров султана, поместили короля. Султан порешил так: пусть в субботу накануне Вознесения ему вернут Дамьетту, а он отпустит короля.

Эмиры, которых султан удалил из своего совета, дабы ввести в него своих людей, коих он привез из чужих земель, посовещались меж собой, и один мудрый сарацин заговорил в таком духе: «Сеньоры, вы видите стыд и бесчестье, в кои поверг нас султан, лишив почестей, что мы имели от его отца. Можно не сомневаться, что ежели он окажется в крепости Дамьетты, то велит схватить нас и умертвить в темнице, как поступил он с эмирами, захватившими графа де Бара и графа де Монфора. А потому, как мне кажется, нам лучше его убить, пока он не ускользнул из наших рук».

Они пошли к мамлюкам и договорились, чтобы сразу же после обеда с султаном, на который тот их пригласил, они убили его. И вот после того, как они отобедали и султан попрощался с эмирами и удалился в свои покои, один рыцарь-мамлюк, его оруженосец, ударил мечом султана по кисти руки, меж четырех пальцев, и рассек кисть до запястья.

Тогда султан выскочил к своим эмирам, велевшим мамлюку сотворить это, и сказал им: «Сеньоры, обвиняю перед вами мамлюков в том, что они хотели меня убить, в чем вы можете убедиться». Тогда рыцари- мамлюки в один голос ответили султану так: «Раз ты говоришь, что мы хотим лишить тебя жизни, нам и впрямь лучше убить тебя, нежели быть убитыми тобой».

Затем они приказали бить в барабаны; и все войско собралось узнать, что угодно султану. И мамлюки им сообщили, что Дамьетта взята и султан отправился туда, а им приказал следовать за ним. Все вооружились и поскакали к Дамьетте. И когда мы увидели, как они туда направились, то впали в великое душевное смятение, полагая, что Дамьетта пала. Султан же, будучи молодым и проворным, бежал в башню, которую велел возвести, с тремя своими епископами[274], обедавшими с ним; а эта башня находилась за его покоями, как вам уже известно.

Мамлюки, коих насчитывалось пятьсот всадников, повалили шатры султана и, окружив возведенную им башню, осадили султана вместе с тремя епископами, которые с ним сотрапезничали, и крикнули ему, чтобы он спустился. И султан ответил, что сделает это, если ему дадут гарантии безопасности. А они закричали, что он не в Дамьетте и его заставят спуститься силой. Они бросили в него греческий огонь, который охватил башню, построенную из еловых досок и хлопкового полотна. Башня быстро вспыхнула так, что никогда не видывал я ни столь красивого, ни столь высокого пламени. Увидав это, султан поспешно спустился и бросился бежать к реке тем путем, о котором я рассказывал выше.

Мамлюки же с мечами перекрыли дорогу; и когда султан пробегал мимо, один из них ударил его копьем меж ребер, и султан добежал до реки, волоча копье. Они спустились к реке и бросились вплавь, дабы его убить, и настигли его в воде довольно близко от нашей галеры. И один из рыцарей по имени Фаракатай[275] разрубил его мечом и вырвал изнутри сердце; а затем, с окровавленной рукой, пришел к королю и сказал ему: «Что ты мне дашь? Ведь я убил твоего врага, который приказал бы умертвить тебя, если бы остался жив». Но король ему ничего не ответил.

Почти тридцать мамлюков с обнаженными мечами в руках, с датскими секирами на шее, поднялось на нашу галеру. Я спросил монсеньора Бодуэна добелена, хорошо знавшего по-сарацински, что говорили эти люди; и он мне ответил, что они пришли отрубить нам головы. И множество народа принялось исповедоваться у одного монаха тринитария, носившего имя Жан и состоявшего при графе Гийоме Фландрском. Но что до меня, то мне не припомнилось никаких грехов, которые бы я совершил; а подумал, что чем больше буду защищаться и изворачиваться, тем дороже мне это обойдется.

И тогда я перекрестился и опустился на колени у ног одного из них, державшего датскую секиру и сказал: «Так умерла святая Агнесса»[276]. Монсеньор Ги добелен, коннетабль Кипра, преклонил колени рядом со мной и исповедался мне; и я ему сказал: «Отпускаю вам грехи властью, данной мне Господом». Но когда я встал с колен, я уже не помнил ничего из того, что мне было им сказано и поведано.

Они вывели нас оттуда, где мы были, и заперли в трюме галеры; многие из наших людей полагали, что они так поступили оттого, что не хотели нападать на нас всех сразу, а собирались перебить одного за другим. Там внутри мы испытали тяжкие страдания, ибо всю ночь лежали в такой тесноте, что я ногами упирался в доброго графа Пьера Бретонского, а его ноги были прямо у моего лица.

На следующий день эмиры велели вытащить нас из темницы, где мы сидели, и их посланцы передали нам, чтобы мы отправились переговорить с эмирами, дабы возобновить договор, который с нами заключил султан; и они нам сказали, чтобы мы не сомневались насчет того, что будь жив султан, он бы приказал отрубить голову королю, а также и всем нам. Те, кто мог ходить, отправились туда; граф Бретонский, коннетабль и я, будучи серьезно больными, остались. Граф Фландрский, граф Жан Суассонский, два брата д'Ибелена и прочие, поддерживая друг друга, ушли.

Они договорились с эмирами, что как только тем сдадут Дамьетгу, они освободят короля и остальных знатных людей, что у них были; а что до простого люда, то султан велел увести всех в Вавилон, кроме тех, кого приказал убить. И этот поступок он свершил в нарушение заключенного с королем договора; посему весьма возможно, что получив Дамьетту, он бы приказал также убить и нас.

Король им вынужден был также поклясться, что выдаст им двести тысяч ливров до отплытия и двести тысяч ливров в Акре. Сарацины же по договору, заключенному с королем, должны были охранять больных, находившихся в Дамьетте, арбалеты, вооружение, солонину и орудия, покуда король не пришлет за ними.

Были установлены следующие клятвы, которые должны были принести королю эмиры: если не соблюдут они пред королем обещанного, пусть будут обесчещены так же, как те, кто за свои грехи отправляется в паломничество к Магомету в Мекку с непокрытой головой; и будут так же опозорены, как те, кто оставляет своих жен и берет их потом назад. Что до этого случая, то по закону Магомета они не могут, покинув свою жену, вернуть ее обратно, если не найдется другого мужчины, спавшего с ней до того, как вновь ее забрать.

Третья присяга такова: если не выполнят они условий короля, то пусть будут обесчещены, как сарацины, вкусившие свинину. Король с удовлетворением принял вышеизложенные клятвы эмиров, ибо мэтр Николя д'Акр, знавший сарацинский язык, сказал, что по их законам сильнее клятв они дать не могут.

Принеся клятву, эмиры велели записать следующие клятвенные обещания, кои желали получить от короля по совету отрекшихся от нашей веры священников; и записанное гласило так: если король не выполнит договора, то пусть будет он проклят так же, как христианин, отступившийся от Господа и Богоматери, от двенадцати апостолов и всех святых. С этим король охотно согласился. Последние пункты клятвы гласили, что если он не соблюдет договора с эмирами, пусть будет проклят как христианин, который отрекся от Бога и его закона, и, презирая Господа, плюет на крест и топчет его.

Услыхав это, король ответил, что во имя Господа такую клятву он не даст. Эмиры послали к корою мэтра Николя, который знал сарацинский язык, и он обратился к королю со следующими словами: «Сир, эмиры в великом гневе оттого, что они поклялись всем, чем вы потребовали, а вы не желаете клясться тем, чем требуют они; и будьте уверены, что если вы не принесете такой клятвы, они прикажут отрубить голову и вам, и всем вашим людям». Король ответил, что они могут поступать по своей воле, а он предпочтет умереть добрым христианином, нежели жить под гневом Господа и Богоматери.

Патриарх Иерусалимский, старый человек в возрасте восьмидесяти лет, достал охранную грамоту сарацин и приехал к королю, дабы помочь ему договориться о его освобождении. Однако меж христианами и сарацинами существует обычай, по которому, когда умирает король или султан, то посланцы, будь то у язычников или христиан, становятся пленниками и рабами; и так как султан, выдавший охранную грамоту патриарху, умер, названный патриарх стал пленником, как и мы. Когда король дал свой ответ, один из эмиров заявил, что этот совет ему подал патриарх, и обратился к язычникам: «Если пожелаете, я заставлю короля поклясться. Ибо в противном случае я брошу ему на колени голову патриарха».

Они не стали его слушать, а схватили патриарха, поставили его перед королем, привязав к шесту от шатра, и так крепко скрутили ему за спиной руки, что они распухли до размеров его головы, и из-под ногтей брызнула кровь. Патриарх кричал королю: «Сир, Бога ради, смело клянитесь; ибо весь грех от этой клятвы я возьму на свою душу, ведь вы сдержите ее». Я не знаю, как было улажено с клятвой, но эмиры удовлетворились клятвенным обещанием короля и прочих знатных людей, что там были.

Когда султана убили, к королевскому шатру были принесены все его музыкальные инструменты[277], и королю сообщили, что эмиры возымели великое желание и решили сделать его султаном Вавилона. И король спросил меня, стоит ли принять ему королевство Вавилонское, ежели они его отдадут ему. И я ему ответил, что коли они убили своего сеньора, то он, согласившись, поступил бы крайне безрассудно; и король мне ответил, что действительно, не избежал бы этого и он.

И знаете, говорили, что так получилось только по той причине, будто сарацины считали, что король был истовым христианином больше, чем кто-либо. А в доказательство приводили то, что он, когда выходил из шатра, вставал на колени и осенял себя широким крестным знамением. Говорили также, что если бы Магомет допустил, чтобы им причинили столько зла, то они в него никогда бы и не верили; и что ежели бы этот народ сделал его султаном, то он всех перебил бы или заставил стать христианами.

После того, как между королем и эмирами был заключен договор и принесены клятвы, было решено, что они отпустят нас на следующий день после Вознесения[278]; и как только эмирам сдадут Дамьетту, то, как было сказано, освободят особу короля и его знатных людей. В четверг вечером моряки, которые вели наши четыре галеры, бросили якорь посреди реки, у моста Дамьетты и поставили возле него шатер, куда сошел король.

На восходе солнца монсеньор Жоффруа де Саржин отправился в город и велел сдать его эмирам. На всех городских башнях вывесили знамена султана. Сарацинские рыцари вошли в город, принялись пить вино и тут же опьянели; один из них пришел на нашу галеру, вытащил окровавленный меч и сказал, что им он убил шестерых наших людей.

Перед тем, как сдать Дамьетту, на наши корабли перевезли из города королеву со всеми нашими людьми, находившимися там, кроме больных, что остались в Дамьетте. Сарацины, согласно своей клятве, должны были их охранять: они же их всех убили. Орудия короля, которые они обязались сохранить, разломали на куски; не сохранили и солонину, которую сами не едят; а сложили штабель из орудий, солонины и, наконец, из убитых людей и подожгли; и пламя было столь сильным, что полыхало в пятницу, субботу и воскресенье.

Нас с королем, коих они должны были освободить на восходе солнца, задержали до заката; мы ничего не ели, как и эмиры, так как они целый день спорили. И один эмир от имени тех, кто был на его стороне, говорил: «Сеньоры, если угодно вам со мной согласиться, мы со своими людьми убьем короля и его знатных людей, ибо нам некого бояться еще лет сорок, поскольку их дети малы, а Дамьетта наша. Мы можем действовать смелее».

Другой сарацин, по имени Себреси, уроженец Мавритании, утверждал обратное, и говорил так: «Если после того, как мы убили султана, мы убьем короля, скажут, что египтяне самые дурные и вероломные люди на свете». А тот, кто хотел, чтобы нас убили, возражал: «И впрямь мы обошлись жестоко с нашим султаном, лишив его жизни; ибо мы нарушили заповедь Магомета, предписывающую нам оберегать господина как зеницу ока; и вот книга, где это записано. Но послушайте, — продолжал он, — следующую заповедь Магомета».

Он перевернул лист книги, что держал, и показал им другую заповедь, гласившую: «Ради торжества веры убей врага закона». Итак, мы нарушили заповеди Магомета, убив нашего господина; но мы поступим еще хуже, если не убьем короля, какие бы гарантии мы ему ни давали; ибо это наихудший враг языческой веры, какой только есть».

Наша смерть была почти решена: тот эмир, наш враг, что убедил всех нас убить, отправился к реке и что-то закричал по-сарацински тем, кто правил галерами; затем снял тюрбан с головы и подал им сигнал матросам. Те тотчас снялись с якоря и отвезли нас на доброе лье назад к Вавилону. Тогда мы поняли, что погибли, и было пролито много слез.

Богу, который никогда не забывает своих, было угодно, чтобы к заходу солнца договорились нас освободить. Нас вернули, и наши четыре галеры причалили к берегу. Мы попросили разрешения сойти. Они же нам ответили, что не позволят, пока мы не поедим: «Ибо было бы позором для эмиров, если вы выйдете из заключения натощак».

И мы попросили дать нам поесть; они ответили, что за едой отправились в лагерь. Еда, которую нам дали, состояла из пирожков с сыром, высушенных на солнце, чтобы не развелись черви, и крепко пропеченных в течение четырех или пяти дней яиц; и в честь нас их окрасили в разные цвета.

Нас отпустили на сушу и мы отправились к королю, которого они доставили из шатра, где его держали, к реке; и с ним прибыло около двадцати тысяч пеших сарацин, опоясанных мечами. На реке близ короля стояла генуэзская галера, на палубе виднелся только один человек. Как только он увидел на берегу реки короля, он свистнул; и по звуку свистка с льяла галеры выскочили восемьдесят арбалетчиков в полном снаряжении, с поднятыми арбалетами, и тут же вложили в него стрелы. Едва сарацины завидели их, как обратились в бегство, подобно овцам; так что подле короля не осталось никого из них, кроме двух или трех человек.

На землю перебросили доску, чтобы поднять короля, его брата графа Анжуйского, монсеньора Жоффруа де Саржина, монсеньора Филиппа де Немура[279]; маршала Франции, которого звали дю Мец[280], брата тринитария[281] и меня. Что до графа де Пуатье, то они держали его в заключении до тех пор, покуда король не выплатил им в качестве выкупа двести тысяч ливров, что он должен был внести, прежде чем выплыть из реки в море.

В субботу после Вознесения[282], каковая суббота пришлась на следующий день после нашего освобождения, к королю пришли, чтобы просить позволения отбыть, граф Фландрский[283], граф Суассонский и многие другие знатные люди, захваченные в плен на галерах. Король сказал им, что как ему кажется, они поступили бы хорошо, если бы подождали, пока не будет освобожден его брат, граф де Пуатье. А они ответили, что не могут этого сделать; ибо галеры были уже готовы к отплытию. Они поднялись на свои галеры и отправились во Францию, и увезли с собой доброго графа Пьера Бретонского, который был так болен, что прожил после того только три недели и умер в море.

Выплату начали производить в субботу утром и потратили на расчет всю субботу и воскресенье до самой ночи. Ибо деньги выплачивали по весу, и каждый вес был в десять тысяч ливров. В воскресенье к вечерне люди короля, производившие уплату, передали ему, что им еще недостает почти тридцать тысяч ливров. И с королем остались только король Сицилии, маршал Франции, брат тринитарий и я; а все прочие занимались выплатой денег.

Тогда я сказал королю, что было бы хорошо послать за командором и маршалом тамплиеров (ибо магистр ордена погиб) и попросить их одолжить ему тридцать тысяч ливров, дабы освободить своего брата. Король послал за ними и сказал, чтобы я с ними об этом поговорил. Когда я им изложил просьбу, брат Этьен д'Отрикур, командор ордена тамплиеров[284], ответил мне так: «Сир де Жуанвиль, вы подали королю дурной и неразумный совет; ибо вы знаете, что мы принимаем вклады, давая клятву выдать только тем, кто их нам вручил»[285]. И достаточно было сказано злых и крепких слов между нами.

И тогда брат Рено де Вишье, маршал ордена, взял слово и сказал так: «Сир, остановите спор сеньора де Жуанвиля и нашего командора; ибо, как говорит наш командор, мы не сможем ничего выдать, не совершив клятвопреступления. И сенешал, советуя вам, буде мы не пожелаем одолжить вам эти деньги, отобрать их силой, не предлагает несть какое чудо, и вы вольны так поступить; но, если вы возьмете из нашего добра, мы возьмем из вашего в Акре столько, чтобы полностью возместить наши убытки».

Я сказал королю, что, если ему угодно, я пойду; и он мне приказал это сделать. Я отправился на одну из галер тамплиеров, что принадлежала магистру галер; когда я собрался спуститься к люку галеры, где находилась казна, я попросил командора ордена тамплиеров прийти посмотреть, что я возьму, но он не соизволил явиться. Маршал же сказал, что пойдет поглядеть на насилие, которое я буду чинить.

Спустившись туда, где находилась сокровищница, я попросил бывшего там казначея вручить мне ключи от сундука, что стоял передо мной; а он, видя, сколь я из-за болезни худой и изможденный, и в одежде, которую мне дали в заключении, ответил, что ничего мне не даст. И я заметил топор, лежавший там; и поднял его и сказал, что сделаю из него королевский ключ. Увидав это, маршал схватил меня за руку и сказал: «Сир, мы хорошо видим, что вы творите насилие, и отдадим вам ключи». После чего он приказал казначею отдать их мне, что тот и сделал. И когда маршал сообщил казначею, кто я, тот был этим потрясен.

Я обнаружил, что сундук, который я открыл, принадлежал Николя де Шуази, королевскому сержанту. Я высыпал все деньги, что там были, а сам пошел и уселся на носу судна, на котором приплыл. И я привел маршала Франции и оставил его с деньгами, а на галеру посадил брата тринитария. Маршал передавал деньги брату на галеру, а тот передавал мне на судно, где я сидел. Когда мы подплыли к галере короля, я закричал ему: «Сир, сир, посмотрите, как я нагружен». И святой человек с великой охотой и радостью взглянул на меня. Мы отдали привезенное мной тем, кто производил уплату.

Когда выплата была закончена, советники короля, которые произвели расчет, пришли к нему и сказали, что сарацины не хотят освобождать его брата до тех пор, покуда деньги не будут у них. Кое-что из совета не рекомендовал королю выдавать им деньги, пока ему не вернут брата. Но король ответил, что он им выплатит, ибо обещал это; и пусть они лучше ему напоминают его обещания, ежели желают сделать добро. Тут монсеньор Филипп де Немур сказал королю, что сарацин обсчитали на весах на десять тысяч ливров.

И король сильно разгневался, и сказал, что желает, чтобы им возвратили десять тысяч ливров, раз он им пообещал заплатить до отплытия двести тысяч ливров. Тогда я наступил на ногу монсеньору Филиппу и сказал королю, чтобы он не слушал его, потому что он говорит неправду; ибо сарацины — самые искусные на свете в счете люди. И монсеньор Филипп подтвердил, что я говорю истину, и он пошутил. А король ответил, что это неудачная шутка. «И я приказываю вам, — обратился он к монсеньору Филиппу, — верностью, коей вы мне обязаны как мой вассал, заплатить десять тысяч сполна, если они не доплачены».

Многие люди советовали королю вернуться на корабль, который дожидался его на море, дабы вырваться из рук сарацин. Король не пожелал никого слушать, сказав, что не уйдет с реки до тех пор, пока не выплатит им двести тысяч ливров, как было условлено. Как только уплату произвели, он, без чьих-либо просьб, сказал нам, что отныне его клятва выполнена, и мы уходим отсюда на корабль, стоявший на море[286].

Затем наша галера отчалила, и мы проплыли доброе лье, прежде чем заговорили друг с другом, выражая тревогу из-за пленения графа де Пуатье. Тут на галионе[287] подплыл монсеньор Филипп де Монфор и крикнул королю: «Сир, сир, поговорите со своим братом графом де Пуатье, он здесь, на этом судне». И тогда король вскричал: «Огня, огня!» И его зажгли. Тут наступило столь великое ликование, какое только можно представить. Король вернулся на свой корабль, и мы тоже. Один бедный рыбак отправился сообщить графине де Пуатье, что он видел графа на свободе; и она велела дать ему десять парижских ливров.

Я хочу вспомнить некоторые события, что произошли в Египте во время нашего там пребывания. Прежде всего я вам поведаю о монсеньоре Гоше де Шатийоне, о котором мне рассказал один рыцарь по имени Жан де Монсон, встретивший монсеньора де Шатийона на деревенской улице, где был взят в плен король; а эта улица проходила прямо посреди деревни, так что по обе стороны были видны поля. На этой улице и стоял монсеньор Гоше де Шатийон с обнаженным мечом в руке.

Завидев въезжавших на эту улицу турок, он бросался на них с мечом и отгонял их от деревни; а турки, что стреляют так же хорошо назад, как и вперед, удирая, осыпали его стрелами. Изгнав их из деревни, он выдергивал все стрелы, застрявшие в нем, вновь одевал свою верхнюю котту, приподнимался на стременах и, вскинув руку с мечом, кричал: «Шатийон, рыцарь! Где мои молодцы?» Когда он оборачивался и видел, что турки зашли с другой стороны, он вновь бросался на них с мечом и гнался за ними; и таким образом он поступал три раза.

Когда главнокомандующий галерами отвез меня к тем, кто был захвачен на суше, я стал расспрашивать тех, кто был с Шатийоном; но не было никого, кто бы мне сказал, как его схватили: только монсеньор Жан Фуинон, добрый рыцарь, рассказал мне, что когда его вели в плен в Мансуру, он встретил одного турка, восседавшего на коне монсеньора Гоше де Шатийона; и пахви у лошади были все окровавлены. И он спросил турка, что он сделал с владельцем лошади; и тот ответил, что перерезал ему горло прямо на этой лошади, что видно по пахвям, залитым кровью!

В войске был один очень храбрый человек, которого звали монсеньор Жак де Кастель, епископ Суассонский. Когда он увидел, что наши люди возвращаются к Дамьетте, то возымел великое желание отправиться к Господу, не желая возвращаться на родину; он спешил предстать перед Богом и, вонзив шпоры, в одиночку атаковал турок, которые изрубили его мечами и отправили в окружение Господа, к мученикам.

Пока король дожидался расчета, который производили с турками его люди за освобождение его брата, графа де Пуатье, один сарацин, превосходно одетый и прекрасный обликом, приехал к королю и преподнес ему молоко в горшках и различных оттенков и видов цветы от детей Назака, султана Вавилона[288]; и он поднес этот подарок, обращаясь к королю по- французски.

И король у него спросил, где он изучал французский язык; и тот ответил, что был христианином; и король ему сказал: «Подите прочь, ибо я не желаю с вами больше разговаривать». А я отвел его в сторону и спросил о его положении. И он мне рассказал, что родился в Провене, а в Египет приехал с королем Жаном[289], и тут женился, и ныне очень знатный сеньор. И я ему сказал: «Разве вы не знаете, что если помрете в таком состоянии, то будете осуждены и попадете в ад?»

И он мне ответил: «Да» — ибо, конечно, добрее христианской веры нет — «но я боюсь попреков и бедности, в которой окажусь, перейдя к вам. Все время мне будут говорить: вон отступник! Так что я предпочитаю жить в богатстве и покое, нежели оказаться в том положении, каковое я предвижу». А я ему сказал, что в Судный день, когда каждый узрит свой грех, его будут порицать куда больше, нежели он сейчас боится. Я ему сказал много добрых слов, совсем не возымевших действия. С тем он от меня и ушел, и никогда больше я его не видел.

Итак, выше вы узнали о великих напастях, которые претерпели мы с королем; этих испытаний не избежала и королева, как вы сейчас услышите. Ибо за три дня до родов она получила известие, что король в плену, каковая весть напугала ее так, что всякий раз, когда она засыпала в постели, ей казалось, что вся комната полна сарацин, и она кричала: «Помогите, помогите!» И опасаясь, как бы не пострадал ребенок, коим она была тяжела, она клала подле своего ложа престарелого рыцаря в возрасте восьмидесяти лет, державшего ее за руку. Каждый раз, когда королева вскрикивала, он говорил: «Мадам, не бойтесь, я здесь».

Пред тем, как разрешиться, она велела выйти из своей комнаты всем, кроме этого рыцаря, и опустилась пред ним на колени и попросила об одной милости; и рыцарь ей клятвенно обещал. И она ему сказала: «Заклинаю вас верностью, которой вы мне обязаны, коли сарацины возьмут этот город, отрубите мне голову прежде, чем меня схватят». И рыцарь ответил: «Будьте уверены, я это сделаю охотно; ибо я уже много думал о том, что убью вас, прежде чем они нас возьмут в плен».

Королева родила сына, который получил имя Иоанн, и прозвали его Тристаном из-за великой скорби, царившей во время его рождения[290]; в тот же день, как она разрешилась, ей сообщили, что люди из Пизы, Генуи и другие простые люди собираются бежать[291]. На следующий день после родов она призвала всех к своему ложу, так что заполнилась вся комната, и сказала им: «Сеньоры, из любви к Господу, не покидайте этот город; ибо вы видите, что, если он падет, погибнет монсеньор король и все те, кто попал в плен. А если вам не угодно, то проникнитесь жалостью к этому созданию, лежащему здесь, и подождите, пока я не встану на ноги».

И они ответили: «Мадам, как нам поступить? Ведь мы погибнем с голоду в этом городе». И она им сказала, что от голода они не помрут: «Ибо я велю закупить все продукты в этом городе, и всех вас отныне возьму на королевское довольствие». Они посоветовались и, вернувшись к ней, пообещали, что охотно останутся; и королева приказала скупить в городе все продовольствие, которое обошлось ей более чем в триста шестьдесят тысяч ливров. Королеве пришлось подняться до срока, так как город нужно было сдать сарацинам. Она отправилась в Акру ожидать короля.

Дожидаясь, пока освободят его брата, король отправил брата-проповедника Рауля к одному эмиру, который носил имя Фаракатай, одному из самый честных сарацин, каких я когда-либо встречал. И передал ему, что очень удивился, как он и прочие эмиры допустили, чтобы их договор был так грубо нарушен; поскольку перебили его больных, коих они обязывались содержать, разбили вдребезги орудия, а тела мертвых и солонину, которую тоже должны были сохранить, сожгли.

Фаракатай в ответ брату Раулю сказал: «Брат Рауль, скажите королю, что по законам моей веры я не мог в этом помочь; и это меня гнетет. И передайте ему от меня, пусть не подает вида, покуда он в наших руках, что это его огорчило; ибо его убьют». И он посоветовал брату Раулю напомнить об этом королю, как только тот прибудет в Акру.

Когда король сел на свой корабль, оказалось, что его люди ничего не приготовили — ни постель, ни одежду; и пока мы не прибыли в Акру, ему приходилось спать на тюфяках, присланных султаном, и носить одежду, которую тот велел для него сшить и доставить, каковая была из черной парчи, подбитой беличьим мехом; и на ней было великое множество пуговиц из чистого золота.

В течение шести дней, пока мы находились в море, я, будучи больным, всегда усаживался подле короля. И тогда он мне поведал, как его взяли в плен и как он с Божьей помощью договорился о своем и нашем выкупе. Он велел и мне рассказать, как меня захватили в плен на воде; а затем он мне сказал, что я должен возблагодарить Господа нашего, коль скоро он избавил меня от столь великих опасностей. Он очень скорбел о смерти своего брата графа д'Артуа и говорил, что тот весьма неохотно воздержался бы от встречи с ним, в отличие от графа де Пуатье, который не приехал повидать его на галеру.

Он также жаловался мне на графа Анжуйского, плывшего на нашем корабле, что тот совсем не бывает у него. Однажды он спросил, что делает граф Анжуйский; и ему ответили, что он играет за столом в кости[292] с монсеньором Готье де Немуром[293]. И король отправился туда, шатаясь от слабости, вызванной болезнью; и отобрав кости и стол, он выбросил их в море; и он очень сильно разгневался на своего брата за то, что тот столь рано начал играть в кости[294]. Но больше всех выиграл от этого монсеньор Готье; ибо он смахнул все деньги, лежавшие на столе (где их было очень много) к себе в полу и унес.

Теперь послушайте рассказ о многочисленных напастях и бедах, перенесенных мною в Акре, когда меня спас Господь, коему я себя вверил и вверяю. И велю записать эти события, дабы те, кто их услышат, возымели доверие к Богу в своих злоключениях и горестях; и Господь поможет им, как он помог мне.

Итак, поведаем, что когда король прибыл в Акру, навстречу ему к самому морю из Акры торжественной процессией вышли все, чтобы с превеликой радостью принять его. Мне подвели парадного коня. Едва я вскочил на него, как мне стало плохо; я попросил того, кто подвел мне коня, поддержать меня, чтобы я не упал. С великим трудом меня помогли подняться по ступеням в королевскую залу. Я уселся у окна, а рядом со мной сел ребенок (ему было около десяти лет), которого звали Бартелеми, и был он незаконным сыном монсеньора Ами де Монбельяра, сеньора де Монфокона[295].

Пока я там сидел, не привлекая ничьего внимания, ко мне подошел слуга в алой котте с двумя желтыми полосками и, приветствовав меня, спросил, не признаю ли я его; и я ему ответил, что нет. И он мне сказал, что он из Уазеле, замка моего дяди. Я поинтересовался, при ком он состоит; и слуга мне ответил, что не при ком, и если угодно, он останется со мной; и я ему сказал, что премного этого желаю. Он тут же сходил за белой шапочкой для меня и очень красиво меня причесал.

И тут за мной прислал король, чтобы я с ним отобедал; я отправился в платье, которое мне сделали в заключении из лоскутов моего одеяла; одеяло и четыре локтя камлота, что мне дали в тюрьме Господа ради, я отдал мальчику Бартелеми. Гийемен, мой новый слуга, пришел прислуживать мне за столом и, покуда мы ели, отнес пищу и ребенку.

Мой новый слуга сказал мне, что нашел дом совсем рядом с банями, чтобы отмыть меня от тюремной грязи и пота. Когда вечером я очутился в бане, мне стало плохо, и я лишился чувств; с великим трудом дотащили меня из бани до постели. На следующий день старый рыцарь, которого звали монсеньор Пьер де Бурбонн, пришел повидать меня, и я удержал его подле себя; и он достал мне в городе все необходимое, дабы одеться и снарядиться.

Когда я привел себя в порядок, спустя почти четыре дня после нашего прибытия, я побывал у короля; и он меня выбранил, и сказал, что я поступил нехорошо, так замешкавшись со встречей; и велел мне, если только мне дорога его любовь, всегда с ним трапезничать, и вечером и утром, покуда он не решит, что нам делать: то ли отправляться во Францию, то ли оставаться.

Я сказал королю, что монсеньор Пьер де Куртене задолжал мне четыреста ливров из моего жалованья, кои не желает отдавать. И король ответил, что прикажет мне выплатить из денег, которые должен сеньору де Куртене; и так он и поступил. По совету монсеньора Пьера де Бурбонна мы взяли сорок ливров на расходы, а остальное отдали на сохранение командору дворца ордена тамплиеров. Когда я истратил сорок ливров, то послал отца Жана Кейма из Сент-Менеуля, принятого мною за морем на службу, за следующими сорока ливрами, но командор ему ответил, что у него моих денег нет и меня он не знает.

Я пошел к брату Рено де Вишье, который при содействии короля стал магистром ордена тамплиеров за услугу, оказанную им королю в заключении (о чем я вам рассказал), и пожаловался ему на командора, который не хотел возвращать доверенные ему деньги. Услыхав это, он разволновался и сказал мне: «Сир де Жуанвиль, я вас очень люблю; но имейте в виду, что если вы не пожелаете отказаться от этого требования, я навсегда лишу вас своей любви; ибо вы собираетесь довести до людей, что наши братья мошенники». А я ответил ему, что если угодно Богу, я не отступлюсь.

Я провел четыре дня в душевной тревоге, как и всякий, у кого совсем не осталось денег на расходы. По истечении этих четырех дней ко мне пришел магистр ордена, весь сияющий, и сказал, что забрал мои деньги. Что до способа, коим он их получил, то он просто сменил командора дворца и услал прежнего в деревушку под названием Саффран; и он отдал мне мои деньги.

Тогдашний епископ Акры (который был родом из Провена)[296] велел предоставить мне дом священника церкви Сен-Мишель; я оставил при себе Кейма из Сент-Менеуль, очень хорошо мне служившего два года, лучше всех, кто только был подле меня в этой стране; и несколько других людей осталось со мной. И оказалось, что у моей постели находилась маленькая комнатка, через которую можно было пройти в церковь.

У меня же началась продолжительная лихорадка, из-за чего я слег в постель, как и вся моя прислуга. И не раз за все эти дни возле меня не оказывалось никого, кто смог бы мне помочь или меня поднять; я ожидал лишь смерти, слыша ее предвестие, своими ушами: ибо не проходило и дня, чтобы в церковь не приносили около двадцати, а то и более покойников; и всякий раз, когда их вносили, я со своей кровати слышал, как поют Libera те, Domine. Тогда я плакал и благодарил Бога, говоря ему так: «Господи, будь благословен за то страдание, которое ты мне ниспосылаешь; сколь великим удовольствием для меня было ложиться и вставать. И я молю тебя, Господи, помоги мне и избавь от этой болезни». И так просил я за себя и своих людей.

После этих событий я попросил Гийемена, моего нового оруженосца, предоставить мне отчет в расходах, и он исполнил это; я обнаружил, что он нанес мне ущерб более чем в десять турских ливров. И когда я их с него спросил, он мне ответил, что возвратит их, когда сможет. Я отпустил его и сказал, что отдаю ему то, что он мне задолжал, поскольку он этого вполне заслужил. Я узнал от бургундских рыцарей, освободившихся из плена (куда они попали вместе с ним), что это самый любезный вор, который когда-либо существовал: ибо когда какому-нибудь рыцарю нужен был нож, пояс, перчатки, шпоры или что-то еще, он шел и воровал это, а потом отдавал им.

В тот момент, когда король находился в Акре, его братья принялись играть в кости; и граф де Пуатье играл столь куртуазно, что, выигрывая, повелевал открывать зал и звать дворян и благородных дам, если кто-нибудь из них там был, и раздавал пригоршнями как свои деньги, так и те, что он выиграл; а когда проигрывал, то одалживал деньги у тех, с кем играл — и у своего брата графа Анжуйского, и у других; и одаривал всех — и своих, и чужих.

Во время нашего пребывания в Акре, в одно из воскресений[297], король послал за своими братьями, графом Фландрским и прочими знатными людьми, и сказал им так: «Сеньоры, мадам королева, моя матушка, велела мне настойчиво и просила, чтобы я вернулся во Францию, ибо мое королевство в великой опасности: ведь у меня нет ни мира, ни перемирия с английским королем! Здешние бароны, с которыми я об этом беседовал, сказали мне, что, если я уеду, эта земля будет утрачена, поскольку никто не решится оставаться тут со столь малым количеством людей. Я вас прошу, — продолжал он, — подумать над этим, и так как это дело важное, я вам даю срок в восемь дней, считая с нынешнего, дабы вы мне ответили, какое решение вам покажется добрым».

В один из этих восьми дней ко мне пришел легат и сказал, что совершенно не понимает, как король может оставаться; и очень просил меня, чтобы я согласился возвратиться с ним на его корабле. И я ему ответил, что не волен в этом; ибо у меня нет ничего, как он знает, ведь я все потерял, когда меня взяли в плен на реке.

И сей ответ я ему дал не потому, что мне очень не хотелось с ним ехать, но из-за слов, сказанных монсеньором де Бурлемоном, моим двоюродным братом, когда я уезжал за море: «Вы отправляетесь за море, — сказал он, так будьте осторожны при возвращении, потому что ни один рыцарь, ни простой, ни знатный, не возвратится без позора, ежели оставит в руках сарацин меньшой люд Господа нашего, с коим он поехал». Легат рассердился на меня и сказал, что мне не следовало бы отказываться.

После воскресенья мы возвратились к королю[298]; и тогда спросил король своих братьев, других баронов и графа Фландрского, какой совет они ему подадут, уезжать или оставаться. Все они ответили, что попросили монсеньора Ги Мовуазена высказать совет, который они хотят ему дать. Король велел говорить ему о том, что ему поручили; и он сказал так:

«Сир, присутствующие здесь ваши братья и знатные люди, рассмотрели ваше положение и решили, что вы не можете оставаться в этой стране с честью для вас и вашего королевства; ведь из всех рыцарей, прибывших с вами (из которых до Кипра с вами добралось две тысячи восемьсот), в этом городе не осталось и сотни. Так что мы вам советуем, сир, отправиться во Францию и раздобыть людей и денег, с чем вы сможете быстро сюда вернуться и отомстить за себя врагам Господа, кои держали вас у себя в плену».

Король был не склонен принять то, что сказал монсеньор Ги Мовуазен; но он спросил графа Анжуйского, графа де Пуатье, графа Фландрского и многих других знатных людей, сидевших там; и все согласились с монсеньором Ги Мовуазеном. Легат спросил находившегося там графа Жана Яффаского, что он думает об этом. Граф Яффаский попросил избавить его от этого вопроса: «Потому что, — сказал он, — мой замок стоит на границе[299]; и если я посоветую королю остаться, подумают, что это ради собственной пользы».

Тогда король весьма настойчиво попросил его высказать свое мнение по этому поводу. И граф ему ответил, что если король останется и сумеет выстоять в течение года, то снискает себе великую честь. Затем легат спросил тех, кто сидел за графом Яффаским; и все согласились с монсеньором Ги Мовуазеном.

Я сидел четырнадцатым напротив легата; он спросил меня, что я думаю об этом; и я ответил ему, что согласен с графом Яффаским. И легат очень раздраженно спросил меня, каким образом королю удастся продержаться со столь малым числом людей, что у него были. И я ему ответил так же раздраженно, ибо мне показалось, что он говорил так, дабы меня уколоть: «Сир, я вам скажу, если угодно».

«Говорят, сир (не знаю, правда ли это), что король еще ничего не истратил из своих средств, а только деньги церкви. Пускай же король начнет тратить свои деньги, и пусть пошлет за рыцарями в Морею и в заморские страны; и когда пойдет слух, что король платит хорошо и щедро, к нему прибудут рыцари со всех сторон, благодаря чему, если будет угодно Господу, он сможет вести войну в течение года. И оставшись, он сумеет освободить бедных узников, взятых в плен на службе у Господа и его собственной, которые никогда не выйдут оттуда, если король уедет». Там не было ни одного человека, у которого не осталось в плену близких друзей; так что ни один не возразил мне, и все они заплакали.

После меня легат спросил у монсеньора Гийома де Бомона, бывшего тогда маршалом Франции, его мнение; и тот ответил, что я очень хорошо сказал. «И я вам докажу, почему» — добавил он. Монсеньор Жан де Бомон, добрый рыцарь, который приходился ему дядей и горел желанием вернуться во Францию, весьма гневно накричал на него: «Вонючая мразь, что ты говоришь? Сядь на место и замолчи!»

Король заметил ему: «Мессир[300] Жан, вы поступаете дурно; позвольте ему высказаться!» «Конечно, сир, я больше не буду». Ему пришлось умолкнуть; и никто больше не поддержал меня, кроме сира де Шатене. Тогда король нам сказал: «Сеньоры, я всех вас внимательно выслушал, и через восемь дней, начиная с нынешнего, отвечу, как мне угодно будет поступить».

Когда мы оттуда вышли, на меня набросились со всех сторон: «Да король будет просто безумен, сир де Жуанвиль, если послушает вас наперекор всему совету королевства Французского». Когда поставили столы, король за трапезой велел мне сесть рядом с ним, куда всегда меня усаживал, когда там не было его братьев. В продолжение обеда он совсем не разговаривал со мной, а было не в его обычае, обедая, не заботиться обо мне. И я, по правде, подумал, что он рассердился на меня за то, что я сказал, будто он еще ничего не израсходовал из своих денег и что он должен их щедро тратить.

Пока король слушал молитву, я отошел к решетчатому окну, что находилось в нише у изголовья королевской постели; и, просунув руки через оконные прутья, думал, что, если король отправится во Францию, я уеду к князю Антиохийскому[301] (который считал меня родственником и уже посылал за мной), покуда в эту страну не придет новое войско, которое освободит пленников, как и советовал мне сир де Бурлемон.

В этот момент кто-то облокотился мне на плечи и охватил обеими руками мою голову. Я подумал, что это монсеньор Филипп де Немур, который в этот день высказал мне достаточно много упреков из-за совета, данного мною королю, и сказал: «Оставьте меня в покое, монсеньор Филипп». Я случайно дернул головой и по моему лицу скользнула рука короля, и я признал, что это король, по изумруду, который он носил на пальце. И он мне сказал: «Помолчите; ибо я хочу спросить, откуда у вас, молодого человека[302], столько дерзости, чтобы наперекор всем знатным и мудрым людям Франции, советующим мне уехать, осмелиться предложить мне остаться?»

«Сир, — ответил я, — если бы я держал на сердце зло, я ни за что не посоветовал бы вам так поступить». «Скажите мне, — произнес король, — я поступлю дурно, если уеду?» «Бог свидетель, сир, да», — ответил я. И он спросил меня: «А если останусь я, вы останетесь?» И я ему ответил, что да, если смогу, на свои или чужие средства. «Так радуйтесь, — сказал мне он, — ибо я вам очень признателен за ваш совет; но всю эту неделю никому об этом не говорите».

После этих слов я приободрился и смелее отбивался от тех, кто на меня нападал. Уроженцев этой страны называют жеребчиками[303]; и монсеньор Пьер д'Аваллон, что жил в Сюре[304], слышал, как меня называли жеребчиком, потому что я посоветовал королю остаться с жеребчиками. А еще монсеньор Пьер д'Аваллон просил меня защищаться от тех, кто так называл меня, и отвечать им, что лучше быть жеребчиком, нежели как они выдохшейся вьючной лошадью.

На следующее воскресенье[305] мы все предстали перед королем, и он, увидев, что мы все пришли, перекрестил свои уста (воззвав, как я думаю, к помощи Святого Духа, ибо мадам моя матушка говорила мне, что всякий раз, когда я захочу что-то сказать, я бы призвал на помощь Дух Святой и перекрестил уста), и сказал нам следующее.

Речь короля была такова: «Сеньоры, — сказал он, — я много благодарен всем тем, кто посоветовал мне уехать во Францию, равно как и тем, кто дал совет остаться. Но признаюсь, я не вижу гибельной опасности для моего королевства, если останусь; ибо у мадам королевы[306] много людей для его защиты. А также я обдумал слова местных баронов, сказавших, что если я уеду, Иерусалимское королевство погибнет; ведь после моего отъезда никто не рискнет там оставаться.

И вот я решил, что ни за что не допущу гибели Иерусалимского королевства, которое я прибыл сохранить и поддержать; так что мое решение таково, что в настоящий момент я остаюсь. Еще я обращаюсь к вам, знатные люди, здесь присутствующие, и ко всем прочим рыцарям, пожелающим остаться со мной, чтобы вы смело пришли поговорить со мной; и я дам вам столько, что меня не будут винить, если вы не захотите остаться, но вина ляжет на вас». Много было тех, кто, услыхав эту речь, был ошеломлен; и многие плакали.

Говорили, что король приказал своим братьям возвратиться во Францию. Не знаю, было ли это по их просьбе или по королевской воле. Слова короля о том, что он остается, были сказаны перед праздником святого Иоанна. А в день святого Иакова[307], к которому я некогда совершил паломничество[308] и который сделал мне много добра, король вернулся к себе после мессы и призвал свой совет, из тех, кто остался с ним, а именно: монсеньора Пьера, камергера[309], вернейшего и честнейшего человека из всех, кого я когда-либо видел в королевском дворце, монсеньора Жоффруа де Саржина, доброго рыцаря и достойного человека; монсеньора Жиля Ле Брена, доброго рыцаря и мудрого человека, которому король пожаловал должность коннетабля Франции после смерти достойного мужа монсеньора Эмбера де Боже[310].

Король заговорил с ними громко, как человек гневающийся: «Сеньоры, уже миновал месяц, как стало известно, что я остаюсь, а я еще не слышал вестей, что вы мне наняли каких-либо рыцарей». «Сир, — ответили они, — мы никак не могли этого сделать; ибо каждый требует так много, желая вернуться в свою страну, что мы не решаемся дать им столько, сколько они запрашивают». «А кого, — спросил король, вы отыщете дешевле?» «А вот, сир, — сказали они, — сенешала Шампани; но мы не осмелились бы дать ему столько, сколько он требует».

В тот момент я находился в королевских покоях и услыхал эти слова. Тогда король сказал: «Позовите ко мне сенешала». Я подошел и опустился перед ним на колени; и он усадил меня и сказал мне так: «Сенешал, вы знаете, что я вас всегда очень любил; а мои люди говорят, что находят вас дерзким; как это понимать?» «Сир, я тут ничего не могу поделать; ведь вам известно, что я был взят в плен на реке, и у меня не осталось ничего, я всего лишился». И он спросил меня, сколько я просил. И я ему ответил, что просил две тысячи ливров до Пасхи, в два приема за год.

«Так скажите же мне, — продолжал он, — вы наняли кого-нибудь из рыцарей?» И я ответил: «Да, монсеньора Пьера де Понмолена, и еще двоих, каждый из них просил четыреста ливров до Пасхи». И он посчитал на пальцах. «Значит, ваши новые рыцари, — сказал он, — вам обойдутся в тысяча двести ливров». «Посмотрите же, сир, — добавил я, — нужно ли мне восемьсот ливров, дабы обзавестись конем, вооружением и дабы кормить своих рыцарей; ведь не хотите же вы, чтобы мы питались у вас». Тогда он сказал своим людям: «В самом деле, я вовсе не вижу здесь излишка; и я вас оставляю» — обратился он ко мне.

После этих событий братья короля и прочие знатные люди в Акре подготовили свои корабли. Перед отплытием из Акры[311] граф де Пуатье позаимствовал у тех, кто возвращался во Францию, драгоценности и одарил нас, остававшихся, хорошо и щедро. Оба брата меня просили, чтобы я оберегал короля; и говорили мне, что с ним не остается никого, на кого бы они так рассчитывали. Когда граф Анжуйский увидел, что ему пора садиться на свой корабль, он выказал такую скорбь, что все этим были поражены; и однако же он отплыл во Францию[312].

В скором времени после того, как королевские братья отбыли из Акры, к королю приехали послы императора Фридриха и привезли ему верительные грамоты, и сказали королю, что император послал их, дабы нас освободить. Они показали ему послание, которое император отправил умершему султану (о чем император не знал); и император просил султана, чтоб он проявил доверие к посланным освободить короля. Многие люди говорили, что для нас было бы опасно, если бы послы нашли нас в плену; ибо полагали, что император отправил посланников скорее чтобы задержать нас, нежели освободить. Послы же нас застали на свободе; тогда они уехали[313].

Пока король пребывал в Акре, султан Дамаска направил к нему послов и очень жаловался на эмиров Египта, что убили султана, его двоюродного брата[314]; и пообещал королю, что ежели тот пожелает ему помочь, он освободит ему королевство Иерусалимское, что находилось в его руках[315]. Король решил, что даст ответ султану Дамаска через своих собственных послов, которых он к нему и отправил. С послами, что отбыли туда, поехал брат Ив Бретонский, из ордена братьев-проповедников, который знал сарацинский язык.

По пути из своего жилища во дворец султана брат Ив увидал старуху, которая переходила улицу и несла в правой руке миску, где горел огонь, а в левой — склянку с водой. Брат Ив спросил ее: «Что ты хочешь с этим делать?» Она ответила ему, что хочет огнем сжечь рай, а водой погасить ад, чтобы их никогда не было. И он спросил ее: «Зачем ты хочешь это сделать?» «Потому что я не желаю, чтобы кто бы то ни было творил когда-либо добро ради награды в раю или страха перед адом; но лишь дабы снискать любовь Господа, которая столь велика, что может нам дать все блага!»

Тогда в Дамаск отправился и начальник королевского арсенала[316] Жан л'Эрмин, чтобы купить рога и клея для изготовления арбалетов; и он повстречал очень старого человека, сидящего на дамасском базаре. Этот человек подозвал его и спросил, христианин ли он; и тот ему ответил, что да. И старик сказал ему: «Вы, христиане, должно быть сильно ненавидите друг друга; когда-то я видел, как король Бодуэн Иерусалимский, который был прокаженным, одолел Саладина; а у него ведь было только три сотни воинов, у Саладина же три тысячи[317]; сейчас же ваши грехи довели вас до того, что мы ловим вас в полях, как животных».

И Жан л'Эрмин ответил, что ему лучше помолчать о грехах христиан, ибо сарацины одолеваемы гораздо более великими грехами! А сарацин сказал, что его слова безрассудны. И Жан спросил, почему. И тот ответил, что скажет ему это, но прежде задаст вопрос. И сарацин спросил его, есть ли у него ребенок. И Жан ему ответил: «Да, сын». И сарацин спросил его, что его огорчит больше, если получит пощечину от него или от своего сына. И Жан ему ответил, что был бы больше разгневан на своего сына, если бы он его ударил, нежели на сарацина.

«Так вот, я тебе отвечу, — сказал сарацин: вы все, христиане, сыновья Господа, и по имени Христа зоветесь христианами; и он оказал вам милость, послав учителей, чтобы вы знали, когда творите добро, а когда зло. Посему Бог больше недоволен вашим малым грехом, чем нашим большим; ведь мы ничего не ведаем, и слепы настолько, что считаем себя свободными от всех грехов, если успеем омыться в воде до того, как помереть, ибо Магомет говорит нам, что при смерти мы обретаем спасение водой».

Когда я возвращался из-за моря и ехал в Париж, со мной был Жан л'Эрмин. Пока мы обедали в палатке, толпа бедных людей выпрашивала у нас милостыню Христа ради и очень шумела. Один из наших людей, бывших там, распорядился и сказал слуге: «Встань и прогони вон этих нищих».

«Ах! — сказал Жан л'Эрмин, — вы очень дурно поступаете, ибо если бы сейчас король Франции прислал нам через своих посыльных каждому по сто марок[318] серебра, мы бы их не прогнали прочь; а вы изгнали этих посланцев, кои вам предлагают даровать все, чем только можно наградить: ведь они просят вас подать Господа ради, то есть подать им из вашего добра, а они вам даруют Бога. И Господь своими устами сказал, что они властны оделить нас за него; и святые говорят, что бедные могут примирить нас с ним, ибо подобно тому, как вода гасит огонь, милостыня снимает грех. Так никогда не прогоняйте нищих, — сказал Жан, — но подайте им, и Господь воздаст вам».

В то время, как король был в Акре, к нему прибыли послы Старца горы. Возвратившись с мессы, он пригласил их к себе. Король усадил их таким образом, что рядом с ним оказался хорошо и красиво одетый эмир; за эмиром сидел слуга в добром снаряжении, державший в руке три кинжала, из которых один входил в рукоять другого; это затем, что если бы эмиру было отказано в его просьбе, он дал бы королю эти три кинжала, бросая вызов. Позади того, кто держал три кинжала, сидел другой, у кого на руку была намотана тонкая ткань, которую он также подал бы королю в качестве савана, ежели он откажет в просьбе Старцу горы.

Король попросил эмира высказать свои желания; и эмир ему подал верительные грамоты и сказал так: «Мой господин посылает меня спросить, знаете ли вы его». И король ответил, что совсем не знаком с ним, ибо никогда его не видал; но много слышал о нем. «А раз вы слышали о моем господине, — сказал эмир, — то я очень удивлен, что вы не прислали ему дары, какие посылают другу, и как это делают каждый год германский император, король Венгрии, султан Вавилона и другие; ибо они знают, что смогут прожить ровно столько, сколько будет угодно моему господину.

А если вам не угодно это делать, велите уплатить дань госпитальерам или тамплиерам, которую Старец им должен, и он сочтет себя удовлетворенным». Он платил дань тамплиерам и госпитальерам, так как они нисколько не боялись ассассинов, ибо Старец горы ничего не достиг бы тем, что приказал бы убить магистра тамплиеров или госпитальеров; так как хорошо знал, что если велит убить одного из них, его место тотчас же займет другой, столь же сильный. А посему он не хотел терять ассассинов там, где ничего не выиграет. Король ответил эмиру, что вернется после обеда.

Когда эмир возвратился, он увидел короля, сидевшего так, что с одной стороны от него был магистр ордена госпитальеров, а с другой — тамплиеров. Тогда король велел ему повторить то, что он сказал утром; и эмир отвечал, что не намерен это повторять, разве что перед теми, кто был утром с королем. Тут оба магистра ему сказали: «Мы вам приказываем говорить». И он им ответил, что повторит, раз они ему приказывают. Тогда оба магистра велели ему сказать по-сарацински, чтобы он пришел на следующий день поговорить с ними к госпитальерам, и он так и поступил.

Здесь оба магистра велели ему сказать, что его господин слишком дерзок, коль осмелился передать королю такие грубые слова; и они велели ему сообщить, что если бы не честь короля, к которому они направлены послами, они бы приказали их утопить в зловонном море Акры, несмотря на их господина. «И мы вам приказываем отправиться обратно к своему сеньору и через две недели возвратиться назад и доставить королю от вашего господина такие послания и драгоценности, какие король счел бы удовлетворительными и остался бы вами доволен».

Через две недели послы Старца возвратились в Акру и привезли королю сорочку Старца и передали от него королю, что это знак того, что Старец, подобно сорочке, которая ближе любой другой одежды к телу, желает держать короля ближе всех прочих государей к себе в своей любви. И Старец прислал ему свой золотой перстень, очень тонкой работы, на котором было начертано его имя; и передал королю, что своим перстнем сочетается с ним, ибо желает, чтобы отныне и впредь они составляли единое целое.

Среди различных ценностей, присланных Старцем королю, были искусно сделанный хрустальный слон, одно животное, называемое жирафом, тоже из хрусталя, хрустальные яблоки разных сортов, настольные игры и шахматы; и все эти вещи были усыпаны цветами амбры, вделанной в хрусталь посредством красивых виньеток чистого золота тонкой работы. И знайте, что едва послы открыли ларцы, где лежали эти вещи, как вся комната наполнилась благоуханием, так сильно они пахли.

Король отправил к Старцу своих послов и передал ему множество драгоценностей, ткани экарлата, золотые кубки и серебряную сбрую; и с послами он направил брата Ива Бретонского, знавшего сарацинский язык. И брат Ив узнал, что Старец не верует в Магомета, а верит в закон Али, приходившегося Магомету дядей.

Этот Али возвысил Магомета до себя; и когда Магомет стал господином народа, он презрел своего дядю и отдалился от него. Увидав это, Али привлек сколько смог народа на свою сторону и наставил его в вере, отличной от той, которую проповедовал Магомет: отчего поныне ведется, что все верующие в закон Али говорят, что верующие в закон Магомета — нечестивцы; и так же все верующие в закон Магомета, считают верующих в закон Али неверными.

Один из догматов веры Али гласит, что если человек, выполняя приказ своего сеньора, погибает, его душа переходит в тело, более счастливое, нежели то, в котором она была раньше; и поэтому ассассины легко принимают смерть по приказанию их господина, ибо верят, что будут счастливее, чем прежде, когда умрут.

Другой догмат заключается в том, что они верят, будто никто не может помереть раньше того дня, который ему определен; но никто не может быть уверен, когда умрет, ибо Господь властен продлить или укоротить наши жизни. И в этот догмат верят и бедуины; и оттого, отправляясь на войну, не желают надевать доспехи, так как считают, что этим нарушили бы предписание их закона. И когда они проклинают своих детей, то говорят им: «Будь проклят как франк, надевающий доспехи из страха смерти».

У изголовья постели Старца отец Ив нашел книгу, где были записаны слова, кои Господь наш изрек святому Петру, когда был на земле. И брат Ив сказал ему: «Ах! Бога ради, сир, читайте почаще эту книгу, потому что это предобрые слова». И тот ответил, что так и делает: «Ибо я очень люблю монсеньора святого Петра; ведь в начале мира душа Авеля, когда он был убит, вошла в тело Ноя; а когда помер Ной, она вселилась в тело Авраама, а после его смерти перешла в тело святого Петра, когда на землю пришел Бог».

Когда брат Ив услышал это, он стал убеждать, что его вера не истинная и долго наставлял его добрыми словами, но тот не захотел ему внять. И возвратившись к нам, брат Ив рассказал об этом королю.

Когда Старец отправлялся верхом, перед ним скакал глашатай, неся в руках датскую секиру на длинном древке, целиком покрытом серебром и утыканном кинжалами, и кричал: «Дорогу тому, кто в своих руках держит смерть королей».

Я позабыл сообщить вам ответ, данный королем султану Дамаска, и был он таков: король не собирается идти к нему на помощь до тех пор, пока не узнает, восстановят ли эмиры Египта нарушенное ими перемирие; и для этого он к ним отправит послов; а если они не пожелают возобновить перемирие, ими прерванное, он охотно поможет отомстить за его двоюродного брата, султана Вавилона, убитого эмирами[319].

Во время пребывания в Акре король послал в Египет монсеньора Жана де Валансьена, который потребовал от эмиров возместить ущерб и извиниться за оскорбления, нанесенные ими королю. И те ему ответили, что сделают это весьма охотно, лишь бы король пожелал присоединиться к ним против султана Дамаска. Монсеньор Жан де Валансьен их сильно укорял за великие убытки, причиненные ими королю, о которых я рассказал выше; и он им посоветовал, что лучше всего смягчить сердце короля по отношению к ним, если вернуть ему всех рыцарей, коих они держали в плену. И они так и поступили; более того, они ему отослали останки графа де Бриенна, дабы предать их погребению в освященной земле[320].

Когда монсеньор Жан де Валансьен возвратился в Акру с двумя сотнями рыцарей, освобожденных из плена, не считая другого народ, мадам де Сайетт[321], приходившаяся кузиной графу Готье и сестрой монсеньору Готье, сеньору де Рейнелю (дочь которого Жан, сир де Жуанвиль взял по возвращении из-за моря в супруги[322]), приняла останки графа Готье и велела захоронить их у госпитальеров в Акре. И она заказала службу так, что каждый рыцарь пожертвовал свечу и один денье серебром, а король, — свечу и золотой безант[323], и все это за счет мадам де Сайетт. Много подивились тому, что король сделал это, ибо всегда видели, что он совершал пожертвования из своих денег[324]; но он так поступил из вежливости.

Среди рыцарей, привезенных монсеньором Жаном де Валансьеном, я встретил почти сорок человек, принадлежавших к шампанскому двору. Я приказал сшить им котты и верхнюю одежду[325] из зеленого сукна и повел их к королю, прося его соблаговолить оставить их у себя. И король выслушал, о чем они просили, но ничего не ответил.

И один рыцарь из его совета сказал, что я поступаю нехорошо, обращаясь к королю с подобными просьбами, которые обойдутся в лишних семь тысяч ливров. И я ответил ему, что так он может говорить по недомыслию; ведь из нас, шампанцев, потеряно тридцать пять рыцарей шампанского двора, и все они носили знамя; и я сказал: «Король поступит неправильно, ежели послушает вас при той нужде, что он испытывает в рыцарях». После этих слов я горько заплакал; и король попросил меня успокоиться, обещая дать им все, о чем я его просил. Он оставил их всех при себе, как я просил, и определил в мой отряд.

Послам из Египта король ответил, что не заключит с ними никакого договора, если ему не пришлют головы всех христиан, развешенные на стенах Каира с той поры, как были схвачены граф де Бар и граф де Монфор, и не отправят еще ему всех детей, что попали к ним в плен совсем маленькими и отреклись; и если они не оставят ему двести тысяч ливров, которые он им доселе был должен. С послами египетских эмиров король направил монсеньора Жана де Валансьена, человека храброго и мудрого.

С началом поста[326] король со всем своим войском собрался идти укреплять разрушенную сарацинами Цезарею, которая находилась в двенадцати лье от Акры по направлению к Иерусалиму. Монсеньор Рауль де Суассон[327], оставшийся в Акре из-за болезни, также пошел с королем. Не знаю, как это произошло, если только не по Божьей воле, но сарацины за весь год ни разу не нанесли нам никакого ущерба. Пока король отстраивал Цезарею, к нам приехали послы татар и вести, кои они нам принесли, мы расскажем и вам.

Как я вам уже говорил, во время пребывания короля на Кипре к нему прибыли послы татар и дали понять, что помогут ему отвоевать королевство Иерусалимское у сарацин. Король отправил с ними своих послов и передал им часовню, которую велел изготовить в виде шатра из экарлата, и чтобы склонить их к нашей вере, велел изобразить в этой часовне все, что составляет наш символ веры: Благовещение, Рождество, Крещение, Господа нашего и все его страсти, Вознесение и сошествие Святого Духа; он послал также чаши, книги и все, что требуется для службы, и двух братьев-проповедников, дабы служить мессы.

Послы короля прибыли в антиохийский порт; и от Антиохии до их великого короля был год пути при ежедневном переходе в десять лье. Они нашли, что вся земля покорена татарами, и увидели много городов, разрушенных ими, и огромные горы костей погибших людей.

Они осведомились, как татары достигли такого могущества, что перебили и уничтожили столько людей, и позднее сообщили королю то, что узнали. Татары — выходцы из обширных песчаных равнин, где ничего не произрастало. Эти равнины начинались у подножия удивительно высоких скалистых гор, что находятся на краю земли, на Востоке, и эти горы, как утверждают татары, ни разу не преодолел ни один человек; и говорили они, что там обитает народ Гог и Магог, который должен выйти в конце света, когда явится Антихрист, дабы все разрушить.

На этих равнинах и проживал народ татар, а подчинялись они пресвитеру Иоанну, императору Персии, земля которого лежала близ их земель, и многим другим языческим королям, коим они каждый год платили дань и несли службу за пастбища для своего скота; ибо иным они не живут. Пресвитер Иоанн, персидский император и прочие короли относились к татарам с таким презрением, что когда те приносили им дань, то не желали и смотреть на них и поворачивались к ним спиной.

Был среди татар один мудрый человек, который изъездил все равнины и поговорил с мудрецами из всех мест, и, указав им на рабскую зависимость, в которой они находились, предложил собрать совет и решить, как избавиться от рабства, в коем их держали.

И собрал он всех их на краю равнины, возле земель пресвитера Иоанна и все изложил им; и они ему ответили, чтобы готовы выполнить то, что он предложит. Тогда он сказал, что они слабы потому, что не имеют над собой ни короля, ни сеньора. И он научил их, как обрести короля, и они его послушали.

И он предложил, чтобы из пятидесяти двух родов, которые там собрались, принесли ему помеченную именем рода стрелу; и по соглашению со всем народом было решено разложить эти пятьдесят две стрелы перед пятилетним ребенком; и из того рода, стрелу которого ребенок возьмет первой, и выберут короля.

Когда ребенок поднял одну из стрел, мудрец велел отступить назад всем прочим родам; и порешили таким образом, что род, из коего должно избрать короля, отберет у себя пятьдесят двух самых мудрых и лучших человека, какие только у них есть.

Когда они выбрали их, каждый принес туда стрелу, помеченную своим именем.

Затем было решено, что чью стрелу ребенок подымет, тот и станет королем. И ребенок поднял стрелу этого мудреца, который их наставил; и народ был этим так доволен, что возликовал. Но он велел им замолчать и сказал: «Сеньоры, если вы хотите, чтобы я стал вашим королем, поклянитесь мне Тем, кто сотворил небо и землю, что будете соблюдать мои заповеди». И они поклялись в этом.

Его установления должны были держать народ в мире так, чтобы никто не отнимал чужого добра и не бил других людей, если не хочет лишиться руки; и чтобы никто не вступал в связь в чужой женой или дочерью, если не хочет лишиться руки или жизни. Много прочих добрых заповедей он им дал, дабы жили в мире.

Установив порядок и обустроив их, он им сказал: «Сеньоры, наш самый сильный враг — пресвитер Иоанн. И я приказываю всем вам приготовиться завтра на него напасть; и если случится так, что он нас победит (от чего сохрани Господь!), пусть каждый поступает наилучшим для себя образом. А если победим мы, приказываю, чтобы преследование длилось три дня и три ночи и чтобы никто не дерзнул протянуть руку к какой-нибудь добыче, но все только убивали бы людей; ибо после того, как мы одержим победу, я поделю добычу между вами столько хорошо и справедливо, что будет удовлетворен каждый». С этим все они согласились.

На следующий день они напали на своих врагов и, как угодно было Господу, одолели их. Всех, кто был в доспехах, они перебили; а тех, кого нашли в церковном облачении, священников и монахов, оставили в живых. Все остальные народы земли пресвитера Иоанна, не участвовавшие в этом сражении, подчинились им.

Князь одного из этих народов исчез на три месяца, и о нем ничего не было известно. Когда он возвратился, то не испытывал ни голода, ни жажды, и думал, что отлучился всего-навсего на один вечер. И поведал он вот что: он поднялся на превысокую гору и наверху встретил множество красивейших людей, каких никогда не видел, в прекрасных одеждах и украшениях; и на вершине увидел он короля, красивее других, богаче всех наряженного и украшенного, восседавшего на золотом троне.

Справа от него сидели шестеро увенчанных короной королей, украшенных множеством драгоценных каменьев, и столько же слева. Подле него, по правую руку, стояла коленопреклоненная королева, которая просила и молила его помыслить о своем народе. По левую стоял на коленях очень красивый молодой человек с двумя крыльями, сиявшими подобно солнцу; и вокруг короля было великое множество прекрасных крылатых людей.

Король подозвал этого князя и сказал ему: «Это ты прибыл из войска татар?» И тот ответил: «Да, сир, это я». «Отправишься отсюда к своему королю и скажешь ему, что ты узрел меня, того, кто является Владыкой неба и земли; и скажешь ему, чтобы он возблагодарил меня за победу, которую я ниспослал ему над пресвитером Иоанном и его народом. И еще передашь от меня, что я дарую ему могущество, дабы подчинить всю землю». «Сир, — ответил князь, — как он поверит мне?»

«Скажешь ему, дабы он поверил тебе, что знак моей воли таков: ты пойдешь сражаться с императором Персии всего с тремя сотнями людей из твоего народа; и чтобы ваш великий король уверовал, что в моей власти сделать все, я дарую тебе силу победить персидского императора, который будет сражаться против тебя более чем с тремястами тысячами воинов. Прежде чем отправиться на битву, ты попросишь вашего короля дать тебе священников и монахов, захваченных им в битве; и в то, что они тебе скажут, ты и весь твой народ крепко уверуйте».

«Сир, — ответил князь, — я не смогу отсюда выбраться, если ты не прикажешь меня проводить». И король повернулся к великому множеству рыцарей, вооруженных так хорошо, что и взгляд не отвести, и подозвав одного, сказал: «Георгий, поди сюда». Тот подошел и преклонил колени. И король сказал ему: «Встань и доставь этого человека в его шатер целыми и невредимым». И рыцарь исполнил это без промедления.

Едва завидев князя, его люди и все войско выказали столь великую радость, что и не передать.

Он попросил священников у великого короля, и тот их ему дал; и сей князь со всем своим народом столь благочестиво приняли их наставления, что все крестились. После этого он отделил триста воинов и велел их исповедать и подготовить к бою и отправился сражаться с императором Персии, и победил его, и изгнал из королевства; тот, бежав, добрался до Иерусалимского королевства; и это был тот самый император, который разбил наших людей и взял в плен графа Готье де Бриенна, как вы услышите позднее[328].

Народ этого христианского князя был столь многочислен, что в их лагере насчитывалось, как рассказали нам послы короля, восемьсот часовен на повозках. Их образ жизни был таков, что они совсем не ели хлеба, а питались мясом и молоком.

Наилучшее мясо у них конина; они вымачивают ее в рассоле, а затем высушивают так, что ее можно резать, как черный хлеб. Лучшим и самым крепким напитком у них является молоко кобылиц, приготовленное с травами. Великому королю татар подарили коня, нагруженного мукой, которого привели из края, что в трех месяцах пути; и он отдал муку послам нашего короля.

У них много христиан, кои держатся греческой веры[329], это те, о которых мы рассказали, и другие. Их они посылают на сарацин, когда собираются воевать с ними; а сарацин отправляют на христиан, если воюют с христианами. С ними на битву идут все женщины, не имеющие детей; им они платят так же, как и мужчинам, в соответствии с их силой. И послы короля рассказали, что наемники, мужчины и женщины, вместе едят в жилищах знатных людей, которым они служат; и мужчины, согласно закону, установленному для них их первым королем, не осмеливаются никоим образом коснуться женщин.

Всех животных, которые подыхают в их войске, они съедают. Женщины, имеющие детей, ухаживают за животными, стерегут их и готовят мясо тем, кто идет в бой.

Воины кладут сырое мясо у себя меж седлом и чепраком, и когда кровь из него вытечет, едят его совсем сырым. Все, что они не могут доесть, бросают в кожаный мешок, а когда чувствуют голод, то открывают его и всегда съедают сперва самое старое мясо. Я видел такой мешок у одного из людей персидского императора, который сторожил нас в плену; и когда он открывал его, мы зажимали себе носы, от чего не могли удержаться из-за зловония, исходившего из мешка.

Однако вернемся к нашему повествованию и скажем также, что когда великий король татар принял послов и дары, он послал, обещав безопасность, за несколькими королями, которые еще не явились сдаться на его милость; и велел натянуть для них шатер и обратился к ним так: «Сеньоры, король Франции прибег к нашему милосердию и подчинился, и вот дань, которую она нам прислал; и ежели вы не сдадитесь на нашу милость мы отправим его вас подчинить». И из них оказалось достаточно тех, кто из страха пред французским королем сдались на милость этого короля.

С вернувшимися послами короля прибыли и их послы; и они привезли королю Франции послание от их великого короля, которое гласило: «Мир — доброе дело; ибо на мирной земле и четвероногие мирно щиплют траву, и двуногие мирно обрабатывают землю, дающую все блага.

И мы передаем тебе эти слова, дабы предуведомить: ты не обретешь мира, если не установишь его с нами. Ибо поднялись против нас пресвитер Иоанн, и тот король, и тот (он называл многих из них); и всех предали мы мечу. Посему велим тебе посылать нам каждый год столько золота и серебра, сколько потребно удержать нас в друзьях; а если ты не сделаешь этого, мы уничтожим тебя и твоих людей, как поступили с теми, кого называли выше». И знайте, что король сильно раскаялся, что отправил туда послов.

Возвратимся же к нашей теме и поведаем также, что в то время, как король укреплял Цезарею, в лагерь прибыл монсеньор Аланер де Сененган, рассказавший нам, что он построил свой корабль в Норвежском королевстве, кое находится на краю света к Западу; и что во время путешествия, которое он совершил к королю, он обогнул Испанию, и пришлось ему проплыть через марокканские проливы. Множество опасностей он миновал, прежде чем оказался у нас. Король оставил его с десятью рыцарями[330].

И он нам поведал, что в норвежской земле ночи летом столь коротки, что нет ни одной, когда бы не встречались дневной свет угасающего дня и дня наступающего.

И он со своими людьми принялся охотиться на львов, и они убили нескольких с превеликой опасностью; охотясь на львов, они пришпоривали лошадей как только могли. И когда пускали стрелы, лев бросался на них; и если бы настиг, он бы их вмиг разорвал, но они бросали какой-нибудь кусок негодного сукна, и лев набрасывался на него, рвал и пожирал, думая, что добрался до человека.

Покуда он разрывал эту ткань, другой стрелял в него; и лев оставлял сукно и набрасывался на этого охотника; и охотник тут же бросал кусок ткани, и лев снова принимался за нее. И проделывая это, они стрелами убивали льва.

Пока король отстраивал Цезарею, к нему прибыл монсеньор Наржо де Туей. И король говорил, что он приходится ему кузеном, так как ведет происхождение от одной из сестер короля Филиппа, которую взял в жены император Андроник[331]. Король оставил его с девятью рыцарями на год; а потом тот уехал и возвратился в Константинополь, откуда прибыл.

Он рассказал королю, что император Константинопольский и прочие знатные люди, находившиеся тогда в Константинополе, отправились к народу, коего называют куманами, дабы заручиться их помощью против Ватаца, который был тогда императором греков[332].

И чтобы их помощь друг другу была верной, императору с его знатными людьми надлежало пустить кровь и собрать ее в большую серебряную чашу. В свою очередь и король куманов со своими знатными людьми сделали то же и, смешав свою кровь с кровью наших людей, вылили в вино и воду и выпили, и они и наши люди; и тогда они сказали, что становятся братьями по крови.

Еще они пустили между своими и нашими людьми собаку и изрубили ее с нашими людьми мечами; и сказали, что пускай так будут изрублены они, если изменят друг другу.

Кроме того, он рассказал нам о великой диковине, которую видел во время пребывания в их войске: когда помер один знатный рыцарь, ему вырыли в земле огромную и широкую могилу, усадили его на стул и благородно украсили; и с ним положили наилучшую лошадь, какая у него была, и самого лучшего его воина, живого. Воин, прежде чем его опустили в могилу с его сеньором, простился с королем куманов и остальными знатными сеньорами; и пока он прощался с ними, в его суму сыпали много золота и серебра и говорили ему: «Когда я приду в мир иной, ты мне вернешь то, что я тебе даю». И он отвечал: «Исполню это с большой охотой».

Великий король куманов передал ему послание, обращенное к их первому королю, в котором сообщал, что сей достойный человек очень достойно прожил и хорошо послужил ему, и просил короля вознаградить воина за его службу. Когда это было исполнено, они опустили воина в яму с его господином и живой лошадью; а потом закрыли отверстие могилы плотно сбитыми досками, и все войско бросилось за камнями и землей; и прежде, чем лечь спать, они в память о тех, кого погребли, возвели над ними высокий холм.

Однажды, когда король укреплял Цезарею, я отправился в его жилище, чтобы повидаться с ним. Едва завидев, что я вхожу в его покои, где он беседовал с легатом, король поднялся, отвел меня в сторону и сказал: «Вы знаете, что я вас держу только до Пасхи; так прошу вас сказать, что мне вам дать, дабы вы остались со мной после Пасхи на один год»[333]. И я ответил ему, что не желаю, чтобы он давал мне из своих денег больше того, что уже выдал; но что я хочу заключить с ним иной договор.

«Так как вы гневаетесь, когда у вас что-либо просят, — сказал я, — хочу, чтобы вы условились со мной: ежели я попрошу у вас что-либо в течение всего этого года, вы не рассердитесь, а если вы мне откажете, не рассержусь я».

Услыхав это, король очень громко расхохотался и сказал, что оставляет меня с этим уговором; и, взяв меня за руку, подвел к легату и своему совету и повторил им договор, который мы заключили; и они остались этим весьма довольны, ибо я стал самым богатым во всем войске.

Теперь расскажу вам, как я жил и устраивал свои дела в течение четырех лет, проведенных там со времени отъезда братьев короля.

Со мной было два капеллана, которые мне служили службу; едва занималась заря, как один начинал служить мне мессу, а другой дожидался, пока встанут мои рыцари и рыцари моего отряда[334].

Прослушав мессу, я отправлялся к королю. Когда король желал проехаться верхом, я составлял ему компанию. Иной раз случалось, что к нему приходили послы, из-за чего нам приходилось утром заниматься делами.

Мое ложе в шатре было поставлено таким образом, чтобы никто не мог войти в шатер, не увидав меня лежащим на кровати; и я так сделал, дабы отвести все дурные подозрения относительно женщин.

Когда подошел праздник святого Ремигия[335], я приказал закупить свиней в загон и овец для овчарни, а также муки и вина для домашнего запаса на зиму; и я так поступил потому, что зимой продукты дорожают, ибо море зимой более неспокойнее, нежели летом.

И я купил целых сто бочек вина, и велел выпить прежде всего самое лучшее; и приказал разбавлять для слуг вино водой, а для оруженосцев воды в вино добавлять меньше. За моим столом перед рыцарями ставили большие бутыли с вином и водой, они разбавляли его как хотели.

Король прислал в мой отряд пятьдесят рыцарей: всегда, когда я обедал, за мой стол садилось десять рыцарей из них с десятью моими; и они ели друг напротив друга по обычаю страны, сидя на земле, на циновках.

Каждый раз, когда начиналась тревога, я посылал пятерых рыцарей, называемых десятниками, потому что каждый возглавлял десяток других. Всякий раз, когда мы, вооруженные, совершали объезд верхом, все пятьдесят рыцарей по возвращении обедали у меня. На годовые праздники я созывал всех знатных людей войска; из-за этого королю иногда приходилось отзывать кого-нибудь из тех, кого я пригласил.

Теперь послушайте о приговорах и наказаниях, которым я был свидетелем в Цезарее, когда там пребывал король.

Прежде всего расскажем вам об одном рыцаре, взятом в борделе, которому по обычаю страны дозволили сделать выбор. Выбор был таков: либо пусть развратница проведет его по лагерю в рубахе за веревку, привязанную к гениталиям, либо он лишится своей лошади и вооружения и будет изгнан из войска. Рыцарь оставил королю своего коня и вооружение и покинул войско.

Я пошел к королю просить, чтобы мне дали лошадь для бедного дворянина, который находился в лагере. И король ответил мне, что эта просьба неразумна, ибо лошадь как-никак стоит восемьдесят ливров. А я ему ответил: «Почему вы нарушаете наш договор, гневаясь на то, о чем я вас попросил?» И он сказал мне, рассмеявшись: «Говорите, что хотите, я не сержусь». Однако коня для бедного дворянина я не получил.

Второй суд был таким: рыцари из нашего отряда охотились на дикое животное, называемое газелью, нечто вроде косули. На них налетели госпитальеры, разогнали и выгнали наших рыцарей. И я пожаловался магистру ордена госпитальеров. Магистр мне ответил, что проявит в этом деле справедливость по обычаю Святой земли, который был таков, что он заставит братьев, нанесших оскорбление, есть на плащах до тех пор, пока те, кому причинили обиду, не освободят их от этого[336].

Магистр полностью сдержал это обещание; и когда мы увидели, что они долгое время едят на своих плащах, я пошел к магистру и, застав его за трапезой, попросил, чтобы он велел братьям, кои ели пред ним на плащах, встать; и рыцари, коим нанесена была обида, также просили его об этом. А он мне ответил, что никоим образом не сделает этого, ибо не желает, чтобы братья поступали низко с теми, кто отправляется в паломничество в Святую землю.

Услыхав это, я уселся на землю вместе с братьями и принялся с ними есть; и сказал ему, что встану не прежде, чем поднимутся братья. И они ответил мне, что это насилие, и удовлетворил мою просьбу; и заставил отобедать с ним меня и рыцарей, бывших со мной; а братья пошли есть с другими за высокий стол.

Третий приговор, который был вынесен при мне в Цезарее, был следующим. Один из сержантов короля, носивший имя Ле Гулю, поднял руку на рыцаря из моего отряда. Я отправился жаловаться королю. Король сказал мне, что я, как ему кажется, могу отнестись к этому терпимо; ведь сержант только толкнул его. А я ему ответил, что этого ни за что не потерплю; и если он не свершит правосудия, я оставлю службу, потому что его сержанты толкают моих рыцарей.

Король вынес решение по моему требованию, и приговор по обычаям страны был таков: сержант пришел в мой шатер, босой, в одной рубахе и штанах, с обнаженным мечом в руке и, опустившись на колени перед рыцарем, взял меч за острие и, протянув рукоять рыцарю, сказал ему: «Сир, даю вам удовлетворение за то, что поднял на вас руку; и я принес вам этот меч, дабы вы, если вам угодно, отрубили мне кисть руки». И я просил рыцаря простить ему оскорбление; и тот так и поступил.

Четвертое наказание было таково. Брат Гуго де Жуй, маршал тамплиеров, был послан магистром ордена тамплиеров заключить с султаном Дамаска договор по поводу обширных земель (кои орден по обыкновению держал) так, чтобы султан согласился взять из них одну половину, а тамплиеры другую. Этот договор был заключен, но на условии, что король его одобрит. И со стороны дамасского султана с братом Гуго приехал эмир и доставил письменные условия соглашения.

Магистр сказал об этом королю; король был сильно удивлен и ответил, что он слишком смел, коль скоро ведет переговоры и заключает соглашения с султаном, не поговорив с ним; и король пожелал, чтобы он понес наказание. И приговор был таков; король велел поднять полотнища трех своих палаток, и там собралось все население лагеря, кто захотел прийти; и сюда явились магистр ордена тамплиеров и его приближенные, все босые, пройдя все через войско, так как их шатры были за лагерем. Король усадил подле себя магистра ордена и посла султана и громко сказал магистру:

«Магистр, вы скажете послу султана, что вас тяготит то, что вы заключили с ним договор, не поговорив об этом со мной; и поскольку вы не побеседовали со мной об этом, вы освобождаете его от всего, что он вам пообещал и возвращаете ему все его обещания».

Магистр взял договор и передал его эмиру; а потом магистр произнес: «Я возвращаю вам договор, который я неправо заключил, что меня удручает». И тогда король сказал магистру, чтобы он встал и велел подняться всей своей братии; и так он и поступил. «Преклоните же колена и принесите мне извинение за то, что пошли в сем против моей воли».

Магистр опустился на колени и протянул полу своего плаща королю, передавая ему все, чем они владели, дабы принять любое наказание, какое он пожелает назначить. «И я говорю вам, — молвил король, — что прежде всего должен быть изгнан из королевства Иерусалимского брат Гуго, заключивший это соглашение».

И ни магистр, который был кумом короля по графу Алансонскому, родившемуся в Шатель-Пелерен, ни королева, ни прочие не смогли помочь брату Гуго в том, чтобы он не покидал Святую землю и Иерусалимское королевство[337].

Покуда король занимался укреплением Цезареи, к нему возвратились египетские послы и привезли вышеназванный договор о перемирии, согласованный с королем. И условия между эмирами и королем были таковы, что в назначенный день король должен был приехать в Яффу; и в тот день, когда король туда прибудет, эмиры Египта поклялись находиться в Газе, дабы освободить королю Иерусалимское королевство. Король и знатные люди войска дали клятву во исполнение договора, привезенного послами, и мы клятвенно обязались помочь эмирам против султана Дамаска[338].

Узнав, что мы стали союзниками эмиров, султан Дамаска направил почти четыре тысячи хорошо вооруженных турок в Газу, куда должны были явиться эмиры Египта, ибо хорошо знал, что ежели им удастся дойти до нас, он сможет многое потерять. Но это не помешало королю отправиться в Яффу.

Когда граф Яффы узнал, что подходит король, он подготовил свой замок так, что, казалось, это обороняющаяся крепость; на каждой из бойниц (а их там было около пятисот) висел маленький щит с его гербом и флажок, что представляло собой красивое зрелище, так как герб представлял собой червленый лапчатый крест в золоте.

Мы расположились в поле вокруг замка, стоявшего у моря, и окружили его от одной части берега до другой. Король сразу же принялся возводить новое укрепление вокруг старого замка, меж двух берегов. Там я много раз видал, как сам король, дабы получить отпущение грехов, носил корзину ко рвам.

Эмиры Египта нарушили договор, заключенный с нами; ибо из-за находившихся в Газе воинов дамасского султана они не решились туда прийти. Тем не менее они сдержали данное нам обещание, прислав королю все головы христиан, коих они повесили на стенах каирского замка с тех пор, как были взяты в плен граф де Бар и граф де Монфор; король велел захоронить их в освященной земле. И они передали ему также детей, которые были захвачены, когда король попал в плен; каковой поступок совершили с сожалением, ибо эти дети уже отреклись. И в придачу к этому они прислали королю слона, которого он отправил во Францию.

В то время как мы находились в Яффе, эмир, бывший на стороне султана Дамаска, пришел собрать зерно в деревне в трех лье от войска. Было решено на него напасть. Увидав, что мы подходим, он обратился в бегство. Один молодой слуга благородного происхождения бросился его преследовать и, не сломав своего копья, опрокинул на землю двух его рыцарей; а эмира он ударил так, что сломал об него копье.

Послы египетских эмиров попросили короля назначить им день, когда те смогут приехать к королю, и они прибудут без опоздания. Король решил не отказывать и назначил им день; и они клятвенно обещали королю, что будут в этот день в Газе[339].

Покуда мы дожидались дня, назначенного королем эмирам Египта, в войско прибыл граф д'Э[340], который был оруженосцем, и привез с собой монсеньора Арнуля де Гина, доброго рыцаря с десятью воинами, и двух его братьев. Он остался на службе у короля, и король посвятил его в рыцари.

В этот момент в войско приехал князь Антиохийский с княгиней, своей матерью[341], которому король оказал большую честь и с великим почетом посвятил его в рыцари. Ему было не более шестнадцати лет, но я никогда не видел столь мудрого отрока.

Он обратился к королю с просьбой поговорить с ним в присутствии своей матушки; король ему позволил. Речи, сказанные им королю перед своей матерью, были таковы:

«Сир, понятно, что моя матушка должна меня держать под своей опекой еще четыре года; но несправедливо, чтобы из-за этого она позволила погибнуть или ослабнуть моим землям; и это, сир, я говорю потому, что город Антиохия гибнет в ее руках. Молю вас, сир, упросить ее дать мне денег и воинов, дабы смог я прийти на выручку моим людям, находящимся там, и помочь им. Сир, она должна это сделать; ибо если я останусь с нею в городе Триполи[342], это потребует больших расходов, но эти великие траты, сделанные мною, будут бесполезны».

Король преохотно выслушал его и употребил все свое влияние на его мать, дабы она предоставила князю столько, сколько королю удастся выговорить у нее. Едва князь ушел от короля, как отправился в Антиохию, для которой был совершенным чужеземцем. С согласия короля он разделил свой герб, который был красным, внеся в него герб Франции, ибо король посвятил его в рыцари.

С князем прибыло три менестреля из Великой Армении[343]; они были братьями и отправлялись в паломничество в Иерусалим; у них было три рога. Когда они начинали играть в рога, вы бы сказали, что это голоса лебедей, взлетающих с пруда; и они играли самые нежные и ласковые мелодии, так что чудом было их слушать.

Втроем они совершали удивительные прыжки. Им под ноги подстилали полотно, и они стоя кувыркались, тотчас же становясь на полотно на ноги. Двое кувыркались назад головой, в том числе и старший; а когда ему приходилось делать кувырок головой вперед, он осенял себя крестом; ибо боялся, как бы переворачиваясь, не сломать себе шею.

Дабы такое доброе дело, как память о графе де Бриенне, который был графом Яффаским, не было предано забвению, мы теперь расскажем вам о нем, ибо он держал Яффу в течение многих лет и долго защищал ее всеми силами; а жил он большей частью тем, что захватывал добро у сарацин и врагов веры. Как случилось однажды, когда он одолел множество сарацин, везших огромное количество золотой парчи и шелка, которые он и захватил; и привезя ткани в Яффу, он все поделил между своими рыцарями так, что ему из этого ничего не досталось. По своей привычке он, расставаясь со своими рыцарями, запирался в часовне и долго молился, прежде чем вечером идти спать со своей женой, очень доброй и умной дамой, приходившейся сестрой королю Кипра[344].

Император Персии, носивший имя Барбакан, побежденный одним из татарских князей, как я уже рассказал выше, направился со своим войском к королевству Иерусалимскому и взял замок Тивериада, укрепленный коннетаблем монсеньором Эдом де Монбельяром, который по жене был сеньором Тивериады. Превеликий урон нанес император нашим людям; ибо разрушил все, что встретил за стенами замка Шатель-Пелерен, а также Акры, Сафеда и Яффы. И нанеся сей ущерб, он направился к Газе на соединение с султаном Вавилона, который должен был подойти туда, дабы навредить и помешать нашим людям[345].

Местные бароны и патриарх решили выйти на бой с императором прежде, чем подойдет Вавилонский султан. И в помощь себе они призвали султана Ля Шамеля[346], одного из лучших рыцарей во всем языческом мире, коему они оказали столь великую честь в Акре, что постелили золотую парчу и шелк там, где он должен был пройти. Наши люди с султаном дошли оттуда до Яффы.

Патриарх[347] держал под отлучением графа Готье, потому что тот не хотел ему вернуть одну башню в Яффе, которую называли башней патриарха. Наши люди упросили графа Готье отправиться с ними, чтобы сразиться с императором Персии; и он ответил, что сделает это охотно, но только если патриарх дарует ему отпущение до их возвращения. Патриарх ни за что не соглашался сделать этого; и однако граф Готье выступил и пошел с нами.

Наши люди составили три отряда, из коих один был графа Готье, второй — султана Ля Шамеля, а патриарх и жители страны составили третий; в отряде графа де Бриенна были госпитальеры.

Они скакали, покуда не увидели перед собой своих врагов. Как только наши люди их заметили, они остановились; а враги составляли тоже три отряда. Пока хорезмийцы выстраивали свои отряды, граф Готье подъехал к нашим людям и крикнул им: «Сеньоры, Бога ради, вперед! Ведь остановившись, мы даем им время». И не оказалось там никого, кто захотел бы его послушать.

Увидев это, граф Готье подъехал к патриарху и попросил у него отпущения грехов, как просил ранее; патриарх же ни в какую не хотел его давать.

С графом де Бриенном находился один храбрый клирик, епископ Рамлы, совершивший вместе с графом множество прекрасных подвигов; и он сказал графу: «Сир, не смущайте вашу совесть тем, что патриарх вам не отпускает грехов; ибо он не прав, а правы вы; и я дарую вам отпущение во имя Отца и Сына и Святого Духа. Вперед, на них!»

Тогда они пришпорили лошадей и бросились на отряд персидского императора, который стоял последним. Было тогда превеликое множество убитых с одной и с другой стороны, и там взяли в плен графа Готье; ибо все наши люди бежали столь постыдно, что от отчаянья многие из них потонули в море. Отчаяние охватило их потому, что один из отрядов персидского императора атаковал султана Ля Шамеля, который так защищался против них, что из приведенных им двух тысяч турок у него осталось только двести восемьдесят, когда он покинул поле битвы.

Император решил отправиться осаждать султана в замке Ля Шамель, так как ему казалось, что тот не сможет долго продержаться, потеряв столько своих людей. Узнав об этом, султан пошел к своим людям и сказал им, что пойдет сражаться с врагом; ибо если он допустит, чтобы его осадили, он погибнет. Он повел дело таким образом, что всех своих людей, кто был плохо вооружен, отослал в укрытую лощину; и, едва заслышав бой барабанов султана, они набросились на войско императора сзади и начали убивать женщин и детей.

И, услыхав крики своих людей, император, выехавший в поле, дабы сразиться с султаном, которого он видел своими глазами, повернул в лагерь спасать женщин и детей; а султан бросился на него со своими людьми; все прошло столь удачно, что из двадцать тысяч людей императора не осталось никого — ни мужчины, ни женщины, что не были бы перебиты в сражении или преданы мечу[348].

Прежде, чем отправиться к Ля Шамелю, персидский император привез графа Готье к Яффе; и его повесили за руки на развилке дерева и сказали, что не снимут до тех пор, пока не получат замок Яффу. Вися на руках, граф крикнул обитателям замка, чтобы они не сдавали город, какую бы боль ему не причиняли, а если они его сдадут, он сам их перебьет.

Услыхав это, император отправил графа Готье, а также магистра ордена госпитальеров и многих других пленников в Вавилон, в подарок султану[349].

Тех, кто вез графа в Вавилон, было целых три сотни, и они не были убиты, когда император погиб под Ля Шамелем. И эти хорезмийцы напали на нас в пятницу, атаковав, когда мы были пешими. У них были алые знамена, вырезанные зубцами до древка; а на древках у них были султаны, сделанные из волос, казавшиеся головами дьявола.

Многие вавилонские купцы взывали к султану, чтобы он расправился с графом Готье за великие убытки, которые он им нанес; и султан разрешил им прийти отомстить графу. И они отправились в темницу предать его мукам и убить; и мы должны верить, что он на небесах в числе мучеников.

Дамасский султан собрал своих людей, находившихся в Газе, и вступил в Египет[350]. Эмиры двинулись сражаться с ним. Войско султана, напавшего на эмиров, победило, а в следующей битве египетские эмиры разбили арьергард султана Дамаска. Поэтому дамасский султан отступил от Газы, раненый в голову и руку. И прежде, чем он уехал из Газы, эмиры Египта направили послов и заключили с ним мир, нарушив все договоры с нами; и мы оказались в том положении, что у нас не было ни перемирия, ни мира с султаном Дамаска и султаном Вавилона[351]. И знайте, что наибольшее число воинов, какое мы имели, не превышало тысячи четыреста.

В то время как король находился с войском у Яффы, магистр ордена святого Лазаря выследил близ Рамлы[352], в добрых трех лье, животных и другую добычу, чем и решил хорошо поживиться; и он отправился туда, не поговорив с королем, поскольку не имел никакого положения в войске и жил по своей воле[353]. Когда вся добыча была у него в руках, на него напали сарацины и нанесли ему такое поражение, что из всех людей его отряда спаслось только четверо.

Как только он вернулся в лагерь, то принялся звать к оружию. Я пошел вооружаться и попросил короля позволить мне туда поехать; он дал мне разрешение и приказал взять с собой тамплиеров и госпитальеров. Прибыв туда, мы обнаружили, что новые сарацины спустились на равнину, где был разбит магистр ордена святого Лазаря. Пока эти новые сарацины рассматривали убитых, предводитель арбалетчиков бросился на них; и прежде, чем мы туда подскакали, наши люди их одолели и многих из них убили.

Один королевский сержант и один сарацин сбросили там друг друга на землю своими копьями. Увидав это, другой сержант короля взял их лошадей и увел, дабы украсть; а чтобы его не увидели, он пробирался меж стен крепости Рамлы. Когда он их вел, старая цистерна, по которой он шел, проломилась под ним; он с тремя лошадьми пошел ко дну, и мне сказали об этом. Я поехал туда посмотреть и увидел, что цистерна еще и обрушилась на них, полностью всех их накрыв.

Таким образом, мы вернулись оттуда без каких-либо потерь, за исключением того, что потерял магистр ордена святого Лазаря.

Едва султан Дамаска заключил мир с эмирами Египта, как велел своим людям, находившимся в Газе, вернуться домой, и те так и поступили. Они прошли по меньшей мере в двух лье от нашего лагеря и так и не осмелились на нас напасть, хотя и было их почти двадцать тысяч сарацин и десять тысяч бедуинов. Предводитель королевских арбалетчиков и его отряд три дня и три ночи следили за ними, пока они не миновали наше войско, опасаясь, как бы они внезапно не напали на наш лагерь.

В день святого Иоанна, который был после Пасхи[354], король слушал проповедь. Во время ее чтения в королевскую часовню вошел во всеоружии сержант от предводителя арбалетчиков и сказал королю, что того окружили сарацины. Я попросил короля позволить мне туда поехать, и он мне это разрешил, и сказал, чтобы я взял с собой четыре-пять сотен воинов, назвав мне тех, кого хотел, чтобы я взял. Как только мы вышли из лагеря, сарацины, находившиеся между предводителем арбалетчиков и лагерем, бросились к эмиру, который с почти тысячью воинов стоял на холме напротив предводителя арбалетчиков.

И завязалось битва между сарацинами и воинами предводителя арбалетчиков, которых было там около 280-ти. Видя, как начали теснить его людей, эмир послал им в помощь столько народу, что они отбросили наших воинов к отряду предводителя. Увидав, что его люди смяты, предводитель арбалетчиков направил к ним сто или сто двадцать воинов, которые оттеснили врага до самого отряда эмира.

Пока мы находились там, легат и бароны края, оставшиеся с королем, сказали ему, что он поступил совершенно безрассудно, подвергнув меня опасности. И по их совету король отправил за мной, а также за предводителем арбалетчиков. Турки уже ушли оттуда, и мы вернулись в лагерь.

Многие люди дивились тому, что они не пошли сражаться с нами, и некоторые говорили, что они воздержались от этого только потому, что они и их лошади были изморены голодом в Газе, где они просидели около года.

Отступив от Яффы, эти сарацины подошли к Акре и передали сеньору д'Ассюру[355], коннетаблю королевства Иерусалимского, что если он не пришлет им пятьдесят тысяч безантов, они уничтожат принадлежащие городу сады[356]; а он им ответил, что не даст ни одного. Тогда они выстроили свои отряды и подошли через пески Акры так близко к городу, что их обстреляли из арбалета с воротом. Из города вышел сир д'Ассюр и расположился на горе святого Иоанна, где находится кладбище святого Николая[357], дабы защитить сады. Наша же пехота вышла из Акры и принялась обстреливать сарацин из луков и арбалетов.

Сир д'Ассюр позвал одного рыцаря из Генуи, который носил имя монсеньора Жана Большого, и приказал ему отвести назад пехоту, что вышла из Акры, дабы она не подверглась опасности. Когда он их отводил, один сарацин крикнул ему по-сарацински, чтобы он сразился с ним, если желает; и тот ответил, что охотно это сделает. Направляясь к сарацину на поединок, монсеньор Жан взглянул налево и увидел маленький отряд турок, около восьми, который остановился поглядеть на поединок.

Он отказался от поединка с сарацином, с коим должен был сразиться, и поскакал к турецкому отряду, что спокойно стоял, собираясь смотреть состязание, и ударил одного из турок копьем в грудь, и тот упал замертво. Остальные, увидав это, бросились на него, когда он повернул к нашим людям, и один из них нанес ему сильный удар палицей по шлему с полями; а монсеньор Жан ударил его мечом по тюрбану, которым была обернута его голова, и сбил тюрбан на землю. Эти тюрбаны турки надевают перед сражениями, так как они выдерживают сильный удар мечом.

К нему подскакал другой турок и хотел поразить его копьем между плеч; но монсеньор Жан увидел направленное копье и отклонился; и когда сарацин проскакал мимо, монсеньор Жан обратной стороной меча так ударил его по рукам, что выбил копье, упавшее на землю. И таким образом он вернулся и увел своих пехотинцев; а эти три прекрасных удара он нанес на глазах сеньора д'Ассюра и знатных людей из Акры, и всех женщин, которые поднялись на стены, дабы видеть этих людей.

Когда это великое множество сарацин, что стояли под Акрой и не осмеливались, как вы слышали, сразиться ни с нами, ни с жителями Акры, узнали (и это была правда), что король с горсткой добрых воинов собрался укрепить город Сайетты[358], то двинулись в ту сторону. Когда монсеньор Симон де Монселияр, бывший предводителем королевских арбалетчиков и воинов короля в Сайетте[359], услышал о приближении этих людей, он отступил в замок Сайетты, очень мощный и со всех сторон окруженный морем[360]; и так он поступил, потому, что хорошо видел, что не может оказать им сопротивление. С ним укрылись и люди, сколько было возможно; но поместилось их там мало, ибо замок был тесен.

Сарацины ворвались в город, не встретив никакого сопротивления; ибо он не был полностью укреплен. Они перебили более двух тысяч наших человек; со всей захваченной там добычей они ушли в Дамаск. Когда король узнал эти вести, он был очень разгневан (кабы можно было этому помочь!); а местные бароны были этим очень довольны, потому что король собирался укреплять одну возвышенность, где некогда во времена Маккавеев стоял древний замок. Этот замок находится на пути из Яффы в Иерусалим.

Заморские бароны не согласились восстанавливать замок, так как он был отдален от моря на пять лье; поэтому морем к нам не могли поступать никакие продукты так, чтобы их не захватили сарацины, которые были сильнее нас. И когда вести о разрушении бурга[361] Сайетты дошли до войска, местные бароны пришли к королю и сказали ему, что для него было бы большей честью восстановить бург Сайетты, нежели возводить новую крепость; и король с ними согласился.

Покуда король находился в Яффе, ему сообщили, что султан Дамаска позволит ему проехать с надежной охранной грамотой в Иерусалим. Король об этом держал большой совет; в итоге на этом совещании все отговаривали короля от этого похода, потому что ему пришлось бы все равно оставить этот город в руках сарацин.

По поводу этого королю привели пример, что когда великий король Филипп покидал Акру, дабы вернуться во Францию[362], он позволил остаться в лагере всем своим людям с герцогом Гуго Бургундским, предком того герцога, который недавно помер[363].

В то время, как герцог, а также король Ричард Английский находились в городе, до них дошли вести, что ежели бы они захотели, то смогли бы взять на следующий день Иерусалим, так как все отряды конницы дамасского султана ввиду войны, которую тот вел с другим султаном, ушли к нему. Крестоносцы подготовили своих людей, и английский король возглавил первый отряд, а герцог Бургундский второй, из воинов французского короля.

Пока они готовились к взятию города, из войска герцога пришло известие, что он дальше не пойдет; герцог Бургундский возвращался назад, заявив без лишних слов, что не желает, чтобы говорили, что Иерусалим взяли англичане. Когда шел об этом разговор, один рыцарь Ричарда закричал: «Сир, сир, идите сюда, я покажу вам Иерусалим!» И когда тот услышал это, он прикрыл коттой свое лицо и весь в слезах обратился к Господу Богу: «Добрый мой Господь Бог, прошу тебя, не допусти того, чтоб я увидел твой святой град, ибо не могу я вырвать его из рук врагов твоих».

Королю привели этот пример затем, что если он, величайший христианский государь, отправится в паломничество, не освободив города от врагов Господа, то и все прочие короли и паломники, что придут после него, совершат паломничество так же, как и он, французский король, и не будут прилагать усилий к освобождению Иерусалима.

В тот раз король Ричард совершил за морем столько подвигов, что когда сарацинские лошади шарахались от какого-нибудь куста, их хозяева говорили им: «Ты думаешь, — обращались они к лошади, — это король Ричард Английский?» А когда дети сарацин шумели, матери им говорили: «Ну-ка замолчи, не то я пойду за королем Ричардом, который тебя убьет».

Герцог Бургундский, о котором я вам рассказал, был рыцарь очень сильный на руку, но никогда не считался мудрым ни к Богу, ни к миру; и это ясно видно из рассказа о его поступке. И по этому поводу великий король Филипп, когда ему сказали, что у Жана де Шалона есть сын и он носит имя Гуго в честь герцога Бургундского, заметил, что желает, чтобы Господь сотворил его таким же доблестным человеком[364], как и герцог, в честь которого он назван Гуго.

И у него спросили, почему он не сказал «таким же достойным человеком»[365]. «Оттого, — ответил он, — что существует большая разница между человеком доблестным и достойным. Ибо есть много храбрых рыцарей в христианских и сарацинских землях, которые никогда не верили ни в Господа, ни в Богоматерь. Отчего и говорю вам, — продолжал он, — что Господь посылает великий дар и большую милость христианскому рыцарю, когда отмечает его телесной храбростью и допускает к служению себе, оберегая от смертного греха. И тот, кто выказывает себя таковым, и должен называться достойным человеком, поелику это достоинство ниспослано ему как дар Божий. А тех, кого я упомянул до этого, можно назвать доблестными людьми, ибо храбры они телом, но не боятся ни Господа, ни греха».

О больших деньгах, которые король истратил, укрепляя Яффу, нечего и говорить, их не счесть; ибо он укрепил бург, где было целых двадцать четыре башни, от одного берега до другого; и были очищены от грязи рвы снаружи и внутри. Там появилось трое ворот, из которых одни ворота и часть стены сделал легат.

И чтобы показать вам затраты короля на это, скажу вам, что я спрашивал легата, во сколько ему обошлись эти ворота и кусок стены; а он меня спросил, сколько, по-моему, они стоят; и я рассчитал, что ворота, которые он велел построить, стоили ему пятьсот ливров, а часть стены — триста ливров. И он мне сказал (призвав Господа в свидетели), что ворота со стеной ему обошлись почти в тридцать тысяч ливров[366].

Когда король закончил укрепление бурга Яффы, он принял решение отстроить стены Сайетты, которые разрушили сарацины. Он двинулся туда в день праздника апостолов Петра и Павла[367] и остановился с войском близ хорошо укрепленного замка Ассюр. В тот же вечер король созвал своих людей и сказал им, что ежели они согласны, он отправится брать один сарацинский город, что зовется Наблус и который в древних писаниях называется Самарией[368].

Тамплиеры, госпитальеры и местные бароны дружно ответили ему, что было бы хорошо попытаться взять этот город; но они ни за что не допустят, чтобы он лично туда отправился, ибо если с ним что-то случиться, вся земля будет утрачена. А он ответил, что не пустит их туда, ежели лично не пойдет с ними. И поход не состоялся, поскольку местные сеньоры не согласились на участие в нем короля.

Постепенно мы добрались до песков Акры[369], где король и войско стали лагерем. Здесь ко мне явилась большая толпа из Великой Армении, которая, заплатив огромную подать сопровождавшим ее сарацинам, направлялась в паломничество в Иерусалим. Через толмача, который знал их язык и наш, они обратились ко мне с просьбой показать им святого короля.

Я пошел в палатку к королю, где он сидел, прислонившись к шатровому столбу; и сидел он на песке, без ковра или чего другого под собой. Я сказал ему: «Сир, там снаружи большая толпа из Великой Армении, которая направляется в Иерусалим; и они просят меня, сир, показать им святого короля; но я совсем не жажду целовать ваши кости». Он звонко рассмеялся и сказал, чтобы я пошел за ними; и я так и поступил. И когда паломники увидели короля, то препоручили его Богу, и король сделал то же самое.

На следующий день войско сделало привал в одной местности под названием Пас-Пулен, где множество прекрасных водоемов, которые орошают растение, дающее сахар.

Когда мы стали там лагерем, один из моих рыцарей сказал мне: «Сир, — обратился он, — а ведь я вас устроил в лучшем месте, нежели вчера». Другой рыцарь, занимавший мне место вчера, подскочил разозленный и громко сказал ему: «Вы чересчур дерзки, рассуждая о том, что делаю я». И он бросился на него и вцепился ему в волосы. Я подскочил к нему и ударил его кулаком по спине, и он его отпустил; я ему крикнул: «Вон из моего жилища! Ибо — да поможет мне Бог! — я вас больше ни за что не возьму к себе».

Рыцарь ушел в великой скорби и привел ко мне монсеньора Жиля Ле Брена, коннетабля Франции; и ввиду глубокого раскаяния, которое, как видел коннетабль, выказывал рыцарь из-за своего безрассудного поступка, он настоятельно просил меня взять его обратно к себе. А я ответил, что не приму его к себе, если легат не освободит меня от клятвы. Они отправились к легату и изложили ему дело; и легат им ответил, что не может освободить меня, так как клятва была вполне разумной и рыцарь ее вполне заслужил.

И я вам рассказываю об этом, дабы вы остерегались произносить клятву, которую нельзя давать по здравому рассуждению; ибо сказал мудрец: «Кто легко клянется, тот легко нарушает клятву».

На следующий день король расположился у города Сюр, который в Библии зовется Тир. Там король созвал знатных людей войска и спросил их совета, хорошо ли будет, если он, прежде чем идти к Сайетте, возьмет город Белина[370]. Мы все решили, что было бы хорошо королю послать туда своих людей; но никто не советовал ему идти туда лично; с великим трудом его отговорили от этого. Сошлись на том, что пойдут граф д'Э и монсеньор Филипп де Монфор, сеньор Сура, монсеньор Жиль Ле Брен, коннетабль Франции, камергер монсеньор Пьер, магистр ордена тамплиеров со своими братьями и магистр госпитальеров, с его братией.

С наступлением ночи мы вооружились и некоторое время спустя с восходом солнца дошли до равнины близ города Белина; а Ветхий Завет именует ее Цезарея Филиппа. В этом городе бьет источник, который называют Жур; а посреди равнины, что перед городом, бьет другой прекрасный родник, называемый Дан. И когда два ручья из этих источников сливаются, то образуют реку под названием Иордан, в которой крестился Господь.

По договоренности с тамплиерами, графом д'Э, госпитальерами и бывшими там местными баронам было решено, что отряд короля (в коем тогда был и я, так как король оставил при себе сорок рыцарей из моего отряда) и мудрого монсеньора Жоффруа де Саржина, пойдут между замком и городом; местные же бароны войдут в город слева, госпитальеры — справа, а тамплиеры вступят в город прямо, по дороге, которой мы пришли.

Мы продвигались до тех пор, пока не подошли к городу и не увидели, что находившиеся там сарацины разбили королевских воинов и изгнали их из города. Узнав об этом я отправился к старшим из тех, кто был с графом д'Э, и сказал им: «Сеньоры, если вы не пойдете, как нам приказали, между замком и городом, сарацины перебьют наших людей, вошедших в город». Путь же туда был очень рискованным; ибо в том опасном месте, куда мы должны были идти, было целых три стены сухой кладки, а подъем был такой крутой, что лошадь едва могла держаться на ногах; а на холме, где мы должны были пройти, стояло множество конных турок.

Разговаривая с ними, я заметил, что наши пехотинцы разрушают стены. И я сказал тем, с кем говорил, что королевскому отряду приказано идти туда, где стояли турки; и раз так приказано, я пойду. И с двумя своими рыцарями я направился к тем, кто разрушал стены, и увидел, что один конный воин вздумал преодолеть стену, но его лошадь упала, придавив его. Тогда я спешился и взял свою лошадь под уздцы.

Богу было угодно, чтобы турки, заметив наше приближение, оставили то место, где мы должны были пройти. Оттуда, где находились турки, к городу спускалась крутая скала.

Когда мы оказались там, а турки ушли, находившиеся в городе сарацины пали духом и без сопротивления оставили город нашим людям.

В это время маршал тамплиеров услыхал, что я в опасности; и он поскакал ко мне наверх. Пока я стоял наверху, ко мне подъехали немцы[371] из отряда графа д'Э; и когда они увидели конных турок, бежавших к замку, то пришли в движение, дабы броситься вслед; но я им сказал: «Сеньоры, вы нехорошо поступаете; ведь мы стоим там, где нам велено, а вы хотите идти дальше в нарушение приказа».

Замок, возвышавшийся над городом, назывался Субейб и находился в горах Ливана на высоте добрых полулье; а возвышенность, что подымается к замку, усеяна большими камнями, размером с сундук. Немцы, поняв, что преследовать неразумно, вернулись назад. Увидав это, пешие сарацины бросились на них, обрушивая с высоты скал на немцев сильные удары палиц и срывая попоны с их лошадей.

Когда бывшие с нами пехотинцы почувствовали опасность, их охватил испуг; и я им сказал, чтобы они убирались, я велю их навсегда лишить королевского довольствия. А они мне ответили: «Сир, игра не в нашу пользу; ведь вы на коне и бежите, а мы пешие, и сарацины нас перебьют». И я им сказал: «Сеньоры, заверяю вас, что не побегу, и останусь с вами пешим». Я спешился и отослал свою лошадь с тамплиерами, стоявшими позади на расстоянии полета стрелы арбалета.

При отступлении немцев сарацины сразили стрелой в горло одного моего рыцаря по имени монсеньор Жан де Бюссей; и он свалился предо мной замертво. Монсеньор Гуго д'Эко, хорошо проявивший себя на Святой земле, племянником которого был этот рыцарь, сказал мне: «Сир, подойдите помочь нам перенести моего племянника вниз». «Будь проклят тот, — ответил я, — кто вам в этом поможет! Ибо вы отправились наверх без моего приказа; и если из-за этого с вами стряслась беда, то поделом. Снесите его вниз в отхожее место; а я не уйду отсюда, доколе за мной не придут».

Когда монсеньор Жан де Валансьен услыхал об опасности, которая нам угрожала, то отправился к монсеньору Оливье де Терму и прочим лангедокским военачальникам и сказал им: «Сеньоры, именем короля прошу вас и приказываю помочь мне съездить за сенешалом». Пока он хлопотал, к нему подошел монсеньор Гийом де Бомон и сказал: «Вы зря трудитесь, ибо сенешал мертв». И тот ответил: «О его смерти или жизни я принесу вести королю». После чего он тронулся в путь и прибыл к нам на гору, куда мы взобрались; прискакав к нам, он передал мне, чтобы я подъехал поговорить с ним; я так и поступил.

Тогда Оливье де Терм мне сказал, что мы здесь находимся в великой опасности; ибо если мы будем спускаться там, где поднялись, то понесем большие потери, потому что с этой стороны дорога очень плоха, и сарацины сверху набросятся на наш отряд: «Но если вам угодно мне довериться, я вызволю вас без потерь». И я его попросил объяснить, что он хочет, обещая сделать это.

«Я вам скажу, — ответил он, — как нам спастись. Мы отправимся прямо вдоль склона, как если бы направлялись к Дамаску; находящиеся там сарацины подумают, что мы собираемся напасть на них сзади. А когда мы окажемся на этой равнине, то пришпорим лошадей и, обогнув город, переправимся через ручей прежде, чем они смогут до нас доскакать; и к тому же мы причиним им великий ущерб, ибо подожжем обмолоченную пшеницу, которая лежит на этих полях».

Мы поступили так, как он нас научил; и он велел взять тростник, из которого делают флейты, поместить внутрь угольки и воткнуть в обмолоченную пшеницу. Так благодаря совету Оливье де Терма Господь привел нас к спасению. И знайте, что когда мы добрались до лагеря, где были наши люди, то нашли всех разоруженными; так что там не было никого, кто бы принял меры предосторожности. А на следующий день мы возвратились в Сайетту, где находился король.

Мы узнали, что король собственноручно похоронил христиан, убитых сарацинами, о чем сказано выше; и сам носил разложившиеся, источавшие зловоние тела, дабы опустить в вырытые ямы, не затыкая себе носа, когда другие затыкали. Он созвал отовсюду рабочих и повелел обнести город высокими стенами и мощными башнями. И когда мы прибыли в лагерь, то обнаружили, что король сам уже определил места, где нам жить: мне он отвел место подле графа д'Э, так как знал, что тот любит мое общество.

Я расскажу вам о шутках, которые проделывал с нами граф д'Э. Я обзавелся домом, где обедал со своими рыцарями при свете из открытой двери. Дверь же выходила в сторону графа д'Э; и он, будучи очень ловким, изготовил маленькую баллисту, из которой стрелял в дом; он выжидал, когда мы садились обедать, и устанавливал свою баллисту так, чтоб вести стрельбу по нашему столу, и стрелял из нее, разбивая кувшины и стаканы.

Я запасся курами и каплунами; и не знаю, кто дал ему молодую медведицу, которую он выпускал на моих кур; и она прикончила дюжину их, прежде чем туда пришли; и женщина, которая за ними смотрела, колотила медведицу своей прялкой.

В то время, как король укреплял Сайетту, в лагерь пришли купцы, рассказавшие нам, что король татар захватил город Багдад и сарацинского апостола, который был сеньором города и именовался багдадским халифом. Купцы нам рассказали и способ, каким они взяли Багдад и халифа; а способ заключался в том, что когда они осадили город халифа, король татар потребовал от него добровольного согласия на брак меж его детьми и своими; и советники халифа предложили ему согласиться на брак.

И король татар велел прислать ему человек сорок наиболее знатных людей из его совета, дабы поклялись в заключении брака, и халиф это сделал. Король снова приказал послать к нему сорок человек из самых знатных и храбрых мужей, какие только были у халифа; и халиф так и поступил. На третий раз он передал чтобы халиф направил к нему сорок наилучших людей из своего окружения; и тот исполнил и это. Когда король татар увидел, что в его руках все предводители города, то решил, что простой люд не сможет обороняться без руководителей. Он велел отрубить головы всем ста двадцати знатным людям, а затем приказал осадить город и взял его вместе с халифом.

Дабы оправдать свое вероломство и обвинить в совершенном им захвате города халифа, король велел схватить его, посадить в железную клетку и морить голодом, пока тот будет способен сносить его, не умирая. И потом спросил, голоден ли он. И халиф ответил, что да; и это было неудивительно. Тогда король татар приказал принести ему большое золотое блюдо, наполненное украшениями из драгоценных камней, и сказал ему: «Тебе знакомы эти драгоценности?» И халиф ответил, что да: «Они были моими». И тот спросил, любит ли он их. И халиф ответил, что любит.

«Раз ты их так любишь, — произнес король татар, — то возьми из них сколько хочешь и ешь». Халиф ответил ему, что не может, ведь это не пища, которую едят. Тогда король ему сказал: «Теперь ты видишь, в чем было твое спасение. Если бы ты раздал свои сокровища (которые сейчас для тебя бесполезны) воинам, то оказался бы защищен от нас, растратив то, чего тебе недостает в самой великой нужде, какую ты когда-либо терпел.

В то время, когда король укреплял Сайетту, я пришел на рассвете к его мессе, и он мне велел подождать его, так как хотел проехаться верхом; и я так и сделал. Очутившись в полях, мы подъехали к маленькой церквушке и увидели священника, служившего мессу. Король сказал мне, что эта церковь построена в честь чуда, которое сотворил Бог, изгнав дьявола из тела дочери вдовы[372]; и сказал мне, что, если я не против, он прослушает в ней мессу, которую священник уже начал. И я ему ответил, что как мне кажется, это дело доброе.

Когда дело дошло до причастия, я увидел, что клирик, помогавший служить мессу, был высоким, черным, худым и растрепанным, и испугался, что это может быть ассассин, человек дурной, который, подавая королю pez[373], способен его убить. Я подошел взять pez у священника и подал ее королю. Когда месса была окончена, и мы сели на коней, то встретили в полях легата; и подъехав к нему, король подозвал меня и сказал легату: «Жалуюсь вам на сенешала, который подал мне pez и не захотел, чтобы ее дал бедный клирик».

И я сообщил легату причину, по которой я так поступил; и легат сказал, что я сделал очень хорошо. А король ответил: «Вовсе нет». Между ними завязался жаркий спор, и потому меня оставили в покое.

И я вам рассказал эту историю, дабы вы знали о его великом смирении. Об этом чуде, сотворенном Господом с дочерью вдовы, рассказано в Евангелии, где говорится, что Бог, сотворил его in parte Tyri et Sydonis. Ибо тогда город, названный мною Суром, звался Тиром, а город Сайетта звался Сидоном.

Во время укрепления Сайетты к королю прибыли послы от одного знатного сеньора из глуби Греции, который велел себя величать великим Комнином и сиром Трапезунда[374]. Они привезли королю в дар различные драгоценности. Среди прочего они поднесли ему луки из рога, выемки которых крепились к лукам[375]; и те, кто стрелял из них, говорили, что они очень хорошо срезаны и прекрасно сделаны.

Они попросили короля послать к нему девицу из своего дома в жены их сеньору. И король ответил, что не взял за море ни одну из них; и посоветовал им отправиться в Константинополь к императору, который приходился королю кузеном, и попросить его дать их сеньору жену, которая была бы из рода короля и его рода. И король поступил так, чтобы император вступил в союз с этим знатным и богатым человеком против Ватаца, который был тогда греческим императором.

Королева, которая недавно оправилась после рождения мадам Бланки[376] в Яффе, приехала в Сайетту; прибыла она по морю. Когда я узнал о ее приезде, я встал раньше короля, выехал ей навстречу и довез ее до замка.

И когда я вернулся к королю, который был в часовне, он спросил меня, хорошо ли себя чувствуют королева и ребенок; и я ему ответил, что да. А он мне сказал: «Я прекрасно знал, что раз вы поднялись раньше меня, то поехали навстречу королеве; а посему велел не начинать проповеди до вашего приезда».

И я вам говорю об этом, потому что за пять лет, что я находился подле него, ни я, ни кто-либо другой не слыхали, чтобы он вспоминал о королеве или своих детях; и не хорошо, как мне кажется, быть столь чужим своей жене и детям.

В день Всех Святых[377] я пригласил всех знатных людей войска в мой дом, стоящий у моря; и тут подплыл в лодке один бедный рыцарь с женой и четырьмя сыновьями. Я завел их пообедать в свой дом. Когда мы пообедали, я созвал находившихся там знатных людей и сказал им: «Сотворим великую милость и освободим этого бедного человека от его детей; пускай каждый кого-либо возьмет себе, и я возьму одного из них». Все взяли по ребенку, соперничая друг с другом, дабы получить его. Когда бедный рыцарь это увидел, он и жена расплакались от радости.

И случилось однажды так, что когда граф д'Э вернулся после обеда у короля и зашел повидаться с находившимися в моем доме знатными людьми, он забрал у меня ребенка, которому было двенадцать лет и который ему служил столь хорошо и преданно, что, когда мы возвратились во Францию, граф женил его и посвятил в рыцари. И всякий раз, когда я бывал там же, где и граф, он не мог оторваться от меня и говорил: «Сир, Бог вам воздаст за это! Ибо этой честью я обязан вам». Что же до других его трех братьев, то не знаю, что с ними сталось.

Я попросил короля позволить мне отправиться в паломничество к Тортозской богоматери, куда стекалось множество паломников, так как это был первый алтарь на земле, воздвигнутый в честь Матери Божьей[378]. И много великих чудес творила там Богоматерь; и среди прочих был один одержимый, в тело которого вселился дьявол. Когда его друзья, кои его туда привели, просили Матерь Божью ему даровать исцеление, враг же, сидевший в нем, ответил им: «Богоматерь не здесь, а в Египте, дабы помочь приставшим сегодня к берегу королю Франции и пешим христианам против конных язычников».

Случившееся в этот день было записано и привезено легату, который сам поведал мне об этом. И будте уверены, что она нам помогла; и помогла бы еще больше, если бы мы не разгневали ее и Сына, как я уже говорил.

Король разрешил мне туда съездить и, посоветовавшись, наказал мне купить ему сто кусков камлота различных цветов, дабы поднести кордельерам, когда вернемся во Францию. Тогда мое сердце успокоилось; ибо я подумал, что он здесь долго не задержится.

Когда мы приехали в Триполи, мои рыцари спросили меня, что я хочу сделать из камлота. Я ответил: «Может быть я похитил его, чтобы заработать».

Князь Антиохии устроил нам пышное празднество и чествовал, как только мог; и он поднес бы мне и моим рыцарям богатые дары, если бы мы захотели их принять. Но мы не пожелали ничего взять, кроме мощей, которые с купленным мной камлотом я и привез королю.

Я послал также и мадам королеве четыре куска камлота. Рыцарь, преподносивший их ей, нес их завернутыми в белое полотно. Когда королева увидела, что он входит в ее комнату, то опустилась перед ним на колени, а он в свою очередь встал на колени перед ней; и королева обратилась к нему: «Встаньте, сир рыцарь, ведь вы несете мощи и не должны опускаться на колени». Но рыцарь ответил: «Мадам, это не мощи, а камлот, который посылает вам мой господин». Услыхав это, королева и ее дамы рассмеялись; и королева сказала рыцарю: «Передайте своему сеньору, что я желаю ему недоброго дня, за то, что заставил меня опуститься на колени перед его камлотом».

Тогда как король был в Сайетте, ему принесли камень, расколотый на несколько частей, который был чудеснее всех в мире. Ибо когда поднимали одну часть, меж двух камней можно было увидеть очертания рыбы. Рыба эта была каменной, но глаза, плавники и окраска у нее были, как у живой. Король дал мне камень и внутри я увидел линя коричневого цвета, совсем как настоящего[379].

В Сайетте король получил известие о смерти матери[380]. И он погрузился в такую великую скорбь, что в течение двух дней с ним совсем нельзя было разговаривать. Потом он прислал за мной камердинера. Когда я предстал перед ним в его комнате, где он был один, и он увидел меня, то протянул ко мне руки и сказал: «Ах, сенешал! Я потерял мою матушку!»

«Сир, этому я не удивляюсь, — ответил я, — ибо она смертна, но я удивлен тем, что вы, человек мудрый, впали в такую сильную скорбь; ибо вы знаете, что по словам мудреца, какая бы у человека ни была на сердце печаль, ничего не должно проявляться на лице; потому что тот, кто поступает иначе, доставляет радость врагам и огорчение друзьям».

И много прекрасных служб велел он заказать по ней за морем; а после отправил во Францию целую вьючную лошадь посланий церквам с просьбой молиться за нее.

Мадам Мари де Вертю, очень добрая дама и благочестивая женщина, приехала сообщить мне, что королева охвачена великой печалью, и просила меня съездить к ней, дабы ее утешить. И прибыв туда, я застал ее плачущей и сказал ей, что правду говорят, что не следует верить женщинам: «Ведь умерла женщина, которую вы ненавидели больше всего, а вы по ней так скорбите!» И она мне ответила, что плачет не по королеве, а из-за скорби и мук короля и из-за своей дочери (ставшей впоследствии королевой Наварры), которая осталась на попечении мужчин[381].

Королева Бланка причинила королеве Маргарите немало страданий, поскольку она не терпела, когда ее сын находился у своей жены, разве что вечером, когда он отправлялся с ней спать.

Замок, где больше всего любили жить король и королева (потому что покои короля были наверху, а королевы внизу), находился в Понтуазе.

И они говорили о своих делах на винтовой лестнице, что вела из одних покоев в другие; и устраивались они так, что привратник, завидев входящую в покои сына королеву, стучал жезлом в дверь, и король бегом возвращался в свою комнату, чтобы мать застала его там; и так же поступал привратник королевы Маргариты, чтобы королева Бланка, являясь к ней, заставала ее у себя.

Однажды король находился подле королевы, своей жены, а она была в смертельной опасности после тяжелых родов. Туда явилась королева Бланка и, взяв сына за руку, сказала ему: «Пойдите отсюда, вам нечего здесь делать». Когда королева Маргарита увидела, что мать уводит короля, она вскричала: «Увы! вы не даете мне поглядеть на моего господина ни живой, ни мертвой». И она лишилась чувств, и подумали, что она умерла; и король, решив, что она умирает, вернулся; и ее с великим трудом, привели в чувство.

Когда город Сайетта был уже почти полностью укреплен, король приказал организовать в лагере многочисленные процессии, а под конец легат велел молиться, дабы Бог укрепил короля в его воле, и король поступил бы по Божьему соизволению, решив, то ли ему возвратиться во Францию, то ли остаться здесь.

По окончании процессий, когда я сидел со знатными людьми страны, король отозвал меня во внутренний дворик и повернул меня к ним спиной. Тогда легат мне сказал: «Сенешал, король очень хвалит вашу службу и охотно окажет вам честь и вознаградит вас; и чтобы успокоить ваше сердце, — продолжал он, — король просил меня передать вам, что он завершил свои дела и может отправляться во Францию на наступающую Пасху»[382]. И я ему ответил: «Да свершит он волю Господню!»

Тут легат поднялся и попросил меня сопроводить его до дома, что я и сделал. Потом мы с ним одни заперлись в его комнате, и он, взяв мои руки в свои, стал очень горько плакать; а когда он смог говорить, то сказал мне: «Сенешал, я очень рад и благодарен Господу, что король, вы и другие паломники избежали великой опасности на этой земле. И я скорблю, оттого что мне придется покинуть ваше благочестивое общество и вернуться к римскому двору, к его бесчестным людям».

«Но я вам скажу, как я думаю поступить: я собираюсь пробыть здесь еще год после вас; и я хочу истратить все свои деньги на укрепление предместья Акры, чтобы всем ясно показать, что из денег я обратно ничего не везу; тогда они не будут преследовать меня».

Однажды я поведал легату о двух грехах, о чем рассказал мне один мой священник; и он мне ответил так: «Никто столько не знает о низких грехах, совершенных в Акре, сколько знаю я; Господу следует отмстить за них так, чтобы омыть крепость Акры кровью жителей; дабы пришли потом сюда другие люди, которые тут и поселятся». Пророчество мудрого человека частично исполнилось, ибо город был хорошо омыт кровью жителей; но еще не явились те, кто должен там поселиться[383]. Да пошлет туда Господь людей добрых и послушных Его воле!

После этих событий за мной послал король и приказал мне и моим рыцарям вооружиться. Я спросил его, зачем; и он мне ответил, чтобы сопровождать до Сура, докуда было семь лье пути, королеву и его детей. Я ни слова не сказал ему, а это было очень опасное предприятие: ведь у нас тогда не было ни мира, ни перемирия, как с эмирами Египта, так и с султаном Дамаска. Благодаря Богу, мы добрались вполне благополучно, к наступлению ночи и без каких-либо помех, когда нам пришлось два раза сходить на землю наших врагов, дабы развести огонь и приготовить пищу для детей, чтобы они поели и отдохнули.

Когда король выехал из города Сайетты, который он укрепил высокими стенами, мощными башнями и глубокими рвами, вычищенными изнутри и снаружи, к нему пришли патриарх и бароны края и сказали ему так:

«Сир, вы укрепили города Сайетту и Цезарею и бург Яффы, от чего Святой земле великая польза; а город Акру вы усилили возведенными стенами и башнями. Сир, мы обсудили и решили меж собой, что, оставаясь здесь, вы не сделаете ничего большего для королевства Иерусалимского; посему мы вам предлагаем и советуем с наступающим постом ехать в Акру и подготовиться к плаванию за море, дабы вернуться во Францию после этой Пасхи»[384].

По совету патриарха и баронов король покинул Сайетту и приехал в Сур, где находилась королева; а оттуда с началом поста прибыл в Акру.

Король повелел в течение всего поста снаряжать для возвращения во Францию корабли, которых вместе с галерами было тринадцать. Суда и галеры были подготовлены, и король и королева сели на свои корабли накануне дня святого Марка, после Пасхи[385]. В праздник святого Марка[386] король мне сказал, что в этот день он родился; а я ему ответил, что он с таким же основанием может сказать, что родился вторично в этот день, коль скоро вырвался из этой опасной страны.

В субботу мы увидели остров Кипр и гору, что стоит на нем и называется Крестовой. В эту субботу землю окутал туман и спустился с суши на море; из-за этого наши моряки думали, что мы находимся дальше от Кипра, чем были на самом деле, так как видели гору над туманом. И посему они плыли беспечно, отчего и случилось, что наш корабль врезался в песчаную отмель в море. А если бы мы не натолкнулись на этот песчаный нанос, то врезались бы прямо в скалы, которых было не видно; и о них наш корабль разбился бы в щепки, и мы бы погибли и утонули.

Едва наш корабль ударился, как поднялся сильный крик, ибо все кричали: «Увы!», моряки и прочие, боясь утонуть, от страха стучали руками. Услыхав это, я встал с постели, на которой лежал, и пошел в башню к морякам. Когда я туда пришел, тамплиер брат Раймон, старшина матросов, сказал одному из своих слуг: «Брось лот». И тот повиновался. И едва бросив его, он вскрикнул: «Увы! Мы на земле». Когда брат Раймон услыхал это, то разорвал на себе одежду и принялся рвать бороду и кричать: «Горе мне, горе мне!»

В это время один из моих рыцарей по имени монсеньор Жан де Монсон, отец аббата Гийома из Сен-Мишеля, проявив великую любезность, без моей просьбы принес мой сюрко, подбитый мехом и набросил мне его на плечи, ибо на мне была только одна рубаха. А я крикнул ему: «Что мне делать с вашим сюрко, что вы принесли, когда мы тонем?» И он мне сказал: «Клянусь своей душой, сир, я лучше соглашусь, чтобы мы все утонули, нежели допущу, чтобы вы от холода схватили болезнь и умерли».

Моряки закричали: «Вон галера! Она идет за королем!» Но из четырех галер короля ни одна не подошла к нам; и они поступили мудро, ибо на корабле было почти восемьсот человек, которые бы все перепрыгнули на галеры ради спасения и таким образом потопили бы их.

Тот, у кого был лот, спустил его во второй раз и, вернувшись к брату Раймону, сказал, что корабль сошел с земли. И тогда брат Раймон пошел доложить об этом королю, который простерся крестом на корабельном мостике, пред распятием Господа нашего, которое было на корабле, совершенно босой, в одной рубахе, с растрепанными волосами, как и подобает тому, кто уверен, что утонет. Едва занялся рассвет, как мы увидали скалу, о которую бы разбились, если бы корабль не врезался в песчаную отмель.

На следующий день король связался с капитанами кораблей, которые прислали четырех подводных пловцов. И те нырнули в море; а когда возвратились, то король и капитаны выслушали их по очереди так, что ни один пловец не знал, что сказали остальные. Тем не менее от четырех пловцов узнали, что при ударе нашего корабля о песчаную отмель песок сорвал с него почти четыре туаза киля, бывшего в основании корабля.

Тогда король позвал капитанов и спросил их, какой совет по поводу полученного нашим кораблем удара они подадут. И те посовещались вместе и предложили королю сойти с этого корабля и пересесть на другой.

«И мы вам даем этот совет, ибо уверены, что все доски вашего корабля расшатаны и опасаемся, что, выйдя в открытое море, он не сможет выдержать ударов волн и развалится. Ведь когда вы плыли из Франции, один корабль тоже получил удар, и когда он вышел в открытое море, то не смог противостоять ударам волн и разломился; а все, кто был на корабле, погибли, кроме одной женщины и ее ребенка, что спаслись на обломке корабля».

И я свидетельствую, что они говорили правду; ибо я видел женщину и ребенка в доме графа де Жуаньи, в городе Баффе, коих граф содержал Бога ради.

Тогда король спросил камергера монсеньора Пьера, монсеньора Жиля ле Брена, коннетабля Франции, и монсеньора Жервеза д'Экрена, что был королевским кухмейстером[387], и архидьякона Никосии, хранителя его печати, ставшего потом кардиналом[388], и меня, что мы ему посоветуем по этому поводу. И мы ему ответили, что в делах земных должно верить тем, кто в этом сведущ: «Поэтому мы со своей стороны вам советуем сделать то, что вам предлагают капитаны».

Тогда король сказал капитанам: «Взываю к вашей искренности — если бы корабль принадлежал вам и был нагружен вашими товарами, сошли бы вы с него?» И они все ответили, что ни за что; ибо они предпочли бы подвергнуться опасности утонуть, чем бросить корабль стоимостью более четырех тысяч ливров. «А почему же вы советуете мне сойти?» «Потому, — ответили они, — что выбора здесь нет; ведь ни золотом, ни серебром не могут оцениваться ни ваша персона, ни персоны вашей жены и детей, которые находятся здесь; а посему мы не советуем подвергать опасности ни себя, ни их».

И король произнес: «Сеньоры, я выслушал ваше мнение и мнение моих людей; так скажу же вам свое: если я покину корабль, то более пятисот человек, находящихся на нем, останутся на острове Кипр из страха перед гибелью (ведь все любят свою жизнь более всего) и может быть, никогда не возвратятся в свою страну. Поэтому я предпочитаю вверить себя, жену и своих детей в руки Господа, чем причинить такой вред столь большому числу людей на корабле».

О большом ущербе, который король причинил бы людям его корабля, можно судить по находившемуся на королевском судне Оливье де Терму; он был одним из наиболее отважных и хорошо проявивших себя на Святой земле людей, каких я только видел. Но он не решился остаться с нами, опасаясь утонуть, и сошел на Кипре, где испытал столько злоключений, что смог вернуться к королю лишь через полтора года; а он был человеком знатным и богатым и мог оплатить свой путь из-за моря. А что делал бы меньший люд, которому нечем было платить, если перед таким человеком оказалось столько препятствий!

Избежавши благодаря Богу этой опасности, мы попали в другую; ибо поднялся такой сильный и страшный ветер, что погнал нас и силой прибил к острову Кипр, где мы чуть не утонули; матросы, чтобы устоять против ветра, бросили якоря и никак не могли остановить корабль, пока не бросили пять якорей. Пришлось разрушить стенку королевской комнаты, и никто не осмелился там оставаться из страха, что ветер снесет его в море. Но в этот момент коннетабль Франции монсеньор Жиль де Брен и я лежали в комнате короля; и тут дверь открыла королева, полагая найти короля у себя.

И я ее спросил, что ее привело; она сказала, что пришла поговорить с королем, чтобы он пообещал Господу или его святым какое-либо паломничество, благодаря чему Бог избавил бы нас от той опасности, в которую мы попали; ибо моряки сказали, что мы можем потонуть. И я ей ответил: «Мадам, пообещайте паломничество к монсеньору святому Николаю Варанжевильскому[389], и я ручаюсь вам, что Господь приведет во Францию вас, короля и ваших детей». «Сенешал, — молвила она, — я бы охотно это сделала, но король такой своенравный, что если узнает, что я дала обет без него, то никогда не позволит мне туда пойти».

«Сделайте так: чтобы Господь привел вас во Францию, пообещайте ему серебряный кораблик в пять марок за короля, вас и ваших троих детей; и я заверяю вас, что Бог приведет вас во Францию; я же пообещал святому Николаю, что если мы избежим той опасности, в коей оказались ночью, я отправлюсь из Жуанвиля пешком и босой молиться ему». И она мне ответила, что касаемо кораблика в пять марок серебром, то она обещает его святому Николаю, и сказала, чтобы я ей в этом был порукой; и я ответил, что охотно возьму на себя это. Она ушла и немного спустя вернулась к нам и сказала мне: «Святой Николай уберег нас от этой опасности, ибо ветер спал».

Когда королева вернулась во Францию, она велела изготовить в Париже серебряный кораблик. На корабле были король, королева и трое детей, все из серебра; матросы, мачты, руль и снасти — все серебряные, а паруса сотканы из серебряной нити. И королева мне сказала, что изделие обошлось в сто ливров. Когда кораблик был изготовлен, королева послала его мне в Жуанвиль, дабы отвезли его в церковь святого Николая, и я так и сделал; и я видел его еще в церкви святого Николая, когда везли сестру короля в Хагенау к германскому королю[390].

Вернемся же к нашему повествованию и расскажем также, что после того, как мы избежали тех двух опасностей, король уселся у борта корабля, а мне повелел сесть у его ног и сказал мне так: «Сенешал, Господь наш ясно показал нам свое великое могущество; ведь один из этих малых ветров (не из основных четырех!) чуть было не потопил короля Франции, его жену, детей и все его окружение. Будем же признательны ему и возблагодарим за избавление нас от опасности[391].

«Сенешал, — продолжал король, — когда с людьми случаются подобные беды, тяжелые болезни или прочие напасти, святые говорят, что это угрозы Господа нашего. Ибо подобно тому, как Бог говорит избежавшим тяжких хворей: „Вот видите, я бы мог умертвить вас, если бы пожелал", может он сказать нам: „Вы хорошо видите, что я мог бы всех вас потопить, если бы захотел"».

«Мы же должны, — сказал король, — посмотреть на себя, нет ли чего в нас неугодного ему, и понять, почему он нас так устрашил; а обнаружив что-либо, избавиться от этого, ибо если после явленной им угрозы мы поступим иначе, он поразит нас либо смертью, либо каким-нибудь иным великим несчастьем на погибель нашего тела и души».

Король продолжал: «Сенешал, святой сказал: „Господи, зачем грозишь нам? Ведь если бы ты нас всех погубил, то не стал бы беднее; а заполучи ты всех нас, ты не станешь богаче. Поэтому понятно, — говорит святой, — что Бог посылает нам испытания не ради умножения своей выгоды и не во избежание ущерба себе; но только из великой любви, которую он к нам питает, предостерегает он нас своими угрозами, дабы ясно узрели мы свои грехи и избавились от того, что ему неугодно". Так сделаем же это, — сказал король, — и мы поступим мудро».

Запасшись на острове свежей водой и прочим, в чем мы нуждались, мы отплыли от острова Кипр и затем прибыли на остров, который называется Лампедуза, где наловили много кроликов; там мы обнаружили древнюю обитель в скалах и нашли садик, который разбили отшельники, жившие в прежние времена: здесь были виноградник, оливки, фиги и другие деревья. Через сад протекал ручеек из родника. Мы с королем прошли до конца сада и под первым сводом нашли выбеленную известью молельню и крест красный от земли.

Мы прошли под второй свод и нашли два совершенно истлевших тела; скелет еще не рассыпался, и кости рук лежали на груди; и они были положены к востоку, как кладут тела в землю. По нашему возвращению на корабль мы не досчитались одного из матросов, и командир судна решил, что он остался, дабы стать отшельником; а посему Николя де Суази[392], главный сержант короля, оставил на берегу три мешка с сухарями в надежде, что тот найдет их и будет ими жить.

Отплыв оттуда, мы увидели в море большой остров, который назывался Пантенеле[393] и был населен сарацинами, подчиненными королю Сицилии[394] и королю Туниса. Королева упросила короля послать туда три галеры, дабы набрать фруктов для их детей; и король согласился и приказал командирам галер, чтобы, когда королевский корабль будет проходить мимо острова, они были готовы подойти к нему.

Галеры причалили к острову в гавани, которая там имелась, и случилось так, что, когда корабль короля прошел мимо гавани, мы не получили никаких вестей о наших галерах.

Моряки начали перешептываться. Король велел их позвать и спросил, что они думают об этом происшествии; и моряки ему сказали, что сдается им, сарацины захватили его людей и галеры. «Но мы вам предлагаем и советуем, сир, не дожидаться их, ибо вы находитесь между Сицилийским королевством и королевством Тунис, а в том и другом вас не слишком любят; и если вы нам позволите плыть дальше, мы, покуда ночь, избавим вас от опасности, пройдя через этот пролив».

«Воистину, — ответил король, — я не послушаю вас и не оставлю моих людей в руках сарацин, не сделав по крайней мере все возможное, дабы освободить их. Приказываю вам свернуть паруса, мы пойдем на помощь!» И когда королева это услыхала, она выказала великую скорбь и сказала: «Увы! Это все из-за меня!»

Пока сворачивали паруса королевского и прочих кораблей, мы увидели отчалившие от острова галеры. Когда они подошли, король спросил матросов, почему они так поступили, и те ответили, что ничего не могли поделать, и все это из-за шести сыновей парижских буржуа, которые объедались фруктами в садах; они не могли уговорить их вернуться, а бросать не хотели. Тогда король приказал их посадить в шлюпку; и тут они стали вопить и кричать: «Бога ради, возьмите все, что у нас есть, но не сажайте туда, куда помещают убийц и воров, ведь для нас это вечный позор».

Королева и мы все сделали все возможное, чтобы король соизволил смягчиться, но он не желал никого слушать: их посадили в шлюпку и они там оставались, покуда мы не добрались до суши. И там они попали в бедственное положение, потому что когда море волновалось, волны взлетали над их головами, и им приходилось приседать, чтобы ветром не снесло их в море. И это было поделом; ибо из-за их прожорливости мы понесли урон, опоздав на добрых восемь дней, так как король должен был повернуть корабли назад.

Прежде чем мы сошли на сушу, в море с нами случилось другое происшествие, связанное с тем, что одна из монахинь[395] королевы, укладывая ее спать, не остереглась и бросила полотно, коим была обмотана ее голова, на край железного поставца, где горела свеча королевы; и когда она отправилась спать в каюту над покоями королевы, в которой спали женщины, свеча вспыхнула так, что пламя охватило полотно, а с него перекинулось на холстину, которым была накрыта одежда королевы.

Когда королева проснулась, то увидала, что вся комната охвачена огнем; и она вскочила с постели совершенно нагая, схватила полотно и выбросила его горящим в море, а холстину погасила. Те, кто был в шлюпке, негромко закричали: «Огонь, огонь!» Я поднял голову и увидел, как полотно еще горело ярким пламенем на море, которое было очень спокойным. Я как можно быстрее надел свою котту и пошел и сел с моряками.

Пока я там сидел, мой оруженосец, спавший подле меня, явился ко мне и сообщил, что король проснулся и спросил, где я. «И я ему ответил, что вы вышли по нужде; а король мне сказал: Ты лжешь». Покуда мы разговаривали, к нам подошел мэтр Жоффруа, клирик королевы, который мне сказал: «Не пугайтесь, так уж случилось». И я ему ответил: «Мэтр Жоффруа, идите, скажите королеве, что король проснулся, пусть она пойдет его успокоит».

На следующий день коннетабль Франции камергер монсеньор Пьер и хлебодар[396] монсеньор Жерве спросили у короля: «Что произошло этой ночью, мы слышали, что говорят о пожаре?» Я не произнес ни слова. И тогда король сказал: «К сожалению, сенешал скрытнее меня, а я вам скажу, — продолжал король, — случилось то, что мы ночью чуть все не сгорели».

И он поведал им, как это произошло, а мне сказал: «Сенешал, приказываю вам, чтобы отныне и впредь вы не ложились спать до тех пор, покуда не погасите здесь все огни, за исключением большого огня, что в складочном помещении корабля. И знайте, что я не лягу спать, пока вы не вернетесь ко мне». И так я и поступал, покуда мы были в море; и когда я возвращался, король ложился.

Другое происшествие случилось на море; монсеньор Драгоне, знатный человек из Прованса, спал утром на своем корабле, находящемся в добром лье впереди нашего; и, позвав своего оруженосца, сказал ему: «Поди заткни то отверстие, солнце бьет в глаза». Оруженосец понял, что не сможет его закрыть, если не спустится за борт, — и он спустился. Пока он затыкал отверстие, у него соскользнула нога, и он упал в воду; а на этом судне не было шлюпки, так как оно было маленьким; корабль тут же отошел. Мы на королевском судне, увидели его и решили, что это вьюк или бочка, потому что упавший в воду никак себе не помогал.

Одна из галер короля подобрала его и доставила на наш корабль, где он рассказал нам, что с ним приключилось. Я спросил его, почему он решил не спасаться, поплыть или еще что. И он мне ответил, что у него не было никакой потребности или нужды помогать себе; ибо, едва начав падать, он препоручил себя Воверской богоматери, и она поддерживала его за плечи с момента падения и до того, как его подобрала галера короля.

В честь этого чуда я велел изобразить его в моей часовне в Жуанвиле и на витражах в Блекуре.

Пробыв десять недель в море, мы вошли в гавань, что находилась в двух лье от замка, называемого Йер, который принадлежал графу Прованскому, ставшему потом королем Сицилии[397]. Королева и весь совет согласились с тем, чтобы король сошел там на сушу, так как это была земля его брата. Король ответил нам, что не сойдет со своего корабля до тех пор, пока не доберется до Эг-Морта, который находился на его земле.

И в этом месте король продержал нас среду и четверг, и нам не удавалось его переубедить.

На этих марсельских кораблях есть два руля, соединенные двумя деревянными брусами столь удивительным образом, что можно повернуть корабль направо или налево так же быстро, как боевого коня. В пятницу король присел на одном из брусов, позвал меня и спросил: «Сенешал, о чем вы сейчас думаете?» И я ему сказал: «Сир, с вами, право случится то же, что случилось с мадам де Бурбон[398], которая также не пожелала выйти в этой гавани и отправилась морем в Эг-Морт. И она проплавала еще семь недель».

Тогда король призвал свой совет, сообщил то, что я ему рассказал, и спросил, как они ему предлагают поступить; и все посоветовали ему высадиться; ибо он поступит неразумно, подвергнув себя, жену и детей риску на море, раз уж он у берега. Король согласился с советом, который мы ему дали, чему королева очень обрадовалась.

Король с королевой и своими детьми вышел на берегу замка Йер[399]. Пока король находился в Йере, дабы достать лошадей для возвращения во Францию, клюнийский аббат, ставший впоследствии епископом Оливы[400], подарил ему двух парадных коней, которые ныне стоили бы добрых пятьсот ливров, одного для него, другого для королевы. Преподнеся сей дар, он сказал королю: «Сир, я приду завтра поговорить с вами о своих делах».

На следующий день аббат пришел, и король слушал его с великим вниманием и очень долго[401].

Когда аббат ушел, я пошел к королю и сказал: «Я хочу вас спросить, если позволите, не потому ли вы слушали очень благосклонно клюнийского аббата, что он вчера дал вам этих двух парадных коней?»

Король задумался и ответил мне: «В самом деле так». «Сир, — продолжал я, — знаете, зачем я вам задал этот вопрос?» «Зачем?» — спросил он. «А затем, сир, — сказал я, — что предлагаю и советую вам запретить всем вашим присяжным советникам, когда возвратитесь во Францию, брать что-либо от тех, кто собирается обратиться к вам с ходатайством; ибо будьте уверены, если они возьмут, то будут выслушивать охотнее и внимательнее тех, кто им даст, как вы аббата Клюни».

Тогда созвал король весь свой совет и тут же сообщил то, что я ему сказал; и они ответили ему, что я ему подал добрый совет.

Король услыхал об одном кордельере[402] по имени брат Гуго; и из-за его громкой славы, король послал за этим кордельером, чтобы повидать его и послушать[403]. В день его приезда в Йер мы смотрели на дорогу, которой он шел, и увидели, что за ним следует пешком огромная толпа мужчин и женщин. Король велел ему прочитать проповедь. Начало проповеди было о монахах, и сказал он так: «Сеньоры, я вижу слишком много монахов при дворе короля, в его окружении, коим не подобает здесь быть». И при этих словах добавил: «И я первый среди них».

«И я говорю, что они не в состоянии спастись, иначе Священное Писание лжет нам, чего быть не может».

Ибо Священное Писание говорит нам, что монах не может жить вне своего монастыря, не запятнав себя смертным грехом, как рыба не может жить без воды. А если монахи, что с королем, говорят, что это якобы тот же монастырь, то я им отвечаю, что это самый обширный монастырь, который я когда-либо видел; ибо простирается он по ту и по сю сторону моря. Если они говорят, что в этом монастыре можно вести строгую жизнь, дабы спасти свою душу, я в этом им не верю; но говорю вам, что вкусил с ними великое множество разных мясных блюд и выпил много доброго вина, крепкого и чистого; потому я уверен, что будь они в своем монастыре, они не жили бы в таком довольстве, в каком живут с королем».

В своей проповеди он наставлял короля, как он должен вести себя, следуя воле своего народа. И под конец своей проповеди сказал, что «прочел он Библию, и книги помимо Библии, и никогда не видывал ни в праведных книгах, ни в книгах язычников[404], чтобы какое-нибудь королевство или сеньория погибло или сменилась власть, или был свергнут король по какой-либо иной причине, кроме бездействия правосудия».

«Пусть же позаботится король, возвращаясь во Францию, — сказал монах, — так вершить правосудие своему народу, чтобы сохранить сим любовь Господа, дабы не лишил его Бог королевства до конца его жизни».

Я сказал королю, чтобы он не отпускал монаха от себя сколь это возможно; король мне ответил, что уже просил его об этом, но тот ничего не хочет для него сделать. Тут король взял меня за руку и сказал: «Пойдемте попросим его еще». Мы пришли к нему, и я сказал: «Сир, сделайте то, о чем вас просит государь, останьтесь с ним, покуда он в Провансе». И тот ответил мне очень гневно: «Нет, сир, я не останусь, а пойду туда, где буду угоднее Господу, чем в обществе короля». Он провел с нами один день, а на следующий ушел. Мне же впоследствии рассказывали, что он был погребен в Марселе, где творил много удивительных чудес.

В день отъезда из Йера король спустился от замка пешком, так как спуск был очень крутой; и прошел пешком столько, что не мог дождаться своего парадного коня, и ему пришлось сесть на моего. И когда привели его коня, король сердито набросился на оруженосца Понса; и когда он его хорошенько отчитал, я сказал ему: «Сир, вы должны многое прощать оруженосцу Понсу, ведь он служил вашему деду, и отцу, и вам».

«Сенешал, — ответил король, — не он нам служил, а мы ему оказывали услугу, терпя его подле себя с его скверными недостатками. Ведь говорил мне мой дед, король Филипп, что должно воздавать своим слугам одному больше, другому меньше, смотря по тому, как они служат; а еще говорил, что никто не может быть добрым правителем на земле, если не умеет еще и отказать, смело и твердо, равно как и давать. И я потому вас этому поучаю, — продолжал король, — что наше время столь алчно, что мало людей, кои думают о спасении своей души или о собственной чести, когда могут правдами или неправдами завладеть добром другого».

Через графство Прованское король доехал до одного города, называемого Экс-ан-Прованс, где, как говорили, покоился прах Магдалины; и мы побывали под очень высоким скалистым сводом, где Магдалина, как рассказывали, провела в уединении семнадцать лет.

Когда король прибыл в Бокер, оказавшись на своей земле и в своей сеньории, я распрощался с ним и поехал через владения дофины Вьеннской, моей племянницы, графа Шалонского, моего дяди, и графа Бургундского, его сына[405].

Пробыв некоторое время в Жуанвиле и уладив свои дела, я вернулся к королю, которого застал в Суассоне; и он так сильно обрадовался, что все бывшие там изумились. Я встретил там графа Жана Бретонского и его жену, дочь короля Тибо, которая принесла оммаж королю за все права, кои она должна была иметь в Шампани; и король вызвал графа и находившегося там короля Тибо II Наваррского в парижский парламент[406], дабы выслушать их и рассудить[407].

Король Наварры прибыл в парламент со своими советниками и граф Бретонский также. На этом парламенте король Тибо попросил в супруги мадам Изабеллу, дочь короля. И несмотря на разговоры, которые вели за моей спиной наши люди из Шампани, увидав любовь, выказанную мне королем в Суассоне, я позволил себе пойти поговорить с королем Франции об упомянутом браке[408].

«Ладно, — сказал король, — помирите его с графом Бретонским, а потом мы заключим наш брак». И я ему сказал, что из-за этого он не должен мешать браку. А он ответил мне, что ни за что не устроит этот брак, покуда не будет установлен мир, чтобы не говорили, будто он женит своих детей, лишая наследства своих баронов.

Я передал эти слова королеве Маргарите Наваррской[409] и королю, ее сыну и их советникам; и услыхав это, они поторопились заключить мир. И после заключения мира французский король отдал королю Тибо свою дочь; пышные свадебные торжества при большом стечении народа состоялись в Мелене[410], и оттуда король Тибо привез ее в Провен, куда был совершен въезд в сопровождении множества баронов.

После возвращения из-за моря король держал себя столь благочестиво, что с тех пор никогда не носил ни беличьего меха, ни ярко-красной ткани, ни золоченых стремян и шпор. Его одежды были из синего сукна; покрывала и платье были сшиты из вывороченной кожи или из заячьих лапок или ягненка. Он был столь воздержан в еде, что не требовал ничего сверх тех блюд, что ему готовил его повар; их ставили перед ним, и он ел.

Вино он разбавлял в стеклянном кубке; и в соответствии с количеством вина, добавлял воду, и держал кубок сам, пока ему разбавляли вино позади стола. Он всегда кормил бедных и после трапезы приказывал подавать им из своих денег.

Когда после обеда входили менестрели знатных людей и приносили свои виеллы[411], он, прежде чем слушать послеобеденную молитву, дожидался, пока менестрель заканчивал свою песнь; тогда он вставал, а священники стояли перед ним, дабы вознести свои молитвы.

Когда мы навещали его частным образом, он садился у подножия кровати; и когда проповедники или кордельеры, бывшие при нем, напоминали ему о какой-нибудь книге, которую он охотно слушал, он им отвечал: «Не читайте мне ничего; ибо нет после обеда лучшей книги, чем свободная беседа, когда каждый говорит то, что хочет». Когда с ним обедали какие-нибудь знатные иностранцы, он составлял им хорошую компанию.

Я расскажу вам о его мудрости. Неоднократно можно быть свидетелем того, что в его совете нет никого столь же мудрого, как он. И кажется, что когда ему излагали что-либо, он не говорил: «Я об этом посоветуюсь», но видя ясную и очевидную правоту, тут же отвечал сам, без совета; и я слышал, как ответил он всем прелатам королевства Франции на просьбу, с которой они к нему обратились и которая была такова.

Епископ Ги Оксерский заговорил с ним от имени их всех: «Сир, — сказал он, — присутствующие здесь архиепископы и епископы поручили мне вам сказать, что христианская вера пришла в упадок и ускользает из ваших рук, и что она ослабеет еще больше, если вы не придете на помощь, потому что никто ныне не боится отлучения. Посему просим вас, сир, прикажите вашим бальи и сержантам принуждать пробывших под отлучением год и один день приносить покаяние Церкви».

И король ответил им сам, без совета, что велит охотно своим бальи и сержантам принуждать отлученных, как они того просят, но если ему предоставят доказательства справедливости приговора об отлучении.

И они посоветовались и ответили королю, что сведений, относящихся к церковной власти, они ему не дадут. А король им тоже ответствовал, что не ознакомит их с тем, что имеет отношение к нему и ни за что не отдаст приказа своим сержантам понуждать отлученных к принесению покаяния, будь то неправо или право. «Ибо сделав это, я поступлю против Бога и справедливости. И вам приведу такой пример: епископы Бретани в течение семи лет держали под отлучением графа Бретонского, а потом он получил прощение в римской курии; а если бы я его принудил к покаянию после первого года, я поступил бы несправедливо».

По нашем возвращении из-за моря случилось, что монахи Сент-Юрбена избрали двух аббатов. Епископ Пьер Шалонский[412] (спаси его Господь!) изгнал их обоих и благословил в аббаты монсеньора Жана де Мимери и вручил ему посох. Я не хотел видеть его аббатом, ибо он причинил вред аббату Жоффруа, который жаловался на него и поехал в Рим. Я держал аббатство в своих руках[413], пока упомянутый Жоффруа не добился посоха, а тот, кому епископ его дал, не лишился его; а покуда длился спор, епископ отлучил меня от церкви, отчего в парламенте, заседавшем в Париже, завязалась серьезная тяжба между мной и епископом Пьером Шалонским, а также между графиней Маргаритой Фландрской и архиепископом Реймсским, против которого она выдвинула обвинение.

На следующем парламенте все прелаты попросили короля прийти поговорить с ними наедине. Когда после разговора с прелатами он вернулся, то пришел к нам, дожидавшимся его в палате тяжб, и, смеясь, поведал нам о бурной сцене с прелатами, когда архиепископ Реймсский спросил короля: «Сир, какое удовлетворение вы мне дадите за покровительство над аббатством Сен-Реми де Реймс, которое вы у меня отняли[414]? Клянусь находящимися здесь святынями[415], я и за все королевство Франции не пожелал бы взять на себя такой грех, как ваш». «Клянусь находящимися здесь святынями, — отвечал король, — из-за своей алчности вы приняли бы такой грех и за Компьень[416]. И не давайте ложных клятв».

«Епископ же Шартрский[417] попросил меня, — продолжал король, — вернуть ему то, что я удерживаю из его имущества[418]. И я ему сказал, что не сделаю этого, пока мне за него не заплатят то, что положено. И напомнил ему, что он мой человек и принес мне оммаж, а потому он ведет себя дурно и нечестно по отношению ко мне, коль хочет меня лишить принадлежащего мне по праву».

«Епископ Шалонский мне сказал, — продолжал король. — „Как вы поступите в отношении сеньора де Жуанвиля, который отнял у этого бедного монаха аббатство Сент-Юрбен?" „Сир епископ, — ответил король, — вы постановили меж собой, что нельзя слушать в светском суде ни одного отлученного, а я видел послание, скрепленное тридцатью двумя печатями о вашем отлучении: посему я не стану вас выслушивать до тех пор, покуда вы не будете прощены"». И я вам это рассказываю, дабы вы ясно увидели, как он разрешал в одиночку, по собственному разумению свои дела.

Аббат Жоффруа де Сент-Юрбен, после того, как я позаботился о нем, отплатил мне за добро злом, затеяв тяжбу со мной. Он известил нашего святого короля, что состоит под его покровительством[419]. Я же обратился к королю с просьбой, чтобы он велел установить истину, кому именно принадлежит покровительство, ему или мне. А аббат сказал королю: «Сир, да будет угодно Богу, чтоб вы поступили не так, а устроили бы между нами и сеньором де Жуанвилем законный судебный процесс; ведь мы предпочитаем быть под вашим покровительством, а не того, кому оно перешло по наследству». Король тогда спросил меня: «Правду ли он говорит, что аббатство состоит под моим покровительством?» «Конечно, нет, — ответил я, — под моим».

Затем король сказал: «Даже если бы это было ваше наследство, вы все равно не имели бы никакого права распоряжаться покровительством над аббатством. Из того, что сказали вы и сенешал, следует, как вы понимаете, что покровительство принадлежит или мне, или ему. И что бы вы ни говорили, я все же велю выяснить истину, ибо выносить это дело на судебный процесс было бы оскорбительно по отношению к моему человеку; ведь я бы тогда публично поставил под сомнения его права, истинность которых он мне предлагает установить». И он узнал истину, а узнав, передал мне покровительство над аббатством и выдал соответствующую грамоту.

Случилось, что святой король добился, чтобы король Англии, его жена и дети прибыли во Францию, дабы договориться о мире[420]. Этому миру очень противились люди из его совета и говорили ему так: «Сир, мы изумлены вашим желанием отдать английскому королю столь великую часть своей земли, каковую вы и ваши предшественники завоевали у него из-за его преступления[421]. И кажется нам, что если вы думаете, будто у вас нет на нее права, то ваше возмещение королю Англии несправедливо, поскольку вы не отдаете все завоеванное вами и вашими предшественниками; а если вы считаете, что у вас есть на нее право, то сдается нам, вы напрасно теряете то, что возвращаете ему»[422].

На это святой король ответил таким образом: «Сеньоры, я уверен, что у предшественников короля английского земли, что я держу, были отвоеваны по праву; и я ему их отдаю не как его владение, которое бы я держал от его предков или их наследников, но дарю, чтобы установилась любовь между моими и его детьми, двоюродными братьями. И мне кажется, что, отдавая их ему, я поступаю разумно, потому что до сих пор он не был моим человеком, а благодаря им он принесет мне оммаж![423]».

Это был человек, который больше всех на свете заботился о мире между своими подданными и особенно между соседними знатными и владетельными особами королевства, как граф Шалонский, дядя сира де Жуанвиля, и его сын граф Бургундский, которые постоянно воевали, когда мы возвратились из-за моря. И ради мира между отцом и сыном король на свои средства направил своих советников в Бургундию; и его заботами между отцом и сыном был установлен мир[424].

Затем началась другая большая война между королем Тибо II Шампанским, графом Жаном Шалонским и его сыном графом Бургундским из-за аббатства Люксей; и чтобы положить конец этой войне монсеньор король послал к ним монсеньора Жервеза д'Экрена, который тогда был королевским кухмейстером Франции; и его усилиями мир был восстановлен[425].

После этой войны, которую король погасил, последовала другая ожесточенная война между графом Тибо де Баром и графом Генрихом Люксембургским, женой которого была сестра Тибо; и случилось так, что они сражались друг с другом возле Прени, и граф Тибо де Бар захватил в плен графа Генриха Люксембургского и взял замок Линьи, принадлежавший графу Люксембургскому по жене. Дабы прекратить эту войну, король направил камергера монсеньора Пьера, человека, которому он доверял больше всех на свете, и на свои средства; и король добился того, что они помирились[426].

Что касается тех иноземцев, которых примирил король, кое-кто из его совета говорил ему, что он поступает неразумно, мешая им воевать; если бы он дал им прийти в упадок, они не помышляли бы воевать с ним, когда восстановят силы. На это король отвечал, что они не дело говорят: «Ведь если бы иноземные государи поняли, что я преднамеренно им позволяю воевать, то могли бы столковаться меж собой и сказать: «Король из хитрости допускает, чтобы мы воевали». А поэтому случилось бы так, что из-за ненависти, которую бы они ко мне питали, они напали бы на меня, и я мог бы многое потерять, не считая того, что заслужил бы гнев Господа, который говорит: «Благословенны все миротворцы».

Поэтому не случайно бургундцы и лотарингцы, которых он помирил, любили его и повиновались ему настолько, что, как я видел, приходили со своими тяжбами судиться к нему в королевскую курию в Реймсе, Париже и Орлеане.

Король так любил Господа и его благую Мать, что всех, кого уличали в злословии о Боге или Богоматери, или гнусной божбе, он повелевал сурово наказывать. Так, в Цезарее я видел, как он приказал привязать к позорному столбу одного ювелира в штанах и рубахе, со свиными кишками и потрохами вокруг шеи, и в таком количестве, что они доходили ему до носа. Вернувшись из-за моря, я слыхал, что он приказал за это же прижечь нос и губы одному парижскому буржуа, но этого я не видел. И сказал святой король: «Я бы хотел быть заклейменным каленым железом при условии, что в моем королевстве не будет мерзкой божбы».

Я провел с ним почти двадцать два года, никогда не слыхав, чтобы он клялся Господом, Богоматерью или святыми; и когда он хотел что-то подтвердить, то говорил: «Воистину, было так» или «Воистину так».

Никогда не слышал я, чтобы он поминал дьявола, если только его имя не встречалось в какой-нибудь книге, когда приходилось его называть, или в житиях святых, о которых повествуют книги. Конечно, это великий позор для королевства Французского и короля, когда он должен терпеть, что [люди], едва заговорив, уже кричат: «Черт тебя побери». И это великий порок языка, когда он дьяволу сулит мужчину или женщину, кои крещением отданы Господу. В замке Жуанвиль произнесший подобное слово получал пощечину или шлепок, и эти дурные речения там почти полностью были изжиты.

Он меня спросил, омывал ли я ноги бедным в Великий четверг; и я ответил, что нет, ибо это сдается мне неподобающим. И он мне сказал, что я не должен этим брезговать, раз это делал Господь. «И вы победите себя, сделав то, что делает английский король, который омывает и целует ноги прокаженным».

Прежде чем лечь в постель, он призывал своих детей и рассказывал им о деяниях добрых королей и императоров, и говорил, что с этих людей они должны брать пример. Говорил им также и о поступках дурных государей, кои из-за своего сластолюбия, алчности и хищничества лишились своих королевств. «Ия вам рассказываю об этом, — добавлял он, — чтобы вы этого остерегались и не прогневали Господа». Он заставлял их учить молитвы Богоматери и читать пред ним дневную молитву, чтобы приучить их слушать молитвы, когда они вступят во владение своими землями.

Король очень щедро раздавал милостыню[427] и повсюду в своем королевстве, куда бы ни приезжал, он делал дары церквам, лепрозориям, богадельням, больницам и неимущим дворянам и дворянкам. Он каждый день кормил множество нищих, не считая тех, кто ел в его покоях; и не раз видел я, как он сам нарезал им хлеб и подавал пить.

В его время были сооружены многие аббатства, а именно: Руаймон, аббатство Сен-Антуан близ Парижа, аббатство Лис, аббатство Мобюиссон и много других монастырей проповедников и кордельеров. Он построил богадельни в Понтуазе, в Верноне, дом слепых в Париже, аббатство кордельеров в Сен-Клу, которое его сестра, мадам Изабелла, основала с его разрешения.

Когда в распоряжении короля оказывался какой-либо бенефиций[428] святой Церкви, он, прежде чем передать его, советовался с благочестивыми священниками и прочими; и посоветовавшись, вручал кому-либо бенефиций святой Церкви по совести, законно и по-божески. Никогда не желал он давать какому-нибудь клирику бенефиций, если тот не отказывался от других церковных бенефициев, коими он владел. Посещая первый раз какой-либо город своего королевства, где он раньше не бывал, он сразу ехал к проповедникам или кордельерам, если они там были, и заказывал им службу[429].

Как король наставил своих бальи, прево и мэров и как он издал новые установления, и как Этьен Буало[430] стал его прево в Париже.

После того, как король Людовик возвратился из-за моря во Францию, он стал очень благочестивым к Господу нашему и очень справедливым к своим подданным. Поразмыслив, он решил, что было бы прекрасным и благим делом улучшить управление королевством Французским. Прежде всего, он издал общие установления для своих подданных по всему Французскому королевству, и они представляют собой следующее[431]:

«Мы, Людовик, милостью Божьей король Франции, повелеваем, чтобы все наши бальи, виконты, прево, мэры и прочие, каким бы делом они ни занимались и на какой бы службе ни состояли, поклялись, что покуда пребудут в должности или при исполнении обязанностей, они будут воздавать по праву каждому, невзирая на лица, как бедным, так и богатым, как иностранцам, так и своим; и будут охранять добрые и проверенные обычаи и кутюмы.

И если случится, что бальи, виконты или прочие, вроде сержантов или лесничих, Нарушат свою клятву и будут в этом уличены, нам угодно, чтобы они понесли наказание своим имуществом и лично, ежели преступление этого требует; и бальи будут наказаны нами, а остальные — бальи.

Также прево, бальи и сержанты присягнут, что будут преданно охранять наши ренты и права и не допустят, чтобы наши права были отняты, упразднены или умалены; и к этому они поклянутся, что не возьмут и не получат сами или через других ни золота, ни серебра, ни бенефициев, ни иного чего со стороны, если это не фрукты, хлеб, вино или другое подношение стоимостью до десяти су; и пусть названная сумма не будет превышена.

Кроме того, они поклянутся, что не предложат и не позволят принять никакой дар ни своим женам, детям, братьям и сестрам, ни другому близкому лицу, а узнав, что подобный дар получен, пусть велят его возвратить как можно скорее. И к этому присягнут, что не возьмут никакого дара, ни от человека, подлежащего их власти, ни от прочих, у коих было бы дело или кои у них будут вести тяжбу.

Далее, они дадут клятву, что не сделают и не пошлют никакого подношения ни человеку, который состоял бы в нашем совете, ни его жене, ни детям и никому из близких равно как и тем, кто будет получать свое вознаграждение от нас, или какому-либо ревизору[432], которого мы пошлем в их бальяжи или превотства для расследования их дел. Также они поклянутся, что не будут участвовать ни в каких торгах по продаже наших рент, откупов, нашей монеты и прочего, что нам принадлежит.

И они дадут клятву и пообещают, что если прознают в своем округе о каких-нибудь чиновниках, сержантах или прево, кои были бы бесчестными, ворами, ростовщиками или исполненными других пороков, из-за чего их следует лишить нашей службы, то не будут их поддерживать благодаря дарам и обещаниям, или из любви или чего прочего, но накажут их и осудят, по совести.

Далее, наши прево, виконты, мэры, лесничие и прочие пешие и конные сержанты поклянутся, что не будут подносить никаких подарков ни своим начальникам, ни их женам и детям.

И поелику мы желаем, чтобы эти клятвы были нерушимы, нам угодно, даже если нам лично клятвы были уже принесены, чтобы они были еще раз даны на широком заседании, перед всеми, клириками и мирянами, рыцарями и сержантами, с тем, чтобы они боялись навлечь на себя грех клятвопреступления не только из страха пред Господом и нами, но и из стыда пред людьми.

Мы желаем и требуем, чтобы все наши прево и бальи воздерживались от клятв, оскорбляющих Господа, Богоматерь и всех святых, и остерегались игры в кости и посещения таверны. Нам угодно, чтобы изготовление костей было запрещено по всему королевству, и непотребные женщины выдворены из домов; а всякий, кто сдаст дом публичной женщине, отдаст прево или бальи годовую плату за дом.

Далее, категорически запрещаем нашим бальи, покуда они на нашей службе, покупать самим или через других лиц без нашего разрешения владения или земли в своих бальяжах или в других местах; а ежели таковые покупки совершатся, нам угодно, чтобы они были переданы и остались у нас.

Запрещаем нашим бальи, покуда они будут у нас на службе, заключать браки своих сыновей и дочерей или иных близких им особ, с кем-либо из их бальяжей без нашего специального разрешения; а также помещать их в монастыри своих бальяжей, приобретать для них какие-либо бенефиции и владения Святой Церкви и брать продукты и требовать постоя[433] в монастырях или поблизости к ущербу монахов. Это запрещение браков и приобретения владений, нами оговоренное, мы не желаем распространять на прево, мэров и прочих младших чинов.

Приказываем, чтобы ни бальи, ни прево, ни прочие не держали бы слишком много сержантов или младших чинов[434], дабы не обременять народ; и нам угодно, чтобы младшие чины назначались публично, в противном же случае пусть их не считают таковыми. Если наших сержантов пошлют в какое-либо отдаленное место или чужой край, желаем, чтобы они непременно имели верительные грамоты их начальства.

Приказываем, чтобы ни бальи, ни прево, находящиеся на нашей службе, не обременяли несправедливо добрых людей из своего округа, и чтобы никто из наших подданных не был посажен в тюрьму за свой долг, если только это не долг нам.

Постановляем, чтобы никто из наших бальи не взимал штрафов ни за долги, ни за обманные действия наших подданных, кроме как на открытом заседании суда, после того, как совет сведущих людей вынес приговор и определил размер штрафа, который им и следует получить.

И если случится, что обвиняемый не захочет дожидаться решения предложенного ему суда, но внесет определенную сумму денег в качестве штрафа, как это делается обычно, нам угодно, чтобы именно судебная курия получила денежную сумму, ежели она разумна и приемлема; в противном же случае мы желаем, чтобы штраф был присужден в соответствии с вышесказанным, так чтобы виновный положился на волю суда. Мы запрещаем бальи, мэрам, прево угрозами, запугиванием или какими-либо наветами мешать нашим подданным платить келейно или открыто в курии штраф и обвинять их без убедительной причины.

И постановляем, что те, кто будут держать должности прево, виконта и прочие, не могут их продать другому без нашего разрешения; а если несколько человек покупают названные должности сообща, нам угодно, чтобы один из покупателей нес службу за всех остальных и один пользовался бы привилегиями, полагающимися по обычаю при разъездах, взимании налогов и общественных повинностей.

И мы запрещаем перепродавать упомянутые должности своим братьям, племянникам или кузенам после того, как они куплены у нас; и пусть не требуют сами долгов, которые им должны, если это не долги, взыскание коих возлагается на них по службе; а свои собственные долги пускай требуют через бальи, как если бы они не состояли у нас на службе.

При решении дел во время разъездов запрещаем как бальи, так и прево изнурять наших подданных переездами с места на место; но пусть разбирают дела, кои к ним есть, на том месте, где обычно их разбирают, дабы наши подданные не отказывались добиваться своего права из-за усталости или расходов.

Далее, повелеваем, чтобы они никого не лишали его владений, которые он держит, без рассмотрения причины или без нашего особого приказа; и пусть не обременяют наших людей новыми налогами и поборами, и не созывают их в поход ради того, чтобы собрать с них деньги; ибо мы желаем, чтобы тех, кто должен прибывать на воинскую службу, не призывали в войско без необходимой причины, а тех, кто желает самолично поехать в войско, не принуждали деньгами откупаться от поездки.

Затем воспрещаем бальи и прево налагать запреты на вывоз зерна, вина и прочих товаров за пределы нашего королевства без необходимой причины, а когда нужно будет ввести такой запрет, нам угодно, чтобы решение о нем было принято сообща, в совете мудрых людей, дабы не было подозрений в обмане и мошенничестве.

Также желаем, чтобы все бальи, виконты, прево и мэры, покинувшие службу, оставались лично или оставляли доверенных лиц на сорок дней там, где они несли службу, дабы могли ответить новым бальи за ущерб, нанесенный тем, кто пожелал бы на них пожаловаться.

Мы оставляем за собой право разъяснять, улучшать, дополнять или сокращать по собственному усмотрению все то, что мы установили на пользу наших подданных и нашего королевства».

Благодаря этим установлениям управление королевством Франции стало намного лучше, как свидетельствуют многие старые и мудрые люди.

Превотство Парижа было тогда продано парижским буржуа, или еще кому; и когда случалось его кому-нибудь покупать, то они покрывали бесчинства своих детей и племянников, и молодые люди полагались на своих родственников и друзей, державших превотство. Поэтому меньшой люд очень притесняли, и не мог он найти суд на богатых людей из-за подарков и подношений, которые те делали прево.

На того, кто в те времена говорил правду перед прево или хотел воздержаться от клятвы, чтобы не стать клятвопреступником по поводу какого-либо долга или чего-нибудь еще, за что он держал ответ, прево накладывал за это штраф, и тот бывал наказан. Из-за великих несправедливостей и вымогательств, что творились в превотстве, простой люд не решался оставаться на земле короля, а отправлялся жить в другие превотства и сеньории. И земля короля так опустела, что, когда прево вел судебные заседания, на них являлось не более десяти или двенадцати человек.

К тому же в Париже и за его пределами было столько злоумышленников и воров, что весь край был полон ими. Король, приложивший много стараний, дабы охранить простой народ, узнал всю правду; тогда он не пожелал больше продавать парижское превотство, а дал хорошее, большое жалованье тем, кто с тех пор стал его охранять. И он уничтожил все дурные поборы, обременявшие народ; и велел выяснить по всему королевству и по всему краю, нет ли такого человека, который творил бы добрый и скорый суд и щадил бы богатого человека не более, чем бедного.

Тогда ему указали на Этьена Буало, который и стал поддерживать и охранять порядок в превотстве так, что все злодеи, воды и убийцы, осмелившиеся остаться в Париже, вскорости были повешены или казнены, и ни происхождение, ни родство, ни золото, ни серебро не могли их защитить. Королевские земли стали спокойнее, и туда начал стекаться народ, зная о царящем там добром правосудии. Их население так выросло, а порядок настолько улучшился, что поступления от купли, продажи, доходы от передачи имущества и прочего увеличились вдвое против того, что король получал прежде.

Мы оставляем за собой право разъяснять, улучшать, дополнять или сокращать по собственному усмотрению все то, что мы установили на пользу наших подданных и нашего королевства. Благодаря этим установлениям управление королевством Франции стало намного лучше, как свидетельствуют многие старые и мудрые люди[435].

Король с детства испытывал сострадание к бедным и страждущим; и везде, куда бы он ни приезжал, он обычно кормил каждый день в своем доме сто двадцать бедняков хлебом, вином, мясом или рыбой. В Великий Рожественский пост число бедных возрастало; и король часто им сам прислуживал, подавал пищу, нарезал хлеб пред ними, а на прощание подавал им собственноручно деньги.

Даже в канун больших праздников он, прежде чем самому поесть или испить, прислуживал этим бедным. К тому же каждый день за обедом и ужином подле него сидели старики и калеки, и он приказывал подавать им ту же пищу, что и ему и, поев, они получали некоторую сумму денег.

Сверх того, король раздавал чрезвычайно щедро каждый день большую милостыню бедным монахам, больным, больницам и прочим бедным братствам, а также бедным дворянам, дамам и девицам, падшим женщинам, бедным вдовам и роженицам, бедным труженикам, кои по старости или болезни не могли работать, занимаясь своим ремеслом — число их всех едва ли можно назвать. Можно смело сказать, что он был счастливее Тита, римского императора, о котором в древних книгах написано, что если он хотя бы один день не оказывал никакого благодеяния, то очень грустил и печалился.

Едва он взял власть в своем королевстве и вник во все дела, то начал создавать монастыри и другие церковные заведения, среди которых наиболее высокого и почтенного положения достигло аббатство Руаймон. Он велел построить несколько богаделен в Париже, Понтуазе, Компьене, Верноне и дал им большие ренты. Он основал женское аббатство святого Матфея в Руане для ордена братьев-проповедников и женское аббатство в Лоншане для ордена кордельеров, дав им на содержание большие ренты.

И он предоставил своей матери право основать аббатство Лис близ Мелен-сюр-Сен, и аббатство Мобюиссон около Понтуаза, и впоследствии дал им большие ренты и владения. Он повелел выстроить дом Слепых в Париже для городских слепых бедняков, и возвел часовню, чтобы они слушали службу Господню. Этот добрый король построил и картезианскую обитель за Парижем, которая называется Вовер, и выделил достаточные ренты ее монахам, служившим Господу нашему.

Спустя некоторое время он приказал возвести за Парижем, по дороге на Сен-Дени, другую обитель, названную домом Дочерей Господних; и повелел разместить там женщин, кои из-за бедности впали в грех распутства, и дал им четыреста ливров ренты на содержание. И построил во многих местах своего королевства обители для бегинок[436], положив им ренту на жизнь, и приказал принимать туда всех, кто захочет вести целомудренную жизнь.

Кое-кто из его близких роптал на то, что он раздавал столь щедрую милостыню и много денег тратил на это; а он говорил: «Я предпочитаю чрезмерно тратиться на милостыню из любви к Богу, нежели на суетную роскошь мира сего». Однако при больших расходах короля на милостыню он всегда выделял большие деньги и на каждодневное содержание своего дома. Щедро и с размахом король проводил заседания и собрания баронов и рыцарей; и при своем дворе повелевал принимать всех так куртуазно, щедро и гостеприимно, как этого не было уже давно при его предшественниках.

Король любил всех, кто посвятил себя службе Господу и носил монашеское одеяние; когда они заходили к нему, то всегда получали что-нибудь на жизнь. Он обеспечил братьев-кармелитов, купил им землю на Сене у Шарантона, велел построить обитель, и приобрел им одежду, чаши и все, что полагается для отправления службы Господу нашему. Он оделил братию святого Августина, купил им ригу одного парижского буржуа со всеми пристройками, и приказал выстроить им монастырь за воротами Монмартра.

Братьев ордена Мешков[437] он так же наградил, предоставив земли на Сене близ Сен-Жермен-де-Пре, где они и поселились; но там их уже нет, ибо довольно скоро их орден упразднили. После того, как были поселены братья ордена Мешков, прибыла еще одна разновидность братьев, называемых орденом Белых Плащей[438], и они обратились к королю, чтобы он им помог обосноваться в Париже. Король купил им дом и землю близ старых ворот Тампля[439] в Париже, довольно близко от улицы Ткачей. Этот орден Белых Плащей был распущен на Лионском соборе, созванном Григорием X[440].

Затем пришли другие братья, называвшие себя братьями Святого Креста и носившие на своей груди крест; и они тоже попросили короля помочь им. Король сделал это охотно и поселил их на улице Перекресток Тамплиеров, которая с тех пор зовется улицей Святого Креста. Вот так добрый король заселил монахами город Париж.

После того, о чем я выше рассказал, король на время поста[441] вызвал в Париж всех баронов. Я послал ему извинения за перемежающуюся лихорадку, которая у меня тогда была, и попросил его отпустить меня; а он мне передал, что непременно желает, чтобы я приехал, ибо у него есть добрые лекари, умеющие хорошо лечить от лихорадки.

Я отправился в Париж. Когда я приехал вечером в канун мартовского праздника Богоматери[442], то никто, ни королева, ни другие не могли мне объяснить, зачем король меня вызвал. Случилось так по воле Божьей, что под утро я заснул и приснилось мне, что я вижу короля на коленях перед алтарем и несколько облаченных прелатов одевали его в ярко- красную ризу из реймсской саржи.

После этого сновидения я позвал монсеньора Гийома, моего многомудрого священника, и рассказал ему о сне. И он мне сказал: «Сир, вот увидите, король завтра примет крест». Я спросил его, почему он так думает. И он ответил, что об этом говорит сон, который мне приснился; ибо ярко-красная саржевая риза означает крест, который стал алым от крови, излившейся из тела, рук и ног Господа. «Что же до того, что риза была из реймсской саржи, то это значит, что от крестового похода будет мало проку[443], как вы сами увидите, ежели Бог пошлет вам жизни».

Прослушав мессу в парижской церкви святой Магдалины[444], я пошел в королевскую часовню, где застал короля, который поднялся на помост с мощами и велел принести ему истинный Крест[445]. Покуда король спускался вниз, двое рыцарей, состоявших в его свите, завели разговор меж собой. И один сказал: «Вы все еще не верите мне, что король не примет нынче крест?» И другой ответил: «Если король примет крест, то это будет один из самых горестных дней для Франции. Ибо, не приняв крест, мы утратим любовь короля, а приняв — лишимся любви Господа, поскольку примем крест не ради него, а из страха пред королем».

Так и случилось — король принял крест на следующий день, и с ним трое его сыновей[446]; и от этого крестового похода по пророчеству моего священника было мало проку[447]. Король Франции и король Наварры настаивали, чтобы я тоже принял крест.

На это я отвечал, что покуда я был за морем, на службе у Бога и короля, сержанты короля Франции и короля Наварры, как я обнаружил вернувшись, обобрали и разорили моих людей, да так, что хуже и быть не может, и Господу угодно, чтоб я остался дома, дабы помочь им и защитить их, а если я подвергну себя опасностям крестового похода, ясно сознавая, что это обернется несчастьями и ущербом для моих людей, то разгневаю Бога, который пожертвовал собой ради спасения своего народа.

Думаю, что те, кто ему посоветовал пойти в поход, совершили смертный грех, потому что пока он находился во Франции в самом королевстве и со всеми его соседями сохранялся мир, а с тех пор, как он уехал, положение дел в королевстве стало все хуже и хуже.

Великий грех совершили те, кто посоветовал ему тронуться в поход при его сильной телесной слабости; ведь он не мог перенести ни езду в повозке, ни верхом. Слабость его была столь велика, что он позволил мне пронести его на руках от дома графа Оксерского, где я получил от него дозволение уехать, до обители кордельеров.

Но если бы он, столь ослабевший, остался во Франции, то смог бы еще достаточно долго прожить и сделать много хорошего и доброго.

О его путешествии в Тунис я ничего не желаю говорить и рассказывать, потому что, благодарение Богу, там не был и не хочу говорить и писать в своей книге о том, в чем я не был бы уверен. О нашем святом короле скажем лишь то, что после высадки в Тунисе, у замка Карфаген, он заболел дизентерией (а Филипп, его старший сын — перемежающейся лихорадкой и дизентерией, как и король), от чего слег в постель и ясно почувствовал, что должен вскоре перейти из этого мира в иной.

Тогда призвал он монсеньора Филиппа, своего сына, и наказал ему сохранить, как завещание, все оставленные им ему наставления, которые приведены ниже по-французски; как говорят, король написал их своей святой рукой.

«Дорогой сын, во-первых, я тебя наставляю, чтобы возлюбил Господа сердцем своим, ибо без этого нельзя спастись. Берегись делать что-либо неугодное Богу и впадать в смертный грех, скорее снеси любые мучения, чем соверши смертный грех.

Если Бог посылает тебе несчастье, приемли его терпеливо и возблагодари за него Господа нашего, и считай, что заслужил его, и что он обратит все тебе на пользу. Если же он ниспосылает тебе благополучие, поблагодари его смиренно, чтоб тебе не стало хуже из-за гордыни или других пороков, коих следует остерегаться, ибо нельзя отвергать даров Божьих.

Чаще исповедуйся и выбери исповедником человека мудрого, который сумел бы тебя наставить в том, что ты обязан делать и чего должен остерегаться; держаться и вести себя ты должен так, чтобы твой исповедник и твои друзья не имели повода упрекнуть тебя в дурных поступках.

Службу в святой Церкви слушай благочестиво, в молчании и без усмешек; молись Господу и сердцем и устами, особенно во время мессы, когда творится освящение.

Имей сердце, мягкое и сочувствующее бедным, немощным и несчастным, утешай их и помогай, чем можешь.

Поддерживай добрые обычаи своего королевства и упраздняй дурные. Не притесняй свой народ и не обременяй его ни всякими налогами, ни тальями[448], разве что по крайней необходимости.

Если у тебя на сердце какое-то горе, расскажи о нем сразу же своему исповеднику или какому-нибудь мудрому человеку, не пустослову; тогда ты легче его перенесешь.

Смотри, чтобы в твоем окружении были клирики и миряне мудрые и преданные, не исполненные зависти, и почаще беседуй с ними; остерегайся и избегай общества дурных людей. Охотно слушай слово Господа и храни его в своем сердце; с радостью твори молитвы и исповедуй грехи. Возлюби то, что тебе на пользу и благо и возненавидь все, что во зло.

Пусть никто не осмеливается в твоем присутствии произносить речи, побуждающие к греху, или возводить хулу на другого за его спиной. Не допускай, чтобы при тебе грубо говорили о Боге или его святых. Чаще возноси благодарение Господу за все добро, что он для тебя сделал, дабы быть достойным большего.

Творя правый суд, будь справедливым и твердым со своими подданными, иди всегда прямо, не сворачивая ни вправо, ни влево, и поддерживай жалобу бедного, пока не выяснится истина. А если кто обвинит тебя, не доверяй ему, покуда не узнаешь правду; и тогда твои советники, следуя истине, смелее вынесут приговор в твою пользу или нет.

Если ты владеешь каким-либо чужим имуществом, полученным тобой или твоими предшественниками, и держишь его незаконно, верни его без промедления; а если это дело сомнительное, вели мудрым людям быстро и тщательно провести дознание.

Следи за тем, чтобы твои люди и подданные жили при тебе в мире и справедливости. Особенно поддерживай добрые города и коммуны королевства в том состоянии, с теми вольностями, что были при твоих предшественниках; и ежели нужно что исправить, то исправляй и улучшай, и проявляй к ним милость и любовь; ведь благодаря силе и богатству больших городов свои и иноземцы побоятся предпринять что-либо против тебя, особенно твои пэры[449] и бароны.

Почитай и люби всех людей святой Церкви, смотри, чтобы у них не отнимали и не умаляли даров и пожертвований, сделанных твоими предшественниками. О короле Филиппе, моем деде, рассказывают, что однажды один из его советников сказал ему, что люди святой Церкви наносят ему немалый ущерб, нарушая его права и ущемляя его правосудие, и очень странно, что он это терпит. И добрый король ответил, что хорошо это знает, но памятуя о милостях и благодеяниях, ниспосланных ему Богом, предпочитает лучше пренебречь своими правами, чем спорить с людьми святой Церкви.

Своим отцу и матери оказывай честь и уважение, помни их наставления. Бенефиции святой Церкви давай людям почтенной и непорочной жизни; и делай это по совету мудрых, порядочных людей.

Остерегайся воевать с христианами без зрелого размышления, а если тебе придется это делать, то оберегай святую Церковь и тех, кто не совершил никакого зла. Если войны и споры вспыхнут среди твоих подданных, уйми их как можно скорее.

Тщательно выбирай добрых бальи и прево и почаще осведомляйся о них и о слугах твоего дома, как они себя ведут, и нет ли у них какого порока, вроде сильной завистливости, лживости или плутоватости. Постарайся изжить на своих землях все мерзкие пороки, особенно искореняй всей своей властью скверные клятвы и ереси. Следи, чтобы расходы твоего дома были разумны и умеренны.

И наконец, возлюбленный сын, вели отслужить заупокойные мессы по моей душе и помолиться во всем твоем королевстве; и особо посвящай мне значительную часть всех своих добрых дел.

Дражайший сын, даю тебе все благословения, кои добрый отец может дать сыну. И да хранят тебя Святая Троица и все святые, и да защитят от всех зол; и пусть Господь дарует тебе милость всегда следовать его воле и почитать его, дабы смогли мы с тобой после этой смертной жизнь соединиться с ним и вечно его восхвалять. Аминь».

Когда добрый король наставил своего сына монсеньора Филиппа, его недуг начал быстро усиливаться, и он попросил причастия святой Церкви и получил его, как кажется в здравом рассудке и полном сознании, ибо когда его помазали и стали читать семь псалмов, он тоже произносил стихи.

И я слыхал, как рассказывали монсеньору графу Алансонскому, его сыну, что с приближением смерти он воззвал к святым, дабы они помогли ему и поддержали (особенно к монсеньору святому Иакову), читая молитву, которая начинается: «Esto domine», то есть «Боже, стань святителем и хранителем своего народа». И призвал он тогда на помощь себе монсеньора святого Дионисия Французского, читая молитву, в коей говорится следующее: «Господи, ниспошли нам презрение к благам мира сего, чтобы не страшиться никакого несчастья».

И тогда же я слыхал, как рассказывали монсеньору Алансонскому, что его отец обращался и к мадам святой Женевьеве. Затем святой король велел уложить себя на ложе, посыпанное пеплом, сложил руки на груди и, глядя в небо, отдал Создателю свою душу в тот самый час, когда Сын Господний умер на кресте за спасение людей.

Благочестивое и достойное дело оплакивать кончину этого святого государя, охранявшего свое королевство столь свято и верно, совершившего столько прекрасных благодеяний и введшего столько хороших установлений. И подобно работающему над своей книгой переписчику, который раскрашивает ее золотом и лазурью, король украсил свое королевство построенными им красивыми аббатствами, множеством богаделен и обителей проповедников, кордельеров и прочих вышеназванных орденов.

На следующий день после праздника святого апостола Варфоломея, в год милостью Божьей 1270 от воплощения Господа нашего добрый король Людовик покинул сей мир; его кости были положены в сундук и привезены и захоронены в Сен-Дени, во Франции, где он сам выбрал себе место погребения[450]; там, где он был похоронен, Бог с тех пор за его заслуги сотворил много прекрасных чудес.

Позднее, по просьбе короля Франции и по приказу папы, приехали архиепископ Руанский и брат Жан де Самуа, ставший потом епископом[451]; они прибыли в Сен-Дени, во Францию, и остались там надолго, дабы провести дознание о жизни, делах и чудесах святого короля; и мне велели к ним приехать, продержав меня подле себя два дня. Расспросив меня и других, они затем доставили, что узнали, в Римскую курию; и папа с кардиналами тщательно изучили то, что им привезли, а изучив, признали его право и причислили к исповедникам.

Это было, как и должно, великой радостью для всего Французского королевства и великой честью для его рода, особенно для тех, кто пожелает на него походить, творя добро, но великое бесчестье тем из его рода, кто не захочет следовать ему в добрых делах; великое бесчестье, повторяю, тем из его рода, кто встанет на путь зла; ибо на них будут указывать пальцем и говорить, что святой король, от коего они ведут происхождение, не потерпел бы такого зла.

После того, как из Рима пришли эти добрые вести, король[452] назначил день, следующий после праздника святого Варфоломея, для поднятия святого тела[453]. Когда его подняли, то понесли его тогдашний архиепископ Реймсский[454] и монсеньор Анри де Виллар, мой племянник, бывший тогда архиепископом Лионским, а за ними последовали другие архиепископы и епископы, коих я не знаю, и они вознесли его на возведенный помост.

Там произнес проповедь брат Жан де Самуа; и среди прочих великих деяний нашего святого короля он напомнил об одном его удивительном поступке, который я им засвидетельствовал под клятвой и который я видел; и он сказал так:

«Дабы могли вы понять, что это был в свое время справедливейший человек, хочу вам сказать, что он был так справедлив, что даже по отношению к сарацинам пожелал соблюсти обещание, данное на словах. А не сдержи он своего обещания, то он сохранил бы более десяти тысяч ливров». И он поведал им все то, что описано выше. И напомнив им об этом, он сказал: «Не думайте, что я вам лгу; ибо вот я вижу человека, который подтвердил это под клятвой»[455].

По окончании проповеди король и его братья внесли святое тело в церковь с помощью своих родичей[456], кому была оказана такая честь; и это действительно большая честь, даже если они и не заслужили ее. Помолимся же за него, дабы он молил Господа послать нам все, в чем будут нуждаться наши души и тела. Аминь!

После этого хочу рассказать еще кое-что о нашем святом короле, что послужит к его чести: знайте же, что приснилось мне, будто вижу его у моей часовни в Жуанвиле; и был он, как мне показалось, удивительно веселым и радостным; я тоже обрадовался, видя его в моем замке, и сказал ему: «Сир, когда вы уедете отсюда, я устрою вас в одном моем доме, расположенном в городе Шевийон». И он мне ответил, смеясь: «Сир де Жуанвиль, право же, я вовсе не желаю скоро уезжать отсюда».

Проснувшись, я задумался, и мне показалось, что Богу и ему угодно, чтобы я устроил его в своей часовне, и я так и сделал; в честь Господа и короля воздвиг ему алтарь, где всегда будут служить во славу ему; и на это я выделил вечную ренту. А рассказал об этом монсеньору королю Людовику, наследнику его имени; и сдается мне, он исполнил бы волю Бога и нашего святого короля Людовика, если бы достал истинно святые мощи и послал бы их в упомянутую часовню Сен-Лоран в Жуанвиле, дабы приходящие к его алтарю испытывали бы большее благоговение.

Довожу до всех, что я рассказал здесь о большей части деяний нашего святого короля, коим был свидетелем или слышал о них, а также о многих деяниях, о которых читал в одном сочинении на французском языке[457], и велел написать о них в моей книге. И я вам говорю, чтобы те, кто прочтет мою книгу, нисколько не сомневались в том, что в ней написано и что я действительно видел и слышал, а по поводу прочего, чего я не видел и не слышал, не берусь судить, истинно ли это.

Написано в год милостью Божьей 1309, в месяце октябре.

Ле Гофф, Жак. Людовик IX Святой. М., 2001.

Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции в Англии Х — ХIII вв. СПб, 2001.

Фавтье Р. Капетинги и Франция. СПб, 2001.

Beaune С. Naissance de la nation France. Paris, 1985.

Berger E. Saint Louis et Innocent IV. Etudes sur les rapports de la France et du Saint-Siege. Paris, 1893.

Biriou N. Robert de Sorbon, le prudTiomme et le beguin // Comptes rendus de l'Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. 1994. P. 469–510.

Cahen C. Saint Louis et Tlslam / Saint Louis et Orient // Journal asiatique. 1970. T. 258. P. 3–42.

Campbell G. J. Temporal and Spiritual Regalia during the Reigns of St Louis et Philip III // Traditio. 1960. T. 67–95.

Campbell G. J. The attitude of the monarchy toward the use of ecclesiastical censures in the Reign of Saint Louis // Speculum. 1960. T. 35. P. 535–555.

Carolus-Ваггё L. La grande ordonannce de 1954 sur la reforme de ladminis-tration et la police du royaume // Septieme centenaire de la mort de saint Louis… P. 85–96.

Cazelles R. Nouvelle histoire de Paris. De la fin du regne de Philippe Auguste a la mort de Charles V. Paris, 1972.

Congar Y. L’Eglise et Etat sous le regne de Saint Louis // Septieme centenaire de la mort de saint Louis… P. 257–271.

Delaruelle E. Saint Louis devant les cathares // Septieme centenaire de la mort de saint Louis… P. 273–280.

Faral E. Le proces d’Enguerrand IV de Coucy // Revue historique de droit francais et etranger. Paris, 1948. T. 26. P. 213–258.

Folz R. Les saints rois du Moyen Age en Occident. Bruxelles, 1984.

Griffiths Q. Les origines et la carriere de Pierre de Fontaines, jurisconsulte de saint Louis. Une reconsideration avec documents inedits // Revue historique de droit francais et etranger. Paris, 1970. T. 48. P. 544–567.

Grousset R. Histoire des croisades et du royaume franc de Jerusalem. Paris, 1936. T. III.

Jean de Joinville: de la Champagne aux royaumes doutremer / Ed. Queruel D. Paris, 1998.

Joinville. Vie de Saint Louis / Ed. J. Monfrin. Paris, 1995.

Jordan W. C. Louis IX and the challenge of the Crusade. A study in Rulership. Princeton, 1979.

Labarge M. W. Saint Louis et juifs // Le Siecle de Saint Louis… P. 267–274.

Le Goff J. Saint de l’figlise et Saint du peuple: les miracles officiells de saint Louis entre sa mort et sa canonisation (1270–1297) // Histoire sociale; Sensibilites collectives et mentalites. Hommage a un historien europeen du XX siecle. Paris, 1985. P. 157–167.

Le Goff J. Saint Louis a-t-il existe? // L'Histoire, № 40, dec. 1981. P. 90–99.

Le Siecle de Saint Louis / Ed. Pernoud R. Paris. 1970.

Les champenois et la croisade. Actes des 4 journees remoises (27–28 nov. 1987). Paris, 1989.

Menard Ph. Lesprit de la croisade chez Joinville. Etudes des mentalites medievales // Les champenois et la croisade. Paris, 1989. P. 131–147.

Monfrin J. Joinville et l'Orient // LEcrit dans la societe medi0vale. Textes en hommage a Lucie Fossier. Paris, 1991. P. 259–267.

Monfrin J. Joinville et la prise de Damiette // Comptes rendus de lAcad0mie des Inscriptions et Belles-Lettres. 1976. P. 268–285.

Pontal O. Le differend entre Louis IX et les eveques de Beauvais et ses incidences sur les conciles (1232–1248) // Bibliotheque de l’Ecole des chartes. 1965. T. 123.

Prawer J. Histoire du royaume latin de Jerusalem. Paris, 1969–1970. T I–II.

Richard J. Croises, missionnaires et voyageurs. Les perspectives orientale du monde latin medieval. Londres, 1992.

Richard J. Orient et Occident au Moyen Age. Contacts et relations (XII–XV). Londres, 1976.

Richard J. Saint Louis, roi dune France feodale, soutien de la Terre sainte. Paris, 1986.

Rigaudiere A. Pouvoirs et institutions dans la France medievale. Paris, 1994. T. II.

Schneider J. Les villes du royaume au temps de Saint Louis // Comptes rendus de TAcademie des Inscriptions et Belles-Lettres. 1971.

Septieme centenaire de la mort de saint Louis. Actes des colloques de Royaumont et de Paris (21–27 mai 1970). Paris, 1976.

Sivery G. Blanche de Castille. Paris, Paris, 1990.

Sivery G. L'economie du royaume de France au siecle de Saint Louis (vers 1180 — vers 1315). Paris, 1984.

Sivery G. Les Capetiens et largent au siecle de Saint Louis; Essai sur l'administration et les finances royales au XIIIe siecle. Paris, 2000.

Sivery G. Louis VIII le Lion. Paris, 1995.

Sivery G. Marguerite de Provance, une reine du temps des cathedrales. Paris, 1987.

Sivery G. Saint Louis et son siecle. Paris, 1983.

Vauchez A. La saintete en Occident aux derniers siecles du Moyen Age. Rome, 1981.

Zink M. Joinville ne pleure pas mais il reve // Poetique. 1978. T. 33. P. 28–45.

Людовик X (род. в 1289 г.), французский король в 1314–1316 г. В описываемое время был королем Наварры, графом Шампани и наследным принцем Франции.

Филиппа IV Красивого, французского короля в 1285–1314 г.

Королевство Наваррское Людовик получил после смерти своей матери Жанны, наследной королевы Наваррской в 1305 г.

Граф-палатин (comes palatii, comes palatinum) — должность графа дворца, с X в. ставшая наследственной в династии графов Шампанских. К XIII в. превратилась в почетный титул.

Графства Шампань и Бри Людовик получил после смерти матери Жанны, графини Шампани и Бри в 1305 г.

Сенешал — в данном случае придворный чин. Сенешал командовал войсками и вершил суд от имени своего сеньора.

Жанна Наваррская (ум. в 1305 г.), королева Наваррская и Французская, дочь и единственная наследница Генриха III, короля Наваррского и графа Шампанского, в 1284 г. вышла замуж за будущего короля Филиппа IV Красивого.

Мф 6,23; Лк 12,31.

Пьер (1251–1284), граф Алансонский и Першский с 1268 г., пятый сын Людовика IX, родившийся в Святой земле.

Жан Алансонский участвовал в Восьмом крестовом походе на Тунис, во время которого умер Людовик IX.

См. § 755–759.

Вероятно, цинга.

В 1291 г. город Акру, последний укрепленный оплот христиан в Святой земле, взяли штурмом войска египетского султана аль-Ашрафа. После падения этого города государство крестоносцев на Ближнем Востоке прекратило свое существование.

Туаз — старинная мера длины, равная примерно от 4,5 до 7 метров.

Оливье де Терм — лангедокский сеньор, в 1228–1241 гг. участвовал в мятежах на юге Франции, затем перешел на сторону короля. Сопровождал Людовика IX в Египет и Святую землю, затем в Тунис. Находился в Святой земле в 1264–1269 гг., 1273–1275 гг. в качестве представителя короля Франции.

У Людовика Наваррского было двое братьев — Филипп, граф де Пуатье и Карл, граф де ла Марш.

Крестовые походы считались одной из форм паломничества к Гробу Господню в Иерусалим. Отправляясь за море, крестоносец брал символы пилигрима: посох и суму.

Людовик, род. в 1244, ум. 1260 г.

Людовик IX заболел в 1258 г.

Филиппу III, королю Франции в 1270–1285 гг.

См. приложение, с. 251.

Ливр — в средневековой Франции счетная монета, равнялась примерно 20 су или 240 денье. Конкретная стоимость ливра определялась весом и чеканкой составлявших его денье. Самыми ходовыми во Франции Людовика IX были парижские и турские денье. См. приложение, с. 248–250.

Коннетабль — высший военный чин во Франции эпохи Людовика IX. Коннетабль был главным военным советником короля и осуществлял высшее командование королевскими войсками.

Жиль, сеньор де Тразеньи, был родом из графства Эно (Геннегау). Он входил в число приближенных советников короля и участвовал вместе с ним в Седьмом крестовом походе.

Робер де Сорбон (1201–1274) — магистр богословия, автор богословских трудов, преподавал в Париже в 1250–1274 гг. Стал капелланом Людовика IX. Основал в Париже коллеж для бедных богословов (1254 г.), впоследствии получивший название «Сорбонна» и ставший главным учебным заведением Франции.

В тексте — preudomme. Исследователи эпохи Людовика IX обращают внимание на сложность перевода этого термина. Удачное определение предлагает французский историк Жан Ришар: «Prudhomie — это поведение сообразно кодексу порядочного человека, как его представляли в XIII в. Среди его составляющих фигурировали вежливое обхождение, дух справедливости, умеренность, искренность и стремление соблюдать приличия». См. Richard J. Saint Louis. Paris, 1983. P. 146.

В тексте beguin — мирянин, придерживающийся подчеркнуто благочестивого образа жизни. Слово нередко обладало негативным смыслом — так называли людей, чьё благочестие было неискренним.

Тибо V (1240–1270), граф Шампани и король Наварры, женат на дочери Людовика IX Изабелле.

Орден нищенствующих монахов, основанный Св. Домиником и признанный в 1216 г. Папой Римским Гонорием III. Был создан с целью вести проповедь, бороться с ересями и готовить грамотных священников. Официальное название — «орден братьев-проповедников». Братьев ордена также называли по имени его основателя доминиканцами.

Вероятно, 12 мая 1258 г.

Жан I Рыжий, граф Бретани в 1237–1286 гг., сын графа Пьера Моклерка.

Жан И, сын Жана I, граф Бретани с 1286 г., герцог с 1297 г., ум. в 1305 г.

Виллан — свободный крестьянин. В данном случае Жуанвиль хочет подчеркнуть неблагородное происхождение Робера де Сорбона.

Garban — легкий юго-западный ветер.

См. § 634.

Возможно, намек на битву королевских войск с фламандцами при Монс-ан-Певеле (18 августа 1304 г.), во время которой Филипп IV был выбит из седла.

Жуанвиль не одобрял последовательную политику централизации Филиппа IV, сопровождавшуюся массовым нарушением сеньориальных прав, к которым, по мнению сенешала Шампани, так бережно относился Людовик IX.

То есть дьявол.

Симон де Жуанвиль, наследственный сенешал Шампани, ум. в 1233 г.

Беатриса д'Осонн, сеньора де Морней и Вокулер, дочь Этьена III, графа д'Осонна, и Беатрисы, графини де Шалон-сюр-Сон.

Гийом Овернский, доктор Парижского университета, епископ Парижский в 1228–1249 гг. Известный богослов, преподаватель богословия, находившийся под влиянием философских идей Аристотеля и Фомы Аквинского.

Ла-Рошель принадлежала английским королям до 1224 г., когда король Людовик VIII возобновил военные действия в английской Аквитании и занял этот город.

Альбижуа — округ города Альби на юге Франции (деп. Тарн), где получило распространение учение катаров, объявленное папством еретическим: приверженцы этой церковной секты считали земной мир порождением дьявола, призывали отвергнуть земные блага и вести аскетическую жизнь как в первые столетия существования христианства. Катары отрицали иерархию официальной церкви, церковное землевладение, десятину и некоторые церковные таинства. Особенно горячий отклик учение катаров встретило на землях Южной Франции, преимущественно в Лангедоке, где ему симпатизировали или прямо поддерживали представители аристократии, в том числе и фактические правители региона графы Тулузские. В 1209 г. Папа Римский Иннокентий III организовал против лангедокских катаров крестовый поход, во главе которого встал северофранцузский сеньор Симон де Монфор. В результате военных действий, которые с перерывами продолжались до 1255 г., Юг Франции был подчинен власти французских королей, земли графов Тулузских вошли в домен короны в 1271 г., а катары подверглись гонениям инквизиции, которую активно поддерживал Людовик IX.

Симон IV де Монфор (ок. 1160–1218), знатный французский сеньор, возглавивший крестовый поход против альбигойцев. Добился графств Тулузского и герцогства Нарбоннского. Убит при осаде Тулузы в 1218 г.

Так Жуанвиль называет главного богослова евреев, участвовавшего в диспуте.

См. § 657–660.

См. § 660.

Симон II де Клермон (ум. 1280 г.), сеньор де Нель. Один из регентов Французского королевства во время Восьмого крестового похода в 1270 г. на Тунис.

Жан II де Нель, граф Суассонский.

Пьер де Фонтен, доктор гражданского права, один из приближенных советников Людовика IX, специалист в вопросах судопроизводства, стоял у истоков будущего парламента. Автор «Советов другу» — сборника кутюм Вермандуа, составленного около 1255 г. для образования наследного принца Филиппа.

Жоффруа де Вилетт, бальи Тура в 1261–1262 гг.

См. приложение.

См. § 669–671.

Прево — в данном случае чиновник короля, отвечавший за управление королевскими землями, отправление правосудия, сохранность королевских прерогатив и сбор налогов. В XII веку прево приобрели слишком большую независимость от короля, поэтому в конце XII–XIII века королевская власть передала основные их функции бальи и сенешалам.

Бальи — королевские чиновники; с конца XII века, после реформы управления Филиппа Августа (1180–1223) — особые посланцы короля, которых отправляли в различные части королевского домена проверять деятельность прево и прочих представителей местной королевской администрации. В царствование Людовика Святого бальи постепенно превратились в основных представителей монархической власти в фиксированных округах (бальяжах) и агентов распространения королевского влияния за пределами домена короны. Короли выбирали их из средней знати и зажиточных горожан, преимущественно из земель королевского домена, Иль-де-Франса.

Епископат нередко злоупотреблял отлучениями от церкви в отношении светских сеньоров и королевских служащих.

Речь может идти либо о Пьере Моклерке, либо его сыне графе Жане I: оба они были отлучены бретонскими епископами от Церкви.

Парижский мирный договор 28 мая 1258 г. См. § 678–679.

Людовик был женат на Маргарите Прованской, а английский король Генрих III — на её сестре Алиеноре: обе они были дочерьми графа Прованского Раймунда-Беренгария IV.

Вассал — человек, добровольно подчиняющийся другому человеку — сеньору-и обязанный ему верностью, советом и помощью. Подчинение скреплялось особым ритуалом — оммажем — и клятвой верности. Взамен вассал часто получал феод (фьеф) в виде земли или денежной ренты.

Маго, графиня Булонская, вдова Филиппа Строптивого (см. примечание 69), ум. в январе 1258 г.

По обычаю повреждение печати лишала документ его юридической ценности. Приведенный пример показывает, что Людовик Святой ценил справедливость больше, чем форму права.

Камергер — придворный чин; при французских королях камергеры следили за снабжением королевских покоев, отвечали за размещение на постой во время походов и разъездов, ведали малой казной.

25 апреля 1214 г.

29 ноября 1226 г.

Бланка Кастильская (1188–1252), дочь кастильского короля Альфонса VIII и Алиеноры Английской, супруга французского короля Людовика VIII, правившего в 1223–1226 гг.

Брак Бланки Кастильской и Людовика VIII, который ко времени своей свадьбы еще был только наследным принцем, подготовили с целью примирения французской династии Капетингов и английской династии Плантагенетов после длительной войны (1194–1199 гг.) между королями Филиппом II Августом и Ричардом I Львиное Сердце: Бланка приходилась племянницей английскому королю Иоанну Безземельному, наследовавшему Ричарду в 1199 г. Однако вскоре после свадьбы Людовика и Бланки (23 мая 1200 г.) конфликт между Францией и Англией возобновился, и испанская принцесса больше не могла рассчитывать на поддержку своего дяди, английского короля. Кроме того, она активно помогала своему мужу, принцу Людовику, в его попытке завоевать Английское королевство в 1216–1217 гг., что должно было настроить против нее Плантагенетов.

Людовик стал французским королем в двенадцать лет, после смерти своего отца, Людовика VIII (1223–1226), в ночь с 7 на 8 ноября 1226 г. Его совершеннолетие должно было наступить через восемь лет.

Филипп Строптивый (ум. 1234), сын короля Филиппа-Августа и его третьей жены Агнессы Меранской. Граф Мортенский, Домфронский и Булонский. Дядя Людовика IX, Филипп не участвовал в первых мятежах против правительства Бланки Кастильской.

Коронация состоялась 29 ноября 1226 г. в Реймсе.

Жуанвиль не был непосредственным свидетелем происходящего и неточно передает развитие событий. Ситуация развивалась следующим образом. На смертном одре Людовик VIII назначил свою супругу регентшей королевства до того момента, как его наследник достигнет совершеннолетия. Чтобы ослабить возможную оппозицию французских баронов, Бланка и её советники (многие из них служили еще королю Филиппу Августу) решили посвятить юного Людовика в рыцари и короновать, не дожидаясь, пока он станет совершеннолетним. После коронации бароны потребовали возмещения несправедливостей, причиненных им Филиппом Августом (1180–1223) и Людовиком VIII (1223–1226), которые последовательно проводили политику усиления королевской власти. Они также просили освободить графа Фландрии Феррана Португальского и Рено де Даммартена из заточения, куда их поместили за измену по приказу Филиппа Августа в 1214 г. Бланка отказалась освободить Рено (вскоре он умер в заключении), а Феррана отпустила, заставив выплатить огромный выкуп в 50 000 ливров и выполнить целый ряд дополнительных условий. Сразу после коронации королеве пришлось столкнуться с коалицией баронов, в которую вошли граф Бретани Пьер Моклерк, граф де ла Марш Гуго де Лузиньян и Тибо, граф Шампани. Эта коалиция начала складываться уже в конце правления Людовика VIII. У каждого из них были как общие, так личные мотивы для недовольства: по-видимому, Тибо Шампанского, наследника короля

Наваррского, волновало усиление власти короля Людовика VIII над южнофранцузскими землями; Гуго де ла Марш напрасно надеялся получить от Людовика часть земель, завоеванных у Плантагенетов в Аквитании, в том числе Бордо; Пьер Моклерк собирался жениться на графине Фландрской Жанне, чей муж, Ферран, тогда находился в плену у короля, но Людовик VIII помешал его планам. Оскорбленный Пьер заключил с английским королем Генрихом III союз о взаимопомощи в 1226 г. После того, как к Пьеру присоединились Гуго де Лузиньян, один из главных сеньоров Сентонжа Савари де Молеон и брат английского короля Ричард Корнуэльский, союзники начали готовиться к войне. Королеве Бланке удалось расколоть коалицию, добившись примирения с Тибо Шампанским, затем она начала переговоры с Пьером Моклерком и Гуго де Лузиньяном, завершившимся Вандомским миром (16 марта 1227 г.). Чуть позже другие бароны, собравшиеся в Корбейле, задумали захватить юного короля, вместе с матерью находившегося в городе Монле- ри (§ 73). В начале 1228 г. образовалась новая коалиция, на этот раз во главе с дядей короля Филиппом Строптивым, которого его мятежники хотели сделать регентом вместо королевы; коалиция была направлена против Бланки Кастильской и её союзника Тибо Шампанского. В октябре 1229 г. граф Пьер Бретонский отказался хранить верность королю Франции и принес оммаж английскому королю Генриху III, о чем Жуанвиль рассказывает в § 74.

Монлери — город под Парижем.

Пьер де Дрё, по прозвищу Моклерк, граф Бретани с 1213 г. по 1237 г. Был близким родственником короля Филиппа Августа, который женил его на наследнице бретонского графства Алисе де Туар. Правил Бретанью до совершеннолетия своего сына Жана Рыжего, наступившего в 1237 г.

Формально вассал имел право служить своему сеньору только сорок дней (именно под этим предлогом граф Шампанский Тибо IV во время осады Авиньона Людовиком VIII покинул ряды королевской армии со своими рыцарями) и с небольшой военной свитой.

Граф Пьер получил Анжу и часть Перша по условия Вандомского мира между ним и королем (1227 г.). Утратил их после нового восстания против короля по перемирию в июле 1231 г.

Генрих Щедрый, граф Шампани в 1152–1181 гг.

Мария Французская, дочь Людовика VII и Алиеноры Аквитанской, приходилась сводной сестрой Филиппу Августу, сыну Людовика VII и Адели Шампанской, и Ричарду Львиное Сердце, сыну Генриха II Плантагенета и Алиеноры Аквитанской; в 1164 г. она вышла замуж за графа Шампанского Генриха Щедрого.

Генрих II, граф Шампанский в 1181–1197, король Иерусалимский в 1192–1197 гг.

Филипп II, по прозвищу Август, французский король в 1180–1223 гг. Опытный политический деятель, на протяжении своего правления упорядочил административное управление своих земель, расширил границы королевского домена, нанес поражение английскому королю Иоанну Безземельному, отняв у него часть владений во Франции, в том числе и Нормандию (1204 год). В 1214 г. в битве при Бувине Филипп разгромил коалицию, в которую входили силы германского императора Оттона Брауншвейгского, англичан и мятежных вассалов Феррана Фландского и Рено де Даммартена.

Ричард I Львиное Сердце, английский король в 1189–1199, представитель королевской династии Плантагенетов. Участвовал в Третьем крестовом походе, захватил Кипр и город Акру в Святой земле, в 1194–1999 гг. воевал с французским королем Филиппом Августом.

Жуанвиль упоминает о событиях Третьего крестового похода (1190–1192), организованного после того, как войска египетского султана Саладина (Салах-ад-Дина) (1175–1193) разбили армию Иерусалимского королевства в битве при Хаттине (4 июля 1187 г.) и захватили Иерусалим. Главным достижением Третьего крестового похода стало отвоевание прибрежных городов и крепостей Иерусалимского королевства, в том числе города Акры, который с этого времени стал столицей христианского государства в Святой земле, заменив в этом качестве Иерусалим.

Изабелла, вторая дочь иерусалимского короля Амори (1162–1174). После смерти своего брата короля Балдуина IV Прокаженного (1174–1186) и сестры Сибиллы (ум. в 1192) стала единственной наследницей иерусалимского престола. Вышла замуж за Генриха Шампанского в 1192 г.

Алиса, в первом браке супруга короля Кипра Генриха I (ум. в 1218); во втором — супруга Боэмунда V, князя Антиохийского (их брак был расторгнут в 1227 г.). Именно в 1227 г. на Алисе намеревался жениться граф Пьер Бретонский, чтобы воспользоваться её правами на графство Шампань, как представительницы старшей ветви графов Шампанских; после 1239 г. Алиса стала регентшей Иерусалимского королевства. Ум. в 1246 г.

Филиппа, в 1215 г. вышла замуж за Эрара де Бриенна. Как и старшая сестра, предъявляла права на графство Шампань.

Бриенны — знатный французский род, добившийся графства Бриеннского в X веке. С XIII веке Бриенны играли важную роль во Франции и за её пределами благодаря своим матримониальным союзам. Например, Готье III де Бриенн (ум. в 1205 г.) участвовал в обороне Акры в 1188 г., женился на сестре сицилийского короля Вильгельма III и принял титул короля Сицилии. Его брат Жан де Бриенн участвовал в Четвертом крестовом походе и женившись на Марии Иерусалимской, стал иерусалимским королем (1210–1225 г.). В 1229–1237 гг. — регент и император Латинской империи Константинополя. Впоследствии представители семейства Бриеннов станут герцогами Афинскими.

Алисой, старшей дочерью Генриха II Шампанского и Изабеллы Иерусалимской.

Тибо IV (1201–1253), граф Шампанский и король Наваррский с 1234 г., посмертный сын Тибо III, графа Шампанского в 1197–1201.

Иоланду Бретонскую, которая впоследствии выйдет замуж за Гуго, сына графа де ла Марша.

Пьер Моклерк был представителем рода Дрё, ведущего свое происхождение от брата французского короля Людовика VI. Отец Пьера, граф Роберт II взял в жены сестру Ангеррана, сира де Куси. У Пьера было трое братьев: граф де Дрё Роберт III, граф де Макон Жан де Брен и архиепископ Реймсский Генрих. Три сестры Пьера вышли замуж: за герцога Бургундского, графов де Бар и де Руси. Сам Пьер был в первом браке женат на Алисе де Туар, наследной графине Бретани.

Жоффруа де ла Шапель, бальи Ко, советник королевы Бланки.

С 1226 по 1234 гг. Пьер Моклерк участвовал в большинстве коалиций и войн против короля Людовика IX. Брак его дочери с Тибо Шампанским позволил бы восстановить союз между ними, который Бланке Кастильской удалось расколоть в конце 1226 г.: в этом случае королевскому правительству угрожала бы опасность с двух сторон — с запада, из Бретани, и с востока, из Шампани.

То есть королевского домена Иль-де-Франс, который также называли Францией.

Гуго IV, герцог Бургундский (1218–1272).

Роберт, граф Дрё (1218–1234), старший брат Пьера Бретонского. См. примечание 89.

Война против Тибо Шампанского велась в 1229–1230 гг.

В надежде уговорить короля бароны заявили, что собираются наказать Тибо IV за его вероломство по отношению к Людовику, которого он покинул во время осады Авиньона в 1226 г.

Гиг V, граф де Форе, по жене граф Неверский, Оксерский и Тоннерский.

Сентябрь-ноябрь 1234 г.

Граф Шампанский был сюзереном графств де Блуа, де Шартр и де Сан-серр и виконтства Шатодена. Именно эти сюзеренные права Тибо IV уступил королю: теперь графы Блуаский, Шартрский и Сансеррский были вассалами короля, а не графа Шампанского.

Готье V, граф де Бриенн, герцог Афинский с 1309 г.

Жан, граф де Жуаньи, женат на сестре Готье V де Бриенна.

Мария, дочь Алисы, королевы Кипрской, вышла замуж за Готье IV, графа де Бриенна и де Яффа.

Тибо Великий (ок. 1090–1152) был графом Шампанским, Блуаским и Сансеррским: каждый из его троих сыновей получил одно из его графств: Генрих I (ум. 1181) — графство Шампанское, Тибо (ум. 1191) — графство Блуаское, Этьен — графство Сансеррское.

23 июня 1241 г.

Альфонс (1220–1271), пятый сын французского короля Людовика VIII и Бланки Кастильской, граф Пуатевинский и Овернский с 1241 г. По условиям Парижского мирного договора 1229 г. с графом Тулузским Раймундом VII женился на дочери Раймунда и после смерти тестя в 1249 г. унаследовал его земли. После смерти Альфонса и его жены в 1271 г. их владения отошли французской короне.

Жан, граф де Дрё, племянник Пьера Моклерка.

Генрих II Плантагенет (1133–1189), английский король с 1154 г., основатель государства Плантагенетов, включавшего в себя Английское королевство и земли на западном фасаде Франции: герцогство Нормандия, герцогство Аквитания, графства Анжуйское и Пуатевинское.

Клуатр — монастырский двор, окруженный крытыми галереями; характерен для романской и готической церковной архитектуры.

Речь идет об монашеском ордене цистерцианцев, основанном в 1098 г. и получившим развитие в аббатское правление Бернарда Клервоского.

Цистерцианцы носили белые одеяния, символизировавшие их возврат к евангельской чистоте и простоте.

Сержант — служащий или воин. В роли служащих сержанты выполняли поручения сеньоров или судей, следили за порядком, сопровождали должностных лиц. На войне сержанты были либо пешими войнами, либо сражались верхом, подчас вооруженные также, как рыцари.

Альфонс, сын португальского короля, был приглашен во Францию Бланкой Кастильской; в 1238 г. он женился на вдове Филиппа Строптивого, Маго, графине Булонской. Уехал из Франции в Португалию, где в 1245 г. стал регентом, а затем, в 1248 г., королем Португалии.

Герман, сын Елизаветы Венгерской и ландграфа Тюрингского, в 1231–1241 гг. — ландграф Тюрингии.

Альфонс де Путье должен был принять оммаж от своих вассалов. Сюзеренитет графа Пуатье постирался на графство де ла Марш, графство Овернское, виконтства Туар, Шательро, Тьер, Карлат, сеньории Лузиньян, Тальмон, Партене, Ливрадуа и Комбрай.

Изабелла Ангулемская (ум. в 1246) — наследная графиня Ангулемская. Вышла замуж за английского короля Иоанна Безземельного. Мать английского короля Генриха III. После смерти Иоанна в 1216 г. снова вышла замуж за Гуго X, графа де ла Марша.

Мир с графом де ла Маршем был крайне невыгодным для Людовика IX.

20 мая 1242 г., в Руаяне. Для английского короля Генриха III мятеж пуатевинских баронов против Альфонса де Пуатье и Людовика IX стал удобным случаем для того, чтобы отвоевать земли во Франции, некогда принадлежавшие его отцу и ему самому, и захваченные французскими государями Филиппом II Августом и Людовиком VIII. Фактически речь шла о продолжении конфликта, начавшегося еще во второй половине XII веке между двумя королевскими династиями — Капетингов и Плантагенетов — за господство над Францией.

23 июля 1242 г.; Генрих III отправился в Блей, где к нему присоединился граф Тулузский Раймунд VII.

Условия мира были тяжелыми для графа де ла Марша. Король оставлял у себя захваченные у графа замки, Гуго приносил оммаж Альфонсу де Пуатье за Лузиньян, а Людовику IX — за Ангулем. Граф также отказывался от сюзеренитета над своими вассалами: Жоффруа де Ранконом, Жоффруа де Лузиньяном, Рено де Понсом и Раулем д'Иссуденом, которые с этого времени приносили оммаж непосредственно королю или графу де Пуатье. Наконец, Гуго де Лузиньян обещал объявить войну своему недавнему союзнику графу Тулузскому Раймунду VII. Однако рента с королевской казны равнялась всего 5000 ливров, а не 10 000.

Согласно представлениям той эпохи, король должен был жить со «своего», то есть с доходов своих непосредственных владений. Согласно феодальным обычаям бароны королевства и вассалы короля были обязаны оказывать ему материальную поддержку в четко оговоренных случаях. Однако в XIII веке вследствие усиления королевской власти во Франции, развития римского права и постепенного укоренения представлений о короле как о суверене всего королевства, французские государи стали требовать экстраординарных налогов, которые рассматривались как нарушение традиций.

В декабре 1244 г., в Понтуазе.

Больной король принес обет крестоносца перед епископом Парижским Гийомом Овернским.

Английский хронист Матвей Парижский упоминает, что Бланка Кастильская и Гиймом Овернский с сеньорами королевства пытались убедить короля откупиться от обета крестоносца, что позволяла сложившая практика.

Робер (1216–1250), сын Людовика VIII и Бланки Кастильской, граф д'Артуа с 1237 г.

Карл (1227–1285), последний сын Людовика VIII и Бланки Кастильской, граф Анжуйский и Мэнский, граф Прованса по браку с Беатрисой, дочерью и наследницей графа Раймунда-Беренгария (1246 г.). В 1253 г. согласился на предложение Папы Римского отвоевать у наследников германского императора Фридриха II Гогенштауфена сицилийское королевство (Сицилию и Южную Италию); в 1266 г. после победы в битвах при Беневенто (1266 г.) и Тальякоццо (1268 гг.) над двумя последними потомками Фридриха, Манфредом и Конрадином, стал Сицилийским королем.

Ги де Дампьерр, граф Фландрии, ум. в 1305.

Кроме того, в поход отправились графы Булонский, де Монфор, де Вандом, де Суассон, сир де Бурбон и коннетабль Эмбер де Боже. К королю присоединились и недавние мятежники: Гуго де Лузиньян, граф де ла Марш, его сын граф Ангулемский, Пьер Моклерк, Оливье де Терм, Раймунд Транкавель; одновременно с ними обет крестоносца принес граф Тулузский VII, но он умер перед отплытием.

О Гоше де Шатильоне см. § 390–392; Несмотря на то, что Папа Римский Иннокентий IV распорядился проповедовать крестовый поход по всей Европе, а король Людовик разослал всем христианским государям письма с призывом последовать его примеру, войско крестоносцев состояло преимущественно из французов. От англичан в походе участвовала небольшая группа знати во главе с дядей короля, Вильгельмом Длинным Мечом, графом Солсбери и Ги де Лузиньяном. Кастильцы, арагонцы были заняты успешно развивающимся наступлением на мусульманские земли Пиренейского п-ва, португальцы — волнениями, завершившимися низложением короля Санчо И; норвежский конунг Хакон, первоначально изъявивший желание присоединиться к Людовику IX, впоследствии отказался от своего намерения под благовидным предлогом; венгерский король и чешские князья еще недостаточно опомнились от монгольского нашествия 1241 г., тем более, что угроза со стороны монголов по-прежнему сохранялась. Германский император Фридрих II, формально носивший титул короля Иерусалимского, был поглощен распрями с папством и мятежными итальянскими городами.

19 апреля 1248 г.

Крестоносцам, отправляющимся в поход, предписывалось покаяние; собственно, вооруженное паломничество, которое представлял собой крестовый поход, и было экспедицией во имя покаяния. Чтобы в случае гибели во время путешествия в Святую землю или в боях с мусульманами предстать перед Господом с чистой душой, нужно было покаяться в своих грехах: поэтому перед выступлением в путь следовало исповедоваться священнику и возместить обиженным причиненные несправедливости. Перед началом похода Людовик IX действовал так же, как и Жуанвиль, только в масштабах всего королевства: с помощью папского легата Эда де Шатору он заручился обещанием французского духовенства, монахов цистерцианцев и доминиканцев, молиться за короля и успех его благочестивого предприятия. Чтобы исправить злоупотребления, допущенные им и его предшественниками в отношении своих подданных, французский король в 1247 г. разослал по территории Франции ревизоров в лице монахов нищенствующих орденов — доминиканцев и францисканцев. За этим последовали возмещение неправедно причиненного ущерба и смена коррумпированных представителей короны: бальи, прево и нижестоящих лиц. Исследователи обратили внимание, что эти меры помимо благочестивых намерений могли объясняться и административно-финансовыми мотивами: выполняя долг покаяния, Людовик одновременно мог преследовать и иные цели — усовершенствовать королевскую администрацию, продвигая на высшие посты молодых и энергичных людей, не успевших освоиться в вверенных им округах, и финансировать крестовый поход за счет штрафов и взысканий, наложенных на провинившихся чиновников.

В Меце обычно вели финансовые операции семейства графов Саар-брюкенских.

Вассал, который приводил с собой на войну достаточное количество рыцарей, чтобы сражаться с ними под отдельным знаменем. Часто рыцарями, имевшими право на свое знамя, были все, кто занимал видное положение благодаря родственным связям и богатству.

Седьмой крестовый поход, в котором участвовал Жуанвиль, продлился с 1248 по 1254 г.

Жуанвиль ошибается: Жан был графом Саарбрюкенским в то время, когда сенешал составлял свой труд. На самом деле речь идет о Жоф- фруа; Жуанвиль засвидетельствует его завещание под Мансурой, в январе 1250 г.

Основная часть крестоносцев отправлялась в путь на кораблях, нанятых королем в Генуе или Марселе: в 1247 г. Людовик заключил договор о найме шестнадцати кораблей у генуэзцев и двадцати — у марсельцев. Представители знати могли зафрахтовать судно за свой собственный счет, как поступил Жуанвиль, или приказать его построить, как граф де Сен-Поль и граф Тулузский.

Формально Церковь гарантировала неприкосновенность имущества и владений крестоносцев на время их пребывания в походе, но на практике часто случалось обратное: когда английский король Ричард Львиное Сердце на обратном пути из Святой земли попал в плен к императору Генриху VI, Папа Римский не предпринял никаких значимых шагов для его освобождения. Людовик IX и Бланка Кастильская не могли не учитывать подобных вариантов развития: с английским королем Генрихом III не было заключено прочного мира и сохранялась угроза нападения англичан на владения короля Франции в случае его отъезда в Святую землю. Перемирие, заключенное между Людовиком IX и Генрихом III в марте 1243 г., было действительно на пять лет и срок истекал в 1248 г.; французскому королю так и не удалось добиться его продления. В октябре 1247 г. брат английского государя Ричард Корнуэльский от имени короля Генриха потребовал от Людовика IX вернуть ему Анжу, Пуату и Нормандию.

В 1248 г. Жан де Жуанвиль был прямым вассалом графа Шампанского, а не короля, и не приносил последнему оммаж.

Прево Парижа — королевский чиновник, обладающий полицейскими, судебными и административными полномочиями в Париже, делегированными ему королем.

Шатле — резиденция прево Парижа.

Косарь — саблевидный меч с одним лезвием.

Сума и посох были символами паломничества.

Поскольку участие в крестовом походе было сопряжено с актами покаяния, крестоносцам возбранялось одевать роскошную одежду и носить украшенное оружие; иногда, как в случае с Жуанвилем, крестовый поход начинали в одежде кающегося грешника.

Монастыри, находившиеся под покровительством Жуанвиля.

В тексте — grans destriers.

Людовик IX выступил в поход из Парижа 12 июня 1248 г. Он оставил править королевством свою мать Бланку Кастильскую, передав ей свои королевские полномочия и вверив её охране троих своих старших сыновей. После встречи с Папой Иннокентием IV в Лионе он стал спускаться вдоль берега Роны, где и натолкнулся на замок вассала дофина Вьеннского, Роже де Клерьё, построенный на речном острове. Роже требовал от крестоносцев уплатить дорожную пошлину, на которую он, как местный сеньор, имел право: Король отказался, и после того как Роже захватил заложников, осадил, взял и разрушил замок. Затем, миновав Авиньон, король прибыл в пункт отбытия, порт Эг-Морт.

Появление таких кораблей, прозванных «юиссье» (huissier — от старофр. huis, дверь), во многом было связано с потребностью крестоносцев перевозить лошадей. Внутри корабля лошади удерживались на месте ремнями. Конструкция «юиссье» позволяла коннице прямо высаживаться на берег: судно подходило как можно ближе к берегу, дверь опускалась и всадники верхом выезжали на сушу, где обороняли плацдарм для дальнейшей разгрузки корабля. Один «юиссье» был способен вместить до 60 коней.

Гряди, Дух — Создатель (лат.).

Корабль Жуанвиля ветром отнесло к берегам Северной Африки. Точное место неизвестно.

Лье — старинная мера длины, равная примерно от 3,9 до 4,6 км.

Кипр в описываемое время был христианским королевством, которым правила династия Лузиньянов.

Людовик IX отплыл из Эг-Морта 25 августа 1248 г. вместе со своей женой Маргаритой Прованской, папским легатом Эдом де Шатору, братьями Робером д'Артуа и Карлом Анжуйским. В ночь с 17 на 18 сентября он причалил в гавани города Лимасол.

Началу Седьмого крестового похода предшествовала серьезная организационная подготовка. Людовик IX распорядился произвести огромные закупки продовольствия и перевезти его на Кипр в начале 1246 г. Император Фридрих II специально допустил закупщиков короля на рынки Италии и Сицилии. До сих пор спорной остается точная сумма затрат короля на крестовый поход: обычно называют цифру в 1 537 540 турских ливров (правда, большинство исследователей признает её сильно завышенной). Король не стал прибегать к «помощи» (aide), взимаемой с подданных королевства, тем более, что многие крупные бароны готовились отправиться в крестовый поход, и, как следствие, освобождались от подобных выплат. Общий бюджет короны сводился примерно к 250 000 ливров. С целью добыть больше денег король использовал ординарные поступления, например, штрафы. Власти стали продавать церквям право самостоятельно, без вмешательства короны, избирать прелатов; ограничили расходы на основание монашеских обителей. Однако основные суммы поступили от городов и духовенства. В случаях особой нужды королевская власть обращалась к горожанам с просьбой (часто принудительной) о денежной помощи или займе: таким образом, Людовик IX смог собрать с многих городов своего королевства до от 3000 до 10 000 ливров. Что касается духовенства, то Лионский церковный собор под председательством Папы Иннокентия IV утвердил право короля собирать десятину (1/10 от доходов) с кардиналов, и двадцатину (1/20 с доходов) с епископов, церковных капитулов, монашеских общин, приходских священников и т. д. Общий объем выплат французского духовенства за первый год составил примерно 190 000 ливров. Взимание церковной десятины продолжалось еще три года, затем королева Бланка продлила срок еще на два года. Выходит, в целом Церковь предоставила Людовику IX большую часть требуемой суммы.

Египет был выбран целью Седьмого крестового похода: именно египетский султан аль-Салих Аййуб овладел Иерусалимом в 1244 г. после битвы при Форбии.

По-видимому, Кипр изначально был выбран в качестве сборного пункта крестоносной армии: он был удобным стратегическим плацдармом для крестоносцев, поскольку находился поблизости от Святой земли, Палестины и Латинской империи Константинополя. Оттуда армия Людовика IX могла быстро высадиться в любом пункте, выбранном для нападения, в зависимости от задач военного и политического характера.

Поскольку крестовый поход был делом добровольным, сеньоры, давшие крестовый обет, были не вправе требовать от вассалов бесплатной помощи. Кроме того, в XIII в. усиливается тенденция платной службы: официально вассал мог служить своему сеньору бесплатно сорок дней, остальное же время мог воевать за деньги. И король, и бароны, отправлявшиеся в крестовый поход, должны были нанимать и отчасти содержать за свои средства рыцарей, оруженосцев, арбалетчиков, пехотинцев. Их жалованье и содержание обходились недешево: например, Людовик платил своим рыцарям 160 турских ливров в год, арбалетчикам — 80 ливров. Кроме того, королю, возглавившему крестоносное воинство, иногда приходилось помогать баронам, согласившимся отправиться вместе с ним: известно, что перед экспедицией королева Бланка дала графу Раймунду Тулузскому 20 000 ливров взаймы.

Основная часть армии крестоносцев встала лагерем в деревушке Каmevoriak под Лимасолом, а её предводители разместились в столице Кипрского королевства Никосии, находившейся в центре острова.

Множество простых рыцарей и мелких сеньоров израсходовали большую часть своих средств на подготовку к крестовому походу. Кроме того, затянувшееся пребывание на Кипре способствовало росту цен на продовольствие: в результате королю пришлось на протяжении всего похода финансово поддерживать крестоносцев, давая им взаймы и беря на жалованье, чтобы избежать уменьшения численности армии.

Пафос, Кипр.

Мария, дочь Жана де Бриенна, короля Иерусалимского (1210–1225), затем правителя Латинской империи Константинопольского (1229–1237), вышла замуж за Бодуэна де Куртене, ставшего императором Константинопольским после смерти своего тестя; Латинская империя Константинополя едва держалась под натиском византийцев из Никеи и болгар и Мария старалась раздобыть денег и воинов. Жуанвиль и Эрар де Бриенн были ее родственниками.

Бодуэн II де Куртене, император Константинопольский в 1217–1261 гг.

Поскольку король и легат руководили крестовым походом, Жуанвиль и Бриенн не могли покинуть войско без их разрешения. Легатом при крестоносцах был Эд де Шатору.

Жан II де Бриенн, внук короля Жана I, стал графом д'Э только после смерти своего отца в 1270 г.

Жан д'Акра, брат Марии и сын короля Иерусалимского Жана I, женился в 1251 г. на Жанне де Шатоден, вдове Жана де Монфора, умершего на Кипре в 1249 г.

Мюид — единица объема. Мюид различался в зависимости от областей: в Париже мюид равнялся от 119 до 134 литров.

Королевство Армения (так называемая Малая Армения) находилось в Малой Азии и простиралось от Киликии на западе до верховий Евфрата на востоке. Королевство Армения поддерживало тесные связи с княжеством Антиохийским и графством Эдесским.

См. приложение, с. 143.

В средние века в Западной Европе так называли Каир, который вырос на месте древней византийской крепости Вавилон. Имеется в виду султан Египта аль-Малик аль-Салих Аййуб; после битвы при Форбии (1244 г.) стал правителем Дамаска, Иерусалима, Тивериады и Аскалона. Ум. в 1249.

У Жуанвиля — Hamant.

Жуанвиль рассказывает об одном из эпизодов междоусобной борьбы потомков Саладина, стремившихся восстановить государство своего предка, распавшееся после его смерти в 1193 г. В 1248 г. султан Алеппо (Халеба) аль-Малик аль-Назир аль-Юсуф захватил Хомс, изгнав оттуда султана аль-Малика аль Ашрафа. Султан Египта поддержал изгнанного родственника и зимой 1948–1949 г. осадил Хомс, а не Хаму, как утверждает Жуанвиль.

История с отравлением вымышлена, хотя султан Египта действительно страдал от болезни легких.

На самом деле 21 мая 1249 г.

Численность королевского войска равнялась 2500–2800 рыцарей, 5000–6000 оруженосцев и слуг, 5000 арбалетчиков и 10 000 пехотинцев, то есть примерно 25 000 человек в целом (кроме того, 7000–8000 лошадей).

На самом деле 23 мая 1249 г.

Морея — участники Четвертого крестового похода так называли Пелопоннес. В 1206 г. крестоносец Гийом де Шамплитт основал так княжество, которым с 1210 г. стали править французские бароны из династии Виллардуэнов. Гийом V де Виллардуэн (князь Морей в 1246–1278 гг.) привел с собой четыре сотни рыцарей. Герцог Бургундский Гуго IV провел зиму 1248–1249 гг. в Морее.

На самом деле 24 мая 1249 г.

Дамьетта — город в дельте Нила, стоявший на основном рукаве реки, откуда можно было попасть прямо в Каир.

Людовик IX заранее предупредил султана Аййуба о своем нападении, послав ему вызов и предложив принять крещение. Готовясь дать отпор христианским рыцарям, султан разместил основные силы своей армии за городом, чтобы иметь возможность перебросить их в любую точку, где высадятся крестоносцы. Вперед он выдвинул отборный отряд во главе со своим лучшим военачальником Фахр-ад-Дином.

На самом деле 4 июня 1249 г.

На самом деле 5 июня 1249 г.

С 1224 г. королевский военачальник и камерарий Франции. Ум. после 1255 г.

Эшива де Монбельяр была дочерью Готье де Монбельяра, чей брат, граф Ричард III де Монбельяр, женился на сестре матери Жуанвиля. Во втором браке стала супругой Бальяна д'Ибелена, сеньора Бейрутского (1236–1247).

В тексте — du lignage.

Жан д'Ибелен, граф Яффаский, сын Филиппа д'Ибелена и Алисы де Монбельяр, сестры Готье де Монбельяра. Таким образом, он приходился двоюродным братом графу Тьерри III де Монбельяру и Жуанвилю.

Тебя, Бога, хвалим — лат.

Людовик IX вступил в город утром 6 июня.

Условия пейзажа позволяли произвести высадку только на удобном пляже к западу от Дамьетты, как крестоносцы и поступили: но поскольку город находился на противоположном берегу реки, воинам Людовика IX неизбежно пришлось бы искать возможности для переправы и затем перерезать линии связи Дамьетты с внутренними областями.

Малый мост в Париже был застроен домами и купеческими лавками. В Дамьетте находились склады пряностей, пользовавшихся в Западной Европе большим спросом.

Речь идет о Пятом крестовом походе, когда крестоносцы во главе с Иерусалимским королем Жаном де Бриенном также захватили Дамьетту: тогда осада Дамьетты продлилась с 27 мая 1218 по 5 ноября 1219 г. В этом крестовом походе участвовал отец Жана де Жуанвиля, Симон.

Пс, 105.

При войске крестоносцев состоял патриарх Иерусалимский.

Возможно, что имело место расхищение добычи.

В тексте — pierre menue. Одни из способов измерять расстояние. В § 172 Жуанвиль использует другой термин, обозначающий большее расстояние: pierre poingnant — на расстоянии брошенного камня.

Людовику IX и его военному совету стоило немалого труда удержать крестоносцев от вылазок в ответ на нападения египтян. Этот запрет вызвал ссору между братом короля, Робером д'Артуа и англичанином графом Вильгельмом де Солсбери, который без разрешения отбыл из лагеря крестоносцев и разграбил мусульманский караван. В наказание граф д'Артуа отнял у англичан всю добычу: в результате оскорбленный граф Солсбери уехал из Дамьетты в Акру.

Жуанвиль называет только пять имен, а не восемь.

Жоффруа де Саржин, рыцарь из области города Санса, принес Людовику оммаж в 1236 г.; находился в свите короля во время крестового похода. Перед отъездом во Францию в 1254 г. Людовик назначил его командующим французских войск, остающихся в Святой земле («людей французского короля»). Жоффруа де Саржин стал первым из череды рыцарей, командовавших отрядом французских воинов, более-менее постоянно находившихся в Святой земле за счет короля Франции. Жоффруа де Саржин умер в Святой земле в 1269 г. Французский поэт Рютбеф посвятил ему проникновенные строки в своем «Плаче о моем сеньоре Жоффруа де Саржине».

В тексте — mestre des arbalestriers. С середины XIII в. предводитель арбалетчиков должен был следить за набором и снаряжением арбалетчиков. Часто командовал всей королевской пехотой.

Готье д'Отреш был вассалом Гоше де Шатийона, поэтому его боевым кличем было имя его сеньора.

Безант — византийская золотая монета. В Западной Европе безантом до начала чеканки своих золотых в XII в. так называли любые золотые монеты — арабские, византийские и т. д.

Альфонс, граф де Пуатье, задержался из-за проблем, связанных с наследством графства Тулузского: его тесть Раймунд VII, граф Тулузский, умер перед самым отбытием крестоносцев. По условию мира между графом Тулузским и Людовиком IX в 1229 г., Альфонс, женатый на дочери Раймунда, должен был получить все его владения. Поэтому Альфонс отплыл из Франции только 26 августа 1249 г. и прибыл в Дамьетту 24 октября.

Арьербан — призыв в армию всех вассалов вместе с их вассалами (арьер или подвассалами).

1 октября 1249 г.

28 ноября 1249 г.

См. карту, с. 392.

6 декабря 1249 г.

Тамплиеры (от франц. Temple — храм) — члены военно-монашеского ордена, возникшего в Святой земле в начале XII века с целью охранять от мусульман христианских паломников, следующих по незащищенной дороге из Яффы в Иерусалим. Тамплиеры, чей орден был во многом создан в подражание монашескому ордену цистерцианцев, приносили тройной обет (безбрачия, нестяжательства и послушания), подчинялись папству. Постепенно орден стал мощной силой, активно участвовавшей в боевых действиях и политической жизни Святой земли. Орден был распущен после суда и обвинений в ереси, выдвинутых французским королем Филиппом IV Красивым (1285–1314) 22 марта 1312 г.

Маршал был третьим по важности сановником в ордене тамплиеров после великого магистра и сенешала: он следил за соблюдением дисциплины в ордене, за содержанием коней, поддержанием в порядке материалов и оружия. Особенно значимой была его роль во время кампаний, где ему подчинялись все тамплиеры, способные носить оружие.

У Жуанвиля — Rexi (от араб. Rachid).

Крестоносцы двигались по правому берегу Нила. Однако Жуанвиль ошибается, утверждая, что рукав Нила, который преградил путь их армии, был тем самым рукавом, который вел к Розетте. Тот рукав отходил от Нила с его левой стороны и впадал в Средиземное море к западу от Дамьетты. Ответвление Нила, преградившее путь крестоносцам, на самом деле было рукавом, ведшим к Танису. Он отходил от Нила с правой стороны чуть ниже по течению от крепости Мансуры и вел в северо-восточном направлении, впадая в море к востоку от Дамьетты. Этот рукав назывался каналом Ашмун или Бархр аль-Сагир.

В тексте — chas chastiaus. Эти приспособления использовались для того, чтобы вести подкопные работы при осаде замков. Chat представлял собой крытую галерею на колесах, под защитой которой можно было вести осадные работы; к ней пристраивали передвижную башню, откуда вели обстрел противника из луков и арбалетов.

В тексте — engins.

В тексте — mestre engingneur.

Султан Аййуб умер в Мансуре 23 ноября 1249 г. Его сын и наследник Туран-шах в это время находился в Месопотамии. В ожидании султанша Шахарат аль-Дурр и военачальник Фахр ад-Дин скрыли от египетского войска смерть султана, притворяясь, что передают приказы якобы живого Аййуба. Туран-шах прибыл в Египет 28 февраля 1250 г.

Шаримшах, город на Ниле, в 25 км от Дамьетты.

Эмир Фахр-ад-Дин был военачальником и советником египетских султанов аль-Камила и Аййуба.

Фахр-ад-Дин вел переговоры германским императором Фридрихом II во время его пребывания в Святой земле в 1227 г. Аль-Камил и Фахр-ад-Дин поддерживали дружеские отношения с императором.

20 января 1250 г.

Греческий огонь — горючая смесь из серы, смолы, селитры и сырой нефти. Использовалась в качестве зажигательной смеси с VII в. византийцами, позднее арабами. Как правило, греческий огонь метали с помощью камнеметов в глиняных сосудах в крепости или корабли противника.

В тексте esteingneurs — доел, тушители. Скорее всего речь идет об обслуживающем персонале башен.

В тексте quarriaus — арбалетные болты, короткие и тяжелые арбалетные стрелы с четырехгранными наконечниками.

2 февраля 1250 г.

8 февраля 1250 г.

Брод находился к востоку вниз по течению от французского лагеря на Бахр аль-Сагир.

Во время этой неожиданной атаки крестоносцев был убит военачальник египтян Фахр-ад-Дин.

В схватке погиб также Вильгельм, граф Солсбери.

Гийом де Соннак, уроженец Руэга, магистр ордена тамплиеров в 1247–1250 гг. Убит 11 февраля 1250 г.; Великий магистр — глава ордена тамплиеров, избирался на общем собрании орденского капитула.

Характерное замечание для представителя рыцарского сословия: лук и арбалет не считались благородным оружием.

Ронсен (roncin) — как правило вьючная лошадь или лошадь для верховой езды; иногда, как в данном случае ронсенов использовали в роли боевых коней.

В тексте — roelle.

Гамбезон — плотное одеяние, достигавшее бедер, обычно надевавшееся под доспехи, чтобы ослабить давление металла на кожу.

Чтобы удобнее было натягивать более тугую, чем у лука, тетиву, к арбалету нередко приделывали своего рода стремя, позволявшее удерживать арбалет при натягивании ногой.

Шлем с полями был более легким, чем обычный боевой шлем, и оставлял лицом открытым.

Прево — в данном случае один из сановников ордена госпитальеров. Госпитальеры — военно-монашеский орден, возникший в начале XII в. из гостеприимного дома Св. Иоанна, основанного в середине XI в. в Иерусалиме. К 1120 г. орден помимо милосердных обязанностей (забота о пилигримах и больных) стал выполнять военные функции.

8 февраля 1250 г.

В тексте hommes lige — вассалы, принесшие «тесный» оммаж. «Тесный» оммаж подразумевал, что вассал будет хранить верность только одному сеньору.

Али (ок. 600–661) был не дядей, а зятем Мухаммада. См. приложение, с. 331.

См. приложение, с. 331.

Пелисса (pelice) — разновидность одежды.

Вечером 8 февраля 1250 г.

Среда, 9 февраля 1250 г.

Бейбарс аль-Бундукдари — мамлюкский военачальник, уничтожил отряд графа д'Артуа в Мансуре. Султан Египта в 1261–1277 гг. Остановил продвижение монголов в битве при Айн Джалуде (3 сентября 1260 г.). Став египетским султаном, начал последовательное наступление на позиции христиан в Святой земле: в 1263–1272 гг. он захватил опорные города и крепости христиан — Цезарею, Арсуф, Бофор, Сафед, Антиохию, Крак де Шевалье.

11 февраля 1250 г.

Карл Анжуйский стал королем Сицилийским в 1266 г.

Журналь — земельная мера, равная площади, которую можно вспахать плугом за день.

Подробности этого происшествия неизвестны.

См. приложение, с. 332–333.

В тексте — de la Haulequa, от араб, haulequa, halca, что означает «окружение», «охрана».

Речь идет о крестовом походе французских баронов в 1239 г. под предводительством графа Шампанского Тибо IV. Во время неосторожной вылазки Генриха графа де Бара, Гуго IV герцога Бургундии, Амори де Монфора, Готье де Бриенна и Жана д'Ибелена, задумавших вопреки мнению Тибо IV напасть на авангард египетских войск под Газой, крестоносцы были захвачены врасплох и наголову разбиты (13 сентября 1239 г.). Потери составили 1200 человек убитыми и 600 раненными; Генрих де Бар был в числе погибших, Амори де Монфор попал в плен. Эта битва вызвала в Западной Европе большой резонанс; сам Жуанвиль вспоминает о ней пять раз.

Речь идет о Бейбарсе, см. примечание 239.

Бейбарс напал на королевство Малую Армению, союзную христианским государствам Святой земли, в 1266 г.

Туран-шах, см. примечание 211.

В Месопотамии.

В тексте — son aieul, дед. Дедом Туран-шаха был аль-Камил, который к 1239 г., когда происходили описываемые события, уже умер. Таким образом, речь может идти только о отце Туран-шаха, аль-Салихе Аййубе.

Скорее всего, это была цинга.

Французский историк Ж. Монфрен предлагает сравнительный ряд: в 1255 г. в Руане корова стоила примерно около 1 ливра, баран — 4 су 6 денье, свинья — 10 су.

Барбакан — обычно укрепление перед крепостными воротами города или крепости.

6 марта 1250 г.

Потери крестоносцев были очень велики: по словам брата короля, Карла Анжуйского, из тридцати двух отрядов (bataille), выступивших в поход из Дамьетты, в обратный путь двинулось не более шести.

5 апреля 1250 г.

Деревня Муньят Абу-Абдаллах, неподалеку от Шаримшаха.

Филипп де Монфор — французский сеньор, сын Ги де Монфора, сеньора де Ла-Ферте-Але, племянник Симона IV де Монфора. В 1239 г. прибыл в Святую землю в войске крестоносцев под командованием Тибо IV. В Святой земле женился на дочери Раймунда-Рулена Антиохийского, получившей от отца права на сеньории Торон и Шатонёф. В 1243 г. захватил и присвоил себе власть в одном из самых крупных городов Иерусалимского королевства, Тире. В 1270 г. был убит по приказу султана Бейбарса.

Турнирная кольчуга была более тяжелой.

В тексте — cellerier; в данном случае означает служащего, ответственного за сохранение провизии.

Вероятно, речь идет о сарацине, жившем на Сицилии или в Южной Италии, принадлежавших германскому королю Фридриху II: известно, что Фридрих поселил в Лучере сарацин, поставлявших ему в войско конных лучников.

В тексте — chastel; в данном случае надстройка на корме корабле.

В тексте — le grand amiral.

Император Фридрих II умер 13 декабря 1350 г.

На самом деле мать Жуанвиля приходилась Фридриху II более дальней родственницей.

Фридрих II поддерживал тесные связи с египетскими султанами. В 1227 г. египетский султан аль-Камил обратился к нему с призывом совместно выступить против султана Дамаска аль-Муаззама; используя дипломатические методы, император сумел договориться с египтянами о передаче Иерусалима христианам (Яффаский договор, 1229 г.); дружеские отношения и переписка между правителями Египта и императором продолжались до самой смерти Фридриха II.

В тексте — palefroy.

По матери Жуанвиль был двоюродным братом графа де Монбельяра и его брата, Ами, сеньора де Монфокона.

Формально не император Фридрих II был королем Иерусалимским, а его сын Конрад, рожденный в браке с Изабеллой, королевой Иерусалимской, дочерью короля Жана де Бриенна.

Шателен — комендант замка.

Речь идет о супруге Людовика Маргарите Прованской, которая оставалась в Дамьетте.

28 апреля 1250 г.

В тексте — evesques; скорее всего, Жуанвиль так называет имамов.

Фарас аль-Дин Актай, мамлюкский военачальник, казнен в 1254 г. по приказу султана Айбега.

Св. Агнесса была чудесным образом спасена от гибели на костре; затем её зарезал палач.

См. § 284.

5 мая 1250 г.

Филипп де Немур впоследствии стал камергером короля.

Жан Клеман, сир дю Мец в Гатине.

Монашеский орден тринитариев (Троицы) был основан в 1198 г. для выкупа пленных христиан.

7 мая 1250 г.

Жуанвиль сам себе противоречит, поскольку позднее он напишет, что Гийом Фландрский еще оставался в Акре.

Командор тамплиеров в королевстве Иерусалимским был главным казначеем ордена.

Орден тамплиеров помогал переводить денежные средства из Западной Европы в Святую землю, выдавая взамен денег вексель: по нему получателю выдавали в пункте прибытия искомую сумму. Постепенно орден тамплиеров стал практиковать и другие финансовые операции, связанные с хранением, переводом и заведованием денежных средств. Известно, что до начала XIV в. казна королевства Франция находилась в главной резиденции ордена в Париже, Тампле.

Людовик IX пробыл в плену чуть больше месяца.

В тексте gallon — легкое судно.

Скорее всего речь идет об одном из представителей династии Аййу-бидов, по-прежнему правивших в Алеппо и Дамаске; после смерти их родственника Туран-шаха он выдвинули претензии на Египет. Возможно, посланник прибыл от имени султана Дамаска а ль-Назира Юсуфа в надежде заключить договор, направленный против мамлюков, узурпировавших власть у потомков Саладина.

Иерусалимским королем Жаном де Бриенном, возглавившим крестовый поход в Египет в 1218–1221 гг.

Triste (франц.) — печальный.

Отряды итальянцев, которые Людовик нанял на службу.

В тексте — tables; игра, похожая на триктрак.

Сын Филиппа де Немура, паж короля, затем стал маршалом Франции, умер в 1270 г. во время Восьмого крестового похода в Тунис.

Азартные игры такого рода, будучи традиционным развлечением знати, были нежелательны во время крестовых походов.

См. § 332.

Готье, епископ Акры, ум. в 1253 г.

Вероятно 12 июня 1250 г.

Вероятно, 19 июня 1250 г.

Яффа находилась на границе с египетскими владениями.

В тексте — mesire.

Боэмунд V, князь Антиохии и граф Триполи, ум. в 1252 г.

В 1250 г. Жуанвилю исполнилось двадцать пять лет.

Жеребчики (poulains) — насмешливое прозвище, которое западноевропейцы дали потомкам крестоносцев, выросшим в заморских государствах.

Тире.

26 июня 1250 г.

Королевы Бланки, матери Людовика IX, правившей в отсутствие сына.

25 июля 1250 г.

Вероятно, Жуанвиль имеет в виду свое путешествие к гробнице Св. Иакова в испанский город Кампостелу, бывший одним из признанных центров средневекового паломничества.

Пьер де Виллебеон, один из приближенных советников Людовика IX, умер во время крестового похода на Тунис.

Эмбер де Боже умер в 1250 г.

10 августа 1250 г.

Вместе с братьями короля уехали приближенные Людовика Симон де Нель и Эрар де Валери. Людовик передал с уезжающими послание к прелатам, баронам, рыцарям, горожанам и прочим жителям Французского королевства: в нем он сообщал о перемирии, заключенном на десять лет с египтянами, и объяснял, что нарушение мамлюками условий этого соглашения вынудило его отказаться от решения вернуться из Святой земли. Он остается, писал король, чтобы добиться освобождения пленников из Египта и восстановить оборонительные укрепления городов и замков Святой земли.

Фридриху II не доверяли из-за его дружеских отношений с мусульманами.

Аль Назир аль-Юсуф, эмир Алеппо, после убийства в 1250 г. Туран-шаха стал султаном Дамаска.

После убийства Туран-шаха мусульманский Ближний Восток снова оказался в состоянии политического раскола: если раньше им управляли представители династии Аййубидов, потомки султана Саладина, то теперь Египет стал мамлюкским. Аййубиды, старавшиеся вернуть себе контроль над Египтом, 2 февраля 1251 г. были наголову разбиты мамлюками в битве при Аббазе. И та и другая сторона принялись искать союза с Людовиком IX.

В тексте — artilleur. Аль-Назир разрешил посланцам короля Людовика закупить снаряжение и материалы в Дамаске в надежде привлечь крестоносцев на свою сторону.

Речь идет о битве при Монжизаре (25 ноября 1177 г.), в которой молодой иерусалимский король Балдуин (Бодуэн) IV (1174–1185), в детстве заболевший проказой, застал врасплох и наголову разгромил численно превосходившее войско египетского султана Саладина.

Единица веса, чаще всего использовалась для драгоценных металлов. Во Франции известна с середины IX в. В разных областях была своя марка. Так турская марка равнялась 244,75 гр.

См. § 444. Среди прочих соображений, мешавших Людовику принять предложение дамасского султана, было опасение за судьбу христиан, находившихся у египтян.

Готье IV, граф де Бриенн, см. § 527–538.

Маргарита де Рейнель, мадам де Сайетт (Сидон).

Дочь Готье звали Алисой.

Золотой безант, вероятно, был равен 10 турским су или 120 денье.

Родственники покойного делали пожертвования из своих средств; только король жертвовал свои деньги, но в этом случае поступился данной привилегией.

В тексте — hargaus.

В 1251 г. пост начался 1 марта.

Рауль де Кевр, граф Суассонский, супруг королевы Кипрской Алисы, второй дочери Генриха II Шампанского.

См. § 528–538.

Несториане — представители течения в христианстве, основанного Нестором, патриархом Константинопольским в 428–431 гг., считавшим, что Христос лишь впоследствии обрел божественную природу, а сначала был человеком. Осуждено как ересь на Эфесском церковном соборе в 431 г. Несторианство распространилось в Иране и Средней Азии. Несторианином был командующий монгольскими войсками в Сирии Китбука.

Возможно, что Аланер привел с собой норвежских крестоносцев; их король Хакон IV собирался отправиться в поход вместе с Людовиком IX, но затем переменил свое решение.

Жуанвиль ошибается: в Цезарею прибыл не Наржо де Туей, а его сын Филипп. Он присутствовал в лагере крестоносцев в июле 1251 г. Наржо (ум. в 1241 г.) занимал видное место при дворе Латинской империи

Константинополя; он был женат на дочери Феодора Враны и Агнессы Французской, сестры короля Филиппа-Августа (сначала она была замужем за Андроником I Комнином, византийским императором в 1183–1185 гг.). Таким образом, Филипп приходился близким родственником Людовику IX.

Иоанн III Дука Ватац, император Никейского государства (1221–1254), образованного византийцами после захвата крестоносцами Константинополя в 1204 г. во время Четвертого крестового похода. Существенно расширил территорию Никейского государства, в результате чего владения Латинской империи фактически свелись к Константинополю и его пригородам.

Жуанвиль должен был состоять на королевской службе до Пасхи (16 апреля) 1251 г.; по новому соглашению с Людовиком этот срок продлевался до Пасхи (31 марта) 1252 г.

Жуанвиль скрупулезно различает рыцарей, находившихся у него на жаловании, и рыцарей, подчинявшихся его командованию, но жалование получавших от короля.

1 октября 1251 г.

Подобное наказание предписывалось уставом как госпитальеров, так и тамплиеров: провинившийся ел, сидя на земле, со своего плаща до тех пор, пока не получал прощение.

Орден тамплиеров, являвшийся значимой военно-политической силой на Ближнем Востоке и официально подчинявшийся Папе Римскому, еще в XII в. начал проводить свою собственную внешнюю политику, часто не совпадавшую с намерениями официальных властей Святой земли, и вмешиваться во внутриполитические дела. Особенно заметно это было в княжестве Антиохийском и графстве Триполи, где орден построил немало мощных крепостей и активно вмешивался в дела управления. До 1187 г. тамплиеры пользовались в Иерусалимском королевстве ограниченным влиянием: королевская власть была слишком сильна. Тем не менее известно несколько случаев, когда рыцари ордена Храма шли наперекор воле иерусалимских государей: в 1173 г. несколько рыцарей тамплиеров перебили посланцев ассассинов, только что заключивших договор с королем Амори. Потребовалось личное вмешательство короля, чтобы схватить виновных, так как великий магистр Эд де Сент-Аман отказывался выдать их правосудию. После падения Первого Иерусалимского королевства (1187 г.) влияние тамплиеров только возросло: внутренние распри баронов и итальянских купеческих факторий, слабость королевской власти, шаткое положение государства сделали орден одной из самых активных политических сил в регионе; Гуго де Жуй после его изгнания из Святой земли стал магистром ордена в Каталонии.

Людовик IX задумывался о союзе с египтянами еще летом 1251 г.; этот замысел был воплощен в марте 1252 г. По условиям перемирия, заключенного сроком на пятнадцать лет, египтяне освобождали всех христиан, попавших в плен с 1226 г., возвращали крестоносцам все земли к западу от Иордана, включая Иерусалим, Хеврон и Наблус. Мусульмане оставляли за собой только четыре крепости: Газу, Дорон, Гибелин и Гран-Герен.

Крестоносцы безрезультатно прождали египтян в Яффе чуть больше года, с мая 1252 по июнь 1253 г.

Жан, сын Альфонса де Бриенна (ум. в Тунисе в 1270 г.) и Марии, графини д'Э, внук иерусалимского короля Жана де Бриенна. В то время он еще не был графом д'Э.

Боэмунд VI, князь Антиохийский с 1251 г., сын Боэмунда V и Лючии де Сеньи, племянницы Папы Римского Иннокентия III.

В XIII в. графство Триполи принадлежало князьям Антиохийским.

Жуанвиль так называет армянское государство, существовавшее на территории современной Армении.

Мария, сестра кипрского короля Генриха.

События, о которых дальше расскажет Жуанвиль, произошли в 1244 г. Бароны Святой земли вместе с тамплиерами вмешались в распри Аййубидов, поддержав военную кампанию султана Дамаска, эмиров Трансиордании и Хомса против египетского султана взамен на обещание отдать им часть Египта. В ответ султан Египта призвал на помощь отряды хорезмийцев (у Жуанвиля их возглавляет «император Персии») По пути хорезмийцы захватили Тивериаду и Иерусалим. Битва при Форбии (17 октября 1244 г.), к северу от Газы, завершилась для христиан и их союзников страшным разгромом. Почти все христианское войско погибло; Готье де Бриенн, граф Яффы и великий магистр ордена госпитальеров попали в плен. Последствия этого поражения самым негативным образом сказались на положении Святой земли: христиане навсегда утратили Иерусалим, хорезмийцы наводнили земли Иерусалимского королевства, сведя владения христиан к узкой полосе на побережье, египетский султан в октябре 1245 г. занял Дамаск, восстановив на время единство Египта и Дамаска.

Аль-Мансур Ибрагим, эмир Хомса (Эмессы или Ла Шамеля).

Роберт, патриарх Иерусалимский с 1239 г.

Эмир Хомса аль-Мансур Ибрагим разбил хорезмийцев в октябре 1246 г.

Египетскому султану аль-Салиху Аййубу.

Жуанвиль возвращается к событиям 1253 г.

Мир между дамасским султаном и египетскими мамлюками был заключен в апреле 1253 г. при посредничестве багдадского халифа. Аль Назир оставил мамлюкам южную часть Иудеи и Трансиордании, включая Газу, Иерусалим и Наблус.

Рамла находилась на полпути между Иерусалимом и Яффой.

Военно-монашеский орден Св. Лазаря набирался из рыцарей, заболевших распространенным в средние века заболеванием — проказой: был основан в 1112 г., первоначально для лечения прокаженных.

6 мая 1253 г.

Жан II сеньор Арсуфа, коннетабль Иерусалимского королевствас 1251 г.

На землях в пригородах Акры выращивали провизию для городского населения. Дамасское войско мстило христианам за сговор с египтянами.

Кладбище Св. Николая находилось на северо-востоке Акры.

Сидон, — в Святой земле французский король предпринял впечатляющую программу постройки или реставрации крепостных укреплений городов и замков Иерусалимского королевства. Зимой 1250–1251 гг. был обнесен крепостной стеной бург, примыкавший к Акре с северной стороны; 29 марта 1251 г. начали реставрировать укрепления Цезареи, которую обнесли глубоким рвом стеной с шестнадцатью башнями; в марте 1252 г. приступили к восстановлению стен Яффы; после нападения войск аль-Назира на Сидон в мае 1253 г., о чем Жуанвиль повествует ниже, король распорядился подновить стены «Морского замка» и обнести город стеной с крепостью, которую прозвали «Замком на суше». Строительные работы в Святой земле продолжались до самого отъезда короля во Францию в 1254 г. В результате этих работ сеть оборонительных укреплений Святой земли, серьезно пострадавшая после битвы при Хаттине в 1187 г., была практически полностью восстановлена.

Возможно, речь идет о предводителе королевских арбалетчиков Тибо де Монлиаре.

Так называемый «Морской замок».

В данном случае нижний город (у подножия цитадели — верхнего города), где жило основное население города; как правило, нижний город тоже был окружен крепостной стеной, которую в Сидоне не успели достроить.

В июле 1191 г.

Гуго III Бургундский (ум. в 1193 г.) приходился прапрадедом Роберту Бургундскому, умершему в 1305 г., когда Жуанвиль еще не закончил свою книгу. События, о которых повествует Жуанвиль, произошли до июля 1192 г.

В тексте — aussi preu homme.

В тексте — aussi preudomme.

Общая сумма затрат Людовика Святого на строительство и реставрацию укреплений Святой земли превышала 100 тысяч ливров.

29 июня 1253 г.

Жуанвиль ошибается: Наблус был древним городом Шхемом (Flavia Neapolis), а Самария находилась от него поблизости.

Песчаная равнина на юге Акры.

Арабский город Баниас, в древности — Панеас.

Вероятно, рыцари ордена Св. Марии Тевтонской, основанного в 1198 г.

Мф. 15, 21–28; Мк 7, 24–30.

Pez (старофр.) — особая плитка или доска с изображением распятия, которую с середины XIII в. целовали после окончания службы в знак примирения с Господом.

Мануил I Комнин, император Трапезунда, носивший титул Великого Комнина. Трапезундская империя была основана Алексеем I Комнином, потомком византийского императора Андроника I, в 1204 г. на востоке Малой Азии и просуществовала до 1461 г.

Не совсем ясный отрывок; по-видимому, речь идет о восточных луках, состоявших из нескольких частей, скрепленных друг с другом.

Бланка (1253–1323), дочь Людовика IX, в 1269 г. вышла замуж за сына кастильского короля АльфонсаХ Фердинанда Кастильского (де ла Серда) (1225–1275).

1 ноября 1253 г.

По легенде, Тортозскую церковь заложил сам Св. Петр. Чтобы попасть в нее, Жуанвилю пришлось проехать примерно 200 км.

Подобные окаменелости часто встречались на побережье к северу от Бейрута.

Королева Бланка Кастильская умерла 26 или 27 ноября 1253 г.

Изабелла (1242–1271), дочь Людовика IX, в 1255 г. вышла замуж за Тибо V, графа Шампанского и короля Наваррского.

21 апреля 1254 г.

У Акры была дурная репутация, поскольку туда прибывали все, кому было назначено совершать паломничество во искупления свершенных грехов. Жак де Витри, епископ Акры, описал картину падения нравов в этом городе. Для Жуанвиля бойня, устроенная во время штурма Акры мусульманами в 1291 г., являлась естественным воздаянием за грехи жителей.

Пасха 1254 г. начиналась 25 февраля.

24 апреля 1254 г.

25 апреля 1254 г.

В тексте — mestre queu. Кухмейстер — глава кухонной службы короля.

Рауль Гропарми, 24 декабря 1261 г. стал кардиналом-епископом Аль-бано, умер в Тунисе в 1270 г.

Популярный у пилигримов храм в Лотарингии.

Бланка Французская, сестра короля Филиппа IV Красивого, в 1300 г. была выдана замуж за Рудольфа, сына германского императора Альбрехта I Габсбурга.

См. § 39–41.

Возможно, тот же сержант короля, о котором Жуанвиль рассказывает в § 385.

Пантеллерия, итальянский остров между Сицилией (к юго-западу от нее) и Тунисом.

Конрад II (Конрадин), внук императора Фридриха И, король Сицилии в 1252–1258 гг., казнен по приказанию Карла Анжуйского в 1268 г.

В тексте — beguines. Возможно, речь идет просто о благочестивых женщинах, которых выбирали, чтобы прислуживать королеве.

Хлебодар (panetier) — придворный чин, прислуживающий королю за трапезой и разрезающий хлеб; в XIII в. хлебодар ведал королевской хлебной службой.

Карлу Анжуйскому. См. примечание 124.

Иоланда де Шатийон, вдова Аршамбо VII де Бурбона, умершего на Кипре в 1249 г.; жена, которая отправилась вместе с ним в крестовый поход, отвезла его тело на родину.

3 июля 1254 г.

Гийом де Понтуаз, около 1258 г. стал епископом Оливы, в Морее, ум. в 1263 г.

Аббат пожаловался королю на герцога Бургундского Гуго IV: не добившись от клюнийцев выплаты денег, который монастырь должен был предоставить для подготовки к крестовому походу, герцог наложил арест на приорства Клюни, находившиеся на землях бургундского герцогства. Людовик Святой приказал Гуго вернуть аббату отнятые владения, не дожидаясь возвращения долга.

Кордельерами во Франции называли монахов-францисканцев из-за шнура (cordelette), которым они подпоясывались.

Гуго де Линь (де Баржоль) (ум. в 1257 г.) — монах-францисканец, представитель крайнего направления ордена — спиритуалов, ратовавших за соблюдение первоначальных принципов существования нищенствующего монашества, сформулированным Св. Франциском Ассизским (евангельской бедности, нестяжательства, жизнь посредством подаяния).

Вероятно, в книгах античных авторов.

Мать Жана де Жуанвиля в первом браке была замужем за Эмоном де Фосиньи, от которого родила двух дочерей, Беатрису и Агнессу, сводных сестер будущего сенешала Шампани. Младшая, Агнесса, в 1223 г. вышла замуж за Пьера, будущего графа Савойского: их дочь, Беатриса, о которой упоминает Жуанвиль, вышла замуж за Гига И, дофина Вьеннского; Жан де Шалон был братом Беатрисы д'Осонн: его сын Гуго в 1236 г. женился на Алисе Меранской, которая принесла ему графство Бургундское.

В XIII в. парламент был судебной сессией королевской курии, на которой выслушивали истцов и ответчиков. В царствование Людовика IX парламент начинает заседать в Париже; его собрания становятся периодичными, уточняется процедура. Во второй половине XIII в. начинает меняться состав парламента: королевских вассалов постепенно сменяют профессиональные юристы, как клирики, так и миряне, получившие университетское образование («мэтры»). Усиление роли парламента связано с постепенным усилением королевской власти и расширением королевских владений в XIII в.: в обычай входит апеллировать в королевскую курию из трибуналов, возглавляемых чиновниками короля: бальи и сенешалами. Мало-помалу формируется представление о короле, как о верховном судье всего королевства, а о парламенте — как о высшей судебной инстанции Франции, куда может обратиться за справедливым приговором каждый подданный. Рост королевского домена и увеличение числа обращений в парламент потребовали регистрации вынесенных приговоров и создания парламентского архива; все более сложной становилась и структура парламента — в 1291 г. были учреждены комиссии, которые отдельно друг от друга принимали жалобы, иски и апелляции, проводили расследования и выносили окончательный приговор.

Король должен был уладить спор о наследстве Тибо IV, графа Шампанского и короля Наваррского (ум. в 1253 г.), возникший между его дочерью, Бланкой, вышедшей в 1236 г. замуж за графа Бретонского Жана, и сыном Тибо V, родившимся около 1240 г.

Жуанвиль намекает, что шампанские сеньоры боялись, как бы из любви к королю он не пожертвовал интересами Тибо Шампанского.

Маргарита Наваррская, третья супруга графа Тибо IV, и регентша при своем сыне.

6 апреля 1255 г.

Виелла — музыкальный инструмент с пятью струнами, на котором играли изогнутым смычком.

Пьер, епископ Шалонский в 1248–1261 гг.

У светского покровителя (advocatus) было право сохранять аббатство под своим надзором, пользуясь его доходами, на тот период, пока не выберут нового аббата, а также фактически оказывать решающее влияние на его выборы. Жуанвили были покровителями монастыря Сент-Юрбен с начала XI в.

Покровительство (garde) — право светской опеки над монастырем; покровитель или защитник (advocatus), как правило, влиятельный светский сеньор, пользовался прерогативами светской власти аббата над монастырскими землями и людьми и при необходимости защищал аббатство и его интересы. Взамен покровитель получал от аббатства доходы и ряд дополнительных прав, в том числе право постоя. Иногда покровительство приводило к фактическому совладению монастырским имуществом между настоятелем аббатства и светским покровителем. Подобное положение вещей нередко становилось причиной затяжных споров между аббатом и покровителем; Архиепископ Реймсский Фома де Бомец (1251–1263) претендовал на покровительство над аббатством, равно как и над его замком и принадлежавшими ему двадцатью четырьмя деревнями. В своих архивах Фома нашел доказательство, что в свое время Филипп Август передал право покровительства над аббатством реймсскому архиепископу. Дело рассматривалось на заседании королевского совета, и решение было принято в пользу короля. Все попытки Фомы де Бомеца вынести тяжбу на рассмотрение суда пэров или обратиться с апелляцией к римской курии не увенчались успехом: французские епископы его не поддержали. В 1268 г. преемник Фомы, архиепископ Жан де Куртене уступил королю право покровительства над аббатством.

Речь идет о реликвиях Страстей Господних, которые хранились в специально построенной для этой цели Св. Часовне (Сент-Шапель): гвоздь из креста, на котором был распят Иисус Христос, и терновый венец, купленный у императора Константинопольского в 1238 г.

Возможно, архиепископ Реймсский рассчитывал получить покровительство над аббатством Сен-Корней де Компьень.

Вероятно, Пьер де Шан (ум. в 1259 г.) или Пьер де Минеи (1260–1276).

Король секвестрировал светское имущество аббатства за задолженность.

Аббатству было выгоднее, чтобы его покровителем был король, находившийся далеко, нежели Жуанвиль, который был сеньором большей части монастырских земель. Плата за покровительство была довольно тяжким бременем, поэтому между Жуанвилем и монахами Сент-Юрбена постоянно вспыхивали конфликты. 21 мая 1266 г. аббат Сент-Юрбена Жоффруа вызвал сенешала Шампани на королевский суд. Именно тогда король высказался в пользу Жуанвиля, отказавшись рассматривать дело в суде, о чем и рассказывает Жуанвиль. Впрочем, вердикт Людовика Святого не положил конец столкновениям Жуанвиля и монахов Сент-Юрбена. В конец концов, в 1308 г. сенешал отказался от покровительства над аббатством в пользу короля Филиппа IV Красивого, взамен получив 1200 ливров, которые должны были выплатить ему монахи.

Английский король Генрих III высадился во Франции с супругой и сыном Эдмундом 14 ноября 1259 г. На самом деле этой поездке предшествовали длительные переговоры, закончившиеся подписанием 28 мая 1259 г. Парижского мирного договора представителями французской и английской сторон. Ратификация договора англичанами состоялась 10 февраля 1259 г. в Вестминстере. Таким образом, Генрих III прибыл в Париж для того, чтобы лично скрепить примирение с французской династией принесением оммажа.

По феодальному праву лишить вассала его земель было возможно только в случае нарушения им его обязанностей перед сеньором; постепенно сложилась норма, когда вассалы могли пожаловаться на своего сеньора в курию верховного сюзерена, в чьем качестве в XII–XIII вв. старались утвердиться французские короли. Формально поводом для лишения английского короля Иоанна Безземельного, отца Генриха III, его владений во Франции послужило обращение в курию короля Филиппа Августа графа де ла Марша Гуго IX де Лузиньяна с жалобой на английского короля, который женился на Изабелле Ангулем- ской, уже обрученной с Гуго. Филипп Август воспользовался удобным случаем и вызвал Иоанна Безземельного, как своего вассала, держать ответ за ущемление прав графа де ла Марша. Когда английский король отказался явиться на зов своего сеньора, курия французского короля огласила приговор о конфискации владений Иоанна во Франции. Впрочем, французская пропаганда охотно связывала эту конфискацию с предполагаемым убийством Иоанном своего племянника, Артура, графа Бретонского, который находился у него в плену (1203 г.). Практически сразу после вынесения приговора о конфискации войска Филиппа захватили Нормандию (1202–1204 гг.) и фьефы Иоанна к северу от Луары (1204–1206 гг). По Шинонскому договору о перемирии от 18 сентября 1214 г. Иоанн Безземельный признал справедливость приговора, вынесенного курией Филиппа Августа, отказавшись от наследства своего отца Генриха II Плантагенета и сюзеренитета над Бретанью. В свою очередь, английская сторона ссылалась на Лондонский договор, подписанный Людовиком VIII (в то время еще наследным французским принцем), который обязался вернуть юному королю Генриху III все земли, захваченные французами у его отца Иоанна Безземельного.

Условия Парижского мирного договора (28 мая 1258 г.) были следующими: Генрих III отказывался от Нормандии, Анжу, Турени, Мэна и Пуату; Людовик Святой уступал английскому королю Генриху III Керси и Ажан, обязывался выплачивать в течение двух лет сумму, равную содержанию пятьсот рыцарей. После смерти брата Людовика, Альфонса де Пуатье часть Сентонжа также должна была отойти к английскому королю. Была урегулирована юридическая сторона вассально-ленных отношений французских и английских государей: Генрих III должен был принести оммаж Людовику за свои владения во Франции, в том числе за Гасконь, Байонну и Бордо.

Главным последствием Парижского договора было то, что сюзеренитет французского короля снова распространялся на всю Францию, тогда как первую половину XIII в. английские государи отказывались признавать себя вассалами Капетингов. В Париже 4 декабря 1259 г. Генрих III в торжественной обстановке принес оммаж Людовику Святому, признав себя его вассалом за свои французские владения.

У графа Шалонского Жана было двое сыновей: старший, Гуго, граф Бургундии (будущего Франш-Конте) по праву своей супруги, Алисы и младший, рожденный во втором браке с Изабеллой де Куртене. С 1251 г. Жан предпринял шаги, направленные на то, чтобы передать все свое наследство младшему сыну: вследствие этого в 1251–1255 гг. между Жаном и его сыном Гуго началась война. После вмешательства короля в 1256 г. Жан уступил и согласился соблюдать права старшего сына и наследника.

Война между Тибо II Наваррским (V графом Шампанским) с одной стороны, и недавних противников Жана Шалонского и Гуго Бургундского вспыхнула из-за аббатства Люксей, монахи которого, страдавшие из-за поборов отца и сына во время их междоусобной борьбы, решили искать покровительства Тибо. Король Наваррский согласился на их просьбу и договор о его покровительстве над аббатством был заключен 26 июля 1258 г. Жан и Гуго, посчитав случившееся нарушением их прав, заручились поддержкой графа Тибо де Бара и начали боевые действия, захватив Люксей. При посредничестве Людовика Святого стороны удалось примирить.

Война началась из-за спорных сюзеренных прав над лотарингской землей Линьи-ан-Барруа. В 1231 г. граф Генрих II де Бар отдал Линьи в приданое за своей дочерью Маргаритой, которая выходила замуж за графа Люксембургского Генриха: но при этом Генрих де Бар выдвинул условие, что держатели Линьи будут приносить оммаж только ему, графу де Бару, тогда как он был обязан приносить оммаж графу Люксембургскому. Спустя время в дело вмешался Тибо IV, король Наваррский и граф Шампанский, который добился, чтобы его признали сеньором некоторых земель в Линьи. В 1265 г. граф Валеран де Люксембург, брат графа Генриха Люксембургского в свою очередь признал графов Шампанских своими сеньорами за замок и шателлению Линьи, нарушив условия договора 1231 г. В ответ граф Тибо де Бар с союзниками в 1266 г. захватили Линьи. В решающей битве при Прени Тибо разбил своих противников и захватил в плен графа Люксембургского Генриха. Тогда Тибо V Наваррский вторгся в Барруа. После этого враги обратились к арбитражу Людовика Святого. После двух лет дело было улажено: Тибо V временно получал замок Линьи, который он затем должен был пожаловать графу Люксембургскому, в свою очередь жаловавшему замок своему брату Валерану. Генрих Люксембургский получал свободу и выплачивал Тибо де Бару денежную компенсацию в размере четыре тысячи ливров за отказ от сюзеренитета над Линьи.

Известно, что с февраля 1256 по февраль 1257 г. из 64 000 ливров, составивших расходные средства королевского двора, на милостыню пошло около 10 %.

Бенефиций — в данном случае церковная должность, вместе с владением или доходом, за счет которого жил служитель Церкви. Под бенефицием могли понимать, как епископство или аббатство, так и приход или службу в часовне. На право передавать бенефиции претендовали как высшие светские власти, так и папство, что было постоянным источником конфликтов.

Жуанвиль не случайно указывает на особое место нищенствующих орденов при Людовике Святом, которого некоторые современники звали «королем монахов»: представители нового течения в монашестве, францисканцы и доминиканцы, в отличие от старых орденов, избравших путь созерцания и молитвы, являли собой образец монашества деятельного и следующего заветам евангельской жизни. Форма благочестия, выбранная монахами нищенствующих орденов, была, по-видимому, особенна близка Людовику, который после крестового похода стал придерживаться аскетичного образа жизни. С другой стороны, Людовик, в своем стремлении даровать подданным справедливый суд и пресечь злоупотребления королевских чиновников, охотно прибегал к помощи францисканцев и доминиканцев, чьи моральные устои казались ему более подходящими для подобных поручений: во время первых ревизий королевства король чаще всего отправлял в роли ревизоров братьев проповедников или миноритов. Доминиканцы занимали особую нишу в управлении короля: именно им Людовик с согласия папства вверил вести инквизиционное расследование в Южной Франции, где еще были сильны позиции приверженцев катарской ереси.

Этьен Буало (ок. 1200–1270), выходец из знати Иль-де-Франс. Прево Орлеана (1259 г.), прево Парижа (1261 г.). Последний из прево Парижа, кто получил свою должность на откуп. Автор «Книги ремесел».

Эти установления также принято называть «великим ордонансом» из-за размаха предложенных нем мер. Фактически Людовик Святой выдвинул в ордонансе продуманную программу по реформе администрации, правосудия и нравственного очищения во Французском королевстве. Характерно, что между высадкой Людовика в Йере и обнародованием ордонанса в декабре 1954 г. прошло всего шесть месяцев. Ряд исследователей предполагают, что за несколько недель, проведенных в Южной Франции, Людовик мог познакомиться с ситуацией, сложившейся в Лангедоке под властью королевских чиновников — сенешалов, привлечь к работе данные ревизорского расследования 1247 г. По-видимому, сильное воздействие на короля оказали и евангелистические идеи Гуго де Диня о царствии справедливости на земле. Не стоит забывать и о стремлении Людовика Святого искупить грехи, из-за которых ему не было дано отвоевать у мусульман Святой Град.

Ревизоры (enquesteurs) — королевские комиссары, которых посылали из центра на места принимать жалобы населения на злоупотребления местной администрации, бальи, сенешалов, прево и прочих. Первое крупное расследование деятельности королевских чиновников на местах с помощью ревизоров провел Людовик IX в 1247 г. перед тем, как отправиться в крестовый поход.

Согласно праву постоя, монастыри были обязаны предоставлять кров и провиант королям и их представителям во время их разъездов.

В тексте — bediaus.

Эта статья должна следовать после § 714, как замыкающая текст «великого ордонанса».

Бегинки — благочестивые женщины, жившие в общине, не принимая монашеского пострига.

Братья ордена Мешков — братья августинской конгрегации Святого Эгидия или «братья покаяния во имя Иисуса Христа»; были прозваны «мешками» или «мешковатыми» за рясы из грубого материала.

Белые Плащи — монастырское братство, основанное в Париже в 1258 г. у стены Филиппа Августа; были прозваны «Белыми Плащами» из-за цвета своих одеяний.

Тампль — резиденция ордена тамплиеров Париже, где до начала XIV в. хранилась казна Французского королевства.

Григорий X, Папа Римский в 1271–1276 гг. Созвал в 1274 г. вселенский Лионский собор.

2 мая -16 апреля 1267 г.

24 марта 1267 г.

Реймсская саржа была тканью посредственного качества.

Эта церковь находилась неподалеку от королевского дворца на острове Сите.

В Сент-Шапель на острове Сите хранилась частица Истинного креста, на котором был распят Иисус Христос.

Филипп, наследный принц, Жан Тристан, граф Неверский и Пьер, граф Алансонский.

Крестовый поход продлился с 1 июля 1270 г., когда король отплыл из Эг-Морта, до 30 октября 1270 г. Целью крестоносцев был выбран Тунис, который, возможно, мог послужить базой для нападения на Египет. После успешной высадки в войске крестоносцев началась эпидемия, вероятно дизентерии или тифа. От этой болезни 25 августа и скончался Людовик Святой. После его смерти крестоносцы заключили перемирие с эмиром Туниса и отступили, получив от тунисцев выплату военных издержек.

Талья — прямой налог в пользу сеньора или короля, взимаемый в случае особой необходимости или, по обычаю.

Высшие светские и церковные бароны Франции, выделяющиеся из остальной французской аристократии своими символическими и юридическими привилегиями, например, правом держать корону над головой монарха во время церемонии коронации. Изначально, в XII в. пэров было двенадцать: шесть церковных (архиепископ Реймса, епископы Лана, Бове, Нуайона, Шалона и Лангра) и шесть светских — герцоги Нормандский, Бургундский, Аквитанский, графы Фландрский, Тулузский и Шампанский. Создание пэров вписывается в перспективу соперничества французских и английских королей за преобладание во Франции в XII–XIII вв.: учреждая звания пэров, французский король Людовик VII (1137–1180) напоминал английскому королю Генриху II Плантагенету о его обязанностях французского барона и вассала.

В 1263–1264 гг. Людовик Святой перестроил усыпальницу французских королей в соборе Сен-Дени, приказав возвести надгробия над шестнадцатью могилами королей и королев, покоившихся там со времен Меровингов. Согласно существующей практике тело Людовика было разрезано и выварено в воде с вином: внутренности достались его брату Карлу Анжуйскому, который увез их в сицилийский город Монреале, а кости новый король Филипп перевез во Францию, где 22 мая 1271 г. они были захоронены в соборе Сен-Дени.

Подготовка к канонизации Людовика IX была начата папством еще в 1272 г. К лику святых Людовик был причислен только 4 августа 1297 г. папой Бонифацием VIII.

Филипп IV Красивый (1285–1314), внук Людовика Святого.

25 августа 1298 г.

Пьер Барбе, архиепископ Реймсский в 1273–1298 гг.

Этим человеком был сам Жуанвиль.

Филипп IV с Карлом графом де Валуа и Людовиком, графом д'Эвре.

В тексте — en un romant.

Bedier J. Jean de Joinville // Littérature française / Sous direction de Bedier J. Paris, 1923. P. 108–112. (Перевод Некрасова M. Ю.)

Paris G. Jean, sire de Joinville // Histoire littéraire de la France où Ton traite des progrès, de l'origine, de la décadence et du rétablissement des sciences parmi les Gaulois et parmi les François… T. 32. Suite du quatorzième siècle. Paris: V. Palmé: H. Welter (éd. facsimilée): F. Didot: Imprimerie nationale, 1898. P. 291–459.

Delaborde H.-F (Comte). Jean de Joinville et les seigneurs de Joinville, suivi d'un catalogue de leurs actes. Paris: Picard et fils, 1894.

Joinville, J. de. Histoire de S. Louis, IX du nom, roi de France… enrichie de nouvelles observations et dissertations historiques; avec les «Établissements de saint Louis», le «Conseil de Pierre de Fontaines», et plusieurs autres pièces concernant ce règne tirées des manuscrits, par Ch. Du Fresne, sieur Du Cange… Paris: S. Mabre-Cramoisy, 1668.

Du Cange Charles Du Fresne. Glossarium mediae et infimae latinitatis. Tomus septimus, Continet glossarium gallicum, tabulas, indices auctorum et rerum, dissertationes. Conditum a Carolo Sufresne Domino Du Cange; cum supplementis integris D. P. Carpenterii; adelungii, aliorum, suisque digessit G. A. L. Henschel. Parish's: F. Didot, 1850.

Joinville J de. Histoire de saint Louis, par Jehan, sire de Joinville: les Annales de son règne, par Guillaume de Nangis; sa vie et ses miracles, par le Confesseur de la Reine Marguerite. Le tout publié d'après les manuscrits de la Bibliothèque du Roi et accompagné d'un glossaire [par Melot, l'abbé Sallier et Capperonnier.] Paris: Impr. royale, 1761.

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Tome vingtième, contenant la première livraison des monuments des règnes de Saint Louis, de Philippe le Hardi, de Philippe le Bel, de Louis X, de Philippe V et de Charles IV, depuis MCCXXVI jusqu'en MCCCXXVIII. Publié par MM. Daunou et Naudet. Paris: imprimerie royale, 1840.

Joinville J. de. Mémoires de Jean, sire de Joinville, ou Histoire et chronique du très-chrétien roi saint Louis, publiés par M. Francisque Michel… précédés de dissertations par M. Ambr. Firmin-Didot et d'une notice sur les manuscrits du sire de Joinville par M. Paulin Paris… Paris: Firmin-Didot, fils et Cie, 1859.

Joinville J. de. Histoire de saint Louis, par Joinville. Texte rapproché du français moderne et mis à la portée de tous, par M. Natalis de Wailly… Paris: Hachette, 1865 etc.

Чистосердечная, приветливая и любезная натура (лат.).

Jean, sire de Joinville. Histoire de saint Louis. Paris; Didot, 1874. (Пер. M. Ю. Некрасова.)

Histoire de France. T. XX. P. 34, 118, 398 et 399. — Chroniques de Saint-Denis. Edition P. Paris. T. IV. P. 349, n° 3.

Histoire de France. T. XX. P. 68 et 69.

Le Nain de Tillemont L.-S. Vie de saint Louis, roi de France. Paris. 1847–1851. T. IV P. 350 et 351. Наталис де Вайи.

Мой ученый друг Леопольд Дели ль (Delisle) опубликует выдержки из этих расследований в «Recueil des Historiens de France».

Qui ex parte domini regis inquirebant de injuriis factis, sive ab ipso rege, sive a baillivis, praepositis seu servientibus ejusdem regis.

Haec autem ita difuse scripsimus ut injuria praepositorum, et etiam quod pauperes jus suum prosequi non possunt coram praepositis, domino régi manifestetur.

Однако примечательно, что гербы графа украшают чепрак коня и заднюю луку седла.

В отношении настоящего имени этого персонажа из-за разночтений в рукописях существует некоторая неопределенность. Г-н Дону называет его, согласно рукописи А, Жервез Desoraines или Descrangnes, а позже, согласно рукописи L, Des Croignes; в рукописи В написано De Croigne. Но поскольку есть латинские тексты, где он именуется de Escriniis, бесспорно, что после d надо ставить апостроф, а о из первого варианта следует заменить на с и что следует читать d'Escraines, d'Escrangnes или d'Escroignes; я принимаю первую форму, которая проще всех и эквивалентна двум другим.

Collection des historiens de Gaules et de la France… Paris. 1778–1840.20 vol. T. XXII. P. 506.

Главный элемент этого шифра — буква H, сохранявшаяся в монограмме по традиции, хотя имя LVDOVICVS в XIII в. уже не писалось как HLVDOVICVS.

Чтобы предотвратить мошенническое использование печати после смерти лица, которому она принадлежала, существовал обычай ломать ее или хоронить вместе с ним. Национальная библиотека располагает печатью королевы Констанции, второй жены Людовика VII, найденной в ее гробнице во время осквернения могил в Сен-Дени.

Людовик, милостью Божьей король Франции (буквально: французов) (пат.).

Прежде всего пятой буквой в слове Ludovicus, где стоит не U, а V.

Печать Людовика, милостью Божьей короля Франции, задерживаемого (буквально: действующего) в заморских странах (лат.).

Печать Бланки, милостью Божьей королевы Франции, или французов (лат.).

Бланка, дочь короля Кастилии (лат.).

Печать Маргариты, милостью Божьей королевы Франции, или французов (лат.).

Печать Жана, сеньора де Жуанвиля, сенешала Шампани (лат.).

Секрет сеньора де Жуанвиля (лат.).

Longnon A. La France en 1259 // Jean, sire de Joinville. Histoire de saint Louis. Paris; Didot, 1874.

Если сравнить карты времен царствования святого Людовика, входящие в эти атласы, с нашей, можно убедиться, что их авторы были далеки от точных представлений об основных чертах феодальной географии нашей страны. Что касается исторического атласа, изданного в Германии К. Шпрунером (Spruner von Mertz, Karl. Historico-geographische Handatlas. Gotha. 1861), он включает всего две карты по капетингскому средневековью: одна изображает Францию и Арелатское королевство по 1180 г., другая — те же страны с 1180 по 1460 гг.

Неудобство этих карт заключается в том, что на них изображены вместе группы феодальных владений, существовавшие в разное время. К тому же недостаточное знание истории французских провинций побудило ученого немецкого географа допустить ряд серьезных неточностей: так, например, на карте XII в. Суассонское графство простирается до южной границы Суассонского диоцеза и на часть Шалонского графства; в этот фьеф также включены многие важные и старинные шателении Шампанского графства (Ульши, Шато-Тьерри, Вертю). На той же карте автор пожелал упомянуть и выделить некоторые довольно малоизвестные сеньории, как, например, сеньорию Бруа (Марна), название которой Шпрунер несомненно почерпнул из «Генеалогической истории дома Бруа» Дюшена (Du Chesne, André. Histoire généalogique de la Maison Royale de Dreux et de quelques autre familles illustres (De Bar-le-Duc, De Luxembourg et de Limbourg, Du Plessis de Richelieu, De Broyés et de Chasteauvillain) qui en sont descendues. Paris. 1631) и южную границу которой сместил минимум на восемь лье, так что в нее вошло аббатство Параклет и неявно — большая часть шателении Сезанн, Шантемерль и Пон-сюр-Сен, в то время входивших в графство Шампанское.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Histoire des ducs et des comtes de Champagne. Paris. 1859–1869. T. IV. P. 884–888. T. VII. P. 57–62 de Introduction.

Annales Bertiniani. Anno 843 // Les annales de Saint-Bertin et de Saint-Vaast, pub. par l'abbé С Dehaisnes. Paris. 1871.

Известно, например, что диоцезы Вивье и Юзес по эту сторону Роны тем не менее не входили в состав государства Карла Лысого.

Эти документы были опубликованы Вареном: Archives administratives de la ville de Reims. Ed. par Pierre Varin. Paris. 1839–1849. T. II. P. 1024–1124.

Feoda Campante, nos 233 et 233 bis.

Финансово-податной округ в средние века (примеч. пер.).

Об этом графстве см. Longnon, Auguste. Etudes sur les pagi de la Gaule. Première partie. Paris. 1872. P. 5–24.

Расследование, о котором идет речь, было проведено до 1201 г., а Сент-Мену включили в графство Шампанское в 1199 г., Пассаван же был основан только в 1241 г.

Вероятно, можно было бы объяснить, почему эти четыре замка тем не менее не числились среди имперских фьефов: Линьи, например, изначально был аллодиальной землей (Brüssel N. Nouvel Examen de l'usage général des fiefs en France. Paris. 1750. P. 357).

В диоцезе Туль был еще один замок, зависимый от графов Шампанских, — Дулеван-ле-Шато, но деканство Ла-Ривьер-де-Блез, которому подчинялся этот приход, было всего лишь анклавом диоцеза Туль, окруженным землями диоцезов Труа, Шалон и Лангр.

«Totum corpus civitatis Lugdunensis et omnia jura regalia per omnem archiepiscopatum ejus extra Ararimy infra vel extra civitatem, in abbatiis et in earum possenionibus» (Fisquet H. J.-P. La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. IV. Instr. C. 17). Следует особо отметить, что грамота того же суверена в пользу архиепископа Иоанна, датированная 1184 г. и, следовательно, изданная после передачи Лионского графства архиепископу (Ménestrier, Claude-François. Histoire civile et consulaire de la ville de Lyon. Lyon. 1696. Preuves, 2e partie. P. 34), использовала те же выражения.

Bernard A. Cartulaire de l'abbaye de Savigny. Paris. 1853. T. I. P. XCI et suiv.

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 93. Paris. 1856.

Dupuy P. Traitez touchant les droits du roy très chrestien… Paris. 1655. P. 867–868.

«Civitatem ejus et partes illas, sicut justum est, vobis et regno vestro pro viribus subiciet et subjugabit» (Du Chesne André. Historiae Francorum scriptores. Paris. 1636–1649. T. IV. P. 633).

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 220. Paris. 1856.

Vaissètte J. et Vie G de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 45.

Le Nain de Tillemont L.-S. Vie de saint Louis, roi de France. Paris. 1847–1851. T. LP. 89.

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXIII. P. 676.

Expilly J.-J. Dictionnaire historique, géographique et politique des Gaules et de la France. Paris. 1762–1770. T. V. P. 152.

Это мнение как будто принято всеми авторами, специально занимавшимися этой страной, и странно, что ученый аббат Лонгерю приписывает завоевание Нижней Наварры Санчо Сильному, правившему в Огюст Лоньон. Франция в 1259 г. начале XIII в. (Longuerue L. D. de. Description historique et géographique de la France ancienne et moderne. Paris. 1719. Ire partie. P. 211).

Marca P. de. Marca hispanica sive Limes hispanicus… Parisiis. 1688. Col. 1544–1545.

Longuerue L. D. de. Description historique et géographique de la France ancienne et moderne. Paris. 1719. Ire partie. P. 218–219.

Этот счет доходов короля был опубликован Брюсселем: Brüssel N. Nouvel Examen de l'usage général des fiefs en France. Paris. 1750. Pièces justificatives. T. II. P. CXXXIX–CCX.

Графство Эврё, похоже, приобрели слишком недавно, чтобы его превотства были включены в счет от 1202 г.; но оно, как и нормандский Вексен, вошло в старую часть королевского домена, как свидетельствует счет от 1248 г., где Нормандия не фигурирует (Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXI. P. 226).

Brüssel N. Nouvel Examen de l'usage général des fiefs en France. Paris. 1750. Pièces justificatives. P. 445. Применение этого правила можно увидеть в «Счете превотств и бальяжей Франции»: Compte de prévôtés et des baillages de France // Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXI. P. 260–284).

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 1196. Paris. 1856.

Brüssel N. Nouvel Examen de l'usage général des fiefs en France. Paris. 1750. P. 457.

Эти названия переставлены в соответствии с русским алфавитом (примеч. пер.).

Vaissètte J. et Vic С. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 71–72. Титул виконта вышел из употребления при епископах, которые позже называли себя графами.

Ibid.

Ibid. T. III. Preuves. Col. 367.

Fisquet H. J.-P. La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. I. C. 16.

Ibid. Instrumenta. P. 8.

Ibid. Instrumenta. P. 10.

Соглашение 1315 г., приведенное доном Вессеттом: Vaissètte J. et Vie С. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. IV. P. 157.

Ibid.

У дона Вессетта (Vaissètte J. et Vie C. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 159 и 187) можно также прочесть, что Ломбер и его окрестности в XIII в. рассматривались сеньорами Кастра как дополнительные земли их сеньории.

Teule, A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. IL 1866. P. 477.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 379.

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. II. 1866. P. 477.

Ibid.

Аршиак, присоединенный к графству Ангулемскому благодаря браку Жоффруа Тайефера с Перронеллой д'Аршиак (Viton de Saint-Allais Ν Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 377), был в 1249 г. завещан Гуго де Лузиньяном вместе с землями Коньяк и Мерпен его второму сыну Ги, тогда как Жарнак достался Жоффруа, младшему брату Ги (Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. IL 1866. P. 499).

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. IL 1866. P. 54.

Viton de Saint-Allais N Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. IL 1818. P. 857.

Achery L. d'. Spicilegium. Parisiis. 1655–1677. Edition in-4°. T. XL P. 372–373.

Martène E. Bullarium privilegiorum ac diplomatum romanorum Pontificum amplissima collectio. Romae. 1739. T. I. С 1032.

Thesaurus novus anecdotorum. T. IL C. 619.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. IL 1818. P. 816.

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. IL 1866. P. 54.

Ibid. T. IL P. 349.

Ibid.

Le Nain de Tillemont L.-S. Vie de saint Louis, roi de France. Paris. 1847–1851. T. LP. 16.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques Paris. T. IL 1818. P. 767. Пожалование земли Марк графам Булонским произошло в IX в. (Ibid. Т. П. Р. 760).

Это исследование, озаглавленное «Topographie du comté de Guines», занимает с. 505–516 издания Ламберта Ардрского, предпринятого г-ном Годфруа-Менильглезом (Lambert. Chronique de Guines et d'Ardre, par Lambert, curé d'Ardre. Revue… par le Mis de Godefroy Ménilglaise. Paris. 1855).

Одна из этих карт специально посвящена изображению графства Гин в XIII в.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. IL 1818. P. 788.

De la mouvance du comté de Saint-Pol // Dupuy, Pierre. Traitez touchant les droits du roy très chrestien… Paris. 1655. P. 311–338. Cp. Baluze E. Histoire généalogique de la maison d'Auvergne. Paris. 1708. T. I. P. 99: упоминание о постановлении 1321 г., устанавливающем этот факт. Огюст Лоньон. Франция в 1259 г.

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, nos 1865,1870–1872 et 1891. Paris. 1856.

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXIII. P. 626–628.

Bernier J. Histoire de Blois. Paris. 1682. P. 254–255.

Ordonnances des rois de France. T. III. P. 607.

Raynal L. Histoire de Berry. Bourges. 1844–1845. T. I. P. 53.

Feoda Campante, no 249. Arbois de Jubainville M.-H. d'. Histoire des ducs et des comtes de Champagne. Paris. 1859–1869. T. IV. P. 131.

Alberici monachi trium Fontium chronicon. Lipsiae. 1698. Anno 1015.

См. акт 1202 г. в: Pérard, Etienne. Recueil des plusieurs pièces curieuses servant à l'histoire de Bourgogne. Paris. 1664. P. 270, и акт 1277 г. в: Titres de la maison ducale de Bourbon. Réd. par Huillard-Bréholles. Paris. 1867–1874. T. I. P. 116.

Titres de la maison ducale de Bourbon. Réd. par Huillard-Bréholles. Paris. 1867–1874. T. I. P. 22 и 105.

Morice Dom Hyacinthe. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. Paris. 1750–1756. Preuves. T. I. С 888.

Barthélémy A. de. Mélanges historiques et archéologiques sur la Bretagne. Paris. 1868. ler fascicule. P. 52–53. Г-н Бартелеми отметил (с. 71), что Авогур находился в той части прихода Плезиди, которая зависела от Гоэльо.

«Eodem tempore (1236) data et atournata fuit Penthevria, excepto Jugonio, Hugoni filio comitis de Marchia, cum filia Petri comitis totius Britannie» (Chronicon britannicum // Morice, Dom Hyacinthe. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. Paris. 1750–1756. Preuves. T. I. C. 111).

О шателении Ламбаль см.: Barthélémy A. de. Mélanges historiques et archéologiques sur la Bretagne. Paris. 1868. 2e série. ler fascicule. P. 123, a о шателении Монконтур — Ibid. le série. ler fascicule. P. 46–47.

Morice, Dom Hyacinthe. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. Paris. 1750–1756. T. I. P. 114.

Ibid. T. I. P. 168.

Ibid. — Жювеньор (juveigneur) — младший сын сеньора, по обычаю Бретани получавший две трети наследства; в некоторых местах этой и других местностей он мог получать и все наследство (примеч. пер.).

Ibid. Preuves. T. I. P. с. 1114.

Ibid. Preuves. T. I. P. с 921.

Этот факт следует, похоже, не только из условий передачи, но еще и из другого документа за 1274 г., согласно которому Эрве IV отдавал графу Бретонскому любое место для постройки мельницы на земле виконта Леонского и близ Бреста («Situm seu locum ad faciendum molina in terra nostra circa villam de Brest ubi dicto duci videbitur». Morice, Dom Hyacinthe. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. Paris. 1750–1756. Preuves. T. I. С 1031).

Ibid. Preuves. T. I. P. с 1037.

Ogée J. Dictionnaire historique et géographique de la province de Bretagne. Nantes. 1776–1780. Nouvelle édition. T. II. P. 857. Согласно этому автору, Эрве IV в последние годы жизни продал также Сен-Ренан и Ле-Конкет.

Это, во всяком случае, как будто следует из акта раздела, опубликованного доном Морисом: Morice, Dom Hyacinthe. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. Paris. 1750–1756. Preuves. T. I. С 920.

Chazaud Μ. Ά. Étude sur la chronologie des sires de Bourbon. Moulins. 1865. P. 130.

Archives nationales. JJ ii, folio 24 recto.

Chazaud M.-A. Étude sur la chronologie des sires de Bourbon. Moulins. 1865. P. 138.

Счет 1248 г. в: Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXI. P. 268.

Boutaric E.-P. Saint Louis et Alphonse de Poitiers. Paris. 1870. P. 173.

Titres de la maison ducale de Bourbon. Réd. par Huillard-Bréholles. Paris. 1867–1874. T. I. P. 11.

Ibid. T. I. P. 29.

Raynal L. Histoire de Berry. Bourges. 1844–1845. T. II. P. 58.

Chazaud Μ. A. Étude sur la chronologie des sires de Bourbon. Moulins. 1865. P. 138.

Titres de la maison ducale de Bourbon. Réd. par Huillard-Bréholles. Paris. 1867–1874. T. I. P. 109.

Оно напечатано у дона Планше: Plancher D. U. Histoire générale et particulière de Bourgogne. Dijon. 1739–1781. T. II. Pr. p. XXV–XXVII.

Ibid. T. II. Preuves. P. XXIII. Значит, Брансьон, входивший в прошлом веке в состав бальяжа Макон, не принадлежал в XIII в. Маконскому графству; поэтому мы поместили его в Бургундское герцогство.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. IL 1818. P. 506.

Ibid. T. IL P. 504.

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. IL 1866. T. IL P. 347.

Plancher D. U. Histoire générale et particulière de Bourgogne. Dijon. 1739–1781. T. IL Pr. p. XIX.

См. добросовестное перечисление этих приобретений в издании: Courtépée, Claude. Description générale et particulière du duché de Bourgogne. Dijon. 1847–1848. 2e édition. T. III. P. 241.

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. IL 1866. P. 347.

Fisquet H. J.-P La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. П. С. 721.

Ibid. T. П. С. 704.

Этот оммаж был принесен за Полиньяк и все замки виконта: «Podemniacum et omnia castella mea que habeo» (Vaissètte J., et Vic С de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 238).

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, nos 1385–1386. Paris. 1856.

Ibid., n° 1532.

См. ниже статью о сеньории Монбонне.

Coutumes générales et locales de la province d'Auvergne. Par Guillaume-Michel Chabrol. Riom. 1784. T. I. P. XXIV.

Fisquet H. J.-P. La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. II. Instr. P. 233.

Город Базас держали в лен от английского короля епископ и капитул. (См. документ от 1279 г. в Национальной библиотеке, департамент рукописей, том 636 коллекции Моро (Moreau), folio 154 recto.)

Ценные сведения о феодальной географии Гиени в XIII в. можно найти в томах 634–636 (Bréquigny 10–12) коллекции Моро Национальной библиотеки.

Есть упоминание о прево (английском) Олерона в 1242 г. (Национальная библиотека, коллекция Моро, т. 634, folio 41 recto), а в 1253 г. пост «бальи острова Олерон» занимал Уильям Арундел (Ibid., т. 635, folio 17 recto).

Текст договора гласит, что король не касается «оммажа своим братьям, ежели они что-либо здесь держат», но это, очевидно, преувеличенная предосторожность — из всех братьев святого Людовика какие-то владения в его диоцезах были у одного Альфонса.

Оригинал Абвильского договора хранится в Сокровищнице хартий (Национальные архивы) на стороне J 629, п° 4.

Asfeld L. d'. Chroniques du Beam. Paris. 1847–1849. P. 393.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 259.

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne. Auch. 1846–1849. T. II. P. 340.

Ibid. T. IL P. 349.

Ibid.

Департамент рукописей Национальной библиотеки, т. 634 коллекции Моро, folio 97.

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 1409. Paris. 1856.

Marvaud F. Histoire des vicomtes et de la vicomte de Limoges. Paris. 1873. T. I. P. 338.

Ibid. T. LP. 301.

Ibid. Т. I. P. 338.

Gourgues A. de. Dictionnaire topographique du département de la Dordogne. Paris. 1873. P. XXXVII.

Эксидёй, уже во второй половине XII в. принадлежавший виконтам (см. хронику Жоффруа де Вижуа в изд.: Labbe P. Nova bibliotheca manuscriptorum. Parissis. 1643. T. II. P. 307–320), находился под их властью еще в 1375 г., как следует из выписки, сделанной в архивах Нижних Пиренеев (фонды виконтства Лимож, Ε 1763) моим коллегой г-ном Робером де Ластейри.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 270.

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 1409. Paris. 1856.

Gourgues A. de. Dictionnaire topographique du département de la Dordogne. Paris. 1873. P. 310.

Brüssel N. Nouvel Examen de l'usage général des fiefs en France. Paris. 1750. P. 457.

Le Nain de Tillemont L.-S. Vie de saint Louis, roi de France. Paris. 1847–1851. T. I. P. 342.

В коллекции Моро (Национальная библиотека) можно увидеть копии документов 1251 г. (Т. 634, folio 88), 1253 г. (Ibid., folio 100 recto) и 1255 г. (Т. 635, folio 133 recto), констатирующие подчинение Бержерака герцогству Гиень; если верить некоторым авторам, этот город попал под власть англичан в 1235 г.

Gourgues A. de. Dictionnaire topographique du département de la Dordogne. Paris. 1873. P. 284.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 383.

Gourgues A. de. Dictionnaire topographique du département de la Dordogne. Paris. 1873. P. 1.

Dessalles L. Périgeux et les deux derniers comtes de Périgord. Paris. 1847. Preuves. P. 94.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. IL 1818. P. 383.

Justel Ch. Histoire généalogique de la maison de Turenne. Paris. 1645. Preuves. P. 53.

Раймунд V был сеньором Сервьера еще при жизни своего брата, Раймунда IV (см. один документ 1243 г. в издании: Justel, Christofle. Histoire généalogique de la maison de Turenne. Paris. 1645. Preuves. P. 43). В 1263 г. Раймунд V дал согласие на организацию рынка в Аржантате (Ibid. P. 57), что, как мы полагаем, доказывает его власть над этим населенным пунктом.

Самый крупный населенный пункт этой маленькой территории — Сервьер. Огюст Поньон. Франция в 1259 г.

BaluzeE. Historia Tutelensis. P. 169.

TeuletA. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. II. 1866. P. 323.

BaluzeE. Historia Tutelensis. Col. 559.

Marca P. de. Marca hispanica sive Limes hispanicus… Parisiis. 1688. C. 1444–1445.

С 1227 г., то есть даже раньше, чем Парижский договор утвердил за королем обладание виконтством Грез, Беро де Меркёр держал замок Грез непосредственно от короны (Martène Ε. Bullarium privilegiorum ас diplomatum romanorum Pontificum amplissima collectio. Romae. 1739. T. I. С 1206), a потом этот замок был передан епископу Мендскому, потребовавшему и все зависимые от него территории; но парламент отказал прелату в удовлетворении этих притязаний (Gaujal М.-А.-Е Études historiques sur le Rouergue. Paris. 1858–1859. T. II. P. 102).

Vaissètte J. et Vie С de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 199.

Bibliothèque de l'Ecole des chartes. Ire série. T. III. P. 446.

Delisle L.-V. Recherches sur les comtes de Dammartin. P. 2. Таким образом, список владельцев шателении Даммартен, записанный в реестрах Филиппа-Августа, был составлен в период с 1214 по 1223 гг. (Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXIII. P. 689).

Dupuy P. Traitez touchant les droits du roy très chrestien… Paris. 1655. P. 800.

Vaissètte J. et Vie С de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 199.

Fisquet H. J.-P. La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. I. Col. 96. Аббат Прузе (Prouzet J.-B. Histoire du Gévaudan. Mende. 1846–1848. T. IL P. 68 et 72) указывает некоторые замки, за которые во второй половине XIII в. епископу Мендскому должны были приносить оммаж.

Это замки Вабр, Шамбон и Монтору, о которых мы еще будем говорить в связи с сеньорией Монбонне.

Vaissètte J. et Vic С. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 214.

Ibid. T. III. P. 268.

La Croix G. de. Series et acta episcoporum Cadurcensium. Cadurci. 1617. P. 90.

«Episcopatum autem Caturcensem dimittit nobis (Raymundo) rex, excepta civitate Caturcensi et feodis et aliis que habuit in eodem episcopatu rex Philippus, avus ejus, tempore mortis sue» (Vaissètte J. et Vic C. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 333).

La Croix G. de. Series et acta episcoporum Cadurcensium. Cadurci. 1617. P. 122. В 1306 г. епископ Раймунд Пошель разделил с королем все свои права, сделав свой фьеф их общим владением (Ibid. Р. 161 et ss.).

Г-н Перле (Perlé R. Histoire politique, religieuse et littéraire du Quercy. Cahors. 1861. T. I. P. 627) пишет, что он включал в себя сорок шесть городов, бургов и замков.

Vaissètte J. et Vic С. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 378.

В XVI в. утверждали, что Клермон был временно доверен в 1202 г. епископу Роберту его братом, графом Ги II; поэтому Екатерина Медичи как графиня Овернская требовала его в собственность и получила по решению парламента от 29 апреля 1551 г. (Coutumes générales et locales de la province d'Auvergne. Par Guillaume-Michel Chabrol. Riom. 1784. T. I. P. XVII).

См. это решение в издании: Boutaric E.-P Saint Louis et Alphonse de Poitiers. Paris. 1870. P. 57, note 2.

Монферран, город, с давних пор уже соединившийся с Клермоном, зависел от графа Альфонса.

Baluze Ε. Histoire généalogique de la maison d'Auvergne. Paris. 1708. T. II. P. 266.

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 894. Paris. 1856.

Ibid., nos 1056 et 1376.

Этими фьефами были Меймон (коммуна Ольерг), Ла-Фарж (коммуна Курпьер), Воллор и Мобек (коммуна Экуту) (Titres de la maison ducale de Bourbon. Réd. par Huillard-Bréholles. Paris. 1867–1874. T. I. P. 70).

Gisleberti Chronicon Hanoniense. In usum scholarum… fecit Georgius Heinricus Pertz. Hannoverae. 1869. T. XXI. P. 509.

Colliette. Mémoires pour servir à l'histoire de Vermandois. T. II. P. 597.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 506.

Gisleberti Chronicon Hanoniense. In usum scholarum… fecit Georgius Heinricus Pertz. Hannoverae. 1869. T. XXI. P. 514–515.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 717.

Delisle L.-V Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 1869. Paris. 1856.

См. дальше, на слово «Руси».

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXIII. P. 185.

Fisquet H. J.-P La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. IV. Instr. С 187.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Histoire des ducs et des comtes de Champagne. Paris. 1859–1869. T. II. P. 24.

Дюшен датирует акты оммажа, принесенного епископу Лангрскому, 1246 г. для сеньорий Шуазёль и Эгремон (Du Chesnet André. Histoire généalogique de la Maison Royale de Dreux et de quelques autre familles Огюст Понъон. Франция в 1259 г. illustres (De Bar-le-Duc, De Luxembourg et de Limbourg, Du Plessis de Richelieu, De Broyés et de Chasteauvillain) qui en sont descendues. Paris. 1631. Preuves. P. 262), a еще один акт того же рода — 1266 г. для Фуванле-Шато (Du Chesne, André. Histoire généalogique de la maison de Vergy. Paris. 1625. Preuves. P. 201).

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXI. P. 536.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, nos 2533, 3432 et 3689.

Archives administratives de la ville de Reims. Ed. par Pierre Varin. Paris. 1839–1849. T. II. P. 589–592. Cp. Longnon, Auguste. Etudes sur les pagi de la Gaule. 2e partie. Paris. 1872. P. 63–66.

Formeville H. de. Histoire de l'ancien évéché-comté de Lisieux. Lisieux. 1873. T. I. P. 3 et 417–469.

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXIII. P. 636–637.

См. ниже

Vaissètte J. et Vie G de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 70.

В XVII в. в диоцезе Лодев не было ни одного дворянина, который не был бы вассалом епископа и не должен был приносить ему присягу на верность и оммаж (Fisquet H.-J.-R La France pontificale. Paris. 1864–1873. Diocèse de Lodève. P. 290).

Vaissètte J. et Vie G de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 182.

Ibid. T. III. Preuves. C. 327: «Totum episcopatum Tolose, excepta terra marescalli que remanebit ex parte domini regis Francie, dimittet idem dominus rex nobis [Raymundo]».

Кроме приговора третейского суда, устанавливающего ее границу с графством Фуа (Vaissètte J. et Vic C. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. IV. Preuves. C. 104–107). Бесспорно, что замок Монсегюр входил в сеньорию Мирпуа (Ibid. Т. III. Р. 447).

Dupuy P. Traitez touchant les droits du roy très chrestien… Paris. 1655. P. 882.

Vaissètte J. et Vie C. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. P. 316–317.

Г-н Тома, цитируя (Thomas Ε. Dictionnaire topographique du département de l'Hérault. Paris. 1865. P. ПО) договор, заключенный в 1132 г. между графом Тулузским и сеньором Монпелье, говорит о «скромных размерах графства Могио».

Ibid. P. 26.

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 1933. Paris. 1856. Не нужно путать этот Шамбон, находящийся в департаменте Лозер, с Шамбоном в департаменте Верхняя Луара.

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste. P. 427, note 1. Paris. 1856.

Vaissètte J. et Vic С de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 108.

Ibid. T. III. P. 118.

Ibid. T. III. P. 80–81.

Fisquet H. J.-P. La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. IV. Instr. Col. 370–371. Епископский город Магелонн, анклав на территории сеньории Монпелье, принадлежал епископу.

Dion A. de. Les fiefs du comté de Montfort-ГАтаигу. In-8°, 99 с. Извлечение из «Mémoires et documents de la société archéologique de Rambouillet». Ср. другую брошюру того же автора (in-8°, 16 с), озаглавленную: Dion A. de. Note sur cartulaire de Beatrix de Montfort. Rambouillet. 1863.

Vaissètte J. et Vie G de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 601–602.

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. II. 1866. P. 207.

Этот оммаж упоминается в издании: Courtépée, Claude. Description générale et particulière du duché de Bourgogne. Dijon. 1847–1848.2e édition. T. I. P. 138.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, no 3729.

Графы, а потом герцоги Неверские числятся среди вассалов церкви Оксера за Донзи до самого прошлого века (Lespinasse R. de. Hervé de Donzy, comte de Nevers. Nevers. 1868. P. 26).

Quantin, Maximilien. Cartulaire du département de l'Yonne. Auxerre. 1873. T. II. P. XXXIX.

Arbois de Jubainville M.H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, no 912. Небесполезно отметить, что Ушон мог быть только анклавом, относящимся к графству Невер.

Viton de Saint-Allais N. L'art de vérifier des dates des faites historiques-Paris. T. IL 1818. P. 790.

Эта карта находится в пятом томе «Мемуаров» Эстанселена: Estancelin. Mémoires sur les comtés et duché-pairies d'Eu et d'Aumale (Archives nationales. KK 1092).

Plancher D. U. Histoire générale et particulière de Bourgogne. Dijon. 1739–1781. T. IL P. 121–122.

Ibid.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Histoire des actes des comtes de Champagne, nos 680, 746 et 862.

Merlet L. Dictionnaire topographique du département d'Eure et Loir. Paris. 1861. На слова «Alluyes», «Authon», «la Bazoche» и «Brou». Огюст Поньон. Франция в 1259 г.

Pitard J.-F. Fragments historiques sur le Perche. Mortagne. 1866. P. 381.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 755.

В 1223 г. Агнесса, графиня Дрё, взяла Гамаш в лен от короля Франции (Du Chesne A. Histoire généalogique de la Maison Royale de Dreux et de quelques autre familles illustres (De Bar-le-Duc, De Luxembourg et de Limbourg, Du Plessis de Richelieu, De Broyés et de Chasteauvillain) qui en sont descendues. Paris. 1631. Preuves. P. 271).

Тома де Сен-Валери принес оммаж за две этих сеньории Филиппу-Августу (Lefils, Florentin. Histoire civile, politique et religieuse de Saint-Valéry et du comté de Vimeu. Abbeville. 1858. P. 103).

Монтрёй, который при Филиппе-Августе был резиденцией королевского прево, несомненно вернулся к графам Понтьё, потому что в 1249 г. Матье де Монморанси именовал себя cornes Pontivi et Monsterolii (Du Chesne A. Histoire généalogique de la maison de Montmorency et de Laval. Paris. 1624. Preuves. P. 104).

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. II. 1866. P. 54.

Сенешальства Пуатье и Сентонж.

Эта сеньория когда-то зависела от Анжуйского графства, но была от него отделена, вероятно, во время формирования апанажа Альфонса в 1241 г., потому что в 1242 г. Пон, сеньор Мирбо, принес оммаж этому принцу (Национальная библиотека, департамент рукописей, коллекция Моро, т. 634, folio 45 recto). Мы присоединили к Мирбо все одноименное деканство (в диоцезе Пуатье), чтобы объединить его с землями Альфонса.

Boutaric Е.-Р Saint Louis et Alphonse de Poitiers. Paris. 1870. P. 57.

Ibid. P. 139.

Delalo. Des limites des divisions territoriales et civiles de la haute Auvergne. P. 5657.

Г-н Бутарик привел (Boutaric E.-P. Saint Louis et Alphonse de Poitiers. Paris. 1870. P. 171–174) список превотств и бальяжей в апанаже Альфонса.

Ibid. P. 56.

Baluze Ε. Histoire généalogique de la maison d'Auvergne. Paris. 1708. Preuves. P. 266.

Ibid. P. 273.

Ibid. P. 260, 268 и 278. Приносить оммаж за фьефы, которые дофин держал от церкви Бриуд, он должен был именно в дофинском замке Леотуанг (Ibid. P. 272).

Raynal L. Histoire de Berry. Bourges. 1844–1845. T. I. P. LIV.

Крозан в документах 1214 и 1242 гг. упоминается как замок графа де ла Марша (Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. I. P. 406. T. II. P. 478).

Аэн принадлежал графу в 1243 г. (Ibid. Т. И. Р. 499).

Шампаньят был в 1243 г. завещан графом Гуго X Гийому де Балансу, одному из младших сыновей (Ibid).

Обюссон, виконт которого в 1226 г. должен был признать себя вассалом графа де ла Марша (Joullietton. Histoire de la Marche et du pays de Combrailles. Guéret. 1814–1815. T. I. P. 171), был приобретен графом Гуго XI в 1262 г. (Ibid. Т. I. Р. 192).

Феллетен относился к графству Марш, если верно, что Оренгарда, жена графа Одеберта IV, отпустила на волю его жителей.

Teulet A. Layettes du Trésor des chartes. Paris. 1863–1909. T. II. P. 499.

Дорат, одно из старейших владений графов де ла Марша, принадлежало им в 1264 г. (Joullietton. Histoire de la Marche et du pays de Combrailles. Guéret. 1814–1815. T. I. P. 204).

Это следует из одной буллы Иннокентия III, датированной 1205 г. (Аrbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, no 615).

Feoda Campante, no 296.

Mathon. Dictionnaire topographique du département de l'Aisne.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, no 2313.

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXIII. P. 665.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, no 713. Feoda Campante, no 252.

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Paris. 1869. T. XXI. P. 268.

Raynal L. Histoire de Berry. Bourges. 1844–1845. T. I. P. LV.

Feoda Campante, no 252.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 408.

Dormay C. Histoire de la ville de Soissons. Soissons. 1662–1664.2 vol. in-4°.

Carlier С. Histoire du duché de Valois. Paris. 1764. 3 vol. in-4°.

Plancher D. U. Histoire générale et particulière de Bourgogne. Dijon. 1739–1781. T. II. P. 122.

Fisquet H. J.-P La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. IV. Instr. С 129.

Plancher D. U. Histoire générale et particulière de Bourgogne. Dijon. 1739–1781. T. II. P. 57.

Согласно авторам «Lart de vérifier des dates des faites historiques» (T. II. P. 568), этот фьеф в 1265 г. был отделен от графства Тоннерр и передан Иоланде Бургундской, графине Неверской; но это отделение могло быть только временным — иначе не объяснить его упоминания в числе фьефов, которые граф Тоннерра держал от епископа Шалонского Огюст Лоньон. Франция в 1259 г. в 1296 г. (Plancher D. U. Histoire générale et particulière de Bourgogne. Dijon. 1739–1781. T. II. P. 122).

Vaissètte J. et Vic C. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 327.

См. перечень бальи графства Тулузского в правление этого принца в издании: Boutaric E.-P. Saint Louis et Alphonse de Poitiers. Paris. 1870. P. 175–179.

Vaissètte J. et Vie G de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 435 и 438.

Ibid. T. III. Preuves. Col. 253. Фьефы от Ошского епископства находились в Оше, Жегёне, Вике и Ногаро.

Rymer T. Foedera, conventiones, literae et cujuscunque generis acta publica inter reges angliae… ab ineunte saeculo Duodecimo, viz. ab anno 1101… Londini. 1727–1735. Editio tercera. T. 1. P. 86.

Vaissètte J. et Vic С. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. P. 498.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 274.

Эта карта приложена к т. IV «Histoire générale de Languedoc».

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne. Auch. 1846–1849. T. IL P. 325.

Ibid. T. IL P. 344.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. IL 1818. P. 283.

Ibid.

Vaissètte J. et Vie G de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 351.

Ibid. T. III. P. 443–444.

Le Nain de Tillemont L.-S. Vie de saint Louis, roi de France. Paris. 1847–1851. T. III. P. 276.

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne. Auch. 1846–1849. T. IL P. 441–443.

Мюре и Саматан достались графам Комменжа вследствие брака графа Бернара III с Диас де Мюре (Viton de Saint-Allais N. L'art de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. IL 1818. P. 265).

Vaissètte J. et Vie G de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 405.

Ibid. T. III. Preuves. Col. 448. Однако, как отмечает Ле Нен де Тийемон (Le Nain de Tillemont L.-S. Vie de saint Louis, roi de France. Paris. 1847–1851. T. III. P. 69), отец Бернара VI принес за них оммаж королю в 1227 г.

Expilly J.-J. Dictionnaire historique, géographique et politique des Gaules et de la France. Paris. 1762–1770. T. IL P. 462.

Fisquet H. J.-P. La France pontificale, Gallia Christiana. Paris. 1800–1850. T. I. Instr. P. 185.

Ibid. Т. I. Instr. P. 186.

Viton de Saint-Allais N. L'art de vérifier des dates des faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 278–279.

M. ***, employé dans les finances. Dénombrement du royaume par généralités, élections, paroisses et feux. Paris: Saugrain. T. II. 1709. P. 144–145.

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne. Auch. 1846–1849. T. II. P. 340 et 373.

См. карту Лангедока, разделенную по границам бывших сенешальств, в IV томе «Histoire générale de Languedoc» дона Вессетта.

Vaissètte J. et Vic С. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. IV. P. 254.

M. ***, employé dans les finances. Dénombrement du royaume par généralités, élections, paroisses et feux. Paris: Saugrain. T. II. 1709. P. 140.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates dès faites historiques… Paris. T. II. 1818. P. 281.

Vaissètte J. et Vic C. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 471.

См. карту, приложенную к тому IV «Histoire générale de Languedoc».

Геральд IV, граф Арманьяка, принося оммаж Симону де Монфору, графу Тулузскому, упомянул, что делает это и за Маньоак (Vaissètte J. et Vic C. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 253).

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne. Auch. 1846–1849. T. II. P. 351.

Дон Вессетт помещает графство Пардиак (на карте сенешальств) в Тулузское сенешальство; по этой причине, в отсутствие других доводов, мы включили его в число фьефов, зависимых от графа Альфонса.

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne. Auch. 1846–1849. T. IL P. 441–443.

Expilly J.-J. Dictionnaire historique, géographique et politique des Gaules et de la France. Paris. 1762–1770. T. I. P. 262.

Gaujal M.-A.-R Études historiques sur le Rouergue. Paris. 1858–1859. T. I. P. 219–226.

Карл V пожаловал эти четыре шателении Жану д'Арманьяку грамотами от 13 мая 1370 г. (Ibid. Т. П. Р. 112).

Dupuy P. Traitez touchant les droits du roy très chrestien… Paris. 1655. P. 307.

См., например: Maelen, Jos. van der. Carte archéologique, ecclésiastique et nobiliaire de la Belgique. Bruxelles. 1863.

Delisle L.-V Catalogue des actes de Philippe-Auguste, nos 1349–1350. Paris. 1856.

Viton de Saint-Allais N. Lart de vérifier des dates des faites historiques-Paris. T. III. 1818. P. 4. Мы не будем здесь рассматривать территорию имперской Фландрии: о том, какие земли ее составляли, сообщают Огюст Поньон. Франция в 1259 г. многочисленные дипломатические документы XIII в., и границы этих земель хорошо известны.

Warnkönig L. A. Histoire de la Flandre. Trad, par A.E. Gheldolf. Bruxelles. 1835–1864. T. I. P. 374 et suiv.

Titres de la maison ducale de Bourbon. Réd. par Huillard-Bréholles. Paris. 1867–1874. T. I. P. 5.

В документах, относящихся к этому обмену, речь идет не о Лионском графстве, а только о землях, из которых оно состояло.

Ménestrier C.-F. Histoire civile et consulaire de la ville de Lyon. Lyon. 1696. Preuves, 2e partie. P. 37–38.

Есть текст оммажа (последнего), принесенного графом Фуа графу Тулузскому: он датируется 1241 годом (Vaissètte J. et Vic С. de. Histoire générale de Languedoc. Paris. 1730–1745. T. III. Preuves. Col. 403).

Ibid. T. III. P. 435 et 438.

Ibid. T. III. Preuves. Col. 559–561.

Ibid. T. IV. Preuves. Col. 104–107.

Barthélémy Ê. de. Diocèse ancien de Châlons-sur-Marne. Paris. 1861. T. I. P. 33.

См. прежде всего (Т. I. P. 267–270) краткое изложение актов оммажа, принесенных графу-епископу Шалонскому в XIV и XV вв.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Histoire des ducs et des comtes de Champagne. Paris. 1859–1869. T. II. P. II–CXXXVIII. T. VII (Livre des vassaux du comté de Champagne et de Brie).

См. выше.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Brienne. Paris. 1872. Брошюра in-8° на 48 страниц (извлечение из тома XXXIII Библиотеки Школы хартий).

Feoda Campante, no 301.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Brienne. Paris. 1872, n°l 76.

Ibid.

Feoda Campante, nos 655 et 710.

Arbois de Jubainville M.-H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, no 1018.

Feoda Campante, no 257.

Quantin M. Cartulaire du département de l'Yonne. Auxerre. 1873. T. II. P. LXXIII.

Ретель, довольно давно ставший центром отдельного графства, первоначально входил в состав Порсиана; по крайней мере, такой вывод можно сделать из нашего исследования pagus Porcensis (Longnon A. Etudes sur les pagi. 2e partie. Paris. 1872. P. 63–68).

Шомон-Порсиан и его шателения в 1220 г. были отданы их сеньором под оммаж графа Шампанского, поначалу же сеньор владел ими как аллодом (Arbois de Jubainville M. H. d'. Catalogue des actes des comtes de Champagne, no 1307).

Рюминьи уже в 1201 г. непосредственно зависел от графа Шампанского (Feoda Campante, no 350).

См. этот список, составленный по реестру из Национальных архивов, в издании: Longnon A. Etude sur les pays de la Gaule. 2e partie. P. 84–85.

Отдаленность Монкорне вынудила нас назвать графством Порсиан только шателению Шато-Порсиан.

Archives administratives de la ville de Reims. Ed. par Pierre Varin. Paris. 1839–1849. T. I. P. 383.

Эти сведения почерпнуты из актов, анализ которых проведен в издании: Delisle L.-V. Notice sur le cartulaire du comte de Rethel.

Король Генрих I конфисковал его в 1038 г. у Этьена II, графа Труа, чтобы передать Гозелону, герцогу Лотарингскому (Arbois de Jubainville M.-H. d'. Histoire des ducs et des comtes de Champagne. Paris. 1859–1869. T. I. P. 358).

Однако оно утратило Рокур, который, следовательно, не вошел в состав элексьона Ретель.

См. выше, на слово «Руси».

Delisle L.-V. Catalogue des actes de Philippe-Auguste, n° 800. Paris. 1856.

Мы уже говорили об этой карте в статье о графстве Омаль.

Киракос Гандзакеци. История Армении / Пер. с др. — арм., пред. и комментарий Л. А. Ханларян. М., 1976. Гл. 35.

Подробнее см.: Орбели И. А. Асан Джалал, князь Хаченский // Известия императорской Академии наук. СПб., 1909. Сер. VI. Т. III. № 61.

Киракос Гандзакеци. История Армении / Пер. с др. — арм., пред. и комментарий Л. А. Ханларян. М., 1976. Гл. 36.

Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. IV: Фармакогнозия в медицине (Китаб ас-сайдана фиттибб) / Исслед., перевод, прим. и указ. У. И. Каримова. Ташкент, 1973. § 740.

Хенниг Р. Неведомые земли. М., 1962. Т. III. С. 203.

Райт Дж. К. Географические представления в эпоху крестовых походов. М., 1988. С. 237–238.

Фисон — одна из четырех рек Эдема (Быт. 2:11). Обычно под этой рекой подразумевают реку Ганг в Индии.

Совр. Цейлон — Шри Ланка.

Сокращение «Церковной истории» Филосторгия / Пер. с древнегреч. В. А. Дорофеевой // Церковные историки IV–V вв. М., 2007. III. 10.

A Medieval herbal. A facsimile of British Library Egerton MS 747. Introduction by M. Collins. London, 2003, fol. 2r.

Воронова Т. Я., Стерлигов А. Б. Западноевропейская книжная миниатюра VIII–XVI вв. СПб.; Бурнемут, 1996. С. 136–137.

A Medieval herbal. A facsimile of British Library Egerton MS 747. Introduction by M. Collins. London, 2003, fol. 84r.

Книга Марко Поло / Пер. старофр. текста И. П. Минаева; ред. и вступ. ст. И. П. Магидовича. М., 1956. С. 207.

Ал-Идриси (1100–1165), арабский ученый-географ. Работал при дворе сицилийского короля Рожера II.

Арабские источники XIII–XIV вв. по этнографии и истории Африки южнее Сахары / Пер. с араб. Л. Е. Куббеля, В. В. Матвеева, М. А. Толмачевой при участии Н. А. Добронравина. М., 2002. Т. 4. С. 397.

Худжжа (ал-хакк 'ала-л-халк) — «доказательство (бога для людей)». Этот термин получил широкую известность в исмаилитской практике — так называли главу пропаганды, которого назначал имам — «владыка времен». Число худжжей (по примеру учеников Христа и накибов пророка Мухаммада) — двенадцать.

В самом широком и распространенном значении накиб — глава, старейшина «семьи пророка» (тарифов), назначавшийся халифом. В каждом большом городе шарифами управлял один из накибов. До конца X в. накибами были старейшины алидской знати, но затем и аббасидская ветвь «семьи пророка» получила собственного накиба. У исмаилитов накиб — уполномоченный имама — «владыки времени».

Мухаммад ибн 'Аба ал-Карим аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах (Китаб ал-милал ва-н-нихал). Часть 1. Ислам / Пер. с араб., введ. и коммент. С. М. Прозорова. М., 1984.

Ибн Джубайр. Путешествие / Пер. с араб., вступит, ст. и примеч. Л. А. Семеновой. М., 1984. С. 181–182.

То есть крестоносцами, обосновавшимися на Ближнем Востоке.

Три еврейских путешественника / Пер. и примеч. П. В. Марголина. Иерусалим; М., 2004. С. 94–95.

Григорьев А. Я., Фролова О. Б. Географическое описание Золотой Орды в энциклопедии ал-Калкашанди // Тюркологический сборник 2001. Золотая Орда и ее наследие. М., 2002. С. 285.

Ходжсон М. Дж. С. Орден ассассинов. Борьба ранних низаритов исмаилитов с исламским миром. СПб., 2004. С. 255–256.

Хёйзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 124–138.

Низами Гянджеви. Искендер-Наме: [Поэма об Александре Македонском] / Пер. с фарси и коммент. Е. Э. Бертельса, А. К. Арендса. Баку, 1983. С. 108.

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М., 2002. С. 418–419.

Helleiner К. F. Prester Johns Letter: A Medieval Utopia // The Phoenix III, 1.1959. P. 47–57; Slessarev V. Prester John: The Letter and the Legend. Minneapolis, 1959.

Zarncke F. Der Priester Johannes. Erste Abhanlung, enthaltend Capitel I, II und III. Leipzig, 1879. Cap. IV. S. 1-22.

Olschki L. Marco Polos Asia. An Introduction to His «Description of the World» called «II Milione» / trans, from the Italian by J. A. Scott. Berkeley and Los Angeles, 1960. P. 391–392.

Sinica Franciscana, vol. I: Itinera et relationes Fratrum Minorum saeculi XIII et XIV. Collegit, ad fidem codicum redegit et adnotavit P. Anastasius Van Den Wyngaert O.F.M. Quaracchi — Firenze, 1929. (Itinerarium. XVII. 2).

Ср.: Дмитриев C.B. 1) Версии коронации Темучина с точки зрения политической логики: I. Теб-Тенгри // Mongolica. III. СПб., 1994. С. 72–74; 2) Версии коронации Темучина с точки зрения политической логики: И. Ван-хан // Mongolica. IV. СПб., 1998. С. 25–29; Скрынникова Т.Д. Два акта интронизации Чингис-хана // Социогенез Северной Азии. Иркутск, 2005. Ч. 1.

Гусейнов Р. А. Сирийские источники ХII-ХIII вв. об Азербайджане. Баку, 1960. С. 52.

Бинурин Н. Я. [Иакинф] Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Редакция текста, вступ. ст., комм. А. Н. Бернштама и Н. В. Кюнера. М.; Л., 1950. Т. I.

Барфилд Т. Монгольская модель кочевой империи // Монгольская империя и кочевой мир. Улан-Удэ, 2004. С. 254.

Чингис-хан. История завоевателя мира, записанная Ала ад-Дином Ата-Меликом Джувайни / Пер. с англ. Е. Е. Харитоновой. М., 2004.1. 14–16.

История монголов инока Магакии, XIII в. / Пер. и объясн. К. П. Патканова. СПб., 1871. § 2–3.

Козин С. А. Сокровенное сказание. М.; Л., 1941. Т. I. § 153.

Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 2 / Пер. с перс. О. И. Смирновой. Прим. Б. И. Панкратова и О. И. Смирновой. Ред. А. А. Семенова. М.; Л., 1952. С. 120–121.

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита / Вступ. ст., пер. и коммент. О. А. Акимовой. М., 1997. Гл. XXXVI.

Фазлаллах ибн Рузбихан Исфахани. Михман-намейи Бухара («Записки бухарского гостя»). М., 1976. С. 125–126.

Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны (Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны) / Изд. критич. текста, пер. с араб., пред., коммент., прим. и указатели 3. М. Буниятова. М., 1996. Гл. 36.

Чингис-хан. История завоевателя мира, записанная Ала-ад-Дином Ата-Меликом Джувайни / Пер. с англ. Е. Е. Харитоновой. М., 2004. I. 29.

Friedman L. J. Joinvilles Tartar Visionary// Medium Aevum 27/1. 1958. P. 1–7.

История монголов инока Магакии, XIII в. / Пер. и объясн. К. П. Патканова. СПб., 1871. § 3.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. XIII век. СПб., 2005. С. 363.

Подробнее см.: Юрченко Л. Г. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII–XV вв. СПб., 2006. С. 65.

Матузова В. И. Английские средневековые источники, IX–XIII вв.: Тексты; Перевод; Комментарий. М., 1979. С. 152.

Цулая Г. В. Джелал-ад-Дин в оценке грузинской летописной традиции// Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 124–125; Анонимный грузинский «Хронограф» XIV века / Пер. со старогрузин. Г. В. Цулая. М., 2005. Вып. 1. Текст. С. 28–29.

Буниятов 3. М. Государство хорезмшахов — Ануштегинидов. 1097–1231. М., 1986. С. 191–192.

Simon de Saint-Quentin. Histoire des Tartares / Publiée par J. Richard. Paris, 1965. XXX. 88.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. СПб., 2002. С. 302.

Усама ибн Мункыз. Книга назидания / Пер. с арабского М. А. Салье, под ред. и с прим. И. Ю. Крачковского. М., 1958. С. 182.

Три еврейских путешественника / Пер. и примеч. П. В. Марголина. Иерусалим; М., 2004. С. 264.

Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 2. М.; Л., 1952. С. 133.

Тугутов А. И. Анда-побратимство и сакральные элементы родовых представлений в древней и средневековой Монголии // Владимирцовские чтения — V. Доклады научной конференции. М., 2006. С. 215.

В рукоп. ошибочно Romanorum.

Латинский текст см.: LT, р. 117. Подробнее о приведенном документе с дальнейшей литературой см.: Pelliot P. Recherches sur les Chrétiens dAsie Centrale et d'Extrême-Orient, opera postuma pubblicata a cura di J. Dauvillier e L. Hambis. Paris, 1973, p. 14. (дополнение Ж. Довилье).

Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 2. М.; Л., 1952. С. 117.

Гусейнов Р. А. Сельджукская военная организация // Палестинский сборник. Л., 1967. Вып. 17 (60). С. 134.

Рабинович М. Г. Древнерусские знамена (X–XV вв.) по изображениям на миниатюрах // Новое в археологии. Сб. статей в честь А. В. Арциховского. Л., 1972. С. 177; см. также: Новгородова Э. А. Знамя — вместилище души (сулдэ и туг) у тюрко-монгольских народов // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока: Тез. докл. междунар. конф. 29 мая—3 июня 1989 г. М., 1989. Ч. 3; Дмитриев С. В. Знаменный комплекс в военно-политической культуре средневековых кочевников Центральной Азии // Parabellum. Военно-исторический А. Г. Юрченко. Восток в описании Жана де Жуанвиля 351 урнал. СПб., 2002. № 14; Гёкенъян X. Знамя/штандарт и литавры у алтайских народов // Монгольская империя и кочевой мир. Улан-Удэ, 2005. Кн. 2; Худяков Ю. С. Знамена древних тюрков и кыргызов в Центральной Азии в эпоху раннего Средневековья // Тюркологический сборник 2003–2004. Тюркские народы в древности и средневековье. М., 2005.

Салимбене де Адам. Хроника / Пер. с лат. М., 2004. С. 372.

Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. «История Тартар» брата Ц. де Бридиа / Критический текст, перевод с латыни С. В. Аксенова и А. Г. Юрченко. Экспозиция, исследование и указатели А. Г. Юрченко. СПб., 2002. § 33, 41.

Чингис-хан. История завоевателя мира, записанная Ала-ад-Дином Ата-Меликом Джувайни / Пер. с англ. Е. Е. Харитоновой. М., 2004. II. 200.

Киракос Гандзакеци. История Армении / Пер. с др. — арм., предисл. и коммент. Л. А. Ханларян. М., 1976. Гл. 60.

Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1966. С. 127.

Сборник материалов относящихся к истории Золотой Орды. Т. И. Извлечения из персидских сочинений собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным. М.; Л., 1941. С. 19.

Крадин Н. Я, Скрынникова Т. Д. Империя Чингис-хана. М., 2006. С. 294. Η. Н. Крадин ссылается на книгу: Нагель Т. Тимур-завоеватель и исламский мир позднего средневековья. Ростов-на-Дону, 1997. С. 17. У Нагеля это художественный эпизод без ссылки на источник. Разумеется, Нагель пересказывает сведения Марко Поло. Широкая известность этих сведений, вовсе не означает, что ясна их суть.

История монголов инока Магакии, XIII в. / Пер. и объяснения К. П. Патканова. СПб., 1871. С. 27–29.

Сборник материалов относящихся к истории Золотой Орды. Т. И. Извлечения из персидских сочинений собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным. М.; Л., 1941. С. 19.

Школяр С. А. Китайская доогнестрельная артиллерия. М., 1980. С. 329, прим. 78.

Михайлова И. Б. Средневековый Багдад. М., 1990. С. 95–97; Храпачевский Р. П. Военная держава Чингис-хана. М., 2004. С. 396; Петрушевский И. П. Иран и Азербайджан под властью Хулагуидов (1256–1356) // Татаро-монголы в Азии и Европе. Сб. ст. М., 1970.

Аркаун — монгольское название христиан, здесь несторианское духовенство.

Ци г. по: Михайлова И. Б. Средневековый Багдад. М., 1990. С. 96.

Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. III / Пер. с перс. А. К. Арендса под ред. А. А. Ромаскевича, Е. Э. Бертельса и А. Ю. Якубовского. М.; Л., 1946. С. 44–45.

Михайлова И. Б. Средневековый Багдад. М., 1990. С. 97.

Книга Марко Поло / Пер. старофр. текста И. П. Минаева; ред. и вступ. ст. И. П. Магидовича. М., 1956. С. 102.

История монголов инока Магакии, XIII в. СПб., 1871. С. 32.

Шихаб-ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Сират ас-султан Джалал-ад-Дин Манкбурны (Жизнеописание султана Джалал-ад-Дина Манкбурны) / Изд. критич. текста, пер. с араб., предисл., коммент., прим, и указатели 3. М. Буниятова. М., 1996. Гл. 102.

Золотая Орда. История и культура. Автор концепции выставки М. Г. Крамаровский. СПб., 2005. С. 39–42.

Анонимный грузинский «Хронограф» XIV века / Пер. со старогрузин. Г. В. Цулая. М., 2005. Вып. 1. Текст. С. 75–77.

Георгий Пахимер. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Патриарх Фотий. Сокращение церковной истории Филосторгия. Рязань, 2004. Гл. 2. 24.

Шихаб-ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Сират ас-султан Джалал-ад-Дин Манкбурны. М., 1996. Гл. 16.

Книга Марко Поло. М., 1956. С. 59.

Hetoum Р. La Flor des estoires d'Orient / Flos historiarum terre orientis 11 Recueil des Historiens des Croisades: documents arm0niens. 1906. Paris, Vol. 2. III. 19.

Виллани Дж. Новая хроника, или История Флоренции / Пер., статья и примеч. М. А. Юсима. М., 1997. VI. 59.

Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. III. М.; Л., 1946. С. 37.

Йаукуб ибн Пайс — основатель династии Саффаридов («Медников»), правил в 868–878 гг.

Мухаммад ибн Тахир — последний правитель династии Тахиридов, правил в 862–872 гг.

Ал-Муваффак — сын халифа ал-Мутаваккиля, военачальник при халифе Му‘тамиде (870–892). В 876 г. при Дайр Акуле на Тигре произошла битва между войсками Йа'куб ибн Лайса и войсками халифата во главе с ал-Муваффаком, в которой последний одержал победу.

Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед ал-Бируни. Собрание сведений для познания драгоценностей (Минералогия) / Пер. с араб. А. М. Белениц-кого. [Л.], 1963. С. 176.

Буниятов 3. М. Государство Хорезмшахов-Ануштегинидов. 1097–1231. М., 1986. С. 189.

Ср.: Горелов Я. С. Алчность халифа: легенда о гибели последнего из Аббасидов // Вестник Восточного института. СПб., 2000. Т. 6. № 2 (12). С. 104–105.

Закиров С. Дипломатические отношения Золотой Орды с Египтом (XIII–XIV вв.). М., 1966. С. 44.

Sinor D. Quelques passages relatifs aux Comans tires des chroniques franceaises de l'epoque des crosades // Silver Jubilee Volume of the Kyoto Universiti. Kyoto, 1954. P. 316.

Golden P B. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia // Central Asiatic Journal, 1998, 42(2). P. 194.

Golden P. B. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia, p. 195–196.

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой / Пер. с франц. В. И. Матузовой, предисл. М. И. Парамоновой, коммент. Д. Э. Харитоновича. М., 2001. С. 709.

Кляшторный С. Г. Кто были половцы // Altaica. И. М., 1998. С. 88–91; Кляшторный С. Г. Кимаки, кипчаки и половцы // История татар. С древнейших времен в семи томах. Т. I. Народы степной Евразии в древности. Казань, 2002. С. 340–346; Кляшторный С. Л, Савинов Д. Г. Степные империи древней Евразии. СПб., 2005. С. 125–134, 136–142; Kljashtornyj S. G. The Polovcian Problem (II): Qipcaqs, Comans, and Polovcians // Acta Orientalia Academiae Scientiarium Hungaricae. Budapest. Vol. 58 (2005). № 3. P. 243–247.

Голубовский П. В. Половцы в Венфии // Университетские известия. Киев, 1889. N42. С1-13.

Жаворонков П. И. Положение и роль этнических групп в социально-политической структуре Никейской империи // Византийский временник. 1995. Т. 56 (81). С. 136–137; Георгий Акрополит. История // Пер., вступ. ст., комм, и прил. П. И. Жаворонкова. СПб., 2005, прим. 462, с. 216, прим. 536, с. 225.

Бибиков М. В. Византийские источники по истории Руси, народов Северного Причерноморья и Северного Кавказа (ХII — ХIII вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1980 г. М., 1981. С. 117–128.

Успенский Ф. И. История Византийской империи: Отдел VI. Комнины; Отдел VII. Расчленение империи; Отдел VIII. Ласкари и Палеологи. Восточный вопрос. М., 1997. С. 380–381.

Георгий Акрополит. История, с. 36, прим. 482, с. 218.

Жаворонков П. И. Никейская империя и французское рыцарство // Византийский временник. 2000. Т. 59 (84). С. 82.

Golden Р. В. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia, p. 196.

Доватур А. И., Каллистов Д. Я., Шишова И. А. Народы нашей страны в «Истории» Геродота. М., 1982. (Геродот, IV. 70), прим. 428, с. 306.

Golden Р. В. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia, p. 191–192.

Отрощенко В. B., Рассамакт Ю. Я. Половецький комплекс Чингульського кургану // Археолопя. Кшв. 1986. Вип. 53. С. 18, рис. 3.

Цит. по: Кляшторный С. Г., Савинов Д. Г. Степные империи древней Евразии. СПб., 2005. С. 238.

Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху / Введение, пер. с кит. и коммент. В. С. Таскина. М., 1984. С. 402.

Кляшторный С. Г, Савинов Д. Г. Степные империи древней Евразии. СПб., 2005. С. 238–239.

Ковалевский А. П. Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956. С. 26.

Giovanni di Pian di Carpine. Storia dei Mongoli / Ed. critica del testo latino a cura di E. Menesto; trad, italiana a cura di M. C. Lungarotti e note di R Daffina; introduzione di L. Petech; studi storico-filologici di C. Leonardi, M. C. Lungarotti, E. Menesto. Spoleto, 1989.

Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 г. «История Тартар» брата Ц. де Бридиа / Критический текст, пер. с латыни С. В. Аксенова и А. Г. Юрченко. Экспозиция, исследование и указатели А. Г. Юрченко. СПб., 2002. § 45.

Манас. Эпизоды из киргизского народного эпоса. М., 1960. С. 48–49.

Нестеров С. Я. Конь в культах тюркоязычных племен Центральной Азии в эпоху средневековья. Новосибирск, 1990. С. 51–85, 118–119.

Плетнева С. А. Печенеги, торки, половцы в южнорусских степях // Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1958. Ν» 62. С. 173; Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов М., 1966. С. 142, 145, 150–153.

Атавин А. Г. Некоторые особенности захоронений чучел коней в кочевнических погребениях X–XIV вв. // Советская археология. 1984. № 1.С. 134, 137–140.

Отрощенко В. В., Рассамакт Ю. Я. Половецький комплекс Чингульського кургану, с. 15, 17–18, рис. 1.

Golden Р В. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia, p. 195.

Кляшторный С. Г. Храм, изваяние и стела в древнетюркских текстах (к интерпретации Ихэ-Ханыннорской надписи) // Тюркологический сборник. 1974. М., 1978. С. 250–255.

Гугуев Ю. К., Мирошина Т. В. Половецкое святилище-яма с каменной статуей и человеческими жертвоприношениями у села Бешпагир в Ставропольском крае // Донская археология. Ростов-на-Дону, 2002. 3–4. С. 53–66.

Отрощенко В. В., Рассамакт Ю. Я. Половецький комплекс Чингульського кургану, с. 18, 32–34.

Golden Р. В. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia, p. 195.

Крюков В. Г. Сообщения анонимного автора «Ахбар аз-заман» («Мух-тасар ал-аджаиб») о народах Европы // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1981 г. М., 1983. С. 206.

Никита Хониат. История со времени царствования Иоанна Комнина (1186–1206) / Пер. с греч. Н. В. Чельцова. Рязань, 2003. Т. 2. С. 319.

Кынанов Е. И. Чжурчжэни в XI в. // Сибирский археологический сборник. Новосибирск, 1966. Вып. 2. С. 275.

Дьяконова В. П. Погребальный обряд тувинцев как историко-этнографический источник. Л., 1975. С. 23.

Гаврилова АЛ. Могильник Кудыргэ как источник по истории алтайских племен. М.; Л., 1965. С. 61–62, рис. 7.

Федоров-Давыдов Г А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов М., 1966. С. 264; Добролюбсъкий А. О., Столярик О. С. Вiзантiйскi монети у кощвницькому похованнi XII ст. у Днiстро-Дунайському мiжрiччi // Археологiя. 1983. Вип. 43; Паруси-мов И. Н. Воинские позднекочевнические погребения с левобережья и дельты Дона // Средневековые древности Дона. Материалы и исследования по археологии Дона. Вып. И. В печати.

Глебов В. Я., Яценко В. В. Позднекочевническое погребение на севере Ростовской области // Донская археология. Ростов-на-Дону, 1998. № 1. С. 51–52.

Golden Р В. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia, p. 196.

Ермоленко Л. H. 1) O семантике средневековых кочевнических святилищ со скрытыми в насыпях изваяниями // Этнокультурные процессы в Южной Сибири и Центральной Азии в I–II тысячелетии н. э. Кемерово, 1994. С. 160–161; 2) Средневековые каменные изваяния казахстанских степей (типология, семантика в аспекте военной идеологии и традиционного мировоззрения). Новосибирск, 2004. С. 65–67.

Golden Р В. Religion among the Qipchaqs of Medieval Eurasia, p. 196.

Расовский Д. А. К вопросу о происхождении Codex Cumanicus. Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый институтом им. Η. П. Кондакова. Seminarium Kondakovianum. Прага, 1929. Т. III.

Райан В. Ф. Баня в полночь. М., 2006. С. 421–425.

Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского). М., 1982. С. 124; Киево-Печерский патерик // Памятники литературы Древней Руси. XII век. М., 1980. С. 416–417; Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра // Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 438–439, 605–606.

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. I. (XI — первая половина XIV в.). М., 1987. С. 308–309, 355–357.

Гуркин С. В. К вопросу о русско-половецких матримониальных связях (окончание) // Донская археология. Ростов-на-Дону. 1999. Ν» 3–4. С. 51–52.

Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982. С. 124.

Райан В. Ф. Баня в полночь. М., 2006. С. 424.

Отрощенко В. В., Рассамакiн Ю. Я. Половецький комплекс Чингульського кургану, с. 15, 18–19.

Плетнева С. А. Печенеги, торки, половцы в южнорусских степях // Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1958. Ν» 62. С. 173; Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966. С. 120–123.

Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966. С. 122–123.

Иванов В. А., Кригер В. А. Курганы кипчакского времени на Южном Урале (XII–XIV вв.). М., 1988. 42–54,67, рис. 17, 18, 19.

Отрощенко В. В., Рассамакiн Ю. Я. Половецький комплекс Чингульського кургану, с. 14–16, рис. 1.