Деда звали Буржуй. Мало кто мог бы меньше соответствовать расхожему представлению о правящем классе — ветхое пальтецо с вытертым каракулем, кроличья шапка гнездом на маленькой лысой голове, костистый нос в обрамлении жестких прапорских складок и рот, полный железных зубов, впрочем, исправно пока служивших. Дед их, по ходу, жалел и жеванием особо не нагружал — да на минималку много ли нажуёшь. Впрочем, пивную пробку, поддев стальным клыком, поутру в воскресенье у гастронома срывал исправно — но сплевывал всегда в урну. И бабки к нему притерпелись — Буржуй, и ладно. Сегодня, как сказали евреи по ящику, всяк сам себе буржуй. Судачили иной раз на лавочке — кто таков, откуда? Дом был кооперативный, при Петине перешёл под управление частной компании, а заехал в свою однокомнатную хрущобу дед во времена почти былинные — и жил всегда, сколько хватало памяти, бобылём. Все попытки любопытных обитательниц подъехать к нему поближе оканчивались порожняком — дед кряхтел, пожимал острыми плечами и убредал в свой ежеутренний обход по окрестным мусоркам. Ничего подобного, не то, что благосклонный читатель мог себе возомнить. С помоек он не питался, и выброшенные гражданами шмотки тоже оставлял на потребу бомжам — так что и они его не задирали, а зачастую, бывало, даже здоровались. Дед всегда вежливо отвечал копающемуся в баке:

— Бог в помощь, любезный.

Такой ответ мог и взбеленить особо ретивых неофитов, — но, глянув в спокойные, слегка выцветшие от времени глаза деда и не найдя в них ничего для себя зазорного, вскипевший было труженик как-то мигом остывал и погружался обратно в свои отбросы. Дед в баки руку не запускал никогда — брезговал. Разве что иногда подденет оттуда что-то особо заинтересовавшее загнутой рукоятью черной трости. Бывало, и случившийся рядом ветеран гильдии бомжей совал ему выдернутые из бачка внутренности старого радиоприемника или какую-нинаебудь трансформаторную катушку — знал, что, если деду понравится, даст не больше, чем приёмщик в цветмете — зато сразу и как раз на фуфырь.

Словом, дед Буржуй таскал с помойки себе в квартиру некие большие и малые железяки — и что он потом с ними делал, того не ведал никто. Впрочем, никому это до последнего дня и не было особо интересно — жилец он был ровный и, главное, не алкаш. Пока на ноябрьские праздники бабка Чарушиха не оповестила старушачью общественность, скосив кислые глазки к вострому сорочьему носику:

— А Буржуй-то, девки, невесту себе завел!

— Что такое? — заворочались бабки на лавочке, как клуши на насесте.

— Это самое — что, уже Абрамович женится? — не поняла спросонок своих мыслей толстая Соня Фай, любительница великосветского гламура.

— Сама ты Абрамович! — презрительно подбоченилась Чарушиха, уничтожая взглядом рыхлую гламурницу. — Я ж про нашего деда Буржуя из 58-й квартиры!

— И чьих будет? — запереглядывались с подозрением лавочницы.

— Буржуйку сегодня с мусорки притараканил! — захихикала в воротник Чарушиха.

— Бомжиху что ли? — всплеснула руками общественность. — Сейчас начнётся в подъезде дискотэка…

— Да тихо вы, тумбы! Сшутила я про невесту. Буржуйку самую натуральную, с трубой, приволок. Сегодня из окна гляжу с утра на двор — Пашка Членовоз опять в машине шансон завёл, ну я и гляжу, интересуюсь… А тут Буржуй этот — труба под мышкой, а в руках волокёт буржуйку самую что ни на есть. Ржавая только, а так вроде ничего, целая. Я-то, был грех, девкой нагрелась с такими в вагончиках, когда целину поднимали, сразу же у меня и сердце ёкнуло. Ну, думаю, Буржуй с буржуйкой. Не к добру это.

— Может, в огород?

— Да откуда у него к лешему огород? Все лето безвылазно в городе шьётся, неработень!

— И родных у него хрен да кочерыжка. Да, дело тута нечисто. Надо бы его разъяснить…

Однако же все елейно-вежливые попытки кумушек ничего не дали. Дед лишь пожимал каракулевыми плечами, кряхтел и уходил, дымя через губу всегдашней «Примой». А неделю спустя заменил у себя узенькое балконное стёклышко стальным листом, из которого на двор зловеще выглянула увенчанная грибом искрогасителя железная труба.

Тут бабки струхнули не по-детски. С пенсии был предпринят коллективный набег в супермаркет за мылом, солью и крупой. Впрочем, скупо ограниченный возможностями пенсионного бюджета, ощутимого ущерба продовольственной безопасности микрорайона старушачий блицкриг не нанёс. До Нового года потянулось тревожное время ожидания. Вслушивались в речи национальных лидеров, твердивших, что кризис достиг дна — сейчас вот оттолкнёмся — только шуба свеет! От речей становилось однозначно тошней — выходит, есть гнидам, что скрывать. Нам правды всяко не скажут. Да и правда-то у них в Москве давно своя, в баксах меряная, до нас им — как до Луны раком. В мире тоже всё шло вроде как обычно — знаменитости женились и разводились, самолёты падали, а индексы голубых фишек так и невыясненного Доу-Джонса колебались, от чего, вероятно, в том мире кто-то где-то ещё пуще неслыханно богател.

Труба деда Буржуя упрямо торчала на двор из замурованного окна тайным и грозным предзнаменованием. И всякий раз, со страхом поднимая на неё глаза — не показался ли дымок — бабки сплёвывали или тайком крестились. Самые старые ещё помнили, как оно бывает в жизни на самом деле, без телерекламного фуфла — и почём отпускают в зимних ночных очередях фунт лиха…

— Где это мы едем? — Вика глянула в окошко мчащегося по федеральной трассе скромного красного BMW X5 и потянулась в сумочку за солнцезащитными очками «Hermes». По обе стороны от дороги сияла миллионами стразов под зимним солнцем заснеженная равнина без единого признака человеческого жилья. Поля перемежались перелесками, и все это под ярко-синим небом резало глаз нереальной белизной. Белое безмолвие.

— Только что пересекли границу К. области, — отозвался личный водитель Ваня Зоненко. — часа через три будем на месте, Виктория Романовна.

— Вот так кемарнула! — удивилась себе под нос Вика, сладко потягиваясь. — Это за сколько ж лье меня занесло от Москвы?

— Шестьсот тридцатый километр, — кивнул верный Ваня на пролетавший за окном километровый столб. Вика зажгла сигарету и, отвернувшись от неинтересного пейзажа, раскрыла смартфон. В СМС-ках накопилась за пять часов обычная лабуда — поздравления с наступающим Рождеством — Сморкович, Доярский, Сумкина, лахудра, тоже поздравляет — волосёнки бы ей повыдрать за Алекса… Силиконовая ворона! Так, а это из Штатов — Соломон Пак. Перспективный мужчинка — смотри-ка, даже узнал дату нашего Рождества. Так, Передозов зовёт в Ниццу вести корпоратив. Обломайся, меня нет. Обломайтесь все. Вики Солнцевой для вас больше нет. Вика Солнцева умерла. Совсем. Как минимум, на неделю. Она уже собиралась захлопнуть свой инкрустированный мелкими брюликами смартфон — эксклюзивный заказ, подарок Доярского, — когда выскочило новое сообщение. От матери. Этой старой сволочи чего ещё надо? Вроде бы вчера объяснились по полной. Неужели совесть прорезалась?

Последнее объяснение двух солнцевских поколений было тяжёлым. Мать, депутат Совета Федераций от какой-то басурманской республики, которую и по Гуглу не вдруг сыщешь, всегда была двуличной жабой. На людях и перед камерами елейно улыбалась и защищала непутёвую доченьку от нападок продажных моралистов. В особо острых моментах дискуссии не стеснялась и намекать на свою близость к самым верхам — то есть к самым-самым. Это было правдой — отец Вики, Роман Евграфович Солнцев, стоял у истоков российской демократии, и в начале девяностых на пару с Полковником продавливал в Петрополе такие кренделя с госимуществом, что теперь, после папиной загадочной смерти в лондонском отеле, главе государства ничего не оставалось, как взять двух хрупких женщин под свою личную защиту. Вика, с детства не в меру бойкая и избалованная отцом, привыкла ещё с Питера называть Полковника дядей Васей, и он, как человек, не чуждый понятий признательности и офицерской чести, однажды прямо заявил не в меру ретивому министру, попытавшемуся приструнить юную баловницу:

— Вику не трогать. Порву.

С тех пор утекло много воды «Перье» в кремлёвскую канализацию, и шампанского «Кристалл» по 700 евро за бутылку на Викиных вечеринках. Матери всё реже удавалось получать доступ к высочайшему телу, и она всё чаще стала прикладываться дома к ликёру «Бейлиз» и орать на свою давно уже взрослую дочь. Последний скандал из-за колье, казалось, поставил окончательную точку в их отношениях. Конечно, Вика была не совсем права, когда подстроила эту дурацкую кражу, но уж очень велико было искушение проучить потного пузатого Сморковича, который к тому же оказался извращенцем и заставлял Вику мочиться ему на лицо и хлестать его линейкой по волосатой заднице. Колье она честно отработала, три недели появляясь на всех мероприятиях с ним под ручку. Но когда выяснилось, что всё это с его стороны было просто корявым подходом к мамочкиным связям — Вика взбеленилась. Тут как раз Сморкович на неделю отбыл по делам, и она не удержалась — подговорила своего давнего воздыхателя Борю Доярского, совладельца ювелирной фирмы, инсценировать похищение из квартиры Сморковича. Ну, чтоб его самого и замазать. Глупо, конечно, и менты на раз всё просекли. Мамаша была в бешенстве, и, кажется, до дяди Васи тоже дошли слухи. Но ведь, если разобраться — это было всего лишь развитие традиций семейного бизнеса Солнцевых. Яблочко от яблоньки — было бы из чего вонь подымать.

Вика тогда ушла от матери, хлопнув дверью, и на вопрос водителя Вани Зоненко, куда ехать, ответила коротко:

— В жопу!

Она еще не догадывалась, насколько пророческими окажутся эти её слова. Буквально через пять минут нервного куренья в пробке смартфон разразился неожиданным звонком от университетской подружки Маши Чубак — тоже дочери младореформатора. Маша, в отличие от Вики, всегда была серьёзной тихоней, и больше интересовалась политикой, чем гламурными вечеринками. Потусовавшись пару лет в руководстве одной праволиберальной партии, она сошлась на идейной почве с ее генсеком — или как это у них там называется, Никифором Черных. И когда дядя Вася решил сделать ход конём, и предложил Нику пост губернатора в одном заведомо депрессивном регионе Предуралья, Маша, подобно жене декабриста, почуяла, откуда ветер дует, и устремилась за ним следом. Новый губернатор не без труда продавил её назначение своим замом по социальным вопросам, и сейчас несчастная подруга маялась в этом медвежьем углу в полном отрыве от весёлой и бесшабашной Европрестольной.

Безошибочно определив по голосу, что у Вики очередной творческий кризис, Маша обрадовалась.

— Слушай, Викусь, а давай ты приедешь к нам на Рождество. Все равно ведь у тебя на телевидении каникулы. Потусим за городом, шашлык-машлык, все свои. Отдохнёшь заодно недельку от своих олигаторов. Поприкалываемся хоть с тобой вдвоём над местными боярами. А то мне одной тоска. Ник вконец опупел от своего губернаторства, того гляди захрюкает в одеяло. Приезжай, а?

Вика сопротивлялась не долго. Перспектива вырваться куда угодно из этого душного рублёвского мирка, который, как гриб-паразит, раскинул свои метастазы и в Лондоне, и на Ривьере, и на альпийских курортах — везде, где девушке её круга не стыдно показаться — такая перспектива воодушевляла. Ветер дальних странствий повеял в лицо, когда красный BMW вырвался за пределы кольца и понёсся сквозь сияющую стразами снежную гладь на северо-восток от столицы…

Гоча из Махачкалы имел по жизни погоняло Махач и русскую любовницу Лариску. Из-за неё он и выполз на работу в такую собачью погоду, покинув продавленный диван в пригородной малосемейке. Только до центра и обратно прокачусь, да! — пообещал Махач своей фее, припудривавшей синяк перед зеркалом. Этот- то бланш и надо было загладить подарком — тем более что на носу Рождество, а Махач, как большинство воров старой школы, был религиозен. Войдя в автобус, он сразу приметил гламурную блондинку в распахнутой шикарной шубе и слезах.

— Вот билять, и почему я ширмачом родился, — посетовал на судьбу Гоча, притираясь вплотную к сумочке жертвы. — Такую только на гоп-стоп и брать.

Он живо представил себе Лариску, с визгом вешающуюся ему на шею, откинув с голого тела полы царской шубы. Ощутил даже щекотание соболей на своей заросшей мужественной щетиной щеке. Вздохнул и привычно выронил из рукава в ладонь обломок лезвия безопасной бритвы «Спутник».

Лариска только закончила работу над лицом и расположилась на диване, копируя позы Вики Солнцевой из июньского номера «Пентхауза», когда в замочной скважине закопошился ключ. Махач, отсутствовавший всего минут двадцать, не разуваясь прошёл к ней и рывком за руки поднял с дивана.

— Неужели про Азиза узнал? — заныло сердце девы. — Или про Потапа?

Но на этот раз всё обошлось. Гоча извлёк из кармана сверкающий сотовый телефон неизвестной марки, богато инкрустированный стразами, и протянул ей.

— Это тебе. С Рождеством.

И, кинув на диван пачку денег — в основном в долларах и евро, — добавил небрежно, — И за квартиру заплатишь, да?

Лариска распахнула невиданный дотоле смартфон и принялась, высунув от усердия кончик языка, в нём ковыряться. Добытчик, в ожидании своей порции ласки, подавал ей из-за плеча нетерпеливые советы, которые, впрочем, игнорировались. Наконец ей удалось открыть входящие СМС, и она принялась изучать их с великим любопытством, ибо явно предыдущая хозяйка чудесного телефончика была не из простых.

— Слушай, да тут сплошные соболезнования! — прошептала она, пробежав глазами несколько последних сообщений. — У неё только что умер кто-то.

— Да, она вообще-то плакала, — неуверенно согласился Гоча.

— И фамилии всё какие-то… Знакомые.

— Что, из наших, что ли? — напрягся Махач, предчувствуя разборки.

— Да нет, какие-то… Не наши, в общем. Короче, у неё мать кони двинула. О, вот ещё одно пришло!

— Ну-ка! — Гоча склонился через её плечо, слегка уже дурея от запаха её волос и шаря руками по выпуклостям обнажённого тела подруги.

«Вика, соболезную. Необходимо срочно встретиться. Изя.»

— Тьфу! Изя… В такой день даже не могут в покое оставить! Дай-ка сюда игрушку, — и музыкальные пальцы Махача быстро забегали по кнопкам.

«Перетопчешься, перхоть», — прочитала Лариска и, чмокнув любимого мужчину в щёку, отправила сообщение адресату.

Вика в сугробе почувствовала, как струйки холода, просачиваясь сквозь мех стриженой норки, потихоньку начинают доставать до самых интимных мест тела. Не хватало ещё застудить. Она размазала по лицу слёзы пополам с несмываемой косметикой от «Луи Вюиттон», и решила глянуть, что это за твёрдое врезалось ей в крепко зажатый кулачок. Хвала Всевышнему, это оказалась заветная табакерка. Вика по жизни ненавидела старые вещи, но антикварная золотая кокаинница, вроде как бы от самого Фаберже, что косвенно подтверждалось её яйцевидной формой, была подарком отца. Ей захотелось прямо здесь открыть и закинуться по самые придатки — кокос это то самое, что сейчас требовалось. Но её остановил чей-то пьяноватый возглас:

— Ха! Серый, гляди, Вика Солнцева в сугробе сидит.

— Отвали, меня с пива припёрло.

Вика подняла растушёванное лицо, и увидала две удаляющиеся в сторону тёмного проёма арки широченные спины в каких-то безобразно лоховских прикидах и даже — о ужас! — ушанках, какие в Москве носят одни азерботы. Народу на площади толпилось много, и народ был слишком озабочен своим праздником, чтобы обращать особое внимание на сидящую в сугробе и, очевидно, пьяную девку. На секунду захотелось окликнуть тех, узнавших её — но ушанки! И, опять же, а что дальше? Предложат прокатиться в сауну? Нет, пусть проходят. Она, барахтаясь в полах шубы, выбралась из сугроба и, отряхиваясь на ходу, гордым шагом устремилась в проход, противоположный тому, куда удалились лохи. Оба эти прохода на самом деле сходились в одной, самой укромной точке за домом, излюбленном месте всех тех, кто мечтает об уединении в объятиях шумной толпы. Вика зашла за самый тёмный, покрытый наростами жёлтого льда выступ дома и, открыв отцовский сувенир, щедро загрузила обе ноздри порошком. Попёр приход. Но её обострившееся восприятие насторожило недвусмысленное кряхтение, раздавшееся из тёмного подъезда. Следом — завоняло не по-детски. И тут сзади чья-то тяжёлая ладонь опустилась ей на плечо.

— Серый! Это опять она.

— Кто ещё? — прокряхтело из двери натужно.

— Да Вика Солнцева! — и чья-то неразличимо широкая харя развернула Вику за плечо и бесцеремонно приблизилась, очевидно, чтобы получше разглядеть. Пахнуло трёхдневной пивной тошнотиной.

— Спроси, у неё газета есть?

— Слышь, пупсик. Серёга спрашивает, газета есть?

— Пусти меня, урод! — Вика рванулась, оставляя рукав шубы в цепко сжатом кулачище.

— Что, шубейку решила нам с Сергей Николаичем жертвовать? Ценим, барыня, ваш порыв! А автограф будет? — и здоровяк принялся помогать Вике освободиться от эксклюзивного изделия…

Свернув за гаражи и пройдя мимо длинного складского помещения, Махач очутился перед неприметной оцинкованной дверью со звонком и невзрачной табличкой, гласившей: «Кружок «Шустрые ручки». Руководитель Л. А. Лентяев.» На условный звонок ему долго не открывали, наконец какой-то лохматый перепачканный малолеток в спецовке впустил его в помещение.

— Я к шефу, — солидно сказал Гоча.

— Дед, тут грузин! Из блатных, похоже…  — Гоча по голосу с удивлением обнаружил, что перед ним — девчонка.

— Пусть проходит, — раздался из глубины помещения прокуренный фальцет, и навстречу гостю явился сам дед Буржуй со сварочной маской, сдвинутой на затылок. Повсюду что-то колотили, сверлили и фрезеровали маленькие фигурки в мешковатых спецовках, и Гоче на миг показалось, что он в пещере гномов.

— Говори, с чем пожаловал, — нелюбезно буркнул хозяин, проводя его в тесную подсобку типа чулана с заваленным чертежами драным столом. Но, стоило Махачу начать излагать свою непростую проблему, как Буржуй вскочил и заорал сердито на звук:

— Ты чем сверлишь, манда? Девятку возьми закалённую. Титановых на вас не напасёшься! — и, повернувшись к Гоче, продолжил спокойно: — Ну, и обнёс ты дамочку, а дальше?

Гоча, в расчёте на эффект, молча хлопнул на стол пакет с документами Вики. Буржуй, бормоча под нос, принялся листать. Потом глянул выцветшими глазками сквозь очки:

— Та самая?

— Да зуб даю, Леонид Александрович! Сейчас вспоминаю в автобусе — точно она. Ещё шуба у неё такая. Моей Лариске бы как раз впору… Их тогда вообще бы не отличить.

— Твоей Лариске ватник впору, и кирзачи. Ой, дети, доведёте вы меня… Почему ко мне пришёл? За вами ведь теперь Бармалей смотрит.

— Леонид Александрович, вопрос тут, мне показалось, деликатный. Посоветоваться пришёл.

— То-то. Посоветоваться. — Буржуй самодовольно прикрыл глаза, но вдруг вскочил и крикнул:

— Ты что творишь, ворона? Анька! Фрезу переточи! — и, мягко усадив на место перепуганного Гочу, пояснил — Это я не тебе. Так вот, если хочешь моё мнение — нужно эту Вику найти. Документы и деньги ей вернуть, и извиниться. В вежливой материальной форме. Ну, типа, народная самодеятельность была не права, виновные наказаны. Парень ты видный, закосишь под крутого. Костюм одень, и не душись арабским одеколоном. Да смотри, никаких носков с блёстками.

— Леонид Александрович, как вернуть? Зачем вообще вся эта шняга?

— Ну, если тебе мои советы не по нутру, так иди за умом к Бармалею, — насупился Буржуй.

— Да нет же, я ничего… Только зачем — объясните!

— Для особо одарённых объясняю, — Буржуй нацепил на нос очки в пластмассовой дешёвой оправе, и стал совсем похож на школьного учителя труда. — Солнцевский клан сейчас гнобят. Я не удивлюсь, если её мамашу не сегодя завтра грохнут свои же.

— Уже грохнули, по ходу, — уточнил Гоча, удивляясь предвидению старого вора.

— Тем более. Значит Вика эта — наследница всего состояния. Секёшь? Девка молодая, безбашенная, но не дура. Подружимся если — с ней таких кренделей накрутить можно, что — мама не горюй… Есть у меня один прожект, как нам обустроить Россию… Короче, сделаешь, как я сказал — и, если Солнцевский клан выстоит — ты еще будешь…  — Буржуй потрепал его по плечу, — ездить на «Мерсе» с мигалкой.

— А если не выстоит? — спросил осторожно Гоча.

— Ну, тогда ты один раз в жизни просто сделаешь доброе дело, — лучисто улыбнулся стальными зубами старый жулик, давая понять, что аудиенция окончена. Проходя к выходу через помещение мастерской, Гоча успел краем глаза приметить странный остов громоздко-хищных очертаний на гусеничном ходу, вокруг которого суетились маленькие труженики в спецовках. Спросить, что это за хрень, не хватило духу. Всем известно — за работой Буржуя не дёргай — порвёт.

… Звание авторитета в уголовном мире даётся пожизненно, если только ты сам его не уронил каким-нибудь беспределом. Буржуй не уронил, и с ним продолжали советоваться, даже просили в сложных случаях «развести рамсы» — то есть найти справедливое решение по понятиям, хотя он уже много лет, как отошёл от дел. Начинал он в шестидесятых, как вор-тихушник с техническим уклоном, и погоняло своё получил за то, что появился как-то на Крещатике в Киеве за рулём открытого автомобиля в широкополой шляпе. Если честно, без понтов — просто срезал автогеном крышу у «Крайслера», позаимствованного из гаража торгпредства Бурунди. Но и этого тогда хватило, чтобы прогреметь на весь блатной мир — и, разумеется, загреметь на первый свой солидный срок. На зоне Буржуй устроился в мастерской и, в общем, не бедствовал. Но дожидаться конца отсидки показалось ему скучно, за околицей ждали… И он скрылся из рабочей зоны, перемахнув ограждение на собранном из двух бензопил «Дружба» вертолёте собственной конструкции. Ему добавили два года — по году за двигатель — но авторитет его вырос после этого неимоверно. Буржуй стал тюремной легендой. Выйдя на волю, он брался только за такие дела, где можно было реализовать свой недюжинный потенциал. Его постоянной напарницей была рыжая бесовка Нана по кличке Технология, профессорская дочка из Москвы. Говорили, что у них любовь… Из-за такого чванства Буржуй рано или поздно попадался — по почерку. Нану он не сдал ни разу. А вот она его… Ну, да кто старое помянет…

Выйдя на волю в последний раз в начале девяностых, Буржуй — вор-романтик в унылом лагере социализма — не узнал страну, в которую попал. Раньше он воровал у быдла — и на этом основании был горд собой. Теперь воровали все. Воровало быдло — от бомжа до премьер-министра, воровало тупо, как к себе домой — не стесняясь и не гордясь. Это был плевок в лицо романтика. Буржуй запил, задумался — и завязал воровать. Сохранив старые связи, он изредка консультировал братву на правах авторитета — но всю свою энергию посвятил отныне детям. Ему было, что им передать. Один депутат из блатных — Митя Ростовский — помог с помещением и документами, и Буржуй обосновался на улице Воровского в бывшем военном ангаре, получая от Министерства образования минимальный оклад, как руководитель кружка, и негласный иммунитет от всякого рода докучающих проверяющих.

Гоча Махач, в голове которого после разговора с непростым дедом перемешались «Мерсы» с мигалками и носки с люрексом, решил по такому случаю взять до дому такси. Думать лучше в комфорте. Он прокручивал тысячу и один сценарий знакомства с Викой Солнцевой, и все они неизменно заканчивались почему-то анальным сексом на рояле. При чём тут рояль, он сам не понимал. Рояль был то белый, то лаково-чёрный, а один раз — розовый.

— К подъезду! — махнул он шефу, небрежно протягивая стольник, — сдачи не надо.

Вышел на плохо освещённый двор — и не поверил своим глазам. Лариска — ну да, его Лариска, лярва — он пока ещё не ослеп, — нетвёрдой походкой, в криво застёгнутой курточке ковыляла на каблуках к массивному джипу, а по бокам её крепко придерживали под локотки двое невзрачного вида крепышей.

— Менты? — метнулось в мозгу Махача. — Да сто лет она им на хер не нужна была. Менты бы меня дожидались… Да она же пьяная! И одевалась-то, похоже, не сама, — с отвращением пригляделся Гоча. — Вот ссука! На два часа стоило отъехать! Видимо, из её старой компашки пацаны нарисовались — она и рада! Тьфу, билять!

— Эй, пацаны! — Гоча сунул руку в карман, где всегда имелась на такой крайняк китайская выкидуха. — Поговорить надо, — он произнёс эти слова с самой опасной своей блатной интонацией нараспев.

Неприметные переглянулись, и один нехотя развернулся корпусом на Гочу, прикрывая Лариску и напарника.

— Надо — говори.

— Девушку оставьте, она моя. Я — Махач.

Майор Быков сделал быстрый скользящий выпад вперёд и вбок, перехватывая метнувшееся ему навстречу лезвие, и острая боль пронзила треснувшее запястье Гочи. Стоя скрюченный на коленях, он почувствовал что-то вроде комариного укуса в шею. Тут же вселенная вздулась какими-то забавными розовыми пузырями, разлетелась в клочья, и стало не по теме весело. Про Лариску он моментально забыл, ползая вокруг одного и того же столба на коленях по кругу и радуясь тому, сколько звучит одновременно красивых роялей — белых, лаково-чёрных и даже карамельно-розовых.

— А ты: грузин, грузин! — усмехнулся Быков, плюхаясь рядом с бессмысленной Лариской на заднее сиденье «Патриота». — Капут, звоним Волосу. Задание выполнено. С него причитается.

— Слушай, я глянул — какая-то она… ну, не такая, — с сомнением произнёс капитан Сорокин.

— Как в телевизоре-то? Ясен пень, здесь гримёров нету. И наркота у нас не та. Хотя вставляет. — он выразительно глянул на отрешённо ползающего вокруг детского грибка Гочу. — Заводи, я звоню.

«УАЗ» медленно тронулся в сторону федеральной трассы.

— Алло, Марс? Это Баунти. Товарищ генерал, задание выполнено. Она у нас.

— Слушай, Баунти, — раздалось в трубке, — это полковник Булгарин. Генерал подойти не может.

— Здравствуйте, Венидикт Ерофеич. А что с ним? Вы же знаете, он просил лично докладывать.

— Игоря Энгельсовича с нами больше нет, Саша. Он застрелился.

— Вот так клюква! — майор чуть не выронил телефон. — Дела… И куда нам теперь с грузом?

— Знаете что, парни, — подумав секунду, ответил озабоченный басок Булгарина, — я вообще-то не в этой теме. Везите дамочку сюда, да смотрите не растрясите по дороге. Передадим с рук на руки заказчику — а там пускай хоть пельменей из неё накрутит. Премиальные-то по-любому с него. Давайте, Бог в помощь.

Полковник Булгарин сплюнул сигарный окурок на окровавленный снег и обвёл взглядом окрестности генеральской дачи. Труп уже успели увезти на экспертизу. Впрочем, и без неё картина смерти была яснее некуда. Генерал Волосников оставался профессионалом до конца, даже в собственной смерти.

Самоубийство было им совершено двумя выстрелами из снайперской винтовки с соседнего заколоченного чердака, контрольный — по инструкции — в голову.

Вика, с ужасом слыша за спиной приближающийся топот кромешного Серёги, рванула за угол. По глазам ей резанул яркий луч фар, и она с разбегу влетела в какую-то массивную фигуру. По щеке царапнул жёсткий погон.

— Помогите! — выдохнула она без голоса, обвисая на своём спасителе.

— Ну-ну, спокойно, разберёмся, — раздался в ответ уверенный голос. — Сержант, этого в машину.

Серёгу, застывшего, как заяц в световом кругу фар, взяли в замок под локти, и с него сползли незастёгнутые штаны. Следом за ним в собачник был загружен невменяемый подельник.

— Нападавших было двое? — осведомился у Вики спаситель, и она, всхлипывая, кивнула, быстрым женским взглядом успев оценить его фигуру. Здоровяк имел открытое круглое лицо, невольно вызывавшее доверие, и погоны с одной маленькой звёздочкой.

— Вам придётся проехать с нами, — произнёс симпатичный младший лейтенант, бросая на неё цепкий профессиональный взгляд. — Что-то мне ваше лицо знакомо.

— Надо думать, — самодовольно хмыкнула Вика, уже предчувствуя привычное восхищение окружающих, которого она сутки, как была лишена.

— Что, часто к нам попадаешь? — спросил по-свойски милиционер, подавая ей чистый платок, — на вот, утрись.

Вика фыркнула и принялась обиженно вытирать лицо, глядясь в зеркало заднего вида. Въехав на двор райотдела, «бобик» затормозил у крыльца.

— А, Красков! Кого привёз? — приветствовал младшего лейтенанта дежурный, — проходи, там нолито!

— Этих двух оформляй на сутки, а дамочку к Медведяеву. С неё шубу пытались снять.

— Понял. А чего это так воняет? — дежурный повёл носом, и, безошибочно определив источник амбре, ткнул в Серёгу толстым указательным пальцем.

— Этого в отдельный бокс. О, никак Жбанов? — он оглядел иронически Серёгиного напарника, у которого блаженная улыбка гуляла по запорошённому белым лицу. — Ты сегодня прямо как дядо Мраз! Чего лыбишься-то? Попал ведь ты, Жбанов!

Запорошённый Жбанов облизал молча вокруг рта и, закатив глаза, прохрипел:

— Кайф!

— Слышь, Красков, в чём это он у тебя? — насторожился дежурный и, послюнив палец, взял на язык немного порошка со щеки задержанного.

— Ого! — улыбка сродни жбановской заиграла на его лице. Он достал из ящика чистый бланк протокола, двумя пальцами за шею наклонил над листом Жбанова и принялся счищать с его одежды и лица порошок, после чего аккуратно завернул бланк конвертиком и спрятал в стол.

— Вещдок, однако, — подмигнул он Краскову. — Колись, откуда порошок, крыса! — Но Жбанов только блаженно мотал головой, не обращая внимания даже на острый каблук, всё ещё торчавший из его ноги. Явный передоз.

— Этой сучки порошок! — выкрикнул из ближнего бокса обгаженный Серёга. Взгляд дежурного устремился на Вику, и только тут она с ужасом заметила, что продолжает сжимать табакерку в кулаке. Инстинктивно спрятала руку за спину.

— Та-ак! — глаза Краскова сузились и он без усилия разжал её пальцы своей могучей клешнёй.

— Пусти, козёл! — зло крикнула Вика, — я Виктория Солнцева!

— Очень приятно, Иосиф Кобзон, — произнёс подполковник Медведяев, вплывая в дежурку. — Что тут у вас?

— Наркоманку взяли, похоже не в себе, — пожал плечами младший лейтенант, протягивая начальнику золотую табакерку со следами порошка.

— Хорошо, это на экспертизу, — Медведяев, взвесив на ладони, спрятал вещдок в карман.

— Документики имеются? — поглядел он на Вику почти ласково.

— Нет. Понимаете, — стушевалась она под его неподвижным взглядом, меня ограбили. Все деньги, документы…  — тут она поняла, что свою разрезанную сумочку где-то обронила в суматохе, и предъявить ментам кроме криминальной табакерки абсолютно нечего.

— Но я правда Виктория Солнцева, — добавила она упрямо, — я к вам в гости приехала, по приглашению Марии Чубак. Позвоните ей — сами убедитесь. Да вы посмотрите на меня! — Вика откинула со лба волосы и попыталась улыбнуться своими прекрасными фарфоровыми зубами. Но улыбка явно не удалась. Подполковник сокрушённо покачал головой. Потом протянул руку к Викиным волосам, и, неожиданно намотав их на кулак рывком поднял её со стула:

— Фамилия! Адрес! Откуда порошок?

От боли и обиды из глаз у неё брызнули слёзы.

— Товарищ подполковник! Зачем вы так, — Медведяев почувствовал стальную хватку Краскова на своём запястье и от неожиданности выпустил жертву.

— Ты! — налился он багрянцем, — учить меня, сосунок? Да я тебя… В рядовые! В пожарные! Пошёл вон!

— Товарищ подполковник, — вступился дежурный майор, — А если это и правда она? Уж больно похожа, да и шуба…

Такая мысль впервые пришла Медведяеву в голову. Если — чем чёрт не шутит — это Солнцева, то у него сегодня явно плохой день.

— У настоящей под левой грудью родинка, — сказал дежурный, достав из ящика замусоленный номер «Пентхауза».

— Кто разрешил порево в столе? — рявкнул Медведяев, — Ну что, гражданка, согласны на опознание?

Вика жестом оскорблённой королевы скинула с плеч скользнувшую на пол шубу и демонстративно расстегнула блузку. Лифчика она не носила. Медведяев протянул заскорузлый палец, словно желая поковырять на предмет подлинности маленькое овальное пятнышко, видневшееся под левой грудью. Он смущённо крякнул. В это время зазвонил телефон. Дежурный, выслушав сообщение, доложил:

— Товарищ подполковник. «БМВ» Виктории Солнцевой на штрафной стоянке в Коминтерне. Так что это и правда она!

— Без тебя вижу, что она, — отмахнулся Медведяев и, нагнувшись, подал Вике с полу шубу.

— Извините, Виктория Романовна, боевого офицера, — с чувством произнёс он, проводя Вику в свой кабинет. — Чаю, коньяку? Марии Тимуровне я сейчас лично позвоню. Надеюсь, вы не очень обиделись — хе-хе — на такой приём… Бдительность, туда-сюда, — бормотал Медведяев, тыча дрожащим пальцем в кнопки телефона.

— Я очень обиделась, — отчеканила Вика ледяным тоном, отбирая у него трубку. — Обиделась и огорчилась. Верните табакерку!

Поговорив с Машкой, Вика передала трубку вытянувшемуся по стойке смирно Медведяеву.

— Да! Будет исполнено! — рявкнул он и, выведя Вику в дежурное помещение, крикнул:

— Красков! Антон!

Давешний младший лейтенант повернул голову.

— Ты у нас, это… Спаситель, герой, так сказать… И вообще борец с мировой закулисой…  — менты при этих словах радостно заржали, — Доставишь Викторию Романовну на госдачу в Борвиху-5. После свободен, двое суток отгула.

Вика уселась на заднее сиденье милицейского «Фольксвагена», и младший лейтенант дал по газам. Вскоре праздничная иллюминация города сменилась тёмными силуэтами промзоны, а потом за окнами потянулся лес. Вике после окончания испытаний захотелось поболтать со своим молчаливым водителем, но он отвечал односложно, словно по обязанности. Вике удалось только узнать, что зовут её спасителя Антон, и в младшие лейтенанты его разжаловали из капитанов за какие-то неадекватные действия. Вика искоса наблюдала его твёрдо очерченный профиль с чуть вздёрнутым носом, слушала короткие реплики, и вдруг остро поняла, что она его хочет — здесь и сейчас.

— Притормози, — велела она слегка охрипшим от волнения голосом.

— Уже почти приехали, — отозвался Антон, подъезжая к полосатому шлагбауму. В будке зашевелилось, шлагбаум поднялся, и через пару минут машина затормозила у резного, в славянском стиле, деревянного крыльца. Из освещённых окон раздавались стоны Ирины Аллергиной. Гулянка явно набирала обороты. Возле крыльца громадная ель была снаряжена гирляндами разноцветных светодиодов и какими-то непривычными украшениями. Вика пригляделась — с ветвей свисали игрушки из секс-шопа. Тут из распахнувшихся дверей, закручивая её в водоворот, хлынула толпа разгорячённых чиновников и бизнесменов. Они принялись, стреляя петардами и пробками от шампанского, водить хоровод вокруг по-язычески изукрашенного древа.

— Нравится? — подмигнул ей на ёлку здоровый носатый кабан в подтяжках и с расстёгнутой ширинкой, — Моя идея! Закрыли тут порностудию, а куда хозяйство девать? Вот я и придумал. Генерал Обувян, очень приятно.

Потом Вика пила с кем-то незапомнившимся на брудершафт, потом пила коньяк из горла с Машкой и плакала, потом все танцевали вокруг ёлки голые в масках и снова пили… Обычное дежа вю, стоило ради этого тащиться в мухосрань… После полуночи толпа заметно поредела, рассредоточившись по гостевым комнатам. Вика, выпив на пару с местным художником Ушатовым полторашку пива, неожиданно начала падать и бормотать:

— Одни жиды и пидорасы… Ну нет нормальных мужиков! Жиды и пидорасы.

Твердя эту мысль про себя, как заклинание, она по стеночке вышла на крыльцо и, вставив в губы сигарету, защёлкала пальцами по сторонам. Во вспыхнувшем огоньке зажигалки ей почудилось знакомое лицо младшего лейтенанта.

— Идите спать, Вика, — произнёс он мягко.

— Пойду, — ответила она, обвивая его за шею, — если ты меня проводишь, Антон Красков… Тут колени её подогнулись, и Антону ничего другого не оставалось, как, подхватив её на руки, пронести по коридору в пустующую комнату на первом этаже.

Изяслав Ильич Сырков завтракал в своём огромном кабинете, тщательно прожёвывая диетические хлебцы и запивая их обычным кефиром — от нервов вновь взыграла застарелая язва. На него искоса, с некоторой брезгливостью поглядывала через стол дама весьма примечательной наружности. Чёрные, подстриженные в каре волосы контрастировали с выпуклыми, очень светлыми глазами, тонкие губы выпускали ему чуть ли не в лицо дым короткой сигареты — «Житан капораль» без фильтра. Женщине было на вид чуть за тридцать, и во всём её точёном облике проглядывало что-то неприкрыто хищное, чтобы не сказать порочное.

— Шеф, к вам опять рвётся этот Максим Стечкин, — доложил, возникая на пороге, секретарь.

— Стечкин, который Коган? Гнать в шею, — процедила сквозь зубы женщина.

— Погоди, Агнесса, — поднял на неё от тарелки голову Изя. — Сейчас начались такие дела, что любая блоха не плоха, лишь бы прыгала. А этот Стечкин — тип шустрый, хоть и дурак. Пусть зайдёт. У него три минуты.

На пороге возник брюнет с крупной мускулатурой под свитером.

— Изяслав Ильич! Это колоссальный проект. Он изменит будущее России, мы сделаем такой рывок…

— Опять инновационные технологии? — демонстративно поморщился Сырков, не предлагая гостю присесть. — Скажи мне, Макс, честно. Как патриот патриоту. Тебе денег хочется? Или, может быть, власти? Впрочем, это на данный момент одно и то же.

— Эти бумаги ко мне совершенно случайно попали! Новый, неиссякаемый источник энергии! Если сейчас проинвестировать разработки, создать институт…

— А тебя назначить топ-менеджером проекта, — иронически хмыкнула Агнесса.

— Слушайте, дамочка! Я не с вами вообще разговариваю, — задохнулся возмущением патриот. — Привыкли всех мерять по себе…

Дама, ни слова не говоря, взяла со стола тарелку остывающей овсянки и коротким, каким-то цирковым движением пустила её в Стечкина. Снаряд преодолел, вращаясь в горизонтальной плоскости, разделявшее их пространство, и ударил ребром в солнечное сплетение патриота, отчего тот ухнул и осел на ковёр. Зависла минута молчания, Изя не донёс до рта кефир, а Максим Стечкин какими-то суматошными движениями принялся счищать с себя липкую кашу с таким бессмысленным лицом, словно это были уже его выпущенные внутренности.

— Инновационные технологии, — чуть ухмыльнувшись, констатировала «дама пик». — Летающая тарелка.

— Поднимись, Максим. И больше никогда не груби дамам, — первым пришёл в себя Сырков. Он был слишком хорошо знаком с фокусами своей подруги. Могло быть и хуже. — Почистишься в приёмной. А теперь послушай меня. Ты ведь патриот своей страны?

Стечкин кивнул и, поглядев на свои руки, обречённо вытер их о штаны.

— Вот я и предлагаю тебе поработать рука об руку с твоими единомышленниками. Тебе знакомо молодёжное движение «Антикор»?

— Бывший Союз имени Ильи Муромца? Вы ж их вроде запретили.

— Мы подумали, что запрещать патриотов — это только злить их и плодить новых. Расстрелять мы их пока не можем, высылать некуда — да они и не поедут. Начнут, не дай бог, партизанщину… В общем, задача такая. Тебя там уважают, как публициста. Внедрись в их верхушку. Если получится — возглавь. Весь мой ресурс к твоим услугам.

— И дальше что? Гнуть их под Кремль? Они ж патриоты, а не идиоты. Вылечу на пинках!

— Грубо, Макс, — поморщился Изя. — Наоборот, нам на руку их активность. Пусть громят палатки азеров. Бьют чернорабочих. Хохлам можно задать пепера, грузинам. Цыганам, наконец. Лишь бы не трогали нас. Ты меня понял? Нам сейчас очень трудно, мы делаем для страны всё, что можем. Предстоят тяжёлые времена. Времена перемен. Времена, когда пешки получают шанс стать ферзями. — Изя многозначительно помолчал. — Ну как, о-кей?

Макс молча кивнул и был отпущен вялым мановением сановной руки. Получив пропуск, сел в свой джип и поехал — отмываться.

— Коган-разрушитель! — пустила ему вслед Агнесса.

Изя поморщился.

Отношения их имели долгую, тягучую предысторию, с конца девяностых. Сырков, тогда ещё перспективный майор московской госбезопасности, вёл дело «банды четырёх» — таинственных отморозков, грабивших ювелирные магазины с беспрецедентной даже для того злого времени жестокостью. Убивали всех свидетелей — притом, используя каждый раз новые способы. Помимо традиционных стволов, в ход шли и кистени, и метательные стилеты, и чуть ли не самурайские мечи — один ювелир был буквально разрублен до пупа.

Когда банду взяли малой кровью на сбыте — главарь был застрелен Сырковым лично — выяснилось, что его родная сестра и по совместительству любовница — та самая «дама пик», что устраивала по ночам в центре на красном джипе «Ранглер» сафари на зазевавшихся пешеходов. На ней было девять жертв только по фактам бессмысленной ночной охоты. Потрясённый майор спешно отправил двоих её подельников — бывших студентов циркового училища — в прессхату, где их забили насмерть возмущённые воры. А с Агнессой у него в процессе допросов сложилась странная связь, отчасти сродни наркотической зависимости. Её ледяные глаза из-под чёлки затягивали его в такие метафизические бездны вседозволенности, что майор уже через две недели стал её послушной идейной марионеткой и сексуальным рабом.

Пользуясь вакханалией, царившей в силовых органах, Сыркову удалось изъять из лубянских подвалов все документы следствия, а следом и саму Агнессу, и поселить её в уютной квартирке в Замоскворечье с видом на Третьяковку. Прошли годы. Сырков давно уволился из органов, карьера его сделала — не благодаря ли во многом Нессиным урокам? — реактивный рывок на самую верхнюю точку властной орбиты. Но ледяные глаза из-под чёлки по-прежнему не отпускали, и Изе порой казалось, что скоро она, подобно самке паука, высосет его до сухого трупика. Несси была ненасытна. Кроме того, чем выше он взлетал, тем более шатко себя чувствовал, и как знать — могли ведь враги и докопаться до её тёмного прошлого. Тогда — он представил себя, корчащимся под мутным драконовским взглядом Полковника… Вспомнилась детская считалочка: «Как верёвка оборвётся, так и жид перевернётся.» Нет, с Агнессой определённо пора было кончать… Двусмысленность данного выражения вызвала у него привычное шевеление в штанах, и она, мигом почувствовав этот флюид, подсела ближе, готовясь приступить к привычному сладкому истязанию. Опять эти прозрачные глаза рядом, о! Эти длинные сильные пальцы без маникюра…

Но, к счастью, раздался тихий стук в дверь, и референт доложил:

— Шеф, тут двое по солнцевскому делу. С грузом.

— Впусти! — вскочил со стула Изя, предвкушая встречу с жертвой. Для участия в последнем интервью Вики Солнцевой, собственно, Агнесса и была приглашена с утра. Никто лучше её не умел ломать людскую гордыню…

Быков и Сорокин зашли, ведя под локти длинноногую девушку с камуфляжным мешком на голове. Изя, как кот, крадучись подошёл и двумя руками, улыбаясь, поднял с лица несчастной жертвы мешок. Потом он с минуту молчал, тупо упёршись взглядом в бланш под глазом девушки. Лариска улыбнулась ему одной из самых сладких своих наработочек. Недоумённо хмыкнула Агнесса. Потом Изя заорал что-то нечленораздельное, брызжа слюной и хлеща наотмашь Быкова камуфляжным мешком по лицу.

— Вы! Что? Мне? Привезли? — слышалось сквозь непечатный рёв. Но… поддаваться долго эмоциям он не умел. Или так на него подействовала невинно-призывная улыбочка, не сходившая с кошачьего личика нежданной гостьи. Как бы то ни было, но через минуту Изяслав Ильич уже совершенно спокойным голосом отправил двоих остолопов в приёмную писать подробный отчёт, а Агнессе поручил опросить их дополнительно.

— За Солнцевой придётся ехать тебе. Больше в этом гадюшнике доверять некому. Там на месте есть наши люди, свяжешься с ними, — если что, помогут. Они немного странные, зато полностью подконтрольны. Вот, возьми для ознакомления, — он протянул нахмурившейся Агнессе флешку.

— Опять какие-нибудь сектанты? — скривила она тонкие губы.

— Всероссийское общество святых, — кивнул, тонко улыбаясь, Изя. — Спросишь там отца Пёдора. Свой человек, по уши в дерьме.

Когда Агнесса вышла с прямой спиной, он взял не перестававшую призывно улыбаться Лариску за руку и представился:

— Изяслав. А с кем имею честь?

Она, потупившись, сделала книксен, чтоб было как в исторических фильмах:

— Ларсик… То есть, простите, Лариса Романовская…

Сырков ощутил чуть заметное пожатие тёплой влажной ладошки и аромат сутки не мытого юного цветения — и вдруг его накрыл неожиданный прилив нежности к этому маленькому, беззащитному существу, по ошибке выдернутому из привычной маленькой ячейки жизни злой волей государственной необходимости — его волей. Порой он бывал и не по делу сентиментален.

— Не бойтесь никого, Лариса. Вы отныне под моей защитой. Идёмте, я покажу вам моё скромное собрание орхидей. Кстати, второе в Европе. Там, в оранжерее, думаю, найдётся и чем перекусить с дороги.

Прошлая бурная ночь для Гочи Махача началась в том же райотделе, откуда часом раньше была увезена на спецдачу Вика Солнцева. Наряд подобрал его, ползающего вокруг детского грибка, дежурный опознал, и, хотя наркоты при нём найдено не было, но всё говорило за то, чтобы поместить субчика в ту же клетку, где уже отдыхал в обгаженных штанах Серёга. Утром оба очнулись не вполне свежими, менты отчего-то кипешились и не обращали на задержанных никакого внимания. Махач, морщась от вони, быстро и деловито насовал Серёге в рыло, чтобы понимал, кто в хате главный, а после от скуки разговорился с осознавшим сокамерником. В конце концов, по понятиям его нельзя было считать опущенным. Готовый выслужиться, Серый рассказал ему про Вику, всячески приукрасив свою героическую роль в событиях. Так что теперь Махач знал, где её искать. Везуха. Пакет с её документами менты кинули в ящик, не разглядывая — им, похоже, всем было не до того. Гоче по роду деятельности частенько приходилось коротать время в заведениях такого рода, и он чувствовал — на этот раз что-то не так. Никого не допрашивали, не выпускали и не кормили. Ближе к полудню пробежал с выпученными глазами Медведяев, поговорил из своего кабинета по телефону около часа, после чего замахнул с дежурным по стакану водки и собрал всех сотрудников у себя. Пока они совещались, ввалился окровавленный патруль. Спирт был применён к пострадавшим как наружно, так и внутриутробно, однако из подслушанных обрывков их разговоров Гоча так ничего и не понял. Одно было ясно — менты напуганы и злы. К вечеру в отделении стало холодно. Менты включили все электрообогреватели, и тут вырубился свет.

— Попытайло, открывай оружейку! — раздался в полумраке резервного освещения показавшийся почему-то страшным голос Медведяева. — Всё разбираем, до последнего рожка! Шокеры, браслеты — всё!

Раздался лязг оружия. Гоче отчего-то резко расхотелось подавать голос, чтобы напомнить о себе. Нагруженные оружием менты затопотали берцами к выходу.

— Товарищ подполковник, а с задержанными что?

— Выкинь их к чёртовой матери. А то ещё вымерзнут, — проявил гуманизм Медведяев.

Лязгнули засовы, дежурный, не глядя, сунул Махачу в руки пакет с вещами и Викиными документами, — и вот первый глоток морозного воздуха ожёг его лёгкие. В воздухе не пахло, как обычно в эти дни, ни ёлками, ни мандаринами. Пахло гарью и чем-то ещё — Гоча для себя определил это, как запах опасности. Опасностью была, как губка водой, пропитана вся его тридцатитрёхлетняя жизнь. Но здесь было что-то иное, неведомое, отчего по хребту под дублёнкой забегал мерзкий холодок. Окна в домах не горели, машины мчались мимо, не останавливаясь, и Гоча решил идти домой пешком. Крюк не близкий. Только перейдя через мост, ему удалось томознуть армейский ЗИЛок с тентом.

— Слышь, брат, это что — война началась? — спросил он хмурого сержантика-водилу, сунув ему стольник.

— Мне не докладывали, — отозвался белобрысый сверхсрочник, объезжая по встречке скопившуюся пробку легковушек.

— Ментов не боишься?

— Попрятались менты, — отозвался водитель. — Слились. Их сейчас днём с огнём нету.

Известие это показалось бы Махачу в любое другое время приятным. Но тут отчего-то вспомнились тараканы, исчезнувшие разом как один из их с Лариской квартиры примерно с месяц назад без объяснения причин. Поначалу тогда они тоже радовались, но потом Лариска вспомнила, что тараканы в доме — к счастью, и начала хныкать. Лариска… Ларсик… Что-то ты мне напоёшь насчёт вчерашнего? Да дома ли она вообще? Может, с концами отвалила, тварь, с этими крутышками. Билять, порву. Вот и доехали.

— Останови здесь! — Махач обошёл свой дом с торца и осторожно заглянул во двор. В лунно-снежном сумраке вырисовывался силуэт незнакомого джипа под мёртвыми окнами. Света по-прежнему не было, и темнота стояла зловещая, средневековая. Неожиданно Махач закрыл по зоновской привычке затылок ладонями и рухнул в снег. Что такое? Свет — обычное электрическое освещение на столбах и в окнах домов — вспыхнул разом, и это было настолько неожиданно, как будто влупили все прожектора на вышках, как оно бывает при побеге. Одно окно на втором этаже, правда, тут же потухло. Махач глянул ещё раз — так и есть. Это было его окно. Крадучись, обогнул дом. Все три окна тёмные, неживые. Лариска так поступить не могла. Насидеться в страшной темноте Бог весть сколько, а когда дали свет — тут же его вырубить. Нет. В квартире не Лариска. Как минимум, не одна Лариска. Повторять вчерашний опыт разборок Гоче не улыбалось. Он развернулся и зашагал обратно к трассе. В животе алчно урчало — сутки уже без еды. Надо было срочно искать вписку на ночь. Имелась в округе пара шалав на примете — но к ним без бухла нечего даже рыпаться. А все винные точки в такое время, понятно, закрыты. Оставался Икона. К Иконе идти не хотелось — подонок и стукач. Но других вариантов ночлега у Гочи не было.

Икона — в миру Генка Иконников — занимал большой чёрный двухэтажный барак с печным отоплением в самом начале улицы Павла Морозова. Жильцов оттуда давно расселили, и помещения частью были задействованы Иконой под производство, а частью, если можно так выразиться, под потребление. Икона гнал спирт. У него имелось четыре «миниспиртзавода» бренда местной оборонной промышленности, выдававшие продукт из зерновой браги — для VIP-пользователей. И ещё один мега-агрегат сборки деда Буржуя, перерабатывавший в заветный этанол методом какой-то непростой возгонки любую органику — начиная от опилок, и заканчивая понятно чем. Обслуживало Иконино хозяйство несколько неопределённого пола и возраста бомжей, здесь же и ночевавших. Трое-четверо собирали по округе органику, один обслуживал агрегат — именовавшийся «Асыпушкин», по принципу «наше всё», — и осуществлял разлив, а один — самый вдумчивый — клеил акцизные марки. Духан стоял на три квартала. Осуществлять подобного рода деятельность Икона мог по одной простой причине — он был стукач-многостаночник. Работал на три конторы сразу — Октябрьский РОВД, ОБЭП и наркоконтроль. При этом аккуратно отчислял в общак, и перед каждым визитом к ментам имел консультацию с самим Бармалеем. Такая взаимовыгодная форма сосуществования устраивала всех, кроме самого Иконы — по мере того, как он спивался, в нём всё выпуклее проступали черты бунтаря-философа с метафизическим душком.

Гоча прошёл ближе к печке и уселся на придвинутый кем-то табурет. Вся кодла синяков, как воины какого-нибудь шотландского клана, расположилась в вольном порядке вокруг своего предводителя, внимая его речам.

— Азохенвей, Махач! — приветствовал Икона гостя.

— Сам такой, — не нашёлся, что ответить Гоча. — Скажи лучше, что в городе творится? Я только с крытой вышел, ваще не в теме. У вас что, в натуре, война?

— Летит рогатая звезда, — провозгласил Икона, проглатывая маринованную свинушку. — Звезда Моисея. Праведные спасутся, а оставшиеся отсосут.

— Конкретнее можешь? По списку. Менты тихарятся, такого здесь ещё не было. У нас на Кавказе было, когда пиндосы власть меняли.

— Кушай жаркое, Махач, и пей спирт. Ментам сегодня вломили реально. А завтра всем князьям мира сего придёт карачун-бабай. Или я не Икона! Летит звезда Полынь, и будет им горько.

— Горько! — вскричал из кучи тряпья какой-то восторженный последователь, и двое золотарей неопределённого пола начали целоваться взасос, поднимая вонь. Тут свет мигнул и погас. Икона, явно готовый к такому варианту, запалил керосинку.

— Блаженны нищие духом, — указал он Махачу на своих подопечных, — ибо спасутся. А возгордившиеся в каменных башнях станут кормом для псов. Кстати, отведай жаркого из русского спаниеля. Три часа, как лично освежевал.

Гоча ткнул вилкой в сковороду. Оказалось недурно. Впрочем, на зоне доводилось в хороший день отведать собачатины — говорили даже, от тубика излечивает. Он не брезговал. Навернул под очищенную «буржуйку» пару паек, прежде, чем снова осторожно спросить:

— Икона! Ты типа всё знаешь. Это что — реально будет конец света?

— Махач, Махач… Да конец света уже наступил — вот он, — Икона ткнул грязным перстом в мёртвую электролампочку. — А завтра, максимум послезавтра, будет конец газа. Отоплению центральному, чтобы вылететь полностью, нужно при такой температуре сутки. Просчитано. Это называется системный кризис. Так что пей спирт и закусывай русским спаниелем. Ещё как бы не пришлось завтра хавать холодец из христианских младенцев…

Гоче захотелось вскочить и ударить с правой в эту расплывающуюся перед глазами сальную рожу премудрого барыги. Но в глубине души он не находил разумной аргументации — по ходу, и впрямь на город наступал карачун. Да тут ещё в Ларискиной квартире какие-то бесы засели. Всё к одному — без старших не разобраться. Вековая традиция гор и личный опыт урки слились в его сознании воедино.

— Слышь, Икона? А Бармалей что?

— Бармалей с бойцами сегодня занял Зачатьевский монастырь. Заявляется к Варсонофию с базукой — прикинь! И говорит: «Колокольню тебе, типа, я строил?» Тот ему давай гнать шнягу: «Типа, ты не мне строил, а Богу, а я ваще типа инок, и не от мира сего…». Ну, Бармалей ему и ляпни: «Мы, в натуре, не к тебе, а к Богу спасаться пришли. Колокольня — моя. Братве — по понятиям — братский корпус. Монахам своим скажи, чтоб уплотнились. С меня — харчи и оборона.»

— И что попы?

— Что, что? Колючку тянут вокруг обители. Бармалей-то прав, одним им не выстоять. На продбазах чёрные засели, менты не сегодня-завтра из нор повылазят…

Под эти разговоры Гоча незаметно погрузился в полудрёму, сквозь которую ему слышались то хоры ехидных ангелов, то металлургический скрежет перекатываемых по сходням в ад грехов. Утром Икона информировал:

— Буржуй ночью приезжал на своём танке. Двести литров чистого ему закачал. Давай, кушай, брат. Куда пойдёшь теперь?

— Икона, даю золотые часы, — Гоча показал запястье с ворованным «роллексом». Зайдёшь в Ларискину хату, просто проверишь, чисто ли. Если чужие — спросишь меня, типа ты лох.

— Не завалят меня за часики-то?

— Не ссы, я на подхвате. Просто провериться хочу.

Они быстро пересекли трассу и, зайдя в подъезд, поднялись на площадку второго этажа.

Когда на звонок Иконы никто не ответил, Гоча открыл своим ключом и кинулся к нычке. Всё вроде на месте. Деньги, брюлики, счастливая заряженная колода. Отмычки. Ксивы на разные случаи…

— Махач, это что? — голос Иконы был напряжён. Гоча глянул на журнальный столик. Поверх раскрытого июльского номера «Пентхауза» с постером Вики Солнцевой была небрежно кинута карта — дама пик. А из левой груди глянцевой Вики торчал воткнутый в столешницу наискось короткий крестообразный стилет.

Можно было, конечно, долететь самолётом за пару часов — но агент Несси хорошо изучила повадки своей жертвы. Торопиться некуда. Эта тварь Вика Солнцева проснётся, по обыкновению, к обеду. Тупая, избалованная с детства овца. Пока похмеляется, разговляется и строит глазки мужикам — глядишь, стемнеет. А там ещё на сутки дежур-лямур с каким-нибудь молодцем из местных… Короче, Агнесса решила путешествовать к месту назначения своим излюбленным способом. На ней было длинное чёрное пальто и сапоги-чулки на невысокой платформе с протектором. Компактная дорожная сумка через плечо — много ли надо в наше время путешествующей по своим надобностям леди. Когда подходящий КамАЗ вырулил с развязки, она небрежно выдвинула стройную ножку в сетчатом чулке — и шеф, как по команде, причалил к обочине. Сговорились до Владимира — с комплексным обслуживанием. По дороге небрежно болтали о пустяках — Несси тёрлась о ногу водителя сетчатым бедром и, закатывая глаза, хохотала, пока он, наконец, не вывернул на широкую обочину.

— Ну, всё, завела ты меня! — шеф начал, кряхтя, расстёгивать ширинку. Её пальчики скользнули внутрь, якобы на помощь, — и, нащупав то, что искала, Несси сжала водительское самоудостоверение в кулак и рванула на себя с вывертом. Рёв огласил пустынную трассу. Капроновая удавка была тут же накинута на шею, и водила принялся, как это у них водится, синеть и биться в её умелых руках. Лёгкий тычок сложенных лодочкой пальцев под кадык — и кавалер обмяк. Нет, брат, шалишь. Договаривались на обслуживание по-полной! Захлестнув скользящей петлёй руки любовничка за спиной, она притянула их к связанным ногам и зафиксировала тело в удобной позиции. После чего уселась верхом и истязала хрипящего с выпученными глазами дальнобойщика минут сорок, напоследок несколько раз обильно оросив своим соком его вздувшееся лицо и бороду. Отдыхая, выкурила взатяг сигаретку «Житан-капораль» и зачинарила о его бледный живот.

— Ну, прощай, пузырёк. Было приятно, — прихватив за ворот, Агнесса выпнула связанного мужика из кабины в глубокий сугроб. — Прости, мне уже пора ехать.

После КамАЗа на въезде во Владимир подвернулся неожиданно роскошный мотоцикл «Хонда», с владельцем которого Агнесса тоже слегка похулиганила. А на трёхсотом километре от цели маршрута повалил снег и стало быстро темнеть. Пришлось пересаживаться на серебристый внедорожник «Судзуки», бывший владелец которого, кажется, имел какое-то отношение к недвижимости. Тут ей уже наскучили романтические бредни, и Несси, ласково прихватив левой рукой из-за спины за жирный подбородок любителя клубнички, правой просто и тупо скрутила ему башку. После чего недвижимость восторжествововала для него во веки веков. Весной найдут. А время поджимало… Агнессу удивлял поток машин, по преимуществу престижных марок, мчавшихся навстречу ей — на запад. Что за паломничество в рождественские каникулы? А за сто километров до города К. трасса и её окрестности вдруг погрузились в полную тьму. Вот и пригородный посёлок Коминтерн. Агнесса глянула на дисплей навигатора. Дом 117/3. Йес!

Въехав во двор Махачева дома, она зашла в подъезд через разблокированный домофон и укрепила на лоб фонарик. Замок сдался через полторы минуты. Учитывая темноту, нормально. Спальня. Тумбочка. А вот и мобила в брюликах — судя по всему, та самая. Чёрт, нет связи — Агнесса со злостью захлопнула дорогую раскладушку — и тут в комнате зажёгся свет. Этого только не хватало! Говна пирог! Она метнулась к выключателю. И тут телефон запел… Есть контакт. Так — смотрим последние СМСочки:

Ознакомившись с последним текстом, Агнесса хмыкнула. Она всегда подозревала в Изяславе дурной вкус. Но чтобы настолько? И когда успела, срамная гадина! Несси задержала дыхание на вдохе — и ощутила мысленно, всеми чакрами, как она несётся назад, врывается в спальню и начинает ломать эти бледные тонкие пальчики мелкой поганки с неумело накрашенными лепесточками ногтей — сустав за суставом. Да! И напоследок не забыть бы насадить её на швабру — счастливого полёта, мандавошь! Или мы уже и не ведьмы?!

Утро выдалось ярким и морозным, солнце било сквозь изукрашенное узорами стекло, но не согревало. Вика выбралась из груды одеял и подсела к Антону, который, сидя на корточках, подбрасывал свеженаколотые поленья в камин.

— Ну, что? Никто не появлялся?

Он отрицательно мотнул круглой стриженой головой.

— Нет. Какие будут предложения?

— Кто здесь мужчина? Решай. Мне домой надо — вот всё, что я знаю. Хватило уже вашей экзотики. Машке, сучке, глазёнки выцарапаю.

— Ну, что ж. Собирайся. Бензина у нас, правда, только до заправки. Да, прихвати там на кухне чего-нибудь. — О том, что произошло ночью, между ними не было сказано ни слова.

Вика, морща носик, влезла в оставленные кем-то джинсы, модные два сезона назад, покидала в пакет всё, что подвернулось под руку в холодильнике, и сбежала с крыльца к пыхавшему белым дымком милицейскому «Форду». Ну что ж, хорошенького понемножку, — она вздохнула про себя тихонько, вспомнив жаркие объятия у камина в ледяном доме. Пора возвращаться в цивилизацию. Есть, в конце концов, светские обязанности… Машке надо зенки выцарапать по любому.

По дороге до трассы им не встретилось ни одной живой души — словно все вымерзли. Ближайшая бензозаправка была в трёх километрах на запад — но хвост из машин преградил им дорогу намного раньше. Пробка занимала два ряда и не продвигалась ни на шаг. Навстречу, в сторону города, изредка прошмыгивали легковушки. Побеседовав с водителями ближайших машин, Красков выяснил, что ни бензина, ни соляры на АЗС нет, и неизвестно, подвезут ли. В городе, по словам водителей, творился беспредел — центральное отопление работало на минимуме, электроэнергию подавали с перебоями, связь, включая сотовую, отсутствовала. Так что даже узнать толком, что происходит, было неоткуда. Народ в панике запирал квартиры и бежал кто куда. Кому было где отсидеться — на даче или у родственников в деревне — в основном разъехались ещё вчера. В пробке скопились в основном те, кто решился прорываться на запад — где, по идее, должна же сохраняться какая-то власть и цивилизация… Машины были под завязку набиты трусливо копошащимися семьями и барахлом. Там и сям слышались визгливые вспышки ругани и детский плач. Пробка стояла мёртво, и за сорок минут не продвинулась ни на метр.

— Послушайте, вы же милиционер, — обратился к Краскову нервный мужчина доцентской наружности в шляпе пирожком из зелёной «ауди». Остановите встречную машину, пусть хотя бы расскажут, что там творится? У меня, например, астма, я не могу здесь целый день, понимаете…

Антон, вняв его совету, загородил дорогу первому же встречному джипу. Едва успел отскочить — джип промчался на таран, не сбавляя скорости. Следующая попытка была удачнее — удалось тормознуть «жигуль-копейку» с щуплым колхозником. Известия оказались невесёлыми. У бензозаправки произошла кровавая драка, персонал в суматохе скрылся. А в тридцати километрах дальше по трассе военные подогнали тяжёлую технику и, кажется, сооружают блокпост.

— Здесь ловить нечего, — сообщил Красков Вике, усаживаясь за руль.

— Ну, поехали в город.

— До города не хватит, — он указал на индикатор бензобака, предательски дрожавший у нуля. — Предлагаю вернуться на дачу. Пошарим там по округе — здесь всё равно лучше не будет.

Возвращение было безрадостным. Вика молча дулась в воротник шубы. Свернув с трассы, проехали метров двести — и тут мотор заглох.

— Дальше — пешком, — вздохнул Красков, выбираясь на снег. До дачи оставалось около двух километров сквозь слепящее белое безмолвие. Шли молча. Когда подходили к пустому КПП, Вика уже порядком выбилась из сил и, запуская руку в пакет с едой, принялась машинально отправлять себе в рот какие-то сладости.

— Погоди! — неожиданно сжал её руку Антон. — Что это там? — он указал на какое-то тёмное пятно прямо по курсу. Издали было непонятно — то ли это группа людей, то ли некая странная техника, но это явно двигалось им навстречу.

— В укрытие! — скомандовал Красков, увлекая Вику в будку охранника. Она попыталась возражать, но он прикрыл ей рот ладонью и расстегнул кобуру.

Вскоре объект приблизился настолько, что Вика смогла его разглядеть в деталях. Это были двое мужчин довольно дикого вида, у переднего в руках — охотничья двустволка. В поводу они вели трёх лошадей. Вика, с одиннадцати лет занимавшаяся выездкой на элитном ипподроме, с первого взгляда оценила их стати. Белая кобыла явно английских кровей и гнедой крупный жеребец донской породы. На них были дорогие сёдла. Третий представитель семейства копытных явно уступал своим родовитым товарищам — это был сивый мерин с обвислым животом, тяжело нагруженный какими-то тюками. Вскоре процессия поравнялась с КПП.

— Здорово, мужики! — Антон вышел из-за укрытия, показав пустые ладони. Два ствола 12-го калибра тут же упёрлись ему в грудь.

— И тебе не хворать, мент, — красная от мороза щетинистая харя из-под спортивного колпачка с помпоном чем-то неуловимо напоминала свиную голову в мясной витрине. Второй лошадник, цыганского вида, демонстративно перехватил в руку заткнутый за ремень топор.

— Какие у вас кони классные, — доброжелательно заметил Красков.

— Губернаторские! — самодовольно хрюкнул свиноподобный. — Сколько мне картохи потравили! А теперь всё, отбегались.

— Куда ж вы их теперь?

— А на мясо! Кормить их, что ли, задарма? Пускай они меня покормят. Твари!

— Ладно, хорош базлать, — оборвал его цыган. — Ты, мент, вот чего. Пистолетик достал двумя пальцами, и кинул на дорогу, мне к ногам. Рыпнешься — дуплет картечи в живот. Мы здесь ментов не любим.

Вика — так получилось — вообще по жизни не очень любила людей. Но к лошадям она привыкла относиться с нежностью, лошади с детства были её отдушиной. И сейчас, услышав от случайных мародёров, что они собираются сделать с конями, она приняла решение действовать сама — на свой страх и риск. Обойдя будку КПП, она незаметно вышла в тыл занятых разговорами живодёров и, погладив морду белой кобылы, сунула ей в тёплые губы кусочек сладкого. Кобыла доверчиво положила ей морду на плечо. Тогда, отбросив сомнения, Вика сунула ногу в стремя и пружиной взвилась в седло. Антон, увидав её манёвр, принялся нарочито медленно вытаскивать двумя пальцами пистолет из кобуры. Вика дала шпоры и вздёрнула узду. Белая кобыла, рванувшись на дыбы, ударила цыгана в спину копытами с такой силой, что тот торпедой влетел в своего напарника, опрокинув его в снег. Грохнул выстрел, шарахнулись испуганные кони. Антон, держа копошащихся в снегу мародёров на мушке, подобрал двустволку и перекинул её за плечо, а топор отшвырнул подальше, в снежную целину. Вика, гарцуя, зовуще улыбалась ему с седла.

— Ну что, младший лейтенант? Верхом ездить умеешь?

— Доводилось, — Красков, хотя и не так ловко, как она, живо уселся на гнедого. На Кавказе случалось несколько раз преследовать боевиков верхом.

— Ну тогда — вперёд! — скомандовала Вика, пьянея от привычного поскрипывания седла — и от только что одержанной лёгкой победы. Пустив коней рысью, они поскакали на разведку в город. Гружёный тюками мерин неспешно потрусил в сторону дач. Неудачливые живодёры, ругаясь, тщетно пытались выбраться из снега на бетонку. У выезда на трассу на дороге мелькнула мужская фигура в дублёнке, тут же юркнувшая за куст.

Гоча с удивлением узнал во встречной наезднице Вику Солнцеву — но с ней был вооружённый мент, так что он предпочёл до поры не обнаруживать себя, рассудив, что объект всё равно вернётся из замерзающего города на такую удобную базу, как губернаторская дача. Дверь оказалась не заперта, и он, озираясь, проник в переднюю. Роскошь обстановки ослепила непритязательные рецепторы кавказского вора. Тут определённо была тема на предмет пошуршать. Похоже, в новых временах обозначались свои приятные нюансы. Начать он решил, по обыкновению, с кухни — и через минуту уже уписывал какие-то запредельные паштеты вперемешку с фруктами, запивая всё это из горла выдержанным коньяком. Расслабившись, Махач положил ноги на стол и закурил найденную в пепельнице сигару «Habana club».

— Приятного аппетита! — раздался неожиданно вкрадчивый низкий женский голос из-за спины, и Гоча поперхнулся дымом.

— Советую не дёргаться и руки положить на затылок.

Махач, не видя женщину, по тембру голоса понял, что всё, шутки кончились. Он выполнил приказание, и запястья его, а следом и лодыжки, оказались туго зафиксированы одноразовыми пластиковыми наручниками.

— Ну вот, теперь мы можем и побеседовать, — Агнесса уселась напротив него и, вскинув правую ножку в сетчатом чулке на столешницу, плеснула себе полстакана коньяку. Гоча тупо уставился на две косые молнии «SS», выполнявшие роль протекторов на подошве сапога своей нежданной визави, — Кстати, у вас сигара потухла, мин херц, — и она с изуверской гримасой тонких губ поднесла к его окурку зажигалку, слегка подпалив ему, по ходу не без умысла, волосы в носу.

Люди грелись у огромного костра, мечущегося оранжевым цветком посреди двора меж двух одинаковых панельных хрущоб по улице Красноармейской. Соседний такой же полыхал возле первого подъезда девятиэтажной башни по Щорса — но там чужих к костру не ждали, дом числился за отставниками Минобороны. Жестковатые старички, тем более что и у них с топливом, судя по всему, уже намечались кранты. Сараи разобраны ещё со вчерашнего вечера, клёны с аллей спилены и сожжены. Все более-менее дееспособные жители, вооружившись топорами и пилами, оспаривали друг у друга при помощи мордобоя оставшиеся на замороженных стройках доски, огрызки отделочных материалов в мусорных баках, картон и всё, что как-то ещё способно гореть. Вагончики строителей и рекламные щиты исчезли еще накануне, но некому было оценить чистоту города… Чиновники пропали — следом за сбежавшей городской верхушкой куда-то стремительно рассосалась вся мелочь.

Центральное отопление, поработав в аварийном режиме сутки, крякнуло вдруг и разом по всем трём районам, и под батареями в квартирах моментально наросли ледяные сталактиты, сталагмиты и просто маленькие ледники. Градусник за окнами показывал стабильно минус двадцать три. У кого-то имелся и комнатный термометр, постукивать по которому пальчиком меховой варежки, впрочем, зря не рекомендовалось — бессмысленный расход энергии.

И не постукивали, не считая старую коммунистку Чарушиху, да ещё бабу Соню Фай, верившую, что согласно гороскопу из газеты «Благонамеренный», страну в наступившем году ждёт прорыв сквозь дно кризиса в галактическое «завтра» через, как озвучил председатель Всероссийского Общества Святых отец Пёдор, некое Соитие Святого духа с последующим Преполовением. При этом адептам предлагалось держать Великий Потс, коий и знаменует собою символически Конец Света. Подробности не разъяснялись. В общем, насчёт святости всё было темно и мутно. Президент Т. Медунов на этот счёт со свойственной ему решительностью определённо высказывался «за», правда, никто не понял, за что именно, потому что все реально крутые попы под шумок куда-то свалили в предчувствии ликвидации бизнеса, а Полковник В.В.Петин по обыкновению весьма жёстко отмолчался. Богатенькие прихожане расфасовались по дачам ещё накануне.

Рёв сабвуфера, нарастая издалека, встревожил греющихся у костра обывателей. «Лексус» Паши-Членовоза тормознул, не доехав десяти метров до своего законного места. Паша вышел из салона и солидно попинал колесо. Михаил Круг в сабвуфере поперхнулся и сдох. Паша, крупный угреватый хам под полтора центнера весом, трудившийся личным водителем депутата областного заксобрания Бабосова, вразвалку подошёл к толпе греющихся. По-хозяйски протянул ладони к затухающему костру.

— Не уехал? — оробев от его каменного взгляда, спросила Чарушиха.

Паша цыкнул слюной через свежевыбитый зуб, достал из кармана ключи от машины и швырнул их в гаснущий без дров костёр.

— Паша, ну чего уже? Говори! — затеребила его одинокая Наташка из квартиры снизу, имевшая на него виды, невзирая на двенадцатилетнюю закутанную как куль дочку Анжелку, гревшуюсяся тут же при ней.

— Приплыли, — голос Паши был не по-хорошему спокоен. — Картина Репина.

— Что?

— Что?! — завизжал он неожиданно тонким голосом, — Я знаю? Конь в манто! Перекрыта трасса. Мёртвые. Во всех машинах — мёртвые! — с этим криком толстяк сорвал с шеи женщины шарф.

— Спирт есть?

Наташка, смущаясь, подала ему плоскую флягу, изрядно уже, судя по всему, отпитую. Паша глотнул, потом, облив шарф спиртом, подбежал к «Лексусу» и, сунув его в бензобак, чиркнул зажигалкой. Пламя занялось не сразу — как будто бы кокетничая под перекрестьем взглядов сгрудившейся вокруг умирающего костра толпы жильцов. Потом полыхнуло, и Членовоз, с опалёнными бровями, упал навзничь спиной на сугроб. Захохотал — горело ярко!

— Подходи! Эй, люди русские — бусурманские! Все подходи греться! Пашка Мудко «Лексус» для вас жгёт! — глаза Членовоза, отражая огонь пятиметрового костра, сверкали сатанинскими сполохами. Плакала Наташкина дочь Анжела, но тихо, про себя — боясь разбудить общее безумие…

Подъехав к мосту, всадники перевели коней на шаг. Панорама древнего города в лучах январского солнца напоминала обложку календаря. Отчасти портили картинку лишь вздымавшиеся в нескольких местах к небу столбы чёрного дыма — а так в целом ничего, — заценила профессиональным взглядом телеведущей Вика. Луковые купола монастыря сияли крестами вполне гламурно. Внезапно ухнул взрыв — по звуку, довольно далеко. Ему отозвалась, чёткая в морозном воздухе, пулемётная очередь. В ответ — несколько гулких хлопков.

— Это с охотничьего, — прокомментировал Красков, похлопав ласково по шее насторожившегося скакуна. — Ну, и с чего начнём?

— К Машке! Тьфу, чёрт! Каникулы же у них…

— Поехали в райотдел. Получим информацию для начала. Адрес её в том числе.

Вика молча кивнула. Не хотелось снова видеть Медведяева — но другого выхода не было. На мосту встретилось несколько одиноко бредущих закутанных в шубы фигур, навьюченных тяжёлыми сумками. Попадались и ручные тележки. Люди оценивали конный разъезд сумрачными взглядами исподлобья и продолжали свой непонятный путь. Проскакав два квартала по горбатой улице Большевиков, они увидели кипешующую толпу. Так, ясно — здесь грабили продмаг. Стеклянная витрина гастронома «Всё для всех» была сломана. Без человеческих потерь не обошлось — в луже яркой крови на снегу среди осколков хрипела пожилая женщина с отрезанной по плечо рукой — стекло витрины перерубило рыхлую плоть, как нож гильотины. Никто не собирался оказывать умирающей первую помощь — не до пустяков. Толпа громила прилавки супермаркета! Самые ушлые передавали родным и близким сумки через головы. Кого-то уже затоптали в давке. Вика почувствовала, что сейчас сблюёт. Но тут кто-то попытался схватить её кобылу под уздцы, и она инстинктивно дала шпоры. Лошадь среагировала верно — мужик ватной куклой вылетел, отброшенный ударом копыта, на проезжую часть и замер в вывернутой неживой позе.

— Поехали, — Красков, проложив к ней грудью коня дорогу сквозь толпу, мотнул головой в сторону двора. — Так короче.

Вика поняла и последовала за ним. Там с заднего хода какие-то чернявые личности загружали мешками белую тентованную «Газель».

— Блин, как ты это делаешь? — Агнесса, проиграв в очередной раз, стянула через голову водолазку, предоставив Гоче любоваться своими дерзкими прелестями. Играли от скуки в очко на раздевание.

— Вах! Ноги расстегни — скажу.

— Перетопчешься. Браслеты — аксессуар, элемент одежды. Чтобы их снять, ты должен мне проиграть.

— Не могу я проиграть, слюшай! Я мужчина или насрано? Ещё?

— Ещё! — она оценила комбинацию и подозрительно глянула в лицо сдающего. Вообще ситуация её забавляла. Но как он это делает, чёрт?

— Себе!

Смуглые пальцы не совершили ничего особенного — ну абсолютно ничего.

— Очко!

Агнесса, вздохнув, вылезла из стрингов и осталась в чём мать родила.

— Это дело надо обмыть! — нагло заявил Махач. Агнесса, вызывающе виляя стройными бёдрами, прошла к холодильнику и вернулась с бутылкой «Мартини».

— Так, стоп! — взгляд, брошенный за окно, заставил её метнуться к кобуре. В руке её занял своё привычное место тупорылый «кольт» 38-го калибра. Вдали, на дорожке, ведущей к крыльцу, нарисовались два всадника. Подхватив с пола свои только что скинутые трусики, она грубо запихала их в рот возмущённому грузину.

— Вякнешь — убью!

Гоча молча кивнул, поняв, что так и будет. Агнесса, ноги которой мёрзли на ледяном полу прихожей, сунула их в чьи-то подвернувшиеся башмаки, сняла флажок предохранителя и спряталась за косяк у вешалки. Вика и Красков, спешившись, направились к крыльцу.

— Как ты думаешь — он шутил насчёт шашлыка? Какой мерзкий тип…

— А леший его знает, — Антон хотел уже открыть дверь, но внезапно что-то его насторожило. Следы на крыльце — после их ухода в доме явно кто-то побывал.

— Стой здесь! — он припечатал Вику рукой к стене, а сам, достав из кобуры любезно возвращённый на прощание капитаном Сырневым ПМ, ударом ноги распахнул дверь и кувырком прокатился внутрь. Переполз в угол, замер — вроде всё тихо. Тогда, держа пистолет перед собой двумя руками, бесшумно поднялся.

— Нэ стреляй, сдаюсь! — какой-то испуганный нерусский мужик демонстративно поднял руки вверх. В правой была чугунная сковородка.

— Ты кто? — строго спросил Антон, держа неизвестного на мушке.

— Я Гоча. А это — Агнесса, — он указал широким жестом на тело голой женщины, раскинувшееся в бесстыдной позе возле косяка.

— И что вы здесь делаете?

— В карты играли, — улыбка кавказца была обезоруживающа, и Красков нехотя опустил ствол.

— Цирк! Значит, теперь это так называется? Больше тут никого нет, надеюсь?

— Мамой клянусь! — в искренности грузина трудно было усомниться.

— Гражданка Солнцева! Можете войти! — Вика влетела в комнату и замерла, пытаясь переварить представшую её взгляду картину.

— Агнессу ты сковородкой приложил? — профессионально осведомился Красков.

— Шутишь, начальник. Сама упала.

— Ясно, — вздохнул Антон. — Вор, значит. Сколько ходок?

— Много, слюшай. Пять, шесть… Какая разница? Теперь можно мне с Викторией Романовной тет на тет перетереть?

— Нельзя. Излагай сухо, чётко, по пунктам — а мы с Викторией Романовной будем тебя очень внимательно слушать. Итак?

— Может, хоть по кофею? — обречённо осведомился Махач.

— Идёт! — Антон подмигнул Вике, и вскоре вся троица уже сидела перед горящим камином в гостиной зале, щедро подливая в чашечки «эспрессо» самый натуральный «мартель».

— Ну и, конечно, пацаны неправы были по понятиям. Они уже наказаны мной лично. Вот ваш паспорт, Вика. И телефон, — Гоча щедрой рукой выложил перед Викой всё, что было им украдено накануне. — Связи нет, к сожалению. Деньги — можете пересчитать. А это вам от меня, — перстень с крупным изумрудом зажёг в глазах телеведущей огонёк неподдельного интереса. Антон, ревниво глядя на её лицо, не смог удержаться от саркастической гримасы.

— Вот только, если вы не знаете…  — голос Гочи выдал волнение. — Мама ваша…

— Что такое? — Вика нехотя оторвала взгляд от дивной безделушки.

— Мама заболела серьёзно очень. Совсем плохо, — Гоча сокрушённо покачал головой. За столом воцарилась тяжёлая пауза.

— И Доярский просит вернуть Полкану папку из дупла. Я не знаю, что за папка-шмапка. Но, видимо, лучше вернуть. Да.

— Так…  — до Вики, наконец, начало доходить. Она встала и, обойдя стол, нежно ухватила Гочу за лацканы. — Что тебе известно? Вообще, ты чей? Гебуха? Мать мою убили, да? — от взгляда в её дрожащие расширенные зрачки Махачу стало жутко. — Отца убили, а теперь мать? Отвечать! Антон, пристрели эту гниду! Нет, дай мне пистолет, я сама!

— Вика! Успокойся, это обыкновенный карманник. К тому же он обоссался.

— Да? — удостоверившись, что Антон сказал правду, Вика ослабила хватку.

— Говори, сучоныш. Маму убили?

Гоча молча кивнул. Кажется, грозу пронесло. В это время из прихожей раздался неясный шорох.

— Агнесса! — Махач мотнул подбородком в сторону двери. Антон, выватив пистолет, кинулся к выходу. Вика и Гоча последовали за ним. Агнессы не было.

— Ушла! Совсем голая, да? — Махач был обескуражен. Шмотки этой безумной твари, проигранные ему полчаса назад в очко, валялись неопрятной кучкой на полу возле кресла. Револьвер, правда, он успел заныкать до прихода гостей. Но это был его маленький секрет, столь же невинный, как способ открывания пластиковых наручников с помощью канцелярской булавки.

— Лошади! — сообразила Вика, выбегая во двор. Однако и белая кобыла, и гнедой жеребец смирно стояли у крыльца на привязи.

— Глядите! Вот ведьма! — Гоча первый заметил голую Агнессу, удаляющуюся галопом по тропинке между величественных сосен верхом на сивом животастом мерине. На плечах её реяла, подобно рыцарской мантии, пурпурная штора, сорванная в прихожей. Красков прицелился из «Макарова» с двух рук — но, ругнувшись себе под нос, так и не нажал на спуск. Поздно, Клава, пить «Боржоми», когда печень отвалилась.

— Ушла, билять! — выругался Гоча.

— Реально ушла, — кивнул Красков.

— чёрт, опять, наверняка, этот Платон Левин! Василий Васильевич отбросил распечатку. Вот ведь — лидер нации уже дошёл до того, что начал различать клевретов по слогу. Дурь какая-то, Интернет, одно слово, — а глядишь, настроение с утра изгажено. Тимки Медунова подпевалы. Выдвинул на свою жопу преемничка. Сам выдвинул — сам задвину. Тоже, гарант, едрить-мудрить. В наше с Ромой Солнцевым время в Питере таких гарантов…

— Василь Василич, подано! — перебил его мысли верный Хаджимурат Удоев, обряженный по случаю предстоящей встречи в ливрейный камзол и чёрные шёлковые чулки. На бархатной алой подушечке сверкнул мелкими бриллиантами в луче восходящего над морем солнца из восточного плафона дворца Брабанте орден Мальтийского креста. Петин подставил шею под золотую цепь. Удоев нежно поправил на августейшей плеши круглую вышитую шапочку. Ритуал помогает, когда отлучается смысл. Надо же — кто бы сказал октябрёнку Васе Петину, что он через каких-то пятьдесят лет будет заседать в Мировом правительстве!

Пройдя сырой подземной галереей под Канале Гранде, Петин очутился в маленьком шестиугольном помещении Дворца Дожей, украшенном по периметру таинственными символами. Верного Удоева мягко отсекли на входе, и по спине Полковника прошелестел отвратный холодок. «Ну, жопа вышла. Так что — в первый раз, что ли? Давно уже в мире всё идёт не так. А кто виноват — как всегда, Петин? А сами, вы, господа, чем думали? Нет, будем сражаться. Россию вам в этот раз не взять! — на глаза отчего-то навернулись быстрые стариковские слёзы. — Нет! Умру, Русь-матушку не выдам!

— Ваше Превосходительство! С вашей территорией нужно что-то срочно решать, — провозгласила миссис Херли, заморозив его бессмысленным взглядом выпученных глаз. — У мирового сообщества имеются данные, что ряд северо-восточных регионов полностью вышел из-под контроля федерального центра. Страна сползает в хаос. Исламисты активизируются.

— Инфраструктура рухнула. Имеют место массовые факты жестокого обращения с животными, птицами, земноводными, а также каннибализма и этических чисток… Этнических чисток, извините. Скоро можно будет говорить о втором холокосте, — заглядывая в бумажку, выпалил блеющим адвокатским тенорком молодой барон Юджин Цедербаум, известный дегенерат, единственный наследник австрийской ветви колоссальной банковской империи Цедербаумов.

— Сибирь в одних руках — абсурд! — не преминул возгласить Чу Бай-сы, магистр китайской ложи ордена, но его вовремя усадила на место пухлая ладонь Соломона Пака — как говорят на Востоке, отделять рис от червяков время ещё не пришло.

Петин понял, что сейчас рыпаться бесполезно — иначе его просто сотрут.

— Дамы и господа! — собственный голос показался ему плоским и заскорузлым, как кирзовое голенище, — Никто не мог ожидать такого развития сценария. Хотя я и предупреждал… Ну, словом, наша страна, являясь полноправным членом мирового сообщества…

— Господин Премьер! — перебил его хорошо модулированный женский голос, — Голод, разруха, племенная рознь — со всем этим мы уже сталкивались в странах победившей демократии. О коррупции высших чинов умолчим, — Её Преосвященство кардинал Петра Скандалли изогнула губы в иезуитской улыбке. — Но что можно сказать о стране, в которой в двадцать первом веке публично сжигают на кострах ведьм?

Присутствующие тревожно запереглядывались. Ясно, Ватикан подготовился к встрече не по-детски. Петин попытался изобразить губами сардоническую ухмылку, но глаза остались настороже.

— Надеюсь, Ваше Преосвященство, это шутка? Или, ну, скажем, преувеличение? — с фальшивой добротой улыбнулся железной леди сквозь круглые очки председательствующий сэр Эфраим Борофф.

— Увы, господа, — Её преосвященство извлекла из складок своего кардинальского одеяния флэшку, и воздела над головой, уподобясь позой своему предку, герою крестовых походов, как считалось, одному из двенадцати рыцарей Круглого Стола. — Шутки на темы религии я полагаю законченными вместе с двадцатым веком! Страна-изгой, страна, которая окунулась в средневековое мракобесие, не может претендовать на контроль над крупнейшим в мире ядерным арсеналом. Почему? Потому что это ставит человечество на грань уничтожения. И я от имени пославших меня настоятельно требую передать ядерную мощь России под международный контроль. А его Превосходительство господин Петин, — лицо её озарила фальшивая улыбка, — всегда может рассчитывать на убежище в лоне нашей матери Церкви, которая в силу своего милосердия не отвергает даже неправедно нажитые вклады подлинно раскаявшихся овец своих…

— Простите, но… Что за инсинуации? Каких ещё овец? — Василий Васильевич ощутил мерзкий металлический привкус во рту. Тут в глазах его стало темнеть, и он вдруг испугался, что умрёт прямо здесь — позорно, под безжалостными взглядами своих братьев-врагов по клану.

— Может быть, Ваше Преосвященство, сейчас мы всё-таки покажем господину Премьеру, до чего он довёл свою страну? — утвердительно кивнула неумолимая миссис Херли, вставляя флэшку преподобной госпожи Скандалли в USB-порт системы.

— О, Господи! Ему плохо! Врача, скорее! — раздались выкрики особо сердобольных братьев. Тут в глазах Полковника всё завертелось и погасло.

— Перестарались, Петра! Он ещё нужен, — сквозь забытьё услышал он напоследок проникновенный голос сэра Бороффа. Золотая цепь Мальтийского ордена, казалось, обвилась вокруг шеи и, закручиваясь, душит, как змея.

— Их Преосвященство кардинал Петра Скандалли! — провозгласил Израэль, распахивая бронированную дверь в святая святых.

— А, монсиньора! — хозяин радушным жестом указал на кресло, — прошу вас, присаживайтесь. Сегодня не при параде? — Эфраим Борофф с видимым удовольствием оглядел красивую женщину лет сорока в строгом мини-платье и широкополой малиновой шляпе отнюдь не кардинальского фасона. Её сухощавый профиль с аристократическим орлиным носом повернулся в сторону хозяина — и замер в изумлении. Пухлая рука Бороффа ласково поглаживала тихо квохчущего у него на коленях розового слона. Слон тянулся хоботом к лицу хозяина, прося подачки — он был, вне всякого сомнения, живым, хотя и размером с кошку. «Глюки? Я, вроде, уж неделю, как в завязке», — внутренне запаниковала госпожа кардинал.

— Что, вам не понравился мой Ганнибал? — почёсывая слона за ухом, Борофф добродушно следил щёлочками чёрных глазок за произведённым эффектом. — А вы думали, что старик Борофф на досуге кидается скупать яхты и футбольные команды? Извините, я просто старый бухгалтер, к тому же не умею плавать и ненавижу футбол. У каждого свои хобби.

— Но как вам это удалось? — Петра осторожно потрогала слона за холку, и тот недовольно заквохтал. Она тут же отдёрнула холёную руку и обтёрла её кружевным платком.

— Несколько лет назад я потихоньку от Комитета вложил несколько миллиардов своих личных средств в развитие генной инженерии. Я решил, что скрещивать сою с тараканами — это мелко. И вот — сюрпрайз! В этом слонёнке присутствует несколько генных цепочек курицы. Не бойтесь, курица из Белоруссии, экологически чистая. Как видите, вполне жизнеспособная особь. Одна проблема — Ганнибал подрос и просит себе самочку. А где я ему её возьму, — печально вздохнул старик. — Кстати, у Ганнибала имеется молочный братец, после дам вам взглянуть. Но ближе к делу! Израэль, принесите нам капуччино. Через минуту Петра прихлёбывала кофе из маленькой золотой чашечки, искоса бросая взгляды на удивительного бухгалтера и предмет его хобби.

Это был моложавый шестидесятилетний тучный человек с печальной улыбкой на круглом румяном лице. Он сидел в своём инвалидном кресле, из которого, как сплетничали в Комитете, он иногда, забываясь, вскакивал и принимался бегать по кабинету. Прадед его был тряпичником в Жмеринке, дед побыл комиссаром в революцию и вовремя дёрнул с буржуйским золотишком в Германию. Там неплохо поднялся на поставках в армию фальшивых макарон, но в сорок первом загремел в лагерь, где сразу же устроился при администрации. Когда немцы бежали под натиском советских войск, заключённый Борофф последовал за эсесовцами. Это не помешало ему на Нюрнбергском процессе заявить, что он восемь раз спасался из газовой камеры исключительно по воле Иеговы, и потребовать публичной казни извергов. В Америке его сын — отец нынешнего Эфраима — был в пятидесятых бедным банкиром, но к концу жизни уже входил в тридцатку самых влиятельных людей Уолл-стрита. Так что теперь Эфраим Борофф по праву мог себе позволить не фигурировать ни в каких списках журнала «Форбс» и Федерального Налогового управления — обе конторы и ещё тысячи других кормились из его рук. Потому что он негласно возглавлял пресловутую ФРС — Федеральную резервную систему, и сам решал, когда и сколько долларов напечатать и кому их дать на время поиграться. Впрочем, сейчас весь этот долларовый гешефт вплотную подошёл к своему финалу — в бездонных хранилищах ФРС под засекреченным островом в Тихом океане уже ждали своего часа свеженапечатанные тонны новой национальной валюты — «амеро».

— За что вы так с этим несчастным русским полковником, монсиньора? — укоризненно глянули на госпожу Скандалли цепкие глазки Бороффа. — Это всего лишь мелкий шлемазл, к тому же может ещё быть полезен. Кажется, он угодил в клинику?

— Идёт на поправку, — буркнула госпожа кардинал. — Не буду скрывать, это отчасти личные счёты.

— Кажется, он начинал при Советах разведчиком. Что, прихватил вас за задницу? — усмехнулся лукавый старик.

— Разведчиком! — фыркнула возмущённо кардинальша. — Банальным стукачом он был. Какую разведработу может вести официальный представитель КГБ при посольстве? Стучал на своих и чужих, да втихаря давал наколки русской мафии. Через неделю после его визита из сейфа была похищена драгоценная реликвия нашего Ордена — чёрный бриллиант «Конец Света». След вывел на русских — и как сквозь землю.

— Чёрный бриллиант, — сокрушённо покачал головой Борофф. — Ну, объясните мне, глупому старику, какая красота может быть в чёрном бриллианте. Алмаз — это кристаллический углерод. Если бриллиант чёрный — значит, это обыкновенный уголь. Из-за кусочка антрацита чуть не угробили полезного члена общества.

— Эта реликвия, — закипая, начала втолковывать Петра, — была вывезена моим предком с Востока во время второго Крестового похода. Это правильно огранённый объект размером около дюйма. Он состоит из вещества неизвестной природы и не поддаётся никаким химическим и механическим воздействиям. Согласно нашему преданию, если он будет активирован — начнётся неуправляемая термоядерная реакция, которая в считанные часы превратит Землю в маленькое Солнце. А всех, оказавшихся в радиусе километра — в бессмертных солнечных духов — ангелов света.

— Хм! — Борофф сардонически заёрзал в своём кресле, и слон, хрюкнув, предусмотрительно соскочил на ковёр. — И как же его активировать?

— Над этим бились каббалисты и алхимики со времён Вавилона, — печально произнесла Петра. Предсказания смутно указывают на 2014 год. Но мы обретём реликвию раньше! — глаза её полыхнули из-под шляпы фанатическим огнём.

«Господь Авраама! — вздохнул про себя Эфраим Борофф, — с какими дураками и прохиндеями приходится работать».

Госпожа Скандалли, маркиза старинного венецианского рода, в юности решила для себя из упрямства избрать духовное поприще. Кардиналами было двенадцать поколений её рода. Пришлось приложить все усилия ордена тамплиеров, магистром которого был её дядя, чтобы, сделав юной маркизе операцию по перемене пола, пристроить её в Ватикан. Там она развернула бурную активность по модернизации церкви в духе толерантности, и, достигнув интригами поста епископа, добилась для начала разрешения женщинам занимать церковные должности. Не успокоившись на этом, Петра, вторично сменив из вредности свой пол, принялась венчать гомосексуальные и транссексуальные пары, а также использовать при богослужениях вместо ладана курительные смеси. После колоссальной пиар-кампании, развёрнутой средствами Комитета трёхсот, Ватикану пришлось, скрипя сердцем, облечь её в кардинальскую мантию, а вскоре уже начали поговаривать и о передаче скандальной даме, когда настанет срок нынешнему понтифику, папского престола. Бороффа, который вложил в этот гешефт немало миллиардов, забавляла не столько личность неугомонной кардинальши, сколько сам факт, что «папой у гоев скоро станет мама.» Впрочем, денежки счёт любят — и он попутно поручил Её преосвященству курировать Большой наркотраффик. Так что жизнь госпожи Скандалли проистекала между Таиландом, Монако и Нью-Йорком, что было весьма удобно для как для Комитета, так и для ордена.

— Петра, я хочу поручить вам новую миссию! — торжественно произнёс старый Эфраим, положив ей руку на колено. — Поедете в Москву. Заодно можете там поискать свою реликвию. Россия сейчас для нас — самый важный участок.

— А что, — скривилась Петра, — разве Россия до сих пор существует? У меня другие данные.

— Ну, в пределах Москвы и ближнего Подмосковья она вполне себе существует. Впрочем, сами на месте всё увидите.

— А наши войска-то хоть уже там? — тревожно поёжилась Петра. Подобная командировка больше напоминала приглашение на казнь.

— Москва и все важнейшие промышленные объекты до Урала уже под нашим контролем. Исключая мусульманские регионы — эти ребята оказались покрепче, чем мы думали. Быстро навели у себя порядок и выставили международную общественность на пинках. Сейчас готовятся объявить свою конфедерацию. Но этим занимаются другие люди. Вы будете официально папским легатом в Москве.

— Цель пребывания?

— Понимаете, мы решили, что в такой ситуации будет самым разумным вернуть в России монархическую форму правления. Это сплотит и успокоит народ, ну, и нам сподручнее будет иметь дело с легитимной твёрдой властью. Великое княжество Московское — как вам? — Борофф издал жирными губами неприличный звук. — Разумеется, инициатива должна исходить с мест. Международное сообщество должно иметь дело со свершившимся фактом.

— И кого будем двигать на трон? — осведомилась Её Преосвященство, разом воодушевясь близкой её аристократическому сердцу идеей.

— А вот это вы и должны выбрать там, на месте. Всё должно выглядеть, как реставрация законной монаршей власти после почти ста лет хаоса и безвременья. Кого-нибудь с древней аристократической фамилией. Желательно, из романовской династии. Как составлять великокняжеские родословные, я думаю, не мне вас учить.

— И каковы будут полномочия будущего царя?

— Самые широкие, — усмехнулся сэр Эфраим Борофф, — Сидеть на троне, принимать делегации, поддерживать чистоту и порядок в столице. Ну, с Богом, Ваше Преосвященство. Кстати, не желаете на прощание взглянуть на герра Питера?

— А кто это? — удивлённо обернулась Петра, вся уже в мечтах о своей новой миссии устроительницы престолов.

— Это молочный братик моего Ганнибала. Только чур, не пугайтесь.

Он провёл гостью какими-то полуосвещёнными коридорами на внутренний двор к огромным воротам авиационного ангара. Она с любопытством прильнула к бронированному окуляру — и, взвизгнув, отшатнулась.

— У этого петушка вшито несколько цепочек генов от моего слоника. Вот и вырос такой большой, — самодовольно пояснил Борофф. — Цыпа-цыпа-цыпа!!!

Петра прошла к своему лимузину на подкашивающихся каблуках.

— Дева на коне бледном! — прошептал себе под нос иззябший часовой в пулемётном гнезде на вышке. — Великий Потс! Неужели знамение? Она, точно. И мантия пурпурная, как знак крови грядущей.

— Эй! Во имя святого Вомбата, да отворяйте же ворота! — крикнул он, ликуя.

Тут вокруг Агнессы засуетились, дюжина рук, сняв с коня, пронесла её в тёплое помещение. Закутали в волчью полость, влили внутрь с холода коньяку. Перед глазами всё мутились какие-то хари.

— Отцу Пёдору доложите — знамение, нагая дева на бледном коне! — пронеслось по рядам столпившихся. Склонённые над Агнессой лица были какие-то странные — не мужские и не женские. Не злые, но не сказать, чтобы и добрые. «Где это я? Рай, вроде, не заказывали. Если ад — значит, наши в дамках. Никаких сковородок, напротив… Коньяк, шубы… Только бы не свалиться в пневмонии!» — и она принялась, прикрыв глаза, энергично прокачивать по чакрам всё тело до кончиков пальцев.

— Ты слышишь меня, дева? — над Агнессой сурово нависло лицо Главного. — Скажи пароль.

— Конец… Конец света! — неожиданно для себя пролепетала Агнесса.

— Пароль неправильный. Но она что-то знает. Я должен совещаться с Вомбатом, — провозгласил, отходя, отец Пёдор — это был он собственной персоной. — Вомбат сам опознает своих!

Через несколько часов Агнесса очнулась заметно посвежевшей. Статично потянувшись и хрустнув всем телом, незаметно приподняла веки. Над её лицом склонились чьи-то внимательные глаза. С довольно вульгарной раскраской, — отметила она, отбрасывая волчью шкуру.

— Ты кто? — лобовой вопрос предполагал начало честного диалога. Нужно брать быка за рога.

— Я святая Катрина. А так, вообще, Катя Медведяева. Мы ведь будем подружками?

— Конечно, милочка. Меня зовут Агнесса. Хм… Святая Агнесса. Мы же здесь все святые, ведь так?

— Нет! Я подсмотрела — мне так батюшка велел. Ты пока не прошла святого Преполовения.

Мозг Агнессы заработал лихорадочно. Что значит эта хренова сектантская терминология? Так и не успела прочесть Изину флэшку. Дура — теперь выкручивайся.

— Но ведь я послана к отцу Пёдору свыше!

— Молись, несчастная! — Катрина, как будто таясь, указала ей пальчиком на тёмный деревянный оклад, в котором виднелся в мерцающем свете лампады некий сумрачный лик. Агнессе показалось, что изображённый напоминает чертами федерального министра МЧС Шойгу.

— Отец сказал, что тебя ждёт испытание. Приготовься! Храни тебя Спасатель!

— Ты хотела сказать, Спаситель? — попыталась уточнить Агнесса.

— Ересь! — отрезала св. Катрина, — Спаситель — время совершенное. Типа, кто-то кого-то уже спас. Вокруг погляди! Кто — кого? Где? Каждый спасается, как может. Поэтому и зовётся — Спасатель… Типа, всё — в процессе. И каждый решает сам за себя… А он — один за всех. Спасатель.

В это время в двери снизу отворился маленький квадратный лючок, и тут же захлопнулся, впустив в комнату довольно жирного хомяка. Грызун понюхал воздух и нехотя пошёл к Агнессе, продолжавшей лениво валяться на полу под шкурами.

— О, Преподобный! — святая Катрина громко рухнула на колени и склонилась ниц перед зверьком. Агнесса села на своей постели и вежливо поманила пальцами хомяка. Животное дёрнуло пару раз носиком и, приковыляв, умостилось у неё на сгибе локтя, по обыкновению что-то вынюхивая и жуя.

— Священный Вомбат признал Грядущую блудницу! — прошептала св. Катрина в экстазе, размазывая тушь со слезами по личику. Агнесса невозмутимо гладила хомяка, понимая, что это теперь, видимо, важно, хоть он и вонял отвратно мышами.

— Кать, а в чём здесь фишка? Ну, по вашим понятиям? — она почесала зверька под брюшком и даже дала ему погрызть свой указательный палец.

— Как? Тебе не известно святое предание? — глаза юной праведницы расширились от ужаса. — Так знай. Когда отец Пёдор пребывал в плену, неверные еретики вставили Его Святейшеству трубку в анус, и попытались запустить туда Вомбата, дабы вошёл к нему и познал его. Но волею Спасателя отец наш с шумом испустил газы и, выстрелив Вомбатом, сломал нос ересиарху! Так воцарилась истина — во веки веков. Вомбат! — Святая Катрина, закатив глаза в экстазе блаженства, не вдруг поняла, что в этот миг произошло. Агнесса, будучи брезгливой по натуре, услышав окончание священной истории, не удержалась и инстинктивно махнула рукой, отшвырнув приладившегося к её пальцу хомяка об стену. Жирное тельце мёртво шлёпнулось под ноги бедной Катрине, глаза которой вмиг побелели от ужаса.

— А-а-а! — заверещала она наподобие сирены. Из-за двери, будто по команде, ворвалось несколько дюжих трансвеститов. Хотя Агнесса пустила в ход ногти и зубы, противостоять массе в тесном помещении было нереально. В считанные минуты её спеленали, как младенца.

Отцу Пёдору долго не знали, как доложить. Св. мать Анафигея даже высказала предложение набить из хомяка чучело и соврать Первосвященному, что Вомбат впал в святой наркотический транс до весны, но её хором послали на хер… Вот ведь дура, ёлки!

— Отца Пёдора можно? — Катрина несмело постучала в дверь приёмной.

— Нельзя! Отец наш на связи с Вышними, — ответила строго секретарь, св. Моника.

— Короче, ведьму необходимо жечь на площади, лица пейзан крупным планом! Всё вживую, увижу монтаж — хер вам, а не спасение! Прокляну во веки веков! — на этой оптимистической ноте сеанс спутниковой связи с Её Святейшеством Петрой Скандалли завершился. Отец Пёдор, честно сказать, впал в прострацию. Подлец он был изрядный — но сжечь живого человека публично — это даже для него было внове. Главное — за что? За хомячка из зоомагазина?

Вдалеке что-то ухнуло — Махач инстинктивно обнял Вику и присел.

— Послушай, Гоша, или как там тебя по — блатному звать, — Вика передёрнула плечами, высвобождаясь, — Ещё один сальный захват — и глазик минус. Ферштей?

— Гоча меня зовут, поняла? Гоча Шарикадзе. И слюшай, ти, Вика! Шла бы ти со своими понтами куда подальше! На «Двор-два», или куда ещё там у вас ходят. Нужна ты мне была, как тому паштету мой окурок! У меня моя Ларисо-джан есть, понятно? Дэвочька молодая, персик! Она ваще рядом с тобой — ну я не буду даже говорить! Я так тебя задел за грудь, чисто случайно, поняла?

— Ладно. Один раз не пидорас. Что там кони?

— И зубы у тебя длинные, кстати, насчёт коней. Кони как кони. Мерин, между прочим, вернулся. Овса до хрена, а вот ехать некуда! И жрачки у нас не осталось почти. Валить надо отсюда, короче. По всем окрестным точкам мы с Антошкой твоим прошарились — глухо. Бензин и хавчик кто-то уже подмёл. Патронов нашли полста охотничьих под двенашку.

Так они гуляли, переругиваясь, по заметённой снегом аллее, ожидая возвращения Краскова.

— Деда, а может не надо? — Аньку, припавшую в башне к окуляру перископа, слегка поколачивало. — Вдруг она вправду ведьма? Смотри, глазищи какие страшные!

Глаза Агнессы деду, в натуре, тоже не понравились.

— Надо — не надо… Тебя не спросили, — буркнул он и, взяв штурвал на себя, втопил педаль газа.

— Главный калибр, состав четыре — к бою! — скомандовал он. Танк прыгнул через ледяной вал и замер на площади в нескольких метрах от чёрного столба.

— Мочи! — грянула команда старого зэка.

— Ля-ля-фа-до! — протявкал на четыре музыкальных тона импульсный водомёт. При каждом выстреле башня поворачивалась на заданные полградуса.

В итоге на площади никто так ничего и не понял — не успели. Весь передний ряд пёдоровцев — включая 12 апостолов-автоматчиков и двух палачей в красных капюшонах — оказался моментально облеплен с ног до головы какой-то липкой розовой гадостью, быстро схватывавшейся на морозе. Несколько святых, сбитых напором струи с ног, застыли живописными кучками на утоптанном снегу. Оставшиеся на ногах, бессильно дёрнувшись несколько раз, вскоре замерли наподобие гротескных ледяных скульптур. Пока толпа на площади пыталась переварить увиденное, дед Буржуй, не теряя времени, уже доставал из валенка спутницу тревог — любимую финку с наборной рукоятью. Самодельный булат не подвёл — верёвки на Агнессе были перерублены двумя точными взмахами, и полубесчувственная женщина по столбу осела на кучу хвороста. Подхватив добычу подмышки, дед, кряхтя, поволок её к люку. Когда до танка оставалось не больше двух шагов, о. Пёдор, чудом избежавший липкой струи водомёта, очнулся от ступора и, выкатив глаза, ринулся на перехват.

— Именем Вомбата грядущего! Изыди, Сатана! Прокляну! — визгливо выкрикивал он, тряся животом и елозя фальшивой бородой. Увидав, что проклятия его не имеют силы над врагом, Первосвященный выхватил из складок одеяния пистолет-пулемёт «узи».

В тот же миг из открытого люка танка высунулась, как чёртик из табакерки, фигурка в белом балахоне с неожиданно чёрным лицом и прицелилась ему в лоб из фантасмагорического ружья.

— Бесы! — взвизгнул Первосвященный, истерически давя на спуск. Очередь ушла в небеса, никого там, кажется, не поразив. Ибо небеса не разверзлись, когда отец Пёдор, раскинув руки, повалился навзничь. Во лбу его расцвела алая клякса, оросив брызгами снег.

Через несколько секунд буржуйский танк уже скрылся в клубах взметённой снежной пыли, унося спасённую Агнессу в сторону леса.

— Дед, ну и чего ты всё со своей финкой — против «узи»-то, — укоризненно ворчал Ванька, чувствуя себя героем дня. — Вот грохнули бы тебя сейчас — и чего?

— Сто раз уже говорил — говорю сто первый. Нельзя мне огнестрел носить. Не по понятиям. Да что вы понимаете! Беспредельщики, мòлодежь…

— Где уж нам уж, — обиделся негритёнок, подбрасывая дров в печурку. Анька в это время деловито растирала спиртом окоченевшую Агнессу, не без зависти изучая её роскошное тело, начинавшее потихоньку розоветь. Танкисты расположились на ночлег в заброшенном хуторе в 15 километрах от Дворища. Надо было решать — что делать дальше со спасённой. Дед изредка бросал на неё подозрительные взгляды — «давил косяка». Волчье чутьё старого вора подсказывало, что с этой ведьмой надо держать ухо востро.

Наутро Агнесса проснулась, как ни в чём не бывало, и наворачивала тушёнку с отменным аппетитом, что не мешало ей поддерживать беседу со своими спасителями, держась нужного тона — рыцарственной благодарности и простоты. Она призналась, что приехала из Москвы, чтобы разыскать Викторию Солнцеву.

— Что, подружка, что ли, твоя? — небрежно обронил дед, услышав знакомую фамилию.

— Да вроде того, — расплывчато отвечала Агнесса. — Там в Москве у неё неприятности.

— Ага, маманю грохнули, — брякнул Ванька. — Знаем.

У Агнессы дёрнулся уголок рта. О смерти Солнцевой-старшей нигде не оповещалось.

— Ну, в общем, я хотела её предупредить, что ей грозит опасность. Приезжаю — а тут у вас такое…

— А что в Москве говорят? — осведомился по-крестьянски дед, закуривая «Приму». — Какие прогнозы? И вообще, что вся эта хренотень значит? Ты ж, я понял, дамочка тоже не из простых — должна быть в курсе.

— Да я ничего сама толком не знаю. Знала бы — сюда бы не сунулась. Похоже, наверху власть делят. Петин с Медуновым не поладили — а Вика попала под раздачу. Ну, и мы все тут тоже, прицепом. А вы куда вообще едете теперь?

— Экспедиция! — важно ответил Ванька, но дед под столом выразительно пнул его валенком, чтоб заткнулся.

— Где твоя Вика Солнцева, мы не знаем. Да нам она и без надобности. Но есть в городе такой авторитетный человек — Бармалеем люди кличут. Он всё про всех знает точно. Ехала бы ты, девка, к нему…

— А Гоча Махач — это его человек? — Агнесса поняла, что её отшивают, и спешила урвать крохи.

— Его, его. Он над всеми жуликами смотрящий. В монастыре у него сейчас резиденция. В Зачатьевском.

Дед достал из голенища валенка топографическую карту и, развернув, ткнул в неё пальцем.

— До Коминтерна я тебя, так и быть, доброшу. А дальше — извиняй. У нас своя свадьба, у вас — своя.

На хуторе нашлась для голой Агнессы только шуба из искусственной чебурашки ядовито-зелёного цвета по моде восьмидесятых, розовые лосины с дыркой на самом неподходящем месте, да старые офицерские сапоги. Сердобольная Анька от щедрот уделила ей полосатую вязаную шапочку с помпоном, а дед Буржуй — фуфайку с начёсом, со штампами исправительно-трудового учреждения Љ 8 на груди и спине. В таком трэш-гламурном виде её и высадили на конечной остановке городского транспорта, который давно не ходил. Также за сапогом у неё имелся найденный в сарае обломок косы с обмотанной ручкой, а в кармане шубы — прочная нейлоновая верёвка. Ну, что ж. Как пел бард, это всё. Но этого достаточно!

Центр Москвы по-прежнему сиял миллионами огней, переливался кичливой рекламой, кишел и пузырился дорого одетой публикой — словно и не было никакой оккупации. Да и оккупантами-то этих широко улыбающихся афроамериканских парней в парадной форме морской пехоты США назвать язык не поворачивался. Миротворцы — да и только. Правда, по инструкции ходили они не меньше, чем по трое. И оружие на улице держали снятым с предохранителей — чего греха таить, были эксцессы, были, особенно на окраинах. Но здесь, на хорошо освещённой Тверской, они чувствовали себя хозяевами — острые на язык москвичи уже и кличку для них особую придумали, неуважительную — «хозявки». Среднее между хозяевами и козявками. Потому что, как ни крути, а всё-таки это была оккупация. Четверо дюжих морпехов за соседним столиком, подзуживаемые тремя весёлыми девицами, учились пить по-русски — явно не в прок. У одного водка пошла носом, второй, смахнув с колен проститутку с детским личиком, преувеличенной походкой направился к стойке бара, размахивая пуком новеньких хрустящих «амеро».

Двое интеллигентных москвичей в отдельной кабинке изо всех сил старались смотреть на них снисходительно — ничего другого им просто не оставалось.

— Слушай, Платон, ты всегда был самый умный. Выручай! — Максим Стечкин поднял глаза от опустевшего стакана скотча. — Что мне делать? Чувствую, что попал по самые гогошары.

— Если ты насчёт новых денег, то ответ — нет, — скучным голосом ответил его визави, культовый писатель П.Е.Левин.

— Да фак оф все деньги мира! — от расстройства Стечкин впал в патетику. — Жопу впору спасать. Мою нежно любимую патриотическую задницу!

— А что, на неё готовится покушение? — Платон Еремеевич раскусил оливку и прикрыл глаза. Улыбка Будды обозначилась на его длинном лице.

— Ну ты прикинь, я влип. Сначала этот поц Сырков делает меня главным московским патриотом. Я честно отрабатываю заказ — и тут по Москве начинают разгуливать оккупанты, да к тому же негры. Мои парни ссут кипятком и рвутся в бой — а мне что прикажешь делать? Чувствую, грохнут меня завтра не свои, так наши…

— А что Изя?

— Изя не принимает. Хронически занят. Для меня его всегда нет на месте.

— Изя сам сейчас в панике. Ты знаешь, он заказал мне роман. Готовит отходные пути — хочет стать писателем. Типа политика — это было так, хобби. Обещает отслюнить полмульта новыми.

— Счастливый ты, Платон… Вечно на плаву. Как дерьмо… Прости. А у меня в кармане — ключ к мировому господству, а я должен прятаться, как заяц, и спасать свою жопу!

— Насчёт мирового господства — это была, надеюсь, такая фигура речи?

— Да в том-то и дело, что нет. Слушай, я расскажу тебе всё — а ты скажешь, что мне с этим со всем делать… Любезный! Принесите-ка ещё бутылку виски!

— А мне зелёный чай, — добавил небрежно П.Е.Левин.

— Ты знаешь, что такое «Источник вечного наслаждения»? — после глотка виски взгляд Стечкина оживился и влажно заблестел из-под густых бровей.

— Китайский эротический трактат предположительно эпохи Мин.

— Как бы не так! Порево — это отмазка для лохов. Тебе известно, что в Ветхом завете зашифрована вся будущая история человечества, с именами и датами?

— Если только это не очередная еврейская разводка, — усмехнулся Платон.

— Речь не о том. Чего в таком случае ждать от китайцев, культура которых на порядок древнее и изощрённее иудейской! Каждый иероглиф имеет несколько смыслов. Короче, оказалось, что в этом трактате зашифрован ни больше ни меньше, как процесс управляемого термоядерного синтеза.

— Холодный термояд? — Платон впервые с интересом глянул на своего собеседника, оценивая возможную степень его вменяемости.

— В начале пятидесятых эта расшифровка попала из Китая в руки некоего профессора Кулибякина. Ему была выделена лаборатория и штат сотрудников, а для пущей секретности через месяц Берия отправил их всем кагалом за решётку. Там работы продолжались, и Кулибякину удалось открыть недостающее звено — катализатор процесса, названный им, очевидно в свою честь, «элемент Q». Таким образом, он был на грани революционного прорыва в науке. Да что в науке! Ты представляешь себе, что такое холодный термояд? Это не только неиссякаемый источник энергии! Это же возможность превращения любых элементов в любые — при комнатной температуре. Мечта алхимиков! Философский камень, золото из свинца! «Источник вечного наслаждения»…

— И что стало с профессором?

— Представляешь, как раз в это время разоблачили Берию, шарашку свернули, а всех сотрудников во главе с Кулибякиным распихали по лагерям общего режима. Поскольку проект был на личном контроле у Лаврентия Павловича, никаких следов в официальных бумагах о нём не осталось.

— Ты-то как всё это разрыл?

— Случайно. Кулибякин умер в лагере в шестьдесят третьем — но какой-то ушлый зэк переправил бумаги его дочери. Там у них была любовь, что-то ещё — не суть. Короче, бабанька, перед тем, как двинуть кони, искала, кому передать открытие отца. Ну, а поскольку я считаюсь главным по этой теме — ей рекомендовали меня. Забавная, я тебе доложу, старушенция. В блатном мире когда-то была известна, как Нана Технология.

— Слушай, Макс, — Платона явно проняло, — признайся, что ты всё выдумал — и я куплю это у тебя для своего романа. Как раз будет, что Сыркову подсунуть.

— Клянусь — всё правда, до последнего слова. И Сыркову я это уже пытался впарить.

— Н-да. Изя мудак. Но мудак хитрый. Сейчас он сидит на измене — в полной непонятке. И твой проект мог бы для него оказаться как раз в масть… Слушай, есть идея. — Платон отодвинул от Макса бокал скотча. — До вечера ты больше не пьёшь. Сегодня приём в посольстве Ватикана. Пойдём вместе — у меня приглашение на двоих. Там будет изина новая пассия, известная в узких кругах, как Ларсик. Слыхал?

— Романовская? Говорят, на ней пробы негде ставить.

— Что и требовалось в данном конкретном случае, — Левин критически оглядел представительную, хотя и пьяноватую фигуру главного патриота. — На передок она, как слышно, слаба. Твоя задача — прижать мадам Романовскую в укромном уголке — и в перерыве между нежными лобзаниями убедить её передать твой пакет папику. Справишься? А я со своей стороны пропиарю ему при встрече, что это круто. Ну как, берёшь в долю?

В это время условная перегородка кабинки, где они сидели, треснула, и на их столик спиной влетел здоровенный негр в американской форме.

— Получи, пиндос, гранату! — раздался торжествующий боевой клич из общего зала. Тут же послышался грохот переворачиваемых стульев и глухие удары. Макс со злорадным удовлетворением разглядел сквозь пролом, что бой идёт стенка на стенку, и оккупантам приходится туго. Негр, встряхнувшись, поднялся со стола и взял в чёрную лапу опрокинутую бутылку скотча.

— «Джонни уокер», — он с удовольствием приложился к горлышку. Потом сфокусировал мутный взгляд на сидящих за столиком. — Факинг джюз! Хеар эгейн факинг джюз! * (Сраные жиды. И здесь сраные жиды.)

— Ты! — Стечкин, задохнувшись, вскочил со стула, — Бабуин пиндосовый…

Он не успел договорить — огромная чёрная лапа с розовой ладонью схватила его за лицо и отшвырнула об стену. Макс на секунду потерял ориентировку — и тут Платон Левин, продолжавший сидеть с невозмутимым видом, вдруг крикнул:

— Поберегись! — и выплеснул горячий чай из своей пиалы в лицо оккупанту. Негр зажмурился, и тут Платон, ухватив со стола стальную двузубую вилку, коротким выпадом вонзил её в солнечное сплетение врага. Негр заревел и рухнул под стол — болевой шок. Левин, дёрнув Стечкина за рукав, ломанулся на выход — но дорогу им уже преградил другой морпех — латинос с узловатой мордой наркодилера. Увидев своего коллегу корчащимся под столом, он ни слова не говоря, выхватил из кобуры армейский «кольт-45» и приставил ко лбу Макса.

— Хэндз ап, бэйби! Ю ту, — он повёл стволом на Платона. Потом закатил глаза куда-то под низкий лоб и рухнул на пол всей тушей. Молоденькая проститутка с детским лицом удивлённо рассматривала разбитую об его башку квадратную бутылку из-под виски, зажатую в кулачке.

— Бежим через кухню! — скомандовал Левин, увлекая её грубо за руку. Макс ломанулся за ними. Они, опрокидывая кастрюли и ящики, выбежали на двор, и через секунду уже джип Стечкина увозил бойцов спонтанного сопротивления узкими московскими переулками.

— Как тебя зовут? — спросил Платон дрожащую в своих минималистских тряпочках девушку.

— Маргоша. А вас я где-то видела. Вы не из шоу-бизнеса?

— Почти угадала, — отозвался из-за руля Макс. — Сегодня ты спасла жизнь светочу русской литературы. Этот мудак с лошадиным лицом — Платон Еремеевич Левин. Можешь попросить у него автограф.

— Литерату-ура! — разочарованно протянула Маргоша, кладя голову на плечо светоча. — Со школы ненавижу.

Платон нежно обнял её и поцеловал за ухом.

Солнце над снежной равниной уже стыдливо жалось к земле и подозрительно краснело, хотя командирские часы Краскова показывали только полпятого дня.

— Долго ещё? — бесцветным голосом спросила Вика, растирая рукавичкой обмерзающее лицо.

— Если верить карте — через пару километров будет село Маракуево, — отвечал, бодрясь, Антон. Маленькая кавалькада из трёх всадников прибавила шагу. Гоча, было поотставший на своём сивом мерине, заколотил пятками по его бокам — хотя, в общем-то, без особого результата. Кони, как и люди, порядком выдохлись. Нынче утром Махач решительно заявил, что поедет с Викой и Антоном в Москву — не оставят же они его замерзать на даче, в натуре. На что Вика состроила презрительную гримаску и ответила нелицеприятно:

— В натуре бывает в прокуратуре.

— Мамой клянусь, от меня вам только хорошо будет, — ударял себя в грудь Гоча. — Да у меня в Москве такие связи! Девушка моя в Кремле сейчас, Ларисо! И вообще все меня везде знают, со мной дорога у вас будет — как пух!

Вика глянула в честное лицо Краскова, на котором гуманизм продолжал бороться с подозрительностью, и сама приняла решение:

— Ладно, собирай барахло, мосье Шарикадзе! Берём тебя с испытательным сроком — до первой лажи. И имей в виду: шаг влево — расстрел на месте. Расстреливать буду лично.

В спорных случаях Виктория привыкла доверять собственной интуиции — пока не подводило. И вот они ехали втроём — в направлении Соловецких островов, с каждым шагом всё удаляясь от старого Московского тракта, и ни сном ни духом не подозревая о гнусном предательстве недобросовестного картографа.

Наконец из-за косогора показались дальние печные дымы, подымавшиеся ярко-розовыми столбами на фоне алого закатного неба. Путники с облегчением пришпорили коней. Подъехали к первой с краю жилой избе, и Красков, спешившись, заколотил в запертые ворота.

— Ничего уже нету, люди добрые. — раздалось со двора озабоченное старушачье квохтанье, — Всё пограбили, ехайте себе мимо.

— Да нам бы заночевать только, мать. Мы заплатим. Доллары у нас, настоящие.

— А вчерась уже дезертиры последнюю курицу свели со двора. Ничего нету, милые. Вы вон к Коковихиным бы ехали — у них и самогонка, и мясо там, мол, за баней зарыто. Олигаторы здешные, почётные пенсионеры, депутаты — мы всем селом к ним гостей направляем. У них даже радио иногда ловит…

— Винни, Винни! Толстый какой у тебя! Теперь буду Медведом тебя называть… Ух ты! Уау! Йес-с! Ну ты ваще!

— Ларсик, ма шер! Гадкая девочка! — Максим последние четверть часа только имитировал страсть, однако злодейка всё не унималась. Так они ещё и барахтались бы в недрах парчового дивана а-ля Луи-Филипп — если бы не гонг.

— А вот — кажется, к ужину звонят! — приободрился Стечкин.

— Уау! А я ведь сижу за столом по левую руку от самой госпожи Скандалли! — Лариска моментально вспорхнула с дивана и принялась наспех охорашиваться.

— Я очень страшная? Только говори правду. Ничего кроме правды, слышишь?

— Божественная! — Максим протянул к ней растопыренные волосатые пальцы.

— Так целуй же меня прямо туда, гадкий ты Винни-Пух! Медведка!

Макс, внутренне матерясь, подполз на коленях и, обхватив её за стройные ягодицы, принялся елозить лицом по ажурной глади чулок, поднимаясь от колен — и потом, как в старой песне поётся: «Всё выше, и выше, и выше…». Кружева… Всякие там резинки, подвязки… И вот — ах, боже ж ты мой…

— А-ах! — пропищала в ответ Ларсик, вжимая в себя, как вибратор, его курчавую небольшую голову.

— М-м-м… Да уж, однако… А Изяслав Ильич будет сегодня? — пробухтел Максим куда-то вглубь её алчной промежности.

— Фу ты, как щекотно! — захихикала фаворитка. — Спроси ещё раз, а то я не расслышала.

— Вот! — он извлёк из заднего кармана брюк смятую распечатку. — Передай это Изе, пожалуйста!

— Ну да, я, конечно, передам, — она скорчила обиженную гримаску и спрятала бумаги в сумочку, — А мы-то с тобой когда снова увидимся?

— Ларсик! Мы с тобой теперь скованы одной цепью, — Максим кивнул на исчезнувшие в недрах её модной сумочки бумаги.

— Это будет отныне наш с тобой пропуск в рай для двоих. «Баунти», «Севен ап»… Всё как в телевизоре. Ну, ты меня понимаешь?

— Я чо, дура? — огрызнулась по-коминтерновски Лариска, оправляя трусы. — Сказано — передам. А счас — тебе на выход, жирный мишка! Фак оф!

— Мадмуазель Романовская, все ждут только вас! — лисья физиономия лакея в дверях сочилась елеем, в то время как Макс кланялся и удалялся, про себя тихо плюясь.

Ужин в посольстве был накрыт для избранных персон и прошёл, как водится, скучновато. Блаженствовала, похоже, из приглашённых одна Лариска. Её Преосвященство госпожа Скандалли изволила несколько раз несмешно пошутить по поводу политкорректности и опостылевших всем на свете принципов американского парламентаризма. Толстый индийский посланник господин Сиджап распинался в любви к русской матрёшке, как символу многоуровневого непознаваемого Ничто, а чахлый пакистанский генерал Иди Насри стрелял в Лариску то и дело чёрными глазками-бусинками из мешковатых складок век и изредка сокрушённо цокал языком. Совсем, как Гоча в Коминтерне — короче, скука смертная. Хотя и круто — Ватикан! Наконец гости откланялись, и фаворитка хотела было также отдать хозяйке разученный накануне перед зеркалом реверанс, как вдруг госпожа Скандалли слегка поприжала её в дверях и ухватила за локоток длинными пальцами.

— Ларсик! — голос папского легата оказался низок и бархатист.

— Да, Ваше святейшество? — Лариса почувствовала, как сладостное тепло, поднявшись снизу вдоль позвоночника, властно теснит грудь, охватывает тело, заставляя опять дышать часто и неровно.

— Петра… Для тебя я буду просто Петра…  — их губы как-то вдруг сами собою соединились.

— Идём в спальню! От тебя так сладко пахнет, Ларси. Ты ведь только что… Да? — пальцы Её Преосвященства как бы невзначай удалили с верхней губы девушки прилипший курчавый волосок Максима.

— Ну да, Ваше святейшество… Петра…

— Погоди, моя сладенькая… Вот чистый кокс, это только для нас с тобой. Вдыхай резко, одной ноздрёй. Вот так, смотри и делай, как я… Ну, ещё! А теперь иди ко мне…

Потом она спала на кушетке Людовика может быть Четырнадцатого, а то по ходу и ваще Восемнадцатого, и некто сквозь сон опять нежно ласкал её, что-то нашёптывая на ухо. Ангелы… Или… Гоча приснился только под утро — и она тут же села, как подброшенная. Господи, что я делаю здесь вообще! Изя! Или Гоча… Нет, Максим. Как есть, Максим. «Источник вечного наслаждения». Да нет, это же Петра! Петра? Или Гоча… Ах, ведь надо всех любить! Всех! Бог — это любовь, — и Лариска вновь погрузилась в сладостное забытьё…

Как и предполагали отцы-основатели проекта «True exchange», в 51-й штат ломанулось особенно много мирового финансового отребья. Поближе к пальмам — подальше от начальства. Впрочем, к их прибытию, как сумели, подготовились заранее — так что мест хватило.

Четвертый барак — «колумбийский» — представлял собою лёгкое бамбуковое строение длиной метров сто, разделённое бамбуковой же переборкой на две секции — мужскую и женскую. Двор для прогулок, впрочем, был общий, обтянутый по периметру множеством рядов колючей проволоки под напряжением. По углам имелись пулемётные вышки с прожекторами — больше для порядку. Куда им, этим факин бэстардз, бежать — без денег-то?

На одном конце двора имелся колодец. На другом — за кустами были оборудованы выгребные ямы «М» и «Ж». И робкие колумбийки были несказанно удивлены, когда молодая русская сеньора почему-то пристроилась рядом, под раскидистым фикусом, начисто проигнорировав комфортабельное очко.

— Религия не позволяет! — буркнула в ответ на их любопытное шушуканье Мария Чубак на ломаном испанском. После этого русскую оставили в покое, и она продолжала ходить под фикус во все дни заточения. А ночью прокрадывалась туда и что-то искала среди подсохших за день продуктов своей жизнедеятельности.

— О, Санта Мария дель Сан-Феличе! — шептались набожные колумбийки, возводя очи горе. — Какие у этих русских чудовищные верования!

Здесь, чтобы читатель не подумал чего лишнего, следует разъяснить эти странности поведения Маши Чубак, равно как и то, почему она сошла с трапа самолёта с такой маленькой сумкой. Ведь её состояние после смерти отца уж никак не уступало трудовым накоплениям Никифора Черных! Всё дело в том, что главным семейным сокровищем, в которое покойный младореформатор Тимур Чубак вложил добрую часть наворованного, был знаменитый чёрный бриллиант под загадочным названием «Конец Света». Приобретён он был по случаю у старика Иуды Доярского, Бориного отца, как только поползли первые слухи о возможном крахе долларовой пирамиды. И теперь Маша, попав вместо курорта в лагерь для перемещённых лиц, перед обыском торопливо проглотила эту священную реликвию тамплиеров. Рентгеном, слава богу, здесь не просвечивали. В байки о таинственной внеземной мощи чёрного кристалла она, разумеется, как дочь мёртвого экономиста, ни на цент не верила. Но восьмизначная цифра, в которую алмаз был оценен в справочнике «Де Бирс», её, как дочь опять же экономиста, воодушевляла. Оставалось теперь любой ценой спасти и сохранить неправедно нажитое достояние…

Но вот как-то ночью, отмыв его в очередной раз у колодца и готовясь проглотить обратно, она неожиданно была поражена пурпурным мерцанием, исходившим из глубины кристалла. На душе у Маши стало неожиданно погано и жутко — казалось, этот красный отсвет таит в себе некое тайное грозное предзнаменование. Но тут сзади послышались чьи-то осторожные шаги — и она резво, как бурундук, сунула реликвию себе за щеку…

Соседи-колумбийцы оказались на поверку не так страшны, как их обыкновенно малюют. В первый день, правда, несколько низеньких кривоногих мачо, пошептавшись между собой, взяли их с Ником в кольцо и принялись оттеснять к зарослям благородного лавра. Бросая при этом мрачные, знойные взгляды кто на Машу, а кое-кто и на Никифора. Но губернатор, в котором к третьему году «кормления» наросло никак не меньше ста двадцати кило живого веса, лениво сунул одному недомерку в рыло, другому в пузо, и хлипкая наркомафия дрогнула.

— Так-то, падло! — Машка нагнулась и воинственно подняла над головой увесистый мохнатый кокос.

— Вы изволили ко мне обратиться, сеньора? — из зарослей показался вальяжный латинос в тёмных очках и белом тропикале, на полголовы повыше предыдущих. В жёстких складках его лица читалась сквозь напускную любезность неумолимая гордыня индейского касика. Машка с кокосом глянула на него недоумённо.

— Поздольте рекомендодаться, дон Падло де Гаспачо, — прошепелявил индеец, обнажив в улыбке вместо передних зубов какие-то кривые пеньки.

— Вы улыбаетесь? Действительно, забавно. Они были бриллиантовые — все зубы, можете себе представить. Когда меня взяли, я выбил их кирпичом и спрятал себе в задницу. Теперь не могу выговорить даже собственное имя. Зовут меня Падло. Пад-ло! — чем больше он старался, тем забавнее у него выходило, и Машка, давясь от смеха, опустила кокос.

— Зовите меня Мария. Просто Мария. А это — мио амиго, Ник. Мы русские! — Мария Тимуровна владела испанским в пределах женских телесериалов.

— О! — принялся горячо жать им руки сеньор Гаспачо. — Россия — я давно гляжу на неё с любовью! Это такой рынок! Такие головокружительные возможности!

При более тесном знакомстве выяснилось, что дон Падло, — будем для ясности называть его так же, как он сам, — колумбийский наркобарон, входящий в первую десятку глав картелей. Приехал сюда, как и все — менять чёрный нал. Ну, не беда, что здесь приняли — сидеть ему не привыкать.

— Одно жаль — дома остались две дочки на выданье. Две красавицы — Кончита и Пердита, как они там без него! — расчувствовавшись, мафиозо полез за фотографиями. Никифор хрюкнул в кулак, но быстро сделал вид, что закашлялся. Машка же хохотала уже без стеснения.

— А теперь я хочу сына, — продолжал распинаться Гаспачо, явно к чему-то клоня. — Жена моя уже старуха — женщины у нас почему-то очень быстро стареют. Вы такая весёлая сеньора! Вы мне сразу понравились. Поехали со мной в джунгли — родите мне сына! Назовём его Базилио — в честь дона Петина. Осыплю вас золотом с ног до головы, как травой! А его — он кивнул головой на Ника, — его мы не забудем. Сделаем главным надсмотрщиком. У меня на плантациях без малого полторы тысячи рабов. Но такой здоровый кабан — я понял, он сумеет с ними поладить.

— Вам хочется, дон Падло, чтобы и я через год стала старухой? — кокетливо щурила глаза Машка, а Никифор от таких раскладов заметно напрягся — он тоже слегка приволакивал по-испански.

— Ничего, не дуйся, толстяк! — отечески похлопал его по плечу дон Падло. — Будет время всё обсудить. А сейчас главное — выбраться отсюда. Будем держаться вместе — и вас со мной никто не тронет. Слово Гаспачо!

Выпустили их так же внезапно, как и взяли — на девятый день. Обошлось без формальностей — ничего не объясняя, просто объявили фамилии и, сверившись с компьютером, молча швырнули чемоданы под ноги. Ник, пыхтя, полез проверять содержимое — оказалось, всё на месте. Вместе с ними на волю вышло ещё около тридцати человек.

— Уау! — совсем по-детски подпрыгнула Машка, перекидывая сумку за спину. — Алоха оэ, свобода! — и, ущипнув Никифора за живот, устремилась, обогнав всех, по дороге сквозь джунгли к побережью. Ник, пыхтя под тяжестью чемоданов, с трудом поспевал за ней. Наконец джунгли расступились, перед ними открылся океан, и вскоре они уже бодрым шагом входили в пригород. Хотя часы Никифора показывали начало одиннадцатого, улицы были пустынны. Городок, казалось, впал в ступор после бурно проведённой ночи. Кое-где зияли разбитые стёкла витрин. Бриз с моря взметал по площади какой-то лёгкий серо-зелёный сор, похожий на высохшие останки водорослей. У входа в муниципалитет чернел остов сгоревшего микроавтобуса.

«Currency exchange» — прочитали они покосившуюся табличку на стальной двери.

— Эй! Кто тут крайний на эксчейндж? — бодро окликнул Черных. Но никого вокруг не было, если не считать нескольких тощих кур да примкнувших к ним юрких яйцеобразных киви, разрывающих носами мусор возле крыльца. Крайними оказались, по ходу, они сами. Ник надавил кнопку звонка, и через минуту дверь приотворил толстый жёлтый полисмен с индиговым фингалом под глазом.

— Опоздали. Гоу хоум, — он попытался захлопнуть у них перед носом дверь, однако не тут-то было. Ник оказался сильнее и протиснулся сквозь него внутрь, как танк.

— Эй! Мистер! Чейндж мани? — крикнул губернатор, разглядев дремлющего за столом шерифа.

— Что там ещё? — шериф поднял на него злое лицо — тоже с синяком, только другого цвета — он был негр.

— Русские, сэр! — крикнул от двери обиженно жёлтый.

— Вижу. Ну, что у вас там? — небрежно спросил чёрный у Никифора.

— Деньги, сэр. Когда можно будет поменять?

— Доллары? — уточнил для чего-то афрогавайец.

— Разумеется, не юани.

— Жаль. Юани я бы вам, может быть, на что-нибудь и сменял. Вот, есть отличная пепельница в форме местного бога Тапо-тапо.

— А доллары? — замирая, спросил к-ский губернатор, чувствуя по голосу, что парень не шутит. Ощутил холодную струйку пота, пробирающуюся от воротника по спине в трусы.

— Мусоровозы не справляются, — ответил шериф, — так что вы будете очень любезны, сэр, если отнесёте их сами и выкинете где-нибудь за пределами моей факинг юрисдикшн. Иначе, если намусорите в моём районе, я вынужден буду арестовать вас, сэр, а камеры уже переполнены, и кормить вас нечем, кроме тапиоки.

Никифор плохо представлял себе вкус тапиоки, но жевать её по жаре в переполненной смрадной камере отчего-то не захотелось. Он понуро вышел за дверь и потащил свои чемоданы к сияющим водам бухты. Притихшая Маша Чубак семенила за ним следом, словно побитая дворняжка следом за выставленным за пьянку дворником — гуманизированная версия вечного сюжета про Муму. Добредя до какого-то полусгнившего баркаса, она вдруг почувствовала обычный утренний позыв — и, воровато поозиравшись, нырнула в бортовую пробоину… Не успела полностью спустить штаны, как кто-то схватил её в темноте за голое тело.

Никифор с чемоданами заметался по пляжу, силясь определить, откуда это раздаётся Машкин, с переливами, истошный визг.

— А у нас на севере конопля вообще беспонтовая, — протянула, вдыхая в себя терпкий дымок, Мария Тимуровна. — Только на верёвки, по-хорошему, и годится.

— Ну, знаешь, — задумчиво вступился за отечество, на правах губернатора, Никифор Черных. — Как говорится в народе: с миру по нитке — голому верёвка. Пеньку мы немцам ещё при Петре Великом начали поставлять — в обмен на новые технологии…  — с кумара Ник, как всегда, становился немного зануден.

— А-ах! Да… В стране не без народа, — философически зевнула Мария, прикрывая рот ладошкой.

Дон Падло молчал, скручивая движениями фокусника аккуратные кукурузные сигариллос, туго начинённые листьями местной древовидной разновидности вышеупомянутого Cannabis» а. Крабы, которых они наловили на пляже после отлива, пеклись на плоских камнях костра. Солнце, усеяв рубиновой рябью гигантское зеркало океана, принялось совершать своё вековечное ежевечернее омовение. И ночь, как обычно в тропиках, обрушилась на них разом — пением цикад, шелестом прибоя и невыносимым, как воспоминание о некогда невозвратно потерянном рае, густым запахом, вобравшим в себя тысячу и один оттенок засыпающих бабочек, цветов, трав…

— Как вы сказали — Базилио? — промурлыкала Мария, окинув сеньора Гаспачо искоса нарочитым взглядом.

— О, донна беллиссима! — Падло после нелепой драки в трюме сгнившего баркаса стал говорить ещё менее разборчиво — зато более высокопарно.

— Мы улетим отсюда втроём — вы увидите, Гаспачо выше всех личных счётов. Я не из тех, что помнят зло! Ник — вашу руку! У меня созрел план. А нос — чёрт с ним, заживёт. В конце концов, в Колумбии можно исправлять себе за деньги не только носы, карамба! Можно, вместо носа, хоть член себе пришить!

Никифор, с оглядкой на Машку, лицо которой ничего не выражало, кроме блаженства самки, которую делят, решительно потряс протянутую ему смуглую пятерню. Профессия приучила — на безрыбье и барракуда порой становится раком…

— Видите вы тот гидросамолёт? — Гаспачо снизил голос, как будто сами духи лагуны могли подслушивать и доносить. В километре от них рисовался на воде в свете лунной дорожки горбатый остов некоего сооружения, чересчур на вид громоздкого, чтобы летать.

— Это «Боинг-314 Клиппер». Летающая лодка, модель 41-го года. У меня такая же осталась дома, в Мексиканском заливе — машина, доложу вам, зверь. Их всего было выпущено семь. На одном возили мистера Черчилля в Ялту. До сих пор, кроме двух подбитых японцами в войну, все при деле. Я ведь начинал пилотом в ВМС США на такой стрекозе — пока не приголубили за кокаин и двойное убийство. Ну, да не суть — пускай мёртвые жалеют своих мертвецов. Я предлагаю тему. Вы — оба — готовы выслушать меня?

— Продолжайте, дон Падло! — в лице Марии не дрогнул ни единый мускул, — однако Никифор мог поклясться, что там, под гладким лбом, её небольшой мозг напрягся.

— У меня в Индонезии есть кровный брат, — продолжал, по обыкновению, шепелявя, дон Падло, — я спас его в народном Китае от петли, теперь мы кровники. Его зовут Конопляный Цзю. Он довольно плохой человек, но это неважно. Китайцы отличаются от нас тем, что всегда платят по счетам. Короче, мы с вами утром угоним этот самолёт к Цзю — в Индонезию. Я всё просчитал. Три тысячи двести километров над облаками, а после этого — кому как угодно. Хотя моё предложение насчёт джунглей остаётся в силе…

— Угоним? Да вы думаете, вообще, с кем разговариваете? Кто мы, по-вашему? Воры? Уголовный элемент? Я — губернатор К. области, а Мария Тимуровна — мой зам по социальным вопросам… Угоним! Самолёт! Дожили! Мало того, что неделю держали нас в заключении, кормили тапиокой… Денег всех лишили, — Черных с досады кинул в костёр, сколько влезло в руку, долларов из раскрытого чемодана — и через миг президенты США, скорчившись на углях, рассыпались в ночи жёлтыми искрами.

— Нет, ну все гарантии же были на уровне второго референта мистера Батрака Абрама!

— Ник, кочумай! — Машкин ленивый голос вернул его к реальности. — Абрама мёртв.

— Что такое? — выпучил глаза Никифор.

— Как, сеньор? Вы ещё не в курсе? Вот газета, прочтите. Негр, которого специально подобрали, чтобы всё развалить, был, увы, растерзан свободолюбивым народом Америки по дороге в тюрьму. Родом, кстати, он был по отцу из здешних — так что можете помолиться за упокой его души духам лагуны Тапо-тапо, — дон Падло, затянувшись маисовой сигариллой, по-братски протянул её Никифору.

— Кокос-батат!!! — выругался Черных, затягиваясь, — А я-то всё сижу и думаю — кто тут кого разводит! Что — и госпожа Мандализа Греч, поди, до кучи тоже попала? Не растерзана ещё народом, нет? — Никифор зашёлся кашляющим хохотом. — Формулировочка зашибись — «растерзан народом!» О-хо-хо! Ха-ха! Держите меня! Клочки по закоулочкам? Ну, насмешил!

— Мисс Греч скрылась, по нашим данным, на Кубе. Куба — то место, где её в самую последнюю очередь будут искать. Тупая двухходовка — найдут, как миленькую. И повесят за шею. Но это не меняет общего расклада, дон Ник, — строго оборвал его Гаспачо. — Важнее другое. Я сегодня выяснил — «Клиппер» третью неделю стоит заправленный. Охрана — два человека, оба местные. Сержанта звать Онуфрио. Второй — вообще без имени, жирный и тупой, как пень. Так что выступаем с рассветом. Донна Мария, вам лучше бы перед делом немного вздремнуть…

На Юге США чёрное и цветное большинство начало с погромов — а закончило, как и водится, слоганом: «Хороший белый — мёртвый белый».

Как и везде, где чёрные люди приходили к власти — в штатах Юга воцарились поножовщина, нищета, рэп — а, местами, как поговаривали, и людоедство.

На Севере картина была прямо противоположная. Отряды местной самообороны в ку-клус-клановских балахонах под музыку Вагнера и «Раммштайн» отлавливали афроамериканцев и, не спросив фамилии, загружали в трюмы старых списанных сухогрузов. Негров отправляли обратно — на их историческую родину. Доплывали ли суда до Чёрного континента — это вопрос отдельный…

Таким образом, демаркационная линия между Севером и Югом Соединённых Штатов определилась. Начало Гражданской войны было, похоже, не за горами. Техас провёл референдум — и большинством голосов присоединился к Мексике.

До села Маракуева всё дошло, естественно, с опозданием.

— Михайло! Слышь, всё хреново! Нас развели!

— Полно шуметь, Гюзель Карловна. Что ты там выслушала по радио?

— Деньги отменили! А тебе лишь бы храпеть в бороду!

— Постой. Хм… Это… Как — отменили?

— Так вот — молча. Теперь вместо долларов — какие-то амеры. Так что мы отсосали с тобой, Михайло!

— Ёлы-моталы! Я же говорил — валить надо было этих путешественников! А теперь — лови ветра в поле!

— Далеко ускакать не могли. Дорога отсюда одна — на Север. Так что — созывай крестьян, Михайло! Всем - спирту по литру! И мяса дезертирского по кило! Гулять так гулять. А стрелять — так стрелять…

— Как же! Стрелки из них…

— Уж какие есть…

Согласно древней китайской мудрости, лучший правитель — это тот, которого не замечают. Великую княжну Романовскую совсем не замечать было бы трудненько — девка выдалась больно видная. Да и по-временам отчебучивала вдруг что-нибудь этакое — как правило, незлое, но прикольное. И в то же время любой древний китаец бы её оценил высоко. Первое — она никому не мешала, не ущемляла интересы крупных группировок и корпораций — вообще не лезла в это. И второе — при ней было весело. Жизнь светской и полусветской Москвы превратилась в один нескончаемый карнавал. Что, как-никак, сглаживало для людей горечь оккупации. Живём-то один раз! Знатные иностранцы тоже были довольны — русский колорит. Словом, Петра и Борофф не ошиблись в выборе своей креатуры.

Кроме того, Лариску отличало, несмотря на всю её безбашенность, доброе сердце — тяжёлая юность её не озлобила. И если какому-то просителю удавалось к ней пробиться — обычно настырный всегда получал, что хотел. Кому — квартиру, кому — пенсию, а кому — и просто что-нибудь из нижнего белья очаровательницы — на память, в рамочку.

Даже седовласый представительный Лев Николаевич Романов-Парижский, обиженный сгоряча новоявленной «родственницей», получил вдруг от неё с фельдъегерем усыпанную бриллиантами маленькую, наподобие ермолки, копию шапки Мономаха работы Доярского — и приглашение в Москву погостить. Так и прижился он при развесёлом дворе, в должности «дядьки» — среднее между гувернёром и шутом, обучая потихоньку великую княжну премудростям светского этикета. Иногда, выпив на балу лишнюю рюмочку, старец примерял на благородные седины дорогой подарок — и всхлипывал:

— Ну, наконец-то — дòма…  Жива Россия!

— Не ссы, дедуля! Прорвёмся! — Ларсик игриво сбивала ему шапку набекрень и целовала в лысинку. — А если меня повесят — глядишь, и ты ещё поцарствуешь!

— Бог с тобою, переплюнь, дитятко золотое! — мелко крестил её, смахнув слезу, добряк. — Куда мне, старому. Мне и при тебе славно…

Шутки шутками — а как задумается Лариска, да оглянется — и накатит тут на сердце девичье тоска смертная. «Кто я здесь? Чего делаю? Сидела бы себе в Коминтерне…». Чуяла, что добром здешнее веселье для неё не кончится.

Сырков, наконец, созрел — сделал ей официальное предложение. Петра подумала — и велела соглашаться. Можно для порядку покобениться — а вообще такой человек в хозяйстве сгодится. Растяжим — на любой режим, как хороший презерватив. Между тем начинали съезжаться гости — подступало время коронации…

— Послушай-ка, Ларсик, солнышко, — однажды, проснувшись с ней в одной постели, молвила медовым голосом госпожа кардинал. — А ты не подумала, моя ягодка, во сколько нам это удовольствие начинает обходиться?

— А? Что? У нас денежки кончаются? — испуганно захлопала ресницами спросонок юная принцесса.

— Ну-у…  — неопределённо протянула Петра. — Понимаешь, нельзя же всё время только веселиться. Надо учиться понемножку зарабатывать себе на конфетки.

— А что я должна делать? — испуганно вскинулась Лариска. — Ведь я всё-таки без пяти минут царица! «Не гоже лилиям прясть!» — вспомнила название бульварного романа, который ей подсунул дядька Николаич.

— Вот на этом и можно заработать, — ласково разъяснила ей наставница. — Понимаешь — короля делает свита. А кто тебя окружает? Ну, я, положим — маркиза, дядька твой — князь. И всё! Остальное — шелупонь без роду-племени. Так не годится.

— Что же делать? — заскучала княжна. — Они такие прикольные… А тащить сюда эту ветошь эмигрантскую — с ними с тоски подохнешь.

Петра в ответ что-то горячо зашептала ей на ухо. Лариска слушала внимательно, потом взвизгнула и расцеловала её в губы.

— Петруся, ты прелесть! Как же я сразу не допёрла!

Немедленно было послано за Иваном Грёзным — модным московским кутюрье. Льва Николаевича Грёзный обмерил с головы до пят — и к вечеру камергерский мундир был готов. Примерили — сел, как влитой. Для солидности нацепили какой-то старинный орден с бриллиантами из Грановитой палаты - фигура вышла весьма представительная. Мономахову ермолку Петра, поморщившись, велела снять.

К утру запущенный слух уже облетел весь ближний круг — банкиров, нефтегазовых аферистов, богатых бездельников. Расселись с важным видом в приёмной великой княжны Московской, бросая друг на друга искоса ревнивые взгляды. У каждого в ногах — пухлый кейс с шифром. Вот золочёные двери бесшумно распахнулись — и наследница престола предстала их взорам, восседая на возвышении за массивным столом. Петра в кардинальском облачении сидела ошую, а камергер князь Романов-Парижский — одесную великой княжны. Процедура прошла быстро и без затей — к обеду уже все отмечали по домам — кто своё баронство, кто графство, а московский осетин Казбек Диролов даже умудрился сделаться милордом. «С детства сплю и вижу, что я милорд — мамой клянусь!» — ныл он, пока Лариска — добрая душа, не сжалилась. Но и обошлось же это ему! Наскоро перекусив, троица до вечера была занята пересчитыванием и сортировкой купюр — евро к евро, амеро к амеро. Вышло настолько нехило, что Лариске пришлось опять нанюхаться колумбийского снежка — чтобы крыша не съехала. Она даже в кино не видала сразу столько бабла.

— И это всё наше?

— Твоё, моя птичка! — Петра ласково потрепала её по щеке. — Мне чужого не надо. Царствие моё — не от мира сего. А дедушке — орденок оставь на память, ну, и пенсион назначь пожизненный камергерский. Ему сразу много — вредно, как бы не забаловал. Да, имей в виду — они всю неделю будут подтягиваться — так что, Ларсёнок — готовь сундуки!

Изю Сыркова Лариска возвела в княжеское достоинство бесплатно — пусть чувствует. Не пристало же, в натуре, за смерда замуж идти! А вот ни премьер Петин, ни президент Медунов — те отчего-то за титулами не явились.

— Или у них с бабосами туго? — возмущалась Ларсик, меряя каблучками Тронный зал. — Да я бы им и таксу скинула на бедность.

— Наплюй, — убеждал Сырков, прикладываясь к надушенной ручке, — пускай дуются по своим углам, как мыши на крупу. Глядишь, и полопаются со злобы.

Он теперь уже по-новому смотрел на свою наречённую: сделать за неделю из воздуха триста шестьдесят мультов новых американских денег — да эта оторва далеко пойдёт. А Петина с Медуновым — обоих пора на свалку! Порулили — будя! Последнюю фразу он, задумавшись, проговорил вслух.

— На свалку! На свалку! — запрыгала, хлопая в ладоши, Ларсик. — Нет, давай лучше не так. — Тут Макс кричал — Ленина на свалку. Давай Ленина на свалку — а Петина в мавзолей. Там всего две буквы поменять — и пусть народ зырит. Бабки за вход — чур, мне на конфетки, это я придумала!

— Хм… Да ты у меня и вправду — мозг нации! — Сырков рассеянно чмокнул её в лобик и, о чём-то глубоко задумавшись, вышел.

Сэр Борофф досмотрел репортаж из США — отправку очередного транспорта с неграми на историческую родину — и протянул на ладони ягоду клубники своему розовому слонику.

— Американцы надоели, — брюзгливо проворчал он. — Сами давно ничего не производят, кроме своих ядерных зонтиков — а только жрут и жрут. Какая-то мировая жральня! Взбесились с жиру. Пора с этим кончать. Ганнибал облизнулся, кивнул и тихонько пукнул от возмущения — обычная реакция. Борофф глянул на него остро искоса. Он с каждым днём убеждался, что розовый трансген понимает намного больше, чем полагается слону, даже научно помноженному на курицу. Порой взгляд чёрных глазок-бусинок пугал его своей осмысленностью.

— Сэр, вас вызывает Москва! — раздался предупредительный голос референта.

— Да, Петра. Рад вас слышать. Проблемы?

— Сэр, у нас через неделю коронация — а тут Дума на этот же день назначает внеочередное заседание. Явный саботаж! Куда их?

— На пинках! Кормушка закрыта! — трахнул сэр Эфраим ладонью по столешнице. Ганнибал пугливо юркнул за монитор. — И запомните, Петра — русская нефть теперь — наша, а мы не намерены кормить всех местных дармоедов. Если хочется — пускай заседают дома на кухне. За свой счёт.

— Но сэр… Демократические институты… Что скажет мировое сообщество?

— Будет молчать в тряпку, пока его не попросят вякать. Но повод вякать надо мировому сообществу оставить — мало ли, что взбредёт на ум вашей недоделанной принцессе!

— Лариса не недоделанная! — обиделась госпожа Скандалли. — Она очень умненькая девочка и схватывает всё на лету.

— Тем более надо держать про неё кнут за голенищем. Вдруг схватит от большого ума чего не того? Да, кстати об умных дамах. Что там у нас с госпожой Греч?

— В аэропорту удалось незаметно передать ей спутниковый телефон. Основные инструкции я до неё довела. Может, желаете добавить что-нибудь от себя лично?

— Не сейчас. Я занят — учу Ганнибала основам геополитики.

— Что — он действительно у вас такой умный? — деланно умилилась донна Скандалли.

— Да уж, думаю, не глупее вашей Романовской. Шучу, не сердитесь. Я знаю, как вы к ней привязаны.

— Ничего я не привязана! — Её Преосвященство сердито нажала «отбой». В её жизни по большому счёту было всего два мужчины, которые что-то для неё значили — и оба по очереди сегодня её обхамили. Ну, сэр Эфраим — это духовный наставник, почти отец. На него нельзя по-настоящему сердиться. А вот Пёдор — её детище, этот недоделанный гермафродит! Он-то что себе позволяет!

— Слышь, мать, это у вас что за деревня? — Красков, протянув ноги к печке, достал из планшета рукодельную карту.

— Большие Соловьи, — отвечала сгорбленная старуха, ставя на стол пузатую сковороду с какой-то жарёхой. Гоча опасливо приподнял крышку.

— Не человечина, нет?

— Нет, батюшка, мы не употребляем. Нельзя. Барин узнает — враз выпорет. А на другой раз и повесит. У него насчёт этого строго. Вот маракуевские — те едят… Ну, да там люди вольные.

— Что за чёрт! — Антон поднял лицо от карты. — Нет никаких Соловьёв. Ни Больших, ни средних, никаких.

— Дак раньше-то называлось Стулово, — с печки свесилась косматая голова мужика. — А соседнее село — Плевки. Дальше были Бобок, Среднепальцево. А теперь всё — Соловьи.

— Так. Нашёл Стулово. Слегка на север взяли. Ну, и с чего вдруг стали Соловьи?

— А как Егора Станиславовича барином выбрали, так и стали вокруг одни сплошные Соловьи. Из уважения, значит. Потому, фамилия ему — Соловей.

— Хм… Выбрали, говоришь? Из кого ж вы себе барина выбирали? — тут уже и Вике стало занятно.

— Из него, родимого, и выбирали. При пяти воздержавшихся. За околицей у большого тополя согнали, выпороли для профилактики — а там всеобщим голосованием…

— А на тополе воздержавшиеся висят? — догадался Красков.

— Не, на тополе — это председатель бывший, Раис Максимович Единеев с зятем… Участковый Жмурло… Фермеры Свекловидовы братья… И так ещё городских трое — вроде вас, беженцы.

— За что ж он их?

— Выходит, не угодили. Барин у нас строгий, нравный. Ну, да завтра сами увидите.

— Спасибо, не стоит, — через силу улыбнулась Вика. — Мы только переночуем — и с утра дальше по своим делам.

— Это как вам будет угодно. А только дед Кашпо уже побежал доносить…

— Билять, влипли! — Гоча обречённо тряхнул головой и с ожесточением принялся за жареную картошку. Метель к ночи улеглась, и сквозь окно на них неожиданно уставился, топя в своём потустороннем свете огонёк лучины, мёртвый и круглый глаз луны.

Сестра Перепетуя, запрятав бумажку с сообщением Бармалею от Иконы, пробиралась в Зачатьевский монастырь дворами. От чёрных можно же ожидать всякого. Для них и монашка — пожива. Затащат в джип — и поминай, сестра, как звали. Она нырнула в знакомую дыру в заборе — и неожиданно была сбита с ног сильным ударом по затылку доской. Отрубилась разом — и уже не почувствовала, как Агнесса затягивает на её шее мёртвую петлю капронового чулка.

Переодевание в монашеское заняло пару минут. Прочитав бумажку, Агнесса удовлетворённо хмыкнула и надвинула на глаза клобук. Есть теперь с чем явиться перед авторитетом. А там — на сексапиле прокатим. Мужик — он всегда мужик.

Вор в законе запал на неё сразу — даже читать не стал, что там Икона накорябал. Только когда слез с женщины и отдышался — был Бармалей не по возрасту плотен — прочёл и узнал, что есть тема. Что Вика Солнцева — дочка известнейшего олигарха — едет с Махачем и каким-то ментом на лошадях в направлении норд-вест. Агнесса тему подтвердила.

— Ну, и что? Берём? — Бармалей затянулся после успешного секса сигарой.

— А хули! — Агнесса кивнула. — Вперёд и с песней!

Сборы заняли совсем немного времени. Агнессе только пришлось переодеться в привычное — у запасливого Бармалея в загашнике нашлось немало разного бабского тряпья.

Снегоход «Буран» взревел и устремился по снежной целине. Доехала до Маракуева парочка всего за полсуток. Тут и Коковихин как раз выполз из кустов навстречу. Слюни, сопли и слёзы мешались на лице старого людоеда.

— Карловну убили! Ничего святого! — мазал выделения по лицу Михайло.

— Что это? — Агнесса была неприятно поражена видом ползущего по дороге старика. — Пристрелить урода?

— Не спеши. Поди, чего и расскажет, — Бармалей втащил за шкварник несчастного в снегоход. — Всё бы тебе расстреливать. Это ж люди. Они ж живые. Бог накажет!

Въехали в Соловьи-4 — как показал прочухавшийся Коковихин, бывшее когда-то селом Плевки. Там, в пустующей избе, он и был подвергнут допросу с пристрастием. Выяснилось следующее: бывший участковый Соловей объявил себя в свете наставших событий помещиком, собрал банду каких-то отморозков, и всех крестьян назначил своими крепостными. Дань собирает едой, девками, самогоном и всем, что ни на есть ценного — всем, что горит и движется. Человечины, правда, не употребляет принципиально — отдаёт её на корм свиньям. За неповиновение порет публично под гармонь, а телохранитель его, грузин Гегечкория, чуть что — просто сворачивает любому непокорному голову — такой могучий грузин уродился.

— Хм… В моей губернии, — почесал в голове Бармалей, — Пока что здесь главный я. И никаких Соловьёв тут не будет, пока я жив. И грузинòв не потерплю. Распустились!

— А Вику эту, тварь гламурную, я лично пошинкую в капусту! Давно до неё добираюсь! — плотоядно добавила от себя Агнесса. На том и сошлись.

Соловьиное гнездо решено было брать штурмом. Оставался вопрос, — какими силами.

— Пять деревень. Как минимум, сорок с чем-то мужиков. Всем им Соловей поперёк. Коко, что с оружием? — Бармалей умел решать вопросы жёстко — оттого ещё и был жив, оттого и ходил в авторитете.

— Ну, стволов-то найдём, — сощурился Михайло. — Только что вот мне за это причитаться будет?

— Во-первых, жизнь, — отрезала Агнесса.

— Ну, жизнь. После того, как я Гюзель потерял, мне жизнь не больно мила. Предложили бы чего посущественней.

— Хм… Никак, мосье философ? А если я тебе прямо сейчас вот этим тесаком снесу башку? — Агнесса красноречиво поиграла в пальцах большим мачете. Странно, однако сработало — Коковихин струхнул и скис.

— Так бы сразу и говорили. Пойду по домам тогда.

— Иди уже. А то туда же — о смысле жизни… Много текста!

Через сутки тридцать девять мужиков из пяти деревень, именовавшихся по-новому Соловьями, собрались на обговорённой заранее лесной поляне. Михайло роздал оружие — двенадцать стволов, всё, что запасли с Гюзелью. Ещё у восьми было своё — в основном двустволки. Остальные вооружились кто чем — дубинами, вилами, топорами, сапёрными лопатками. Мужики были настроены решительно — Соловей всех достал. Девок уже во всей округе не осталось непорченых. Грузин ещё этот — гад, чурка с гармонью. Короче, накипело.

Шли цепью, след в след, Агнесса с Бармалеем на снегоходе малой скоростью возглавляли шествие. Коковихин, кряхтя под тяжестью ручного противотанкового гранатомёта, тащился позади всех. За Гюзель придётся кому-то ответить, и ответить крепко.

— За зиму эти русские частью вымерзнут, частью перережут друг друга сами, — разоткровенничалась к ночи Мандализа перед отцом Пёдором. — И всё. Россия без русских — это ж сказка, страна мечты. Богатейшие ресурсы, миллионы гектаров невозделанных земель. При них всё заросло чертополохом и борщевиком. А заселить эти просторы трудолюбивыми и непритязательными азиатами, дать им в надсмотрщики тех же немцев — и через четыре года здесь будет город-сад, образчик культуры. Русские эти — всё только мутят и портят. То у них революция, то приватизация, то ещё какая-то блажь. А на самом деле — только пьют и воруют. Всех их — долой! Оставить в Москве совсем немного — ну, типа, как у нас сделаны резервации для индейцев…

О.Пёдора в патриотизме упрекнуть было бы сложно — но и его такие сравнения начали доставать. Он сдвинул на бок фальшивую бороду.

— Вы, мисс, разумеется, имеете полное право на своё мнение, как представитель американской администрации. Кстати, бывшей — я в курсе мировых событий. Но всё же не забывайте, что я сам наполовину русский. И меня это всё отчасти коробит. Так что давайте-ка сменим тему. Мне, к примеру, не вполне ясна цель вашей странной экспедиции. Госпожа Скандалли велела выдать вам «хаммер» с запасом бензина. Слово её преосвященства для меня, разумеется, закон. Автомобиль ждёт. Но что это за состав участников у вас? В чём секрет — не поделитесь?

— Я бы могла не отвечать — но что-то в вас, святой отец, располагает к откровенности. Нас никто не может здесь подслушать?

Пёдор выглянул в приёмную — никого. Время ночное, святая Моника, распределив гостей по комнатам, сама тоже улеглась.

— Говорите. Всё чисто.

— Короче, так. Эти трое клоунов со мной — они смертники. По окончании миссии я обязана их всех зачистить. Вместе с результатами экспедиции. Чтобы никаких следов. Это приказ Комитета.

— Хо! Вот так так! — Пёдор был слегка ошарашен. — А что же — вы, никак, крупный мастер боевых единоборств? Стечкин ведь здоровила. И у Левина в кобуре ствол…

— Стволы — то у них у всех, разумеется. Для виду. Да только… Хм… Как бы это по-русски… Не вполне работопригодные.

— Короче, не стреляют что ли?

— Пули пластиковые. Стволы кривые. В общем, такая бутафория, изготовленная профессионалами на высшем уровне. А сейчас простите, преподобный — но перед завтрашним мне просто необходимо отоспаться. У меня, знаете ли, режим.

— А мы, Коковихин, люди простые, — сощурилась Агнесса. — В мавзолеях не лежали. Так что и тебе совет — будь попроще. А то прям Будённый.

— Да я чего? Я же, как лучше, хотел. Гранатомётом по воротам — и всей ордой на штурм. Три выстрела у меня в запасе. Можно ещё там куда бабахнуть для страху.

— А ты знаешь, какое у них вооружение? Я — нет. Людей только зря положим — а если у него заминировано? А если снайперы? Ты в курсе, что хороший снайпер кладёт в минуту от восьми до двенадцати человек? Я была когда-то не самым плохим стрелком в Чечне — мой рекорд девять бойцов в цепи. Были профи и покруче — слыхал про белые колготки?

Коко сник и почесал в затылке — обилие военных терминов стряхнуло с него спесь, а колготки — те и вовсе добили.

— Тогда что? — обернулся он к Бармалею, до сих пор сосредоточенно жевавшему жирными губами незажжённую сигару. Военный совет в Филях как-то не клеился.

— Может, подкоп подвести под стену? Заложим динамиту, ухнет — мало не покажется, — разродился, наконец, идиотским советом уголовный авторитет.

— Ещё можно соорудить катапульту и обстреливать каменными ядрами, — Агнесса поняла, что с этими воинами каши не сваришь. — Короче, атакуем следующей ночью, прорыв — малой группой. Человек пять-семь. Главное — открыть проход, далее общий штурм. Инструктаж с группой я проведу сама. Пока отбой. С тебя, Коковихин, люди — выбери надёжных. Сам пойдёшь с гранатомётом в арьергарде, будешь прикрывать.

Бармалею, как формально главному, ничего другого не оставалось, как важно кивнуть в знак согласия. Агнесса вышла из палатки и направилась к краю леса. Приложив к глазам бинокль, долго рассматривала объект завтрашнего штурма. Гнездо Соловья мутно светилось в ночи узенькими окнами-бойницами. Бетонный забор, массивные ворота под прикрытием пулемётной вышки. Над воротами на железных кольях — она навела на резкость — ого! Жесть. На кольях торчали припорошённые человеческие головы в гротескных снежных папахах…

Откуда-то изнутри вспухшей головы донёсся стройный хор серебристых ангельских голосов:

Вика попыталась разлепить веки — тщетно.

«О'кей. Кажется, я в раю. Выходит, тварям вчера всё-таки удалось меня угондошить? Бля, это нехорошо… Про тоннель наврали. И маман в нимбе что-то не встречает ни хера. Как же мои-то без меня там — Антон, и этот… Ну, как его… Который мелкий, в животе…». Наконец, сознание вернулось к ней настолько, чтобы ощутить дикий сушняк. Жива, по ходу… Вика на полусогнутых проползла в ванную и долго пила из-под крана — пила, пока не вытошнило. После этого в голове слегка прояснилось. Она с отвращением глянула на своё осунувшееся лицо в зеркало — краше в гроб кладут — и, будто исподтишка, слегка выпятив живот, погладила. «Держись, слышишь, солнце! Держись. Сейчас мы нашего папку с тобой найдём…».

За окном ещё едва занималась заря — громадный дом спал. Вика на цыпочках спустилась по лестнице на первый этаж. Босые ноги моментально заледенели — здесь не топили с лета. Она полуощупью пошла вдоль стенки, толкаясь по дороге во все двери. Лабиринт какой-то.

— Антон! — звала то и дело шёпотом. Ответом была гулкая тишина. В конце коридора рука упёрлась в склизкую стену. Тупик? Нет, узкая лестница вела ещё ниже — в подвал. Оттуда потянуло удушливым звериным смрадом, и, всеми волосками кожи чувствуя опасность, Вика всё-таки занесла ногу над крутой ступенькой без перил…

— Не ходи туда! Порвёт.

Сначала Вике показалось, что и этот голос — только плод её воображения. Однако в следующую минуту она почувствовала, как чья-то маленькая, но крепкая ладошка сжала её запястье.

— Кто там? — испуганно спросила она.

— Медведь-людоед! Его трупами кормят…

В подтверждение из подвала басовито рявкнуло, несколько раз отразившись эхом под сводами. Вика, прижав к себе Аньку, замерла в ужасе.

— Антон… ещё жив, не знаешь? — дрожа, спросила она девочку.

— Мент с Махачем в погребе под кухней. Отсюда не добраться, — Анюта, словно в укор Вике, сохраняла полное спокойствие. — Медведь меня пропустит, а тебя — вряд ли. Ты — трусиха, они это чувствуют. Возвращайся наверх, пока тебя не хватились.

— А ты?

— Я здесь буду. Вот, возьми — она протянула Вике берестяную свистульку.

— Это ещё зачем?

— Как только дедуля нарисуется — дуй во все щёки!

— Дедуля? — Вика, трусливо озираясь, сунула подарок девочки в лифчик.

— Иди!

— Эге-гей! Солнцева! — раздался с верхнего этажа капризный окрик Соловья-разбойника. — Завтрак стынет!

Вика, шлёпая босыми ногами, устремилась на зов:

— Тут я, батюшка-барин! Какаю. Садитесь без меня кушать!

После завтрака, за которым Соловей лично намазывал Вике бутерброды чёрной икрой в палец толщины и потчевал перцовкой из своих рук, королеву гламура провели в наскоро отделанный для неё будуар. Там она, предоставленная сама себе, растянувшись на мохнатом ковре из волчьей шкуры, принялась жадно щёлкать пультом полутораметрового телевизора. Тарелка ловила без помех — и через три минуты Вике стало от увиденного почти физически нехорошо. С чего бы? — На московских каналах мелькали всё одни и те же обрыдшие до тошноты ещё в прошлой жизни дегенеративные, животные лица со следами бесчисленных пороков и пластических операций. «Гламурная тусовка», они же «звёзды» — со всеми сотню раз пито-перепито — Вика вдруг поняла, что эти лица в этом ящике забаррикадировались плотно, и, что бы ни случилось там с ненужной им и далёкой Россией, — сами, своей волей никуда отсюда не уйдут — придётся выковыривать.

— Господи! — её даже передёрнуло от омерзения. — Неужели я когда-то была среди них? Такой же, как они?

— Отсоси! Хуже ты была! — ответил ей беззвучно тихий, но внятный голосок изнутри. — Этим хоть нужно семью кормить. А у тебя всё изначально было. Так что ты просто гнило понтовалась всю дорогу…

Вика почувствовала, как глаза застилает жгучая пелена. Всё перемешалось в сознании.

— Брехня! Не верь им, я не такая! Нехер меня кошмарить! Эти все, жиды и пидорасы…

— Ладно! — отвечал голосок. — Я так, любя. Хочешь — поплачь. А вообще-то, слезам давно не верят. Только всё равно, ты у меня должна быть лучше всех, моя мамочка… Я ведь на тебя поставил…

— Пиздёныш ты мелкий! Поставил он…

Пробудилась она от того, что кто-то довольно увесисто хлопает по щекам.

— Подъём! В укрытие! — Гегечкория, схватив Вику за руку, потащил её, полусонную, спотыкающуюся в незавязанных кроссовках, вниз по лестнице. Через минуту снаружи пророкотал крупнокалиберный пулемёт и захлебнулся в гулком взрыве. Пол под Викой ощутимо дрогнул. По коридору метались вчерашние бандиты — уже при оружии, с бледными, сосредоточенными от страха лицами.

— Держать оборону! Всех выпорю! — раздался сквозь треск выстрелов истерический визг Соловья. — Кто на вышке?

— Вышку снесло. Танки, ваше благородие! А-а-а! У-а-у! Бу-бумс!

— Идём, Вика-джан, меня нэ бойся. Твой мужчина здэсь, вперёд пошёл! Подземным ходом. Меня слюшай — ми с ним обо всём договорились. — Вика на подгибающихся ногах следовала, увлекаемая за руку могучим абреком. Звуки битвы стихли где-то позади. Подземный ход заполнялся густым, удушливым дымом, выедавшим глаза. Через непродолжительное время прямо по курсу забрезжил свет. Грузин, подсадив её за ягодицы, вытолкнул сквозь какую-то щель на поверхность. Зимний закат уже умирал за соснами. Позади полыхало разбойное гнездовье Соловья, выстрелы становились всё реже. Вика вспомнила, как этот здоровяк подмигивал ей накануне — получается, неспроста. Тайный поклонник?

— Где он?

— Вах, калбатоно! Нэ у Пёдора — нэ обманут! — Гегечкория самодовольно раздвинул рукой заснеженный кустарник. — Вот он, твой возлюбленный! Вах!

Вика, на секунду ослепнув от пожара, рухнула в объятия мужчины, обрисовавшегося в багровом зареве тёмным силуэтом. И тут почувствовала, как чужие — как-то неправильно нежные и властные руки принялись шарить по её телу.

— Ты… Антон? Что с тобой? Фу! Кто это?

— Э, слюшай! — горячо зашептал ей на ухо Махач, — забудь, убили Антона, Вика-джан. Я твой мужчина. Я тебя спас. Два раза! Пошли, Лаврентий наш друг — он с нами. Пошли, да?

Удар коленом в промежность был так силён, что незадачливый кавалер согнулся пополам и рухнул, матерно рыча и кусая снег. Вика добавила ему ногой в лицо — и на глазах у изумлённого абрека исчезла в дымном чёрном провале подземного хода.

Платона пробудил яркий луч солнца, упавший ему на лицо сквозь пурпуровые занавески — и тут же вернулось ставшее привычным дивное ощущение нереальности всего с ним происходившего. Как будто, сидя за письменным столом, он незаметно для себя перешёл грань, отделяющую жизнь от вымысла — и, заблудившись в расходящихся тропках своей фантазии, потерял дорогу назад. Такое сплошь и рядом случалось с героями его причудливых рассказов — между тем, как сам автор их за кадром вёл скучно-размеренную жизнь рантье, столичного писателя-затворника, давно равнодушного к своей, подозрительно растущей и становящейся уже почти злокачественной, популярности… До тех пор, пока вихрь событий вдруг не подхватил его из излюбленного маленького кафе на Тверской — и вот теперь вышвырнул с парашютом где-то на краю обитаемой вселенной, даря чисто конкретным ответом на извечный вопрос рефлексирующей московской интеллигенции: «Есть ли жизнь за МКАДом?» Жизнь, как выяснилось, была. Но какая!

После неудачного приземления болела вывихнутая лодыжка. Хотелось кофе. Левин оглядел комнату — соседняя койка, на которой ночевал руководитель экспедиции Макс Стечкин, была уже аккуратно заправлена. Стены пустого помещения оказались, наподобие граффити, расписаны таинственными символами, в коих сквозь робкие древнешумерские ассоциации проглядывало нечто вполне зримо неприличное. Так, над кроватью Макса, напротив входа, красовалась грубо намалёванная в человеческий рост фигура, объединившая в себе гипертрофированные мужские и женские половые признаки. Туловище гермафродита, вместо лица, венчала щекастая морда хомяка, выражением напоминающая отчасти товарища Ким-Чен-Ира — вероятно, некоей застывшей изнутри хитроватой важностью. Звериное рыльце, в свою очередь, увенчивала папская тиара.

Надпись на тиаре гласила: «Wombat uеber Аlles!» А внизу, под троном чудища, расплывалась подозрительно тёмная лужа, в коей барахтались бесславно гибнущие человечки. Картина в целом являла собой довольно-таки похабное зрелище.

Платон, словно стесняясь безмолвного соглядатая, быстро оделся. Из-за окна нёсся многоголосый шум, напоминающий гуденье роя мух над помойным баком, но октавой пониже. Он отдёрнул занавеску. Плац перед зданием, бывший некогда, судя по баскетбольным кольцам на щитах, спортплощадкой, мелькал странно кишащими, как в калейдоскопе, гротескными фигурами, разглядеть которые он уже не успел — дверь в комнату отворилась.

— Святый отче воскресе! — поставив на стол серебряный поднос, вошедшая девушка рухнула на колени перед срамным изображением на стене и привычно отбила лбом троекратный увесистый поклон. На ней была полупрозрачная серебристая туника, вполне обрисовывавшая соблазнительные формы.

— Причастись, странник, тела Отца предвечного! — она указала ему радушным жестом на поднос. — Ибо для тебя настал день великого говения.

Платон недоверчиво глянул в указанном направлении, поморщился и вновь перевёл взгляд на девушку. Её наивно-восторженное личико, несколько попорченное грубоватым гримом, обратилось на него в ожидании.

— Я прибыл издалека, и, боюсь, незнаком с таинствами вашей святой обители, моя прекрасная сестра. Что это? — он ткнул пальцем в коричневый крендель на подносе, ни форма, ни запах которого не оставляли никаких сомнений в его чисто человеческом происхождении.

— Это святые дары! — умильно отозвалась святая Катрина. — Заутреня отца Пёдора.

— Однако…

— Не сомневайся, брат Платон, — порывисто вскочив и обняв литератора, горячо зашептала ему в ухо святая. — Это я умолила за тебя Предвечного, я знаю, что ты избранный, и один из всех достоин причаститься святого говения. В прошлой жизни я читала твои рассказы — ты был первым, кто подвигнул меня на путь. И я тебя не забыла. Хотя сейчас нам нельзя читать, — тихонько вздохнула она.

«Тяжёлый случай», — подумал Платон, гладя по волосам прильнувшую к нему святую Катрину. При этом явственно ощутил напряжение в своих камуфляжных штанах и — в ответ — животный магнетизм юного тела под туникой. «Будь что будет!» — решил писатель, импровизированным туром вальса увлекая святую на по-солдатски аккуратно застеленную Максову койку. То, что скандально обнаружилось под серебристым одеянием святой Катрины в процессе знакомства, уже не только не охладило его пыл, но, пожалуй, даже сильнее распалило — П.Е.Левин, богатый воображением, любил всё причудливое.

«Однако не до такой же степени!» — отвалившись от новой возлюбленной, Платон брезгливо повёл носом в сторону воняющего с подноса святого говения отца Пёдора. Коллега по издательству «Эксчмо» В.Сорокович, по всей видимости, был бы в восторге… Однако! Как бы увильнуть от навязанного избранничества, не обидев это удивительное существо? Тем более, что за святотатство здесь, похоже, можно и огрести…  — он нежно провёл гребёнкой раздвинутых пальцев в пышных волосах святой Катрины, тем временем благоговейно покрывавшей лёгкими поцелуями его безволосую грудь и живот.

— Нет, не могу! — воскликнул Левин, театрально сбросив босые ноги на пол и, пряча лицо в ладонях, трагически зашлёпал по комнате.

— Что такое? — обоеполая девка нервно облизнула размазанные губы.

— Только с тобой, только здесь и сейчас я прозрел величие доктрины! — лукавый любовник рухнул над ложем страсти на колени и приник почтительным поцелуем к пальчикам маленьких стоп в облезшем педикюре. — Я не достоин причаститься благоуханных даров отца нашего Пёдора, по крайней мере, пока. Ты могла бы упаковать мне это… хм… говение в дорогу? Есть тут вакуумная плёнка?

Катрина глянула на него искоса недоумённо, но Платона уже несло.

— Я иду на великий подвиг, и если выживу — то приму благое причастие в конце страшного пути — и приму его лишь с твоим именем на устах, моя пресвятая дева! «Имя, кажется, не успел спросить.»

— Ну, если с моим именем…  — кокетливо оправив сбившуюся тунику, Катрина принялась с важным видом паковать святые дары Предвечного в целлофан. Только почувствовав, что опасность миновала, и брезгливо спрятав надёжно упакованное говение в дальний карман рюкзака, Платон расслабился, обтёр на всякий случай пальцы о штаны и, усадив святую Катрину к себе на колени, принялся за расспросы, в результате коих постепенно стала вырисовываться следующая не весьма приглядная картина.

… Был верхний мир, и он с самого начала был так себе. Одна девка там попыталась сорвать яблоко на счастье, но яблоко выскользнуло из рук и стало падать на землю. Ньютон, местный сумасшедший, не смог его сразу поймать, потому что другой сумасшедший — Лобачевский через свои связи уже нагадил в правительстве. Пока разбирались, плод неожиданно отпружинил от земли и с весёлым смехом исчез в небесах.

Все тут же друг друга невзлюбили, начали ссориться и вожделеть.

И мир, как ни следил за ним Всевышний смотрящий, стал делаться с каждым столетьем всё омерзительней. Смотрящий, которого древние Боги назначили наблюдать здесь, как штрафника, периодически свирепел — и насылал на не угодившие народы то чуму, то лжеучения, в результате коих люди от отчаяния принимались изобретать пароходы, самодвижущиеся народные повозки, и прочие посудомоечные машины. Молясь которым, по их слухам, реально можно было то ли отсрочить, то ли как-то нейтрализовать бабушку-Смерть.

Смотрящие, по ходу, менялись — представление же продолжалось, невзирая на властные судороги земных папиков.

Пока дух Земли не устал от блошиного шоу этих неугомонных паразитов. Тут-то он и отправил к людям святого Вомбата с предупреждением. Но люди не вняли, и рукою ведьмы жестоко размазали предтечу по стенке. Тогда проявился в мире сам предвечный Спасатель — отец Пёдор, единый в тринадцати отвергнутых ликах. Благость его была столь велика, что, соединив мужское и женское в себе и присных, отец наш из мертвых воскресе, смертию смерть поправ. И лишь те, кто добровольно примет святое преполовение, получат в дар жизнь вечную… Всем этим экстремальным бредом, начинённом обрывками древних мистических культов (дань госпоже Скандалли с её Орденом) о. Пёдор, по-видимому, вполне успешно засирал разжиженные от наркоты мозги своей малограмотной паствы.

— Левин! Нас зовут! — Маргоша, похожая в камуфляже на подростка-скаута, разбежавшись, застыла на пороге. Взгляд её детских, подведённых очень тонко и аккуратно глазок уткнулся в ладонь Платона Еремеевича, нервные пальцы которого продолжали привычно теребить что-то торчащее между ног святой Катрины, набухшее и гадкое.

— Там… Ждут нас…  — Маргоша, потупившись, кинулась вон. Смущённый Левин вышел на плац, кишевший толпами юродов. Раздался низкий рёв каких-то чудовищных фанфар, в их звуках угадывалось что-то древнее и жуткое. В окружении апостолов перед коленопреклонённой толпой предстал отёц Пёдор, голову которого венчала золотая тиара с эмблемой МЧС.

— Чада мои возлюбленные! — провозгласил он тонким голоском в микрофон. — Было мне нынче с утра виденьице! Близок конец света! При дверях стоит.

— Что же нам делать? Научи, отец! — заскулила толпа опущенных.

— Научу! — простёр руку над паствой Преосвященный, возвышая голос. — Нужно идти всем нам на Москву. Властью, данной мне свыше, я, Пёдор, объявляю Последний Крестовый поход! Да спасутся избранные!

Для Санта-Марии соорудили под руководством мудрого Кочои роскошный паланкин из лиан и тента с надписью «Кока-Кола», и четверо юношей высокого рода перенесли её со всеми предосторожностями в хижину колдуна. Там он, запершись, принялся торопливо перетирать в каменной ступке пузырь рыбы фугу с калом летучей собаки и семенами травы хи-хо. Добавив чернил каракатицы, Кочои скатал из полученного несколько тёмных вонючих горошин и, воровато оглянувшись, сунул одну из них в рот белой женщине. Через несколько минут Маша Чубак открыла глаза. Кочои защёлкал перед её лицом грязными пальцами и остался доволен результатом — расширенные зрачки не реагировали.

— О мудрый Кочои — заколотили тут в дверь.

— Имейте терпение, люди Науру! Пророчества начнутся не раньше, чем через час. Пока можете собрать дары. Несите всё самое лучшее из своих домов и складывайте у моего порога.

— Премудрый, а что делать с белым толстяком?

— Хм… В самом деле, — напрягся Кочои, — Ещё толстяк. От него могут быть проблемы. Вон, какой крупный. — В пророчествах предков о толстяке, как назло, не было ни слова.

— Принесём его в жертву богам! — крикнул он через дверь.

— Сбрендил, старый! — сварливо возразила жена вождя, — На острове крутится делегация ЮНЕСКО. И ещё этот богатый китаец суёт всюду свой нос. Сейчас приносить в жертву богам никого нельзя — табу.

— Ладно, тащите его ко мне в хлев, — согласился мудрец. Всё под присмотром будет.

Никифора, привязав к жерди за руки — за ноги, как тушу кабана, переволокли к хижине колдуна и кинули на охапку прелой соломы. Несколько пёстрых поросят тут же с весёлым визгом ринулись обнюхивать пополнение. Вонючие горошины на этот случай не годились — пророчеств от Никифора не требовалось, они только смутили бы толпу. Пришлось наскоро сочинять другую смесь — из жабьего зоба и перьев птицы пэн. Ну, и травы хи-хо, разумеется. Вот так, и пусть теперь бродит сколько угодно по острову, как зомби. Чем больше страху, тем лучше — главное, ничего не скажет! Кочои вытер руки о своё ветхое мало и отворил дверь хижины. Люди с дарами для Санта-Марии загромоздили уже половину проезжей части. Начали подтягиваться жители других деревень. Тут из глубины хибары раздался протяжный животный крик, и вслед за ним — нечленораздельное бормотание. Народ закрестился по-католически.

— Снизошло! — важно промолвил Кочои. — Заходи по одному.

На третий день дары было уже некуда складывать, а паломничество и не думало иссякать. Люди тянулись со всех концов острова, свою долю пророчеств получили даже министр природных ресурсов и четыре депутата.

— Ты скоро станешь самым богатым человеком на нашем острове, — министр похлопал на прощание Кочои по животу. А что, не послать ли к тебе моего родственника, министра налогов и сборов?

— А что, если Санта-Мария предречёт вам обоим на Пасху смерть от паралича? — нагло ответил колдун.

— Да нет, ты меня не так понял, — струхнул министр. — Он же придёт с богатыми дарами. Хочешь кухонный комбайн? Или клюшки для гольфа? Ими хорошо кокосы колоть.

Колдун задумчиво почесал зад и милостиво кивнул.

— Пусть приносит завтра.

Но клюшек для гольфа жадный Кочои так и не получил — ни завтра, ни послезавтра. Потому что на закате к песчаному пляжу пристала небольшая пирога, искусно выдолбленная из ствола колбасного дерева. Привязав лодку, прибывший — это был энергичный сухощавый старичок, покрытый татуировками, с ожерельем из магических раковин, свисавшим до пупа, — стремительно направился к деревне, поигрывая на ходу резным посохом. Все, видевшие его, низко кланялись.

— Кто это? — полюбопытствовал китайский бизнес-турист из Индонезии господин Цзю.

— Великий Маури! — шёпотом ответил ему местный провожатый. — Нынче что-то будет. Он просто так не приезжает.

Лоснящийся китаец непроницаемо улыбнулся и, полюбовавшись на морской закат, направился в деревню следом за прибывшим. Он не был бы Конопляным Цзю, если бы чутьё не вело его всегда в самом интересном направлении.

Уже на подходе к хижине Кочои путь великому Маури вдруг заступила громоздкая фигура, которая ему не поклонилась. Маури поднял было на ходу посох, чтобы проучить невежу, но, приглядевшись к нему, остановился. Это был тучный белый мужчина, вся одежда которого состояла из пальмовой юбки и сандалий, грубо изготовленных из автомобильной покрышки. Двигался толстяк какими-то нелепо замедленными рывками и при этом утробно мычал.

— Так вот какими делами занимается здесь Кочои! — воскликнул великий Маури и бесстрашно схватив зомби за уши, вперился в его закатившиеся белки напряжённым взглядом. Потом выкрикнул ужасное заклинание, громом прокатившееся по округе. Собаки завыли, люди принялись торопливо креститься. Кочои, схватив себя за волосы, начал, как крыса, панически метаться по своей хижине.

Маури поднёс красивую раковину к губам заколдованного. Острым краем сделал ему ритуальные надрезы на лбу и щеках, и, тихо бормоча, положил ему в рот высушенное яйцо богомола. Никифор, стряхнув с себя морок, недоумённо уставился на татуированного старика с тигриными глазами.

— Разжевать и проглотить! — приказал ему старик на ломаном английском. — Это защита.

Никифор, воспринимавший всё сквозь мутную пелену, принялся задумчиво жевать, а великий Маури устремился к хижине Кочои, потрясая посохом.

— Занятный старичок! А вы тоже представитель местных культов? — вежливо осведомился подошедший — китаец средних лет в отлично сшитом клубном пиджаке.

— Да не совсем…  — Никифор смущённо оглядел свой костюм и, не раздумывая долго, решил открыться корректному незнакомцу. — Вообще-то я, знаете, губернатор…

— Острова Борнео? — китаец улыбнулся дружелюбно. — Может быть, пройдём в моё бунгало, выпьем по-маленькой. Если у вас нет других планов на вечер, ваше превосходительство… Я велю вас накормить. — Цзю, как все великие авантюристы, обладал своеобразным чувством юмора и скучал без приключений. Нелепый европеец в пальмовой юбочке его искренне заинтересовал.

Беседа затянулась до рассвета — Никифор, разомлев от шотландского виски и китайской еды, подробно рассказал Конопляному Цзю все их с Машей тропические злоключения.

— Бедный Гаспачо! — сокрушённо покачал головой китаец, услышав о страшной кончине дона Падло.

— Вы были с ним знакомы? — пустил пьяную слезу Черных.

— Отчасти, — невозмутимо кивнул Цзю. — Нам, деловым людям, иногда приходится прибегать к услугам разной сволочи. Надо будет известить родных — пусть жена порадуется. А где же сейчас ваша подруга?

— Я не знаю! — губернатор судорожно схватил наркобарона за рукав. — Помогите мне найти её! Она должна быть где-то здесь, на острове. Господи, Маша!

— Не надо так убиваться, Ник! — китаец неуловимым движением освободился от захвата, при этом чуть не вывихнув Никифору кисть. — Простите, рефлексы. Если только мисс Ма-ша на острове… Постойте-ка! Тут все аборигены третьи сутки на ушах из-за какой-то белой пифии, которую подобрал на берегу местный колдун. Они называют её Санта-Мария. А что, если это…

Договорить он не успел — пьяный и растрёпанный, Никифор, в чём был, выскочил из-за стола и ломанулся на улицу.

— Ну, что вы там копаетесь, Цзю! Я уверен, это она.

Китаец, улыбнувшись, допил виски и, достав из серванта пистолет «Глок», сунул его за ремень сзади. Потом пружинистым шагом — будто и не пил всю ночь — быстро нагнал Никифора под развесистой сейбой.

Дверь в хижину колдуна была открыта, оттуда тянуло каким-то экзотическим дымом. Цзю замер на пороге, преграждая дурному Никифору путь внутрь. Кочои, скорчившись, задыхался в углу — его рвало чёрной желчью и червями. Великий Маури, не обращая на него внимания, окуривал Машу круговыми движениями маленькой, сделанной из раковины, курильницы и брызгал ей в лицо водой. Вдруг её тело напряглось и, оторвавшись от циновки, выгнулось дугой. Она выкрикнула что-то грубым басом на незнакомом языке — и со стуком опустилась на пол. Потом открыла глаза, увидела Ника в дверях и блаженно улыбнулась. Маури же, наоборот, выглядел встревоженным.

— У тебя злой дух внутри! — воскликнул он, протягивая ладонь к Машиному животу. — Страшное зло! Вижу чёрный камень. — Ладонь его задрожала от напряжения. — Нет, не в моих силах его достать. Он сам входит и сам выходит. Если войдёт в тебя тринадцать раз, и сделаешь двойное ваукики — огонь придёт с небес. Всё исчезнет — не будет ни моря, ни земли. Горе, горе! Вижу океан огня! — Маури застыл, воздев руки к потолку. Из-под прикрытых век его катились по морщинистым щекам слёзы. Старик оплакивал грядущую кончину этого прекрасного мира.

— Бежим отсюда! — Никифор, оттолкнув Цзю, подхватил Машу на руки и, прижимая к себе, как ребёнка, кинулся на выход.

— Однако! Впервые вижу таких занятных варваров! — пожал плечами китаец, переводя взгляд с двух неподвижных колдунов на удаляющуюся грузными скачками фигуру русского губернатора. Потом неторопливо направился в рощу — слушать пение цикад. Солнце в очередной раз всходило над океаном.

— Цирк! — присвистнула Агнесса, показываясь в проходе подземелья. Подоспевший Коковихин, кряхтя, приладил к плечу гранатомёт, желая уничтожить одним выстрелом и Вику — убийцу Гюзели, и косолапое чудовище.

— Стоять, Коко! — крикнула Агнесса, и он обмер от испуга, — Стоять, идиот! Нас же всех здесь взрывом размажет! Кроме того, я тут не прочь кое с кем лично побеседовать.

— Солнцева — моя! — заерепенился старый людоед.

— Там посмотрим, — держа танцующего медведя на мушке, она начала, крадучись, приближаться. Когда расстояние сократилось до пяти метров, медведь развернулся, почуял опасность, и утробно рыкнув, устремился на неё. Агнесса, сладострастно давя на спуск, высадила ему в грудь полрожка и отпрыгнула. Шатун рухнул прямо у её ног, умудрившись разодрать страшным когтем правый сапог.

— Красавец! — одобрительно пнула ведьма по туше. — Ну, здравствуй, Виктория свет Романовна. Выходит, свиделись.

Змеиный прищур спасительницы Вике, честно сказать, не понравился абсолютно. Но выбора не было — позади маячил Коко.

— Ну-ка, что это у тебя тут, подруга? — Агнесса внимательно изучив волшебный свисток, дунула в него… Ничего не поняв, принялась высвистывать любимого «Хорста Весселя» на одной ноте.

— И как это работает? — она кивнула на медвежью тушу у своих ног.

— Откуда я знаю!

— Ответ неправильный! — взяв двумя стальными пальцами её нежный мизинчик, вполсилы надавила с вывертом. Вика вскрикнула, на глаза от боли выкатились слёзы. Агнесса ощутила сексуальный приход. — Так как, говоришь…

— Достала! Ты, мразь! — Вика выдернула пальцы и ощерилась в лицо врагине, чувствуя, что всё — сейчас она будет перегрызать эту стройную шею вот этими зубами — и конкретно. Агнесса отшатнулась — импульс ненависти был избыточен.

— Ага! Ссышь, тварь! Ссыкуха! На хер пошла! — Вика не успела утвердить свою моральную победу…

— Внучка, ты тут? — в проходе лабиринта показался взволнованный дед Буржуй. Из уха его торчал проводок наушника. Агнесса начала понимать, что тут к чему. Из вредности сунув свисток к губам, надула щёки и залилась трелью. Дед, скорчившись от боли, ухватился за ухо и выдернул провод.

— Пороть вас некому, мокрощёлки! Давай сюда, — он протянул корявую ладонь за свистулькой.

— Слушай, дед! — Агнесса искательно заглянула ему в колючие глаза. — Дудка классная. Уступи, а? Твою внучку счас найду, не парься. Ну, что — по рукам?

— Внучку без тебя найдём. За дудку — отдашь мне Солнцеву.

Две женщины — палач и жертва — обменялись красноречивыми взглядами. После чего Агнесса отступила на шаг, нехотя пропуская Вику к деду.

— На собак тоже работает? — разглядывая приобретение, осведомилась дама пик.

— Инфразвук на всех работает. Главное — частота. Раздвинь — там внутри зубчатый ободок. Крайнее левое положение — комары, крайнее правое — слон и гиппопотам.

— А человек? — вкрадчиво спросила Агнесса.

— Тумблер на торце, — дед развернулся и, крепко прихватив Вику под локоть, быстро скрылся с ней за углом.

— Зачем я вам? Кто вы? — у неё накопилось много вопросов к таинственному старику, но все они остались без ответа. Буржуй, оказавшись вне поля зрения садистки, живо заткнул себе уши какими-то плотными пробками, потом то же проделал с Викой. Несмотря на эти меры, звон пронзил всё её тело, и мозг начал раздуваться, как воздушный шар, будто плавясь, а ноги и руки судорожно задёргались. Буржуй криво усмехнулся и на подгибающихся ногах выглянул за угол. Агнесса с полуприкрытыми глазами, не переставая дуть в коварный свисток, исполняла над тушей медведя какой-то дикий боевой танец амазонок. Перед ведьмой заходился в русском плясе Коковихин с гранатомётом. За короткую передышку, необходимую для судорожного вдоха, она не успевала прийти в себя, поэтому продолжала неистово дуть и плясать. Буржуй в своё время окрестил этот фокус «эффектом резонанса» — в первый раз он сам тоже на него попался, и танцевал до тех пор, пока не отключился.

Увлекая Вику по лабиринтам, деду вскоре удалось выбраться из зоны поражения ультразвуком. Антон и Анюта, уже освобождённые отважным Бармалеем, встречали их на выходе из задымлённого подземелья, держась за руки. Буржуй, гладя внучку по белокурым волосам, исподлобья глянул на младшего лейтенанта Краскова — и, что-то пробормотав, вдруг поддал коленом под зад королеве русского гламура. Она влетела в объятия своего мужчины, как шар влетает в лузу.

Весь верхний этаж дома был охвачен огнём, и победители устремились на воздух. Там уже мужики, перебрасываясь весёлыми шутками, вешали уцелевших бандитов на ограде. Бармалей, попыхивая сигарой, прохаживался с хозяйским видом около бочки со спиртом, откуда черпали алюминиевой кружкой все желающие. Освобождённые из соловьиного плена жёны и дочери со слезами и матерной руганью водворялись обратно в лоно семей. Дед Кашпо, бывший завклуба, завладев баяном зловредного Гегечкории, наяривал вариации Мусоргского, тут и там муж учил жену батогом, а иная девка утирала украдкой беглую слезу по лихом разбойничке.

— Ну, за победу! — Бармалей протянул Буржую кружку самогону. Два вора в законе выпили, заев по очереди икрой — ложка нашлась только одна.

— Уговор помнишь? — сощурился старший. — Делаю фарт — лярва моя. Вопросы?

— А мой тогда какой во всём этом профит? — Бармалея принялась колбасить жаба. — За что, в натуре, сражались?

— За освобождение трудящихся, — ухмыльнулся дед, — от гнёта помещиков и капиталистов…

Заметив, что правда, даже высказанная в форме шутки, пришлась побагровевшему от гнева авторитету не по нутру, и тот тянется к кобуре, дед Буржуй приложил к губам свисток и два раза коротко дунул. Из-за угла вынырнул танк, и башня его начала с электрическим писком быстро поворачиваться в сторону Бармалея.

— Да мне-то эта Вика сто лет была не нужна. Её уже в Москве ощипали дочиста. Я ж так сюда ехал — порядок навести, — сразу дал задний ход авторитет. — Это всё Несси упёрлась — ни жить ни быть, а Солнцеву на кол. Горячая девка, хоть и с тараканами. Полюбилась мне — веришь, дед? Всё для неё готов… Где, кстати, она — не видал?

— Там, с Коковихиным, — Буржуй неопределённо махнул рукой в сторону дома. — Танцевали, когда я уходил.

— Где? — Бармалей вновь потянулся к кобуре. — Суки! Завалю обоих!

— В подвале. Ладно уж, пойдём, покажу.

По расчётам Буржуя, Агнесса должна была уже, наглотавшись дыма, замолкнуть. Они, натянув имевшиеся в танке противогазы, прошли подземным лабиринтом к знакомой каморке. Туша медведя громоздилась на прежнем месте, в россыпи гильз. Труп Соловья с оторванной головой тоже наличествовал. Ни Коковихина, ни Агнессы не было.

Празднество по поводу избавления от власти дикого помещика продолжалось весь день — и ночью при свете пожара. Головой Соловья играли в футбол. Танк с воссоединившимся экипажем, сделав круг почёта по двору замка, вскоре выехал сквозь разбитые ворота под ликующие возгласы крестьян. Антон и Вика, сидя на броне, перекидывались в снежки с ребятишками и девками, а оказавшись за воротами, принялись исступлённо целоваться. До леса оставалось метров тридцать, когда из-за куста прямо им навстречу вышагнула приземистая корявая фигурка с длинной трубой противотанкового гранатомёта на плече. Антон среагировал профессионально — выстрел «Макарова» на долю секунды опередил свист вылетевшей гранаты. Она устремилась по крутой дуге в небеса — и разорвалась далеко позади, как раз на дворе захваченной резиденции. Двум-трём пьяным оторвало ноги, а Бармалея подбросило взрывной волной и усадило задницей прямо в бочку со спиртом. «Поднимите мне веки!» — орал авторитет. Но поднимать было нечего — осколками бедняге выбило оба глаза. Коковихин, нажавший спуск уже падая на спину, был подкинут реактивной струёй на несколько метров в воздух и приземлился головой в сугроб. Вездеход, не снижая хода, скрылся в лесу.

— Молись своему богу, Солнцева, что мне сейчас не до тебя! — Агнесса, с чёрным от копоти лицом, бессильно погрозила ей вслед из-за деревьев автоматом. — Ну, чего встали? Идите, гляньте — жив ли! — она показала на торчащие из сугроба ноги Коковихина.

— А ты чего, в натуре, раскомандовалась? — попытался было выступать Гоча. — Мы тебя от смерти спасли, женщина.

— Смотри, как бы на эту ночь тебе у нас женщиной не стать! — Агнесса, прильнув к могучему Гегечкории, ласково защекотала ему проворными пальцами в промежности.

— Да, Гоча, не в службу а в дружбу — пойди, глянь, что со стариком, — пробасил абрек.

— Порядок! Зажмурился, — вернулся через пару минут Махач, запихивая что-то в задний карман брюк.

Ночь они провели в заброшенной лесной сторожке, причём Гоче постелили за перегородкой. Он долго не мог уснуть, поневоле слушая пыхтение Гегечкории, прерываемое то и дело животными всхлипами и завываниями распалённой самки. Когда великан устал и захрапел, Агнессе на самом деле стоило больших моральных усилий не перебраться к нему за перегородку. Но она этого не сделала — из воспитательных соображений.

— Jedem das Seine! — мстительно думала дама пик, слыша сквозь сон, как одинокий Махач монотонно удовлетворяет себя.

Утром она довела до своей новой команды план действий. Каждому участнику в случае успеха были обещаны золотые горы. Не то, чтобы Агнесса поверила Сыркову — она, кажется, с детского сада не верила никому. Просто, вступив в игру на его стороне, она рассчитывала в ответственный момент, по обыкновению, пальнуть в люстру, перемешать на столе фишки — и сделать всех. Тем более, что Мандализа Греч всегда вызывала у неё при взгляде в телевизор примерно ту же реакцию, что и внезапно ускользнувшая из рук Виктория Солнцева.

— Значит, с Абхазией у вас уже, говорите, дипотношения? — оживился Черных. Он, благодаря своему новому китайскому другу, был теперь переодет из травяной юбочки во вполне пристойные светлые шорты и гавайскую рубаху с пальмами. Бороду решено было не сбривать — Цзю обмолвился, что так он в профиль напоминает Хемингуэя.

— Да, — с достоинством ответил тщедушный чиновник с обезьяньим личиком. — Все семнадцать членов национального парламента как один проголосовали «за».

— Выходит, на острове должен быть российский консул?

— Консул имеется, — вздохнул официальный представитель молодой науруанской демократии. — Но в Австралии. А нам за всё про всё перепало тридцать три тысячи долларов. И те сразу же растащили племенные вожди. Да ещё вот это, — чиновник безнадёжно махнул рукой в пыльный угол административного бунгало. Большая — с него ростом — кукла застенчиво улыбающегося большеглазого медведя напомнила Никифору нечто до боли родное — из безоблачного детства. Он подошёл поближе — так и есть. На искусственном мехе толстенького Мишиного животика читался чёткий отпечаток пяти оторванных чьей-то жадной рукой олимпийских колец. Одно кольцо — дюралевое — правда, имелось сзади — для крепления строп. Так вот куда тебя занесло, наш ласковый Миша, со стадиона «Лужники» в 1980-м на связке воздушных шаров! Помнится, дошкольником маленький Никифор на даче перед телевизором спрашивал у отца: «Пап, а куда он полетел?» — и замирал от невозвратности медвежьей судьбы. Отец, хотя и кагебешник, ответа не знал — либо утаивал.

— И выбросить неудобно! — прокомментировал чинуша. — Всё-таки Россия подарила.

— Я покупаю у вас этого медведя! — Черных, сморгнув ностальгическую слезу, привычно полез в карман за бумажником. Увы — там нашлось лишь размокшее удостоверение губернатора К. области со вложенной в него пачечкой стодолларовых купюр — уже не имевших хождения. Чиновник государства Науру поднёс к глазам красную корку, делая вид, что разбирает расплывшуюся от морской соли кириллицу.

— О-кей! — он неожиданно широко улыбнулся. — Можете забирать вашу бурую панду, сэр. А то нам некуда было поставить кофейный автомат, подаренный острову фирмой «Bosch».

— Спасибо, сэр! Обещаю, руководство России вас не забудет, — Никифор, не теряя достоинства, затряс обеими руками морщинистую лапку науруанца. — Запакуйте и отправьте в багаж. Когда ближайший рейс на Москву?

— А разве с Москвой у нас уже трансокеанское сообщение? — искренне удивился чиновник. — Впервые слышу.

«Москва — порт пяти морей», — всплыла в мозгу Никифора бессмысленная фраза из детства.

— Вообще-то я имел в виду самолёт…

— Забудьте, — безнадёжно махнул рукой служивый. — После цунами полоса повреждена, а деньги на реконструкцию ЮНЕСКО обещает выделить не раньше, чем через год.

— Обидно. Не судьба, выходит, нам с тобой, Миша, — Ник бросил ностальгический взор на разом поникшего медведя-80.

— Постойте! — чиновник был явно обеспокоен не столько судьбой Никифора с его медведем, сколько Бошевского автомата. — А отчего бы вам не лететь с господином Цзю? Его вертолёт завтра отбывает в Бангкок, и места там на борту хватит. Желаете, я ему позвоню?

Не успели осушить по бокалу рома, взбитого в шейкере со льдом и кокосовым молочком, как Конопляный Цзю уже был тут.

— Прекрасный выбор! — засуетился он вокруг олимпийского Миши, для чего-то тыча пальцами в швы. — Не уступите? А впрочем, я понимаю — национальное достояние России. Не настаиваю. Короче, Ник, вылетаем завтра, на рассвете… Медведя доставить ко мне тотчас же! Теперь насчёт вас и вашего острова, любезный, — он бросил науруанцу через стол пухлый пакет. — Здесь на всех, не подеритесь! И запомните, восемьдесят гектаров на солнечной стороне. Не вздумайте засевать фосфоритовые разработки. Адьё!

— Что с Машей? — спросил Никифор по дороге в бунгало. — Всё ещё бредит?

— Ваша Санта-Мария сейчас спит и видит вас во сне. Не будем ей мешать — я предлагаю господину губернатору скоротать вечерок на берегу. Не полюбоваться ли нам на закат?

Цзю извлёк телефон и отдал какие-то по-птичьи резкие распоряжения на китайском языке — и, покамест приятели шли к бухте, там всё уже было готово к началу празднества. Смуглые красотки, украшенные гирляндами белоснежных орхидей, под звуки томных песен Океании в свете пурпурного заката заставили Никифора на один вечер отрешиться от земных невзгод… Лишь изредка сквозь мозг проносились, как шорох волн по гальке пляжа из иного измерения, родные имена:

— Миша… Маша…

— Ха! — Маша не понимала, что делает. Одна рука сама бросила охраннику в плоскую морду тарелку с китайской едой, другая схватила его за косу на затылке — и дважды с размаху приложила лицом об стол. Потом, прихватив правой китайца за подбородок, она всем телом крутанулась на пятке влево. В шейном позвонке трупа напоследок что-то гадко хрустнуло. Покойник, бывший ещё минуту до того инструктором по кун-фу, мешком осел на ковёр. Путь был свободен. Пистолет? Пожалуй, сгодится.

Маша, сорвав с покойного джинсы и футболку, живо оделась и распахнула окно. Девятый этаж небоскрёба бодрил. Карниз, который показался бы любому нормальному обывателю страшно узким, не вызвал у неё в этом состоянии ни тени сомнений. Она перебралась по нему за минуту — и ударом рукоятью «вальтера» разбив стекло, проникла в соседний номер.

Там, к счастью, не было постояльцев, и через несколько минут донна Санта Мария с Концом света в животе уже, спустившись в лифте, смешалась с толпой, кишащей на улицах воскресного Бангкока. Эту особенность легендарного чёрного бриллианта хорошо знали и порой использовали рыцари-тамплиеры — он превращал своего хозяина помимо воли в безжалостную и безупречную боевую машину.

«Двойное ваукики», — Маша пялилась на витрины, она на некоем внешнем плане сознания продолжала пребывать тупой элитной русской бабой, заторчанной на шмотках, однако непонятное словосочетание плотно осело в её небольшом мозгу — требовалось немедленное разъяснение.

— Эй, мисс! — она поманила к себе пальчиком показавшуюся белой библиотечной крысой очкастую девчушку с пачкой ксерокопий подмышкой. — Можно вас на пару минут?

— Можно и дольше. Пятнадцать евро! — профессионально улыбнулась крыса, кокетливо огладив себя по бёдрам.

— Да нет! Двойное ваукики? Я желаю знать…

— Ноу проблем. Двойное — двадцать пять евро. Действуют воскресные скидки. Сейчас позвоню малышке Шом-Пу. У неё одиннадцать дюймов. Леди будет нами довольна.

— Мерси, — Маша удостоверившись в догадке, стряхнула со своей руки цепкий захват профессионалки.

О том, что Таиланд является крупнейшим в мире центром транссексуальной проституции — знают все. Мало кому известен тот факт, что произошло это с чинным буддийским королевством с лёгкой руки Её Преосвященства Петры Скандалли. Развернув в этой стране свою деятельность по обеспечению Большого наркотрафика, вдохновлённая мистическими представлениями Ордена и собственным сексуальным опытом, госпожа кардинал развернула здесь широчайшую сеть этого рода услуг — благо человеческого материала в нищих кварталах имелось в избытке. Она же имела с гешефта не только моральное удовлетворение — суммы её личного рептильного фонда с каждым годом умножались многократно. Обороты наркотрафика тоже заметно выросли. В рамках этого проекта ей и подвернулся здесь, кстати, бойкий черноглазый юноша — беженец из только что уничтоженной её подельниками Югославии. Красавчик интересовался в равной степени религиозными и сексуальными извращениями, плотно, но умно торчал на крэке — и Петра, взяв его под свою опеку, пристроила к делу, командировав через несколько лет своим эмиссаром в Россию. Так и возник на её бескрайних просторах, подобно волдырю земли, пресловутый отец Пёдор, ныне столь досадно воскресший.

Справедливости ради следует заметить, что виденье о Конце света преподобному действительно было — после прямого попадания в лоб пейнтбольным шариком у о. Пёдора начал приоткрываться третий глаз. Выражение глаза было придурковатым и недобрым, и происходили приоткровения независимо от воли Преосвященного. Как будто безумный киномеханик вдруг начинал крутить в голове страшноватое звуковое кино, снятое неформатным режиссёром в приступе белой горячки. И сейчас, двигаясь в крытом возке на запад во главе Последнего Крестового похода, Пёдор со страхом ждал, что на него вот-вот опять накатит. Он мог бы с удобством передвигаться на джипе — но предпочёл быть ближе к пастве, поэтому богато изукрашенный возок его влекли по насту впряжённые в него тринадцать фанатиков. Солнце уже перевалило на весну и весело щурилось с небес на диковинную картину. Сзади растянулось шествие юродов — за последний месяц огромное количество выживших в катаклизме людей сошли с ума или впали в нищету духа, так что лица и одеяния были достойны кисти Босха. Группу кликушествующих Преосвященный мудро послал вперёд в качестве боевого охранения. Они не только распугивали криком и кривляниями всё живое за километр, но и попутно утаптывали дорогу для возка.

— Навуходоносор! Гуммиарабик! Презумпция примордиальной первертности! — выкликала, размазывая по лицу сопли, Маруся Вагина, возглавлявшая в прошлой жизни отдел народного образования.

— Врёшь! Там домик с секретом, а в домике человек с шишкой! Он её лущит, а она пищит! — приплясывал вокруг неё Лев Полоумер, бывший менеджер сети кинопроката. — Покажи папе каку!

И Маруся без стыда задирала перед его лицом густо обгаженный подол.

Позади картина была не лучше. Над головами шествующих радостно и величаво плыли надутые презервативы и мягкие игрушки в тиарах из консервных банок, с пришитыми на живую нитку силиконовыми членами — они призваны были изображать св. Вомбата во всей его славе. Некоторые участники похода шли молча, глубоко потрясённые величием происходящего. Иные же выражали свою сопричастность бурно — били в литавры из кастрюльных крышек, скакали и мазались калом. Апостолы и святые двигались на джипах и снегоходах в обозе, обеспечивая порядок и время от времени сталкивая с дороги в снег ослабевших. Здесь тоже царило оживление — святые уже закинулись порошком и принялись лезть друг другу под тоги. В головном джипе в разгар веселья запищала рация.

— Святую Катрину срочно ко Предвечному! — раздался взволнованный голос св. Моники. — С вещами.

Катька, оправившись, глянула в зеркальце и, бросив свой рюкзак в снегоход, устремилась на нём в голову колонны. Пёдор встретил сурово, лицо его разбухло и пожелтело, а глаза запали и съёжились. Только что он имел очередной сеанс. «Становится похож на Вомбата!» — благоговейно подумала Катрина.

— Раздавала святое говение чужакам? — строго вопросил Первосвященный. — На колени! Кайся.

— Прости, предивный отче! Лукавый попутал! — она в экстазе покаяния припала поцелуем к его причинному месту.

— Ладно. Вомбат милостив, — он ласково погладил её по волосам. — Однако тебе предстоит искупить свой мерзкий проступок подвигом веры.

— Всегда готова, отче! — Катрина благоговейно подняла на него разгоревшееся лицо.

— Мне было сейчас видение, — поведал Пёдор. — У тебя миссия. Поедешь в Бангкок.

— О, я помню Бангкок, там было так весело! — оживилась св. Катрина. С год назад Пёдор, действительно, возил её туда для представления Петре, как самую перспективную свою ученицу. Там она познакомилась с верхушкой транссексуальной мафии Таиланда и неплохо проводила время в обществе себе подобных.

— Не на курорт посылаю, — оборвал её восторги Пёдор. — А на подвиг веры. Нужно срочно найти, выкрасть и доставить ко мне одну ужасную грешницу. В ней — судьбы мира, так что умри — но довези живой. Дам тебе рекомендации к нашим меньшим братьям — они тебе помогут. Оружие, снаряжение возьмёшь в обозе — и дуй напрямик по навигатору на восток. Через 250 километров временная военная база НАТО. Оттуда улетишь транспортным самолётом — они будут в курсе.

— О всемогущий! Тебе подвластны стихии! — с восторгом прошептала Катрина, перебираясь в свой снегоход. А Пёдор, самодовольно хрюкнув, тут же связался по спутниковому с госпожой Скандалли и, не раскрывая до конца карт, сообщил только, что вышел на след знаменитого чёрного бриллианта. После чего все организационные вопросы для Катрины оказались раз и до конца волшебным образом решены. Единственное, что от неё требовалось сейчас — это преодолеть в одиночку на снегоходе расстояние до базы. Боюсь, не каждый из любезных читателей бы на такое решился — да не всякому бы и удалось. Но вера воистину творит чудеса — и через сутки она, пристрелив по дороге двух волков и одного одичавшего в лесах дезертира, уже, оттирая обмёрзшие щёки, грузилась в транспортный армейский «Боинг». Когда в воздухе святая, переодевшись и наведя марафет, вышла к экипажу — младший пилот Курт Гибель тут же принялся виться вокруг неё, плотоядно облизываясь. Тогда св. Катрина, которой было на тот момент не до флирта, коротко произнесла:

— Фак ю! — в подтверждение чего задрала спереди подол. После этого младший пилот скривился, взгляд его забегал между стволом в руке святой Катрины и тем, что задорно выглядывал из-под юбки, и Курт, с треском захлопнув за собой дверцу кабины, обескураженно рухнул в кресло.

Хотя аэропорт был армейский, у трапа её встречали. Пёстрая стайка переделанных дев с визгом кинулась целоваться со старинной знакомой. Младший пилот Гибель, ступивший было на трап, увидев это, плюнул злобно и, в нарушение всех служебных инструкций, сдавил в крепком мужском кулаке банку кока-колы. Пенная струя, брызнув из-под крышечки, фонтаном окатила всю живописную группу. Раздался визг, обоеполые сыпанули по сторонам, и только один свирепый трансвестит из Бразилии по имени Никитà, достав из сумочки гранату со слезоточивым газом, умело зашвырнул её в салон «Боинга». После чего сам же и разревелся.

— Почему они нас не любят? — размазывая по щекам грим, обиженно сжимал он кулачки. Обрызганные коллеги кинулись утешать. Через минуту рыдали все, не исключая пилотов в кабине, и даже самого Курта Гибеля.

— Вот! — Катрина, первая взяв себя в руки, хлюпая носом, извлекла из сумочки фото Маши Чубак. — Размножьте и раздайте всем. Без меня не брать, только вести. Она позарез нужна живой — но очень опасна.

Никифор, озираясь, пробирался узкими переулочками квартала красных фонарей — здесь было легче всего затеряться. Одурь после безумной ночи на Науру слетела, как только он был извещён о своём новом положении — особо опасного преступника в бегах. Оставался засушливый срач во рту и пульс сто десять трусливых ударов в минуту. Мятые, заляпанные чем-то спереди шорты и гавайская рубаха в пальмах — эти приметы наверняка уже известны каждому полицейскому в городе. А переодеться не на что — в карманах, кроме размокшего губернаторского удостоверения, нашлась лишь разорванная упаковка от презервативов. Он принялся рыскать глазами по сторонам — где тут можно украсть какую-нибудь тряпку. Но взгляд повсюду натыкался лишь на призывно улыбающиеся накрашенные личики, тоненькие золотистые тела, чуть прикрытые игрушечными шортиками и юбочками — нет, с его габаритами тут шмотьём не разживёшься. Приглядел, было, сорокаведёрного американского секс-туриста в безразмерном тропикале — и что толку?

«Хеллоу, мистер, я российский губернатор. Давайте в знак дружбы обменяемся с вами костюмами? Так что ли?» Внезапно откуда-то слева донёсся до боли знакомый голос с характерными требовательными интонациями.

— Уно амеро, шнель! Мосье, же не манж па сис жур, однозначно! Подайте бывшему депутату Государственной думы!

«Глюки начались», — тревожно подумал Никифор, сворачивая на голос. Так и есть. На маленькой площади у фонтана среди воркующих парочек расхаживал собственной персоной одиозный думский скандалист Жирноевский в лаптях и косоворотке. При этом голову его венчала ермолка, а в правой протянутой руке имелась известная полувоенная кепка, которой он время от времени бесцеремонно тыкал в поясницы целующихся. Черных заметил, что подавали в кепку щедро — чтоб отвязался.

— Владимир Гвельфович! — подобравшись, шепнул он на ухо глюку.

— Черных! И ты здесь, — ничуть не удивившись, констатировал глюк, деловито подхватывая его под локоток.

— Жара, однозначно, — Жирноевский утёр лысеющий могучий лоб ермолкой. — Пойдём, выпьем за встречу. Ты как — богат?

Черных печально вывернул карманы.

— Ничего не спас? — локоть Никифора был немедленно отпущен. — И чем промышляешь?

— Я только сегодня прибыл. Вот, пришёл к вам посоветоваться…

— Ага! — глазки Жирноевского торжествующе заблестели. — В Москве ты ко мне за советами не бегал. Ладно, помни мою доброту! Пойдём, я угощаю. К Аришке пойдём, мы тут все как одна семья. Мы ведь русские! Да и чего теперь делить-то… Эх, просрали Россию!

— Арина Радиоловна, открывай! — заколотил он в дверь убогой лавчонки с яркорозовой вывеской, закрытой по случаю воскресного дня. — Хитрая обезьяна, припрятала жемчуга — пояснил он Никифору. — Теперь держит сексшоп на паях. А народ побирается!

Дверь приотворилась на палец, в щели блеснул сквозь стёклышко пенсне недоверчивый глаз японского разреза.

— Чего припёрся, побирушка? Опять вшей занесёшь?

— Хуже! Принимай однопартийца, Хакамура! Черныха привёл, однозначно!

Встреча была тёплой. Арина Хакамура, дочь японского коммуниста, перенесла пересадку на азиатскую почву легче прочих гавайских узников — а таковых в Бангкоке скопилось уже с полтысячи — сплошь элита российского бизнеса и политики. Оставшись без гроша, каждый обрёл себя на чужбине по-своему, соответственно склонностям и темпераменту. Кто воровал бельё с балконов, кто нелегально чистил ботинки интуристам, а кто и подкарауливал их в подворотне с бейсбольной битой. В общем, хлопот королевской полиции прибавилось. Узнав о положении Никифора, Хакамура заявила, подливая ему в чашечку сакэ:

— Ну, Машку-то мы мигом пристроим — здесь белые девки в цене. А вот с тобой сложнее, — она окинула грузную фигуру губернатора критическим взглядом. — Впрочем, на любителя. Каких только тут нет извращенцев.

— Да он всегда был политической проституткой! — встрял Гвельфович. Арина, цыкнув на него, стала рыться в груде цветного секонд-хенда, сваленного в углу.

— Примерь-ка!

Никифор с гневом отшвырнул было розовый топик и светло-зелёную мини-юбочку, облекавшие прежде телеса какой-то здешней пышки. Но вдруг ясно осознал, что в этом позорном тряпье — его единственный шанс на спасение. Сбежал же Керенский в женском платье… Ансамбль актуально дополнили белые сетчатые чулки, туфли и ярко-зелёный клубный паричок с задорной чёлкой.

— Титьки малы! — с видом знатока болезненно ткнул ему пальцем в сосок Жирноевский. Арина, кивнув, притащила из подсобки накладной силикон пятого размера. Никифор с двойственным чувством оглядел в зеркале дородную бородатую даму явно легкомысленного вида. Зато когда его побрили и нанесли вульгарный макияж, губернатор К. области вмиг исчез. Его место заступило некое апокрифическое двуполое божество, genius loci всего транссексуального Бангкока. В сумочку со стразами Хакамура напоследок сунула ему двенадцатидюймовый искусственный член и клизму — «на всякий случай.»

— А случаи бывают разные! — похабно подмигнул Жирноевский, беря его под ручку. Никифор не рассердился — его сдувшееся эго уже стремительно растворялось в новом облике.

— Там в косметичке в пузырьке — клофелин, а в пудренице — крэк, — напутствовала Хакамура новорождённую путану.

— Зачем? — голос Никифора уже приобрёл известные капризные интонации.

— Чтоб всё, как у людей! — Жирноевский увлёк спотыкающегося на каблуках губера на улицу.

Миниатюрные тайки провожали габаритную коллегу изумлёнными взглядами и хихиканьем, Ник им в ответ понуро складывал губы в слащавую улыбочку. Гвельфович, ссыпав мелочь в карман, водрузил культовую фуражку прямо поверх ермолки, и вышагивал гоголем, выводя свою спутницу под ручку к фонтану — там было традиционное место съёма. «Сутенёр — это вам не побирушка. Расту, однозначно!» — обуреваемый этими тщеславными мыслями, он расселся нога на ногу, целиком заняв собой двухместный диванчик.

— Пфуй! Ду, унтерменш! — завидев пышную фигуру Никифора, младший пилот Курт Гибель, проходя мимо, злобно плюнул ему под ноги.

— Я тебе поплюю! — раздалось со скамьи. — Подотри, однозначно! Здесь вам не Америка.

Курт медленно повернулся к нему и сжал пудовые рыжеволосые кулаки.

— Фак Америка! Фак унтерменшен! Я есть немецкий зольдат, и я ненавидеть всех педерастен. Хальт!

Жирноевский трусливо вскочил, обуреваемый желанием улизнуть — но кулачище Гибеля, подобно молоту Тора, влетел ему между глаз, опрокинув в клумбу. Депутат замер посреди цветов, как жук-притворяшка, а Курт, развернувшись на каблуках, твёрдым строевым шагом направился к припаркованному в переулке армейскому «Хаммеру». Усевшись за руль, он отхлебнул из ополовиненной бутылки киршвассера и, что-то бормоча себе под нос, медленно поехал в сторону порта. За утренний инцидент на аэродроме со св. Катриной его сегодня позорно отчитал перед строем полковник Рабинер, и Курт счёл это неплохим поводом нахрюкаться в увольнении. После двухсот граммов из него попёрло «Das Ahnenerbe «— наследие предков. Семь поколений вестфальских Гибелей рождались славными рубаками — и все они были не прочь, отдыхая от ратных трудов, хлебнуть шнапсу, погорланить народных песен и прижать где-нибудь в уголке румяную Гретхен. И только Курту не везло в войсках НАТО — то притрётся в дýше смуглой задницей смазливый итальяшка, то начнёт строить глазки капрал — жирный сладкоглазый еврей. В телевизоре — сплошная негроидная помойка. Сегодняшний случай с Катриной его доконал — Курт понял, что враги повсюду! Так вышло, что Жирноевский в своей ермолке тупо попал под раздачу…

Внезапно над ухом немца просвистела пуля. И тут же прямо перед колёсами его джипа что-то стремительно кувырнулось перекатом через дорогу. Курту показалось, что это была молодая женщина в джинсах и футболке — впрочем, всё произошло слишком быстро. Виденье молнией скрылось в тёмной подворотне. Он дал по тормозам, машину занесло, и на заднее сиденье через борт подбитой птицей плюхнулся уже знакомый персонаж — бразильский трансвестит Никитà.

Курт узнал его в зеркальце заднего вида и, плотоядно ухмыльнувшись, принялся закатывать рукава.

— Прокатимся, мой сладкий? — произнёс он вкрадчиво. Рыжие волосы на его кулаках, казалось, ощетинились от предвкушения забавы.

— Прости, не сейчас, пупсик! — влепив ему торопливый поцелуй в щёку, транс с серебристым дамским пистолетиком — под цвет маникюра — перескочил через борт и, прихрамывая, скрылся в подворотне. Следом за ним с топотом устремился разъярённый Гибель. В руке он сжимал за горлышко бутылку киршвассера — другого оружия в увольнении не полагалось. Услышав, что двое промчались мимо, Маша приоткрыла крышку мусорки, в которой с ирокезским коварством успела затаиться. Оглядевшись и удостоверившись, что всё чисто, она выбралась из бака — и через полминуты уже сидела за рулём урчащего «хаммера» — мотор Гибель впопыхах не заглушил. Сзади раздался нарастающий рёв мотоциклетного эскорта.

— Вижу её! — завизжала малютка Шом-Пу — симпатяшка с личиком фарфоровой куклы и причиндалом длиной в девять дюймов, агрессивно торчащим из розовых шортиков.

— Отрезай справа! — скомандовала в рацию св. Катрина, вырываясь на мощной «Хонде» вперёд. Автоматная очередь высекла искры из заднего бампера — Маша втопила газ, и «Хаммер», заложив крутой вираж, нырнул в извилистый переулок.

Чёрный бриллиант тамплиеров спас свою хозяйку и на этот раз — вообще, Маше Чубак всё больше казалось, что она действует на автопилоте — артефакт взял управление телом на себя. Она хотела притормозить у железнодорожного переезда — но чужая тёмная воля заставила ногу втопить газ, и «хаммер», сбив шлагбаум, проскочил перед самым носом у басовито вскрикнувшего электровоза. Так банда мотоциклистов была отсечена длинной вереницей товарных вагонов, а беглянка смогла успешно затеряться в бескрайнем лабиринте портовых строений. Здесь у неё появилось, наконец, время передохнуть и собраться с мыслями. Маша не представляла, кто мог объявить на неё охоту в этом незнакомом восточном городе — возможно, Цзю. Ясно было одно — надо как можно скорей отсюда сваливать. Она подняла глаза на зеркальную башню отеля «Хилтон» — там, на девятом этаже, как она полагала, до сих пор томился в заточении у китайцев её верный Никифор. Ну, что ж — Мария щелчком извлекла из «Вальтера» магазин. Осталось пять патронов. Должно хватить. Кроме того, в багажнике нашлась сапёрная лопатка и парашют — может пригодиться на случай спешного отступления. Она медленно тронула машину с места и закружилась между ангаров, не упуская из виду ориентир — доминировавший над местностью стеклянный цилиндр с надписью «Хилтон».

Банда моторизованных транссексуалов во главе со святой Катриной, упустив добычу, вновь рассыпалась по портовому району, держа связь по рации. Проезжая мимо уже известного сквера с фонтаном, Катька притормозила, привлечённая необычным зрелищем. Показавшийся особенно величественным на фоне хрупких коллег, по пятачку расхаживал на высоких каблуках, подобно местному языческому богу — покровителю половых извращений, дородный мясистый трансвестит в салатной мини-юбке и розовом топике. Катрина вгляделась — лицо здоровяка показалось смутно знакомым. По спине засуетились мурашки. Неужели сам святой Вомбат в его земном воплощении? Катрина засомневалась, не следует ли ей пасть ниц к стопам Спасателя — но воздержалась, ибо никаких инструкций от Пёдора на сей счёт не поступало. Она медленно проехала мимо, но образ преображённого Никифора ещё долго стоял перед её благочестивым взором. Крошке Шом-Пу было велено поотираться на пятачке и проследить за божеством.

Жирноевский, поднявшись из клумбы с разбитым носом, по-быстрому куда-то слинял, и Черных, всеми покинутый, отрешённо вышагивал вокруг фонтана, целиком положившись на русский «авось». Вот у сквера притормозило такси, хлопнула дверца, как могут они хлопать только в России.

— Держи, мартышка! И помни доброту Ивана Хитрова!

Никифор вздрогнул и съёжился — этого засранца только тут не хватало. Ему захотелось стать размером с горошину или провалиться сквозь землю: «То-то будет позору, если он меня опознает, здесь и в таком виде…». А вновьприбывший, хамовато хлопая местных шлюшек по худощавым попкам, уже явно пробирался к нему.

— Кыш, мелкие! — снисходительно басил гость в ответ на их зазывный щебет, жирно усмехаясь в русую бороду. — Я ж своим струментом любую из вас напополам разорву. — А вот эта дама в самый раз по мне будет! Вот она-то мой размерчик выдюжит!

— За четвертак поладим, пышка? — с этими словами авторитетный бизнесмен Иван Хитров игриво пощекотал под подбородком у своего бывшего губернатора.

— Пятьдесят! — писклявым капризным голоском отозвался Черных, надеясь отпугнуть нежеланного ухажёра ценой.

— Э, да мы никак земляки! — бурно возликовал Хитров, и Ник понял, что прокололся, ответив по-русски. — Ну, за такое богатство и полтинника не жаль, — он игриво ущипнул губернаторскую ягодицу. Как звать-то тебя, подруга?

— Маша, — брякнул наугад губер, зачем-то походя осквернив имя своей возлюбленной.

— Слышь, Масянь, давай-ка для начала дербалызнем по маленькой за знакомство! — крепко прихватив Ника под локоток, бизнесмен увлёк его в направлении ближайшего бара. Опрокинув в себя у стойки стакан вискаря, Хитров уставился в лицо Никифора бычьим взглядом.

— Не обижайся, но на кого-то ты, подруга, реально смахиваешь…  — Черных напрягся и в один глоток осушил свой стакан. — Ага, понял! — Иван захохотал, хлопая себя по ляжкам. — Да ты ж вылитый наш губернатор Черных. Тьфу, мудило, либераст херов! Завод органических удобрений, считай, из-под жопы у меня выдернул. У меня, у Ивана Хитрова! Да наша семья — русские купцы в восьми поколениях. В честь Хитровых был назван рынок в Москве и аэропорт в Лондоне. А тут какой-то заезжий дерьмокрад, либерал-губернатор… Обидно, ты меня понимаешь, пупс! — он разлил остатки скотча по стаканам и, изобразив брудершафт, смазал Никифору помаду на губах.

— А знаешь, я что придумал? — воодушевился бизнесмен, скручивая горлышко второму флакону. — Давай я буду звать тебя Никифором. Кладу полтинник сверху, а ты должен отвечать мне: «Рады стараться, ваше степенство». Запомнил? Ох, как мне приятно будет впердолить Черныху!

По мере того, как Хитров напивался, Нику пришлось выслушать ещё немало лестного о прежнем руководстве страны и о себе в частности.

— Слава богу, теперь всё — докукарекались пидоры. Петина, главного мазурика, упекли-таки в мавзолей. Не-ет, что ни говори, а государыня — девка правильная, дай ей бог здоровья! — разглагольствовал на весь зал пьяный купец. Для Никифора всё это было новостью — в своих скитаниях по островам он даже не подозревал о переменах в политических реалиях России. Увы, чтобы не выйти из образа, пока приходилось слушать и помалкивать.

«Вот пойдёт в сортир — налью ему в стакан клофелину!» — мелькнула под зелёным паричком злая криминальная мысль. «Нет, позже. В номере. Надо его как следует напоить — глядишь, до «рады стараться» дело и не дойдёт…».

Хитров между тем продолжал выворачивать перед ним пьяное нутро.

— Вот ты прикинь, Никифор! Мне этот их кризис — тьфу! У меня бабки крутятся в Европе, в ночных клубах. Ну, и там по мелочи — наркота, шлюхи — извини. Но у меня — веришь, нет? — по родине тоска, как берёзку увижу — выть хочется. А как я в Москве покажусь? Чем поклонюсь государыне? На меня ж дело уголовное завели суки-либерасты. Приеду — а меня заместо баронского титула — да в кандалы! Вот и не еду.

— А что государыня — подарки любит? — осторожно осведомился Черных.

— Ну, не деньгами ж мне царице-матушке взятку совать! — замотал головой пьяный Иван. — Их у неё, родимой, всяко больше, чем у меня. Нужен какой-то, понимаешь, жест! Что-нибудь этакое! — он неопределённо повертел в воздухе пальцами.

— Слушай сюда! — горячо зашептал ему в ухо Никифор, — Есть идея. Как насчёт медведя?

— Медведя? — бизнесмен уставился на него тупым взглядом. — Да здесь проще слона купить! И на хрена в Россию из Таиланда тащить ещё одного медведя?

— Ты не понял. — Черных произнёс трагическим шёпотом:

— Имеется олимпийский медведь! Тот самый.

— Сделано в Китае? — сощурился Хитров.

— Медведь родной, кремлёвский заказ. Восьмидесятый год выпуска.

— Колоссально! — трахнул ладонью по стойке Хитров. — Если только не врёшь. Вот это я понимаю, царский подарок, едрёный корень! Сколько за него хотят?

— Медведь формально принадлежит мне. Но сейчас он, как бы это сказать — на хранении у одного знакомого. Он тоже бизнесмен, я думаю вам с ним удастся поладить. Его зовут Цзю.

— Конопляныч? Да мы с ним на раз-два добазаримся. Поехали!

— Прямо сейчас? — Никифор кинул косой взгляд в зеркало.

— Делу время, потехе час. Твой стольник от тебя никуда не уйдёт, Маняша. Кстати, сколько просишь за медведя? Только чур — не буреть!

— Уж лучше зови меня Никифором, — поморщился Черных. — Моя цена — два билета бизнес-классом до Москвы.

— Свой брат, патриот! Уважаю! — одобрил Хитров, целуя его в дверях по-брежневски — троекратно, взасос. — Такси! Отель «Хилтон», — да пошевеливайся, шимпанзе!

Следом за сладкой парочкой от сквера отчалил розовый скутер с малышкой Шом-пу за рулём.

Они подоспели как раз к окончанию бойни. Маша, вломившись в номер с пожарной лестницы, уже расстреляла весь боезапас по охране, и теперь действовала сапёрной лопаткой, с боевым визгом кроя черепа. Лейтенант королевской полиции попытался загородиться стулом, но лопатка, описав восьмёрку в воздухе, со свистом перерубила ему голени. Следующий удар шанцевого инструмента практически отделил голову от тщедушного тельца. Цзю кошкой прыгнул к серванту, где хранился его верный «глок». Маша швырнула ему в голову вазу эпохи Мин, но авантюрист, взметнувшись в воздух, сделал сальто и очутился посреди комнаты лицом к лицу с ужасной амазонкой. На секунду они замерли, сверля друг друга взглядом, а потом комнату наполнило балетное мельтешение тел, столь обычное для китайских фильмов, но почти не встречающееся в этой серой реальности… Цзю порхал в воздухе смертоносной бабочкой, Маша змеёй стелилась по ковру. Лопатка тут и там рассекала воздух, периодически переходя из рук в руки.

Никифор и Иван Хитров ошеломлённо замерли в дверях. Олимпийский Миша поощрительно улыбался сражающимся из угла. С улицы донёсся сверлящий вой сирен — это гостиничные доброхоты уже вызвали полицию.

— Ну, чего застыли? — Маша, перешагнув через труп Цзю с разваленным напополам черепом, повернулась к Никифору и Ивану Хитрову. С сапёрной лопатки красной соплёй шлёпнулся на ковёр сгусток крови.

— Тащите на балкон! — Никифор, кряхтя, ухватил было тело под мышки. — Да не его, идиот — медведя!

Кантуя олимпийского Мишу к балкону, Ник заметил на его спине расстёгнутую молнию — покойный наркоделец успел-таки подсуетиться. Маша принялась выкидывать из медвежьего чрева толстые пакеты с белым порошком.

— Внизу полиция. Бегите наверх, а оттуда спускайтесь лифтом. Встречаемся в роще у храма Золотого будды.

Губернатор и бизнесмен, подчиняясь её властному тону, кинулись из номера по коридору к лестнице, а Маша, пристегнув парашют к дюралевому кольцу на медвежьем загривке, с разбегу перевалила бурую тушу через перила — и в обнимку с ней кувырком полетела вниз с девятого этажа. Когда до земли оставалось метров десять, парашют расхлопнулся. Она почувствовала рывок вверх — и, спружинив коленями, приземлилась на заднее сиденье «хаммера», припаркованного под балконом.

Машина неожиданно резко взяла с места. Маша, выкарабкавшись из-под медведя, с удивлением обнаружила на водительском сиденье дюжего рыжеволосого детину в НАТОвской форме.

— Куда едем? — осведомился водитель по-немецки.

— Если у меня есть выбор, — ответила Маша, то для начала неплохо бы избавиться от хвоста. Сзади — кукла на розовом мотороллере.

— Ферфлюхте педерастен! — процедил сквозь зубы фриц, разворачиваясь на пятачке. Тяжёлый армейский джип, набирая скорость, устремился на таран скутера. Глаза у малютки Шом-Пу расширились от ужаса, литой бампер подкинул её в воздух, и она с визгом приземлилась на полосатый тент, натянутый над фруктовым лотком, напоследок подпрыгнув на нём, как на батуте. Искорёженный скутер пушечным ядром влетел в ювелирную витрину.

— Хорошая работа! — похвалила Маша. — А теперь, может быть, всё-таки скажете — кто вы, и почему вдруг решили помочь беззащитной женщине?

— Курт Гибель, — ухмыльнулся пилот. — Вообще-то, это моя колымага. Вот здесь — он ткнул пальцем в щиток, — на всех машинах сил НАТО имеется JPS-пеленгатор. Так что никакой мистики. А помогать беззащитным — мой долг солдата.

Маша в порыве благодарности обвила шею немца руками и влепила ему в губы сочный поцелуй. Курт собрался уже развить знакомство поближе, облапил её и хотел перетащить к себе на переднее сиденье, но получил шлепок по рукам.

— К этому вопросу мы ещё вернёмся, — пообещала Мария. — А сейчас будем соблюдать конспирацию.

С этими словами она выгребла из олимпийского Миши остатки наркоты и, уютно уместившись клубочком в его вместительном чреве, застегнула молнию изнутри. За этими манипуляциями с интересом наблюдала, распластавшись на своём полосатом тенте, оставшаяся безлошадной, но непобеждённой крошка Шом-Пу.

— Едем к храму Золотого Будды! — раздалось из олимпийских недр медведя.

Тем временем напряг между членами экспедиции достиг своего апогея — в соответствии с наилучшими ожиданиями сэра Бороффа и Петры Скандалли.

Макс Стечкин, расстреляв по пустым бутылкам обойму выданного государыней «Магнума», и не попав ни во что ни разу, впал в глухую депрессуху, сплюнул на снег и отправился в чернолесье — с горя облегчиться по-большому. Мандализа не удержалась — прицелясь один раз с локтя, твёрдо выбила из своего проверенного «парабеллума» пять из пяти. После чего присела, скрестив ноги медитативным кренделем, к костру, где Маргоша уныло перемешивала тушёнку в котле с макаронами. В лесу быстро темнело.

— Не грусти, бэйби! — коричневая мисс обняла за плечи юную подругу и принялась утешать её, умело действуя как нежными пальцами, так и медовыми речами. Девушка не осталась равнодушна к дружеской ласке — её коротко стриженая головка прильнула к груди искусительницы, носик захлюпал.

— За что он со мной так! — обиженно разревелась Маргоша. — Первый раз в жизни влюбилась — а тут он с этой пидораской… Изменщик! Ну, ясно — я же блядь тупая, вокзальная, — а он весь из себя — писатель, постмо… дермо!

— Постмодернист. А ты ему тоже измени! — посоветовала искушённая в любовных делах Гречиха.

— С толстяком гороховым? — Маргоша подняла на неё зарёванное детское личико. — Я уже подумала. Ага! А царицка узнает?

— Так мы ей и сказали! — заговорщицки подмигнула подруге Мандализа. На том бабы и порешили своё. «Надо всех этих русских перессорить окончательно — до цели уже меньше полста камэ», — коварно потирала про себя обезьяньи ладошки коричневая бесовка, как вдруг тьму разорвала автоматная очередь.

Похлёбка из пробитого пулей котелка, шипя, затушила уголья костра — разом стало не до интриг. П.Е. Левин, в кальсонах и очках, отшвырнув ноутбук, кубарем выкатился из палатки и, выставив перед собой в темноту леса кривой — (чего уж там, мерси, сэр Борофф!) — ствол револьвера, замер за пнём. Очередь повторилась левее. Платон два раза пальнул на вспышку — разумеется, в молоко.

— Девки, в машину! — сорванным голосом крикнул он, переползая за соседний куст. — Марго за руль, Лиза к пулемёту! Живо пошли!

И писатель открыл беспорядочную стрельбу, в то время, как две тени под прикрытием его огня метнулись от костра к вездеходу. Перед машиной между дамами вспыхнула короткая драка за места.

— Сама брысь за руль, ветошь пыльная! — с неожиданной силой отпихнув Мандализу коленкой, Маргоша запрыгнула на заднее сиденье и, высунувшись из люка, дослала патрон в патронник — как учил в школе светлой памяти военрук Вячеслав Михалыч. На этот раз автоматные выстрелы разорвали темноту сзади — враги окружали. Запомнив направление вспышек, Маргоша развернула на станине тяжёлый ПК и, припав глазом к прицелу ночного виденья, стала короткими и точными очередями поливать сектор обстрела. Вот один враг в окуляре, взмахнув руками, ткнулся головой в сугроб. Второй попытался перебежать за дерево — и покатился, скошенный очередью, с горы в ручей:

— На, получи!

Разрумяненная Маргоша, перегнувшись в салон, крикнула:

— Рули к костру! Подберём негодяя, — и вновь прильнула метким глазом к уютному ободку прицела. Мандализе ничего не оставалось, как подчиниться. Левин рухнул, тяжело дыша, на заднее сиденье.

— Где Макс?

— Не знаю. Сказал, что плохое настроение, пошёл за кусты помыть руки, — политкорректно отвечала бывшая госпожа госсекретарь.

— Вот блядь! Марго, ты в свой окуляр что-нибудь видишь?

— Глянь сам. А, ты ж слепой постмодернист! Короче, их здесь гоблинов семьдесят, не меньше. Макс — не Макс, хер разберёшь. Ну, что — типа, стоим насмерть? — задорно крикнула девчушка, продолжая, припав к окуляру, поливать из пулемёта наступающих врагов.

Платон, со слезящимися от порохового дыма глазами, обняв её, высунулся наружу.

Решение было тяжёлым, но неизбежным. Он ещё раз крикнул в темноту:

— Макс! Мы здесь! — в ответ громыхнуло со всех сторон, одна пуля рикошетом срезала ему кончик уха. Левин, с детства боявшийся крови, поднёс липкую ладонь к близоруким глазам.

— Марш в салон! Я сам, — прошипел он, спихивая Маргошу вниз и перепачкав кровью её волосы. Потом скомандовал Мандализе:

— Курс норд — дави на газ!!!

Мотор взревел. Силуэты врагов в прицеле ночного виденья сзади и по бокам расплывались в глазах литератора светящимися фиолетовыми пятнами, «хаммер» мчал сквозь ночной сказочный лес, держа курс прямиком на Полярную звезду — и Платон топил указательным пальцем стёртый от частого употребленья спусковой крючок, поминая добрым словом опыт в дебильных компьютерных играх-стрелялках всякий раз, как удавалось завалить очередного монстра.

Вскоре сосны расступились, враги, живые и мёртвые, остались позади — и он, тяжело рухнув на сиденье, вперил пустой взгляд в лобовое стекло, по которому хлестали сырые хлопья метели, тая и стекая с него ручейками, словно слёзы небес.

«— Скольких братьев своих убил ты сегодня, Каин?

— Кто их считал, Господи. Я не сторож братьям.»

— Бес попутал! Казни — но выслушай, царица-матушка! — Сырков рухнул на колени и лукавым змием пополз по ковру, изображающему карту Евразии, к трону Лариски, тщась расцеловать шитую жемчугом золотую туфельку. Дядько Лев Николаич, на правах камергера, сидел по правую руку от государыни, одобрительно пуская губами пузыри, ермолка Мономаха съехала на ухо — запой не дружествен старческому маразму, и кремлёвский лекарь Черезов его об этом уже предупредил.

— Как тебе и в голову-то пришло, смерд? В глаза глядеть! — Ларсик нарочито перегибала палку — вчера мерзавец Гришка Скоцкий был замечен за шашнями с рыжей санитаркой из обслуги мавзолея, так что Изяслав Ильич за самовольство отхватывал теперь звездюлей по полной — в качестве мужа и принца-регента.

— Не вели казнить — всё для тебя, родная. Агнесса эта — крутой спец, киллер экстра-класса. Как только выполнит задание — мы её устраним. Я должен блюсти интересы страны и тебя — а твоя Петра, — извини, только мутит воду, у неё свой интерес…

— Вот только Петру сюда не впутывай, чмо болотное! Моя Петруся — это не твоё тупое кровавое гебьё, она всё про всех узнаёт, и сразу же мне докладывает. Ладно, что у нас с дарами?

— Купец Хитров кланяется медведно.

— Как кланяется? — государыня изволила распустить в улыбке полные губы.

— Медведно, — Сырков рад был удивить её величество красным словцом. — Сие выражение государь Иоанн Васильевич Грозный ввёл в обиход — опальных бояр травили собаками, «зашив медведно» — то есть в медвежью шкуру.

— И чего ему, паразиту, неймётся? Купцу, понятно — не Грозному.

— Дело просит закрыть. Вывез в лес и закопал семью Блевштейн в 2009-м, переписав на себя всё их имущество. Прихватил денежки — и скрылся в Черногории.

— А медведность-то тут к чему? Отрубить башку на Лобном месте, и вся медведность!

— Отрубилихуюголову! — бормотнул себе под нос князь Романов-Парижский, пуская слюни на камзол.

— Да он, сволочь, медведя олимпийского в Кремль приволок. А княгиня Баблуани по телевизору уже растрынделась, сучка — дескать, Миша-80 — символ великой эпохи, и такие купцы-патриоты — соль русской земли. Да, там ещё с ним Никифор Черных и Мария Чубак нарисовались — с этими что делать?

— Топориком, топориком! — заёрзал великий князь, скрытно выпуская газы в подушечку-думку.

— Заткни пасть, кретин! — прошипел Изя. — И не воняй!

— Черных — это толстяк, что губером был в К. — я ничего не попутала?

— Он самый.

— Интересный мужчинка! — мстительно протянула Лариса Первая. — А Чубак — уж не дочурка ли того потного жулика? Что у Черныха в спаленке прибиралась?

— Она.

— Может, и правда — казним хором всех троих показательно на Лобном месте? Что скажешь, дядюшка?

— Орденок бы мне, доченька! Почётного легиона, или уж, на худой конец, Подвязки…  — выпав из темы, плаксиво забормотал дядько. — Первый-то скрали у меня — недели не проносил.

— В огороде бузина, а в Киеве великий князенька! — ударила его веером по губам царица, развеселясь от стариковской глупости. — Будет тебе орден, не ссы в компот!

— Там повар ноги моет, — с солдатской прямотой докончил Изя. — Впрочем, как говорится, устами владельца глаголет истина. Новой России нужны новые атрибуты. Давай-ка учредим уже что-нибудь национально значимое — он задумчиво прикрыл глаза. — Вставим по гланды старой даме из Альбиона. Стой, ты куда, глупенькая? Я ей тут рождаю национальную идею — а она…

— В сортир, если это имеет национальный конспекст! Прокладку поменять.

— Прокладку, говоришь? Зайка ты моя! Прокладка — это круто. Только в следующий раз лучше говори «контекст». «Конспекст» тоже хорошее слово — но оно, к сожалению, ничего не обозначает.

Сырков недаром славился, как мастер нетривиальных ходов. На следующее утро все СМИ Российской империи уже трубили о назначении великого князя Романова-Парижского почётным кавалером и магистром вновьучреждённого указом Ея императорского величества Ордена Прокладки. Европа напряглась в непонятке — зато свои забегали. Очередь из московского жулья и поп-идолов мигом выстроилась вперёд на месяц — каждому мечталось засветиться в телевизоре среди первых с имперской цацкой в петлице. В казну от претендентов потёк доход — князь Изяслав был автоматически прощён и возвеличен.

А госпожа Скандалли, в бешенстве сжимая кулаки, тщетно вызывала по спутниковому Мандализу Греч, чтобы предупредить о надвигающейся опасности в лице Агнессы. Прослушка перехватила разговор Сыркова с киллершей, и болтливой Лариске в спальне Её преосвященства влетело по мягкому месту плёткой так, что после три дня ёрзала на троне.

— Петра, я могу спросить — что там у тебя происходит? — голос Эфраима Бороффа не предвещал ничего доброго. Не мудрено — герр Питер всю ночь без сна метался по ангару, а ближе к утру, вопреки всем заклинаниям современной позитивистской науки, снёс яйцо. Оно было размером с хороший надувной шарик, и скорлупа его казалась мягкой. Под ней к тому же что-то, если приглядеться, шевелилось — Питер был сильно возбуждён, и войти к нему в ангар никто не решался. Это всё было настолько дико, что Председатель мирового правительства похерил на время свою липовую инвалидность и принялся, обхватив руками лысину, бегать по бункеру. Утром Израэль принёс распечатку — вести из далёкой Москвы тоже напрягали. Отец Пёдор зачем-то объявил Крестовый поход, и теперь несколько сотен дурковатых марамоев, обрастая по пути, как снежный ком, надвигались на столицу. Хватило бы, в сущности, одного бомбового удара с воздуха — но вопрос-то в другом — кому выгодно? Пёдор — креатура Петры, с неё и спрос. Возможно, это бабья блажь — дура просто обнюхалась кокса, такое случалось. В довершение невзгод у розового слона Ганнибала в 9-50 по Гринвичу случился понос, и он обдристал израэлеву распечатку едко и вонюче. Борофф в сердцах даже влепил ему ладонью по заднице, о чём впоследствии горько жалел — питомец глянул на него в ответ чёрными глазками как-то по-особому пристально и недобро.

— Я не слышу внятного ответа, Ваше преосвященство. К чему весь этот балаган — что ваш Пёдор забыл в Москве? Своих дебилов там мало?

— Дебил дебилу рознь, — резонно заметила госпожа кардинал. — Вы, сэр, простите меня — семит, и не вам понять глубину мятущейся русской души.

— Что такое? — сэр Эфраим задохнулся от возмущения.

— А то, что через пять дней коронация. И кто будет венчать на царство? Может, главный раввин Жмеринки — или муфтий Чечни?

— А ортодоксы у вас там что — совсем перевелись?

— Не стоит о грустном. Отец Пёдор — лучшее из всего, что есть на сегодня.

— Делайте, как знаете, Петра, — вздохнул Борофф, — вам на месте виднее.

— Не хочу быть навязчивой, сэр — но что у вас с голосом? Вы, случаем, здоровы? Может быть, стоит поставить пиявки, или клизму?

— Тут без клизмы всех несёт. Вы помните петуха Питера, моего питомца? Так вот, он — представляете — сегодня снёс яйцо.

— Яйцо? Герр Питер? — госпожа Скандалли подпрыгнула на кресле. Сбывались глухие пророчества древних — Яйцо судьбы, Чёрный бриллиант и, наконец, мифологический элемент «Q» — всё одно к одному, сакральная триада замкнулась. Конец света близился неотвратимо, время направлять поток судьбы в русло Истины.

— Пёдор? — она принялась лихорадочно тыкать пальцами в кнопки телефона.

— На связи, эчеленца, — раздался недовольный голос Преосвященного сквозь муть космических помех.

— Что там с Марией Чубак?

— Фирма веников не вяжет. Чубак в Кремле.

— Как — в Кремле? И ты молчал, обсосок этакий?

— Сами вы обсосок. А я — воскресший, за мною идут толпы блаженных, попрошу не кощунствовать!

— О-кей, поговорили. Засунь своё блаженство поглубже в зад. Даю отбой — а через полчаса прилетит бомбардировщик «Стелс», и от всей твоей святости останется мокрое место. Как раз хватит времени помолиться за упокой. Чао, святый отче!

— Это шантаж! — визгливо закричал отец Педор. — Не имеете права!

— Не имею, — вздохнула госпожа кардинал. — Но самолёт уже рулит к заправке.

— Чёрный бриллиант тамплиеров умрёт вместе со мной! — горделиво ударил себя в грудь святой отец. — Ибо только мне открыта вся правда о нём.

— Ладно, не кипешись! — сбавила обороты Петра. — Просто буреть со мной не надо. Бросай своих блаженных — вечером жду тебя в московской резиденции Ватикана. Есть жирная тема — будешь венчать на царство государыню всея Руси.

— Моника! Карету мне, живо! — Преосвященный от волнения закусил фальшивую бороду.

Вскоре процессия юродов исчезла в кружеве метели — отец Пёдор нюхнул из табакерки и расслабился на заднем сиденье джипа. Св. Моника давила на газ, объезжая по карте навигатора взорванные мосты.

— Как назваться? Патриарх? Уже было. Папа? Слишком фамильярно, не хочу. Надо будет посоветоваться с Петрой, она придумает…

За этими приятными мыслями Пёдора сморило — очнулся он уже на блокпосту у пересеченья с МКАДом. Быстро темнело — машина с Преосвященным въехала на территорию посольства Ватикана, озарённая мертвенным светом круглой багровой Луны.

Ярко сияли в лазури луковицы Василия Блаженного. За ночь подморозило — а к полудню тут и там уже стучала по брусчатке капель, и Лобное место обросло плакучими сосульками.

— Остерегись! — толпа шарахнулась, и сотня опричников с нагайками живо выстроилась по обе стороны образовавшегося прохода. Граф Скоцкий, скрипя эксклюзивными мягкими сапожками на низком каблуке, поднялся на возвышение и возвестил в микрофон — модулированный голос громом раскатился по площади:

— Милостивым указом Ея Императорского величества и в связи с завтрашней коронацией! Всем ворам, коим назначено было на сегодня — посажение на кол заменяется на битьё жопяных телес…  — по толпе прокатился стон разочарования — многие позанимали места на бесплатное анал-шоу с ночи и с немалою переплатой барыгам.

— Цыц вы! — прикрикнул Гришка на народ, — Молвить не дадут!... Жопяных телес, а следом всенародное поругание!

— Это как понимать, ваше сиятельство? — раздались дерзкие выкрики из толпы. — Матом их, что ли, пидоров?

— Ну, матом — некультурно, — осклабился Скоцкий. — А вот овощебаза имени Ярослава Мудрого жертвует нам на воров КамАЗ гнилых помидоров. И от Союза русскаго народа — пять молоковозов водки на сугрев души! Короче — гуляй, Рассея! Разговаривай, Москва!

Граф Григорий простёр руку в сторону мавзолея Петина — на площадку перед оным уже, настойчиво сигналя, втягивалась автоколонна в сопровождении эскорта мотострельцов. Часть народа, бурля, устремилась поближе к халяве. Вскоре наполненные пластиковые стаканчики уже передавали друг другу по всей площади, а толпа заметно оживилась.

— Ведут дерьмокрадов! — разнёсся радостный гул. На Лобное место государственных воров взводили по одному. Там над ними священнодействовали в красных рубахах известные палачи братья Карапузовы — в прошлом телеведущие аналитического ток-шоу «Глаз народа». Младший брательник — Алёша — рывком сдёргивал с приговорённого портки и валил на плаху — а старшой Иван с молодецким уханьем принимался охаживать холёные окорока опального боярина резиновым шлангом — иного любя, вполсилы — а коего и с оттягом, до кровянки. Затем граф Скоцкий зачитывал следующую фамилию из списка и причитаемое число ударов — и всё повторялось, перемежаясь шутками юмора.

— Зиновий Торфушкин, торговый дом «Дума». Пятьдесят горячих!

— Мало! — ревела толпа.

— Будя! — милостиво улыбался граф, — Помидоры вам на что? Генерал Пархатов, ОПГ «Лубянка»… Сто!

— На кол! В прорубь! Свободу Пархатову!

— Овняев, ООО «РПЦ»…

— Шланг в дупло!

От выпитой водки и воплей поротой кодлы народ потихоньку начал заводиться. По знаку графа Григория в толпе принялись шнырять долгоногие красные девицы из эскорт-агентства «Едримая Россия» в трёхцветных колготках и кокошниках, с лотками, полными гнилых овощей. Брали, ясно, с запасом — кто закусить со здорового краешку, а кто и деткам в дом — кремлёвского гостинчика. Каждого пятого эрзац-девушки одаривали к тому же бонусным поцелуем, привнося в действо эротический подвох.

Официальная экзекуция шла, однако, к завершению — граф Скоцкий, приблизив бумагу к лицу, зачитал последнюю фамилию из списка:

— Никифор Черных. Либерал-губернатор… Ну, ему всего-то тридцать резиновых. Несолидно даже, братцы, а? Этакому борову!

— Упс! — в морду Никифору влетел умело пущенный кем-то гнилой томат.

Сквозь красную пелену Нику на секунду померещился в толпе искажённый лик законной супруги Эммы.

— Эта ещё! Сгинь! Чур меня! — он сморгнул ресницами мелко-склизкие помидорные семечки.

— Как бы не чур! Дети твои — чур. Получи!

Далее овощи посыпались таким шквалом, что он уже перестал что-либо соображать, лишь успевая загораживать ладонями глаза. Со сдёрнутыми Алёшей Карапузовым ниже колен штанами бег его с Лобного места напоминал бег в мешках в пионерлагере — следом за Никифором сквозь толпу ломанулись и прочие опальные бояре. Народ расступался, но в основном не из сочувствия, а чтобы было место для размаха — эх, раззудись, плечо! В целом потеха пришлась москвичам по нраву. Злобы не было — так, отвесить напоследок поджопника по голому месту, да пустить гнилой помидор вослед тёмному прошлому.

Вскоре беглецы уже были опомидорены с головы до пят — а государыня всея Руси, поутру взгрустнувшая было с бодунца, уже заливалась задорным хохотом с трибуны мавзолея (впрочем, госпожа кардинал, находясь постоянно при высочайшем теле с безучастным выражением на лице, время от времени озорно щекотала ей лебединым пёрышком в чувствительнейшем месте.)

Но неожиданно во всенародной потехе произошёл пердимонокль. Потеснённая оголтелой толпой, опричная стража мавзолея предпочла куда-то слинять от греха — и заляпанный помидорами Никифор, сам себя не помня, беспрепятственно вломился кабаном в святая святых.

В склепе царил люминесцентный полусумрак. Хрустальный саркофаг с телом национального лидера словно бы парил над чернотой, в которой ему вдруг смутно привиделись какие-то провода… Черных с размаху рухнул на гробовое стекло. И тут случилось самое жуткое, невообразимое. Узко возле носа посаженные рыбьи глаза мёртвого диктатора — раскрылись. Почти полсекунды они пребывали бессмысленными, потом в них зажглась знакомая искорка тяжеловесной чекистской иронии.

— Никифор бля Черных,…  — опознал его сквозь стекло мертвец.

— Я самый, Василий Васильевич! Извините за внешний вид! Бунт, беспредел полный. Быдло-с! Вы бы встали, давайте я стекло разобью! — он принялся суетливо оглядываться вокруг в поисках тяжёлого предмета.

— Швайг! — поморщился труп. — Москву просрали. А нагнись-ка сюда ко мне, пониже. Вот так — шепну чего важное, трупное… Будет, как я скажу!

Вика с Антоном на броне окончательно окоченели, а странный танк всё ломил и ломил сквозь тайгу по каким-то просекам.

— На север забирает! — определился по солнышку Красков. — Нам туда не надо.

Они ехали уже третьи сутки, на привалах экипаж отмалчивался, и было непонятно, куда их везут, и в каком качестве. Пленные — не пленные? Попутчики? Заложники? Бежать-то всё равно некуда — во все стороны лес стеной. Наконец машина фыркнула и замерла возле каких-то заснеженных развалин.

— Пойди, глянь, что там! — дед Буржуй махнул рукавицей в сторону руин. Антон коряво сполз с брони, почти не ощущая затёкшее тело, и побрёл, взрывая берцами целину, искать вход.

— Чисто!

Барак оказался брошенной лесопилкой — здесь и решено было ночевать. Дети занялись привычным делом — Анюта суетилась у костра, а черномазый бесёнок полез ковыряться в моторе. Воспользовавшись этим, Вика крепко взяла деда под локоток.

— Простите, не знаю, как к вам обращаться…

— Буржуем люди кличут, — буркнул старик. Вика хмыкнула — кого-кого, а буржуев она за жизнь навидалась — сама, можно сказать, та ещё буржуйка.

— Мосье Буржуа! Не согласитесь ли вы объяснить, наконец — на хера мы вам сдались?

— А я знаю? — отозвался загадочный дед. — Тут как масть выпадет.

— Если можно — поподробнее, — Вика заметила, что пародирует бывшую себя в роли телеведущей.

— Подробнее — мне твой мент, в натуре, вроде как на хер бы не нужен. Мне с ним, по понятиям, на одном поле срать западло. А с другой стороны — тоже боевая единица.

— Ну, а я? Зачем меня у бандюков отбивали?

— А поиметь тебя хотел.

Вика, сощурясь, окинула презрительным взглядом его плюгавую фигурку.

— Да теперь, по ходу, вижу — не судьба.

— Ну то-то же. А вы, я погляжу, шалунишка, Буржуа?

— Тьфу ты! — старый вор в сердцах сплюнул в снег. — Да на бабки я тебя хотел поиметь. На связи твои кремлёвские. Всосала? А теперь всё, хана.

— Что — хана?

— Всё. Накрылись твои миллиёны медным тазом. А связи твои в мавзолее под стеклом преют. Так что на хера я с тобой вожусь — и сам не пойму. Таскать — геморрой, а бросить жалко.

— Типа, как чемодан без ручки? — на глазах у Вики выступили слёзы горячей обиды. Такое ей о себе слышать было в новинку. — А что, деньги маменькины что ли все крякнули? Все-все? Не, ну, у меня же ещё в Лондоне квартира есть. И вилла на Ривьере…

— А кто тебя держит? — пожал плечами старик. — Бери своего мента в охапку и шлёпай с ним на Ривьеру. Во-он по той кривой ёлке ориентир — а дальше всё прямо, и Ривьера.

Сердце Вики сжал тоскливый спазм страха. В лесу быстро темнело. Где-то далеко за пригорком раздался оживлённый диалог автоматных очередей, следом зарокотал пулемёт. Костёр в бараке показался ей единственным островком жизни, затерянным среди парсеков холодной и враждебной вселенной.

— Не бросайте меня…  — пролепетала Вика дрожащими губами, — Пожалуйста!

— Прошу к столу — вскипело! — раздался от костра звонкий голосок Аньки.

— Идём уже! — Буржуй хлопнул Вику рукавицей пониже спины. — И больше не ныть. Сама напросилась.

— Дед, а спирт-то тю-тю, — раздался от бронированной туши вездехода крик негритёнка. — Резервный бак пробит.

— Херово! — дед сунул палец в пулевое отверстие и облизал. — До места не дотянем.

— Гляди, тут опилок зато море.

— Загружай опилками, — вздохнул дед, — Пассажиров возьми в помощь.

Следующие полтора часа Вика и Антон были заняты тем, что перетаскивали из кучи и загружали в урчащий реактор смёрзшиеся серые комья опилок. Ванька, заварив бак, улыбнулся им фортепьянным оскалом зубов.

— Повезло вам, однако!

— Чего повезло-то? — Антон разогнулся от кучи, утирая со лба пот.

— Повезло, что здесь лесопилка, а не свиноферма.

— А что, ваш танк и на дерьме поедет?

— Да хоть на чём! — захохотал весёлый арапчонок. — Ворону сунь — на вороне поедет. Даже на мусоре поедет… Если с него звёздочки спороть!

— Слышь, генацвале! — Махача как будто бес под ребро подпихивал, пока они лежали за бараком лесопилки. — Я её убью, ты понял? Завалю срань господню!

— Зачем так говоришь, батоно? — отозвался туповатый, но, по своим понятиям, мудрый и во всё въезжающий Лаврентий. — Агнесса — моя баба. Если Агнессу хочешь трахать — ты меня сперва должен завалить, кацо. Сможешь? Тогда она тебе будет член ласкать. Если будет…  — Толстые губы абрека растянулись в самоуверенной усмешке. — Я женщиной не делюсь, ара, даже с братом, учти.

— Вах, ты не понял. Я не её — я Ларисо убью! Я её зарэжу!

— Ларисо какую? Ты…

— Да ту самую, царицу московскую. Ларсик-джан зарэжу. Что — остолбенел, да? Она — моя женщина.

Повисла пауза.

— Слушай, Махач… Ты или лох, или совсем умом плох. За цареубийство знаешь, что бывает?

— Что?

— На кол задницей сажают.

— На чей? — напрягся Гоча.

— Гришки Скоцкого — хотя бы… Мало?

— Глупец ти в барсовой шкуре! — закипятился Шарикадзе, брызгая слюной, — Ларисо миня любит! Я приеду — и сразу царь буду, а этих Гриш всех — на хер с пляжа, слюшай! Миня на кол? Нэ верю! Нэт! Где уже твоя Агнесса? Я замерз и какать хочу.

— Терпи, джигит! — за кустами воцарилось напряжённое молчание. Гегечкория повёл носом.

— А, черт с тобой. Давай, сри — только по-быстрому.

Мороз прихватывал пальцы рук, быстро спустивших ватные штаны до щиколоток. Гоча закряхтел — но неожиданно сам для себя ощутил вдруг потерю времени и пространства, завертелся в воронке и начал проваливаться по тоннелю в невесомость. Удар рукоятью револьвера пришелся ему как раз под основание продолговатого мозга — Максим Стечкин, как и все мы, чему-то учился в этой жизни понемногу…

— Гоча! — заволновался Лаврентий. — Гоча, ты какаешь?

— Тихо, свинья! — ему в затылок упёрся холодный круглый ободок револьверного дула. — Откакался Гоча. — Руки в гору!

Маша Чубак, ведомая злой волей Чёрного бриллианта тамплиеров, пробиралась пустыми коридорами бывшей администрации Президента в нижний, подземный этаж. Там в мрачных кремлёвских катакомбах в незапамятные времена располагались усыпальницы великих княгинь Московских, а после падения советской власти свалили архивы Президиума Верховного Совета — было где затаиться. Наверняка имелись оттуда и далеко тянущиеся в неизвестность подземные ходы. Старая охрана администрации, оставленная Сырковым, почему-то сама беззвучно распахивала перед ней двери — прибегать к насилию не было нужды. Легко добравшись до тяжёлой кованой двери, ведущей в архив, Мария буквально лицом к лицу столкнулась со стариком в чёрном кафтане опричника. Уже изготовилась для смертельного броска — но дряхлый страж, доверенный Изяслава Ильича, вытянулся перед ней во фрунт:

— Добро пожаловать, госпожа Агнесса! Желаете осмотреть архив? — он заворочал тяжёлым ключом в замочной скважине. Дверь распахнулась, и в лицо Марии пахнуло склепом. «Как он меня назвал? Агнесса? Кажется, меня здесь не за ту принимают», — она смело устремилась в освещённые трупным светом люминесцентных ламп катакомбы. Пробравшись сквозь километровые завалы слежавшейся совдеповской макулатуры, она очутилась в круглом сводчатом зальце, из которого вело несколько низеньких старинных дверей.

— Налево пойдёшь — коня потеряешь…  — всплыло в начитанном уме что-то шахматно-нравоучительное, но властный импульс изнутри прервал рефлексию — и рука сама дёрнула за кованое кольцо средней двери. Винтовая лестница вела вниз. И тут в голове полыхнуло из детства — как старая нянька шепчет ей страшным голосом: «Была у тебя, Машенька, сестрица, Агнессочка. Её разбойники уволокли. Если не будешь рыбий жир кушать, они и за тобой придут…». Тогда умненькая девочка подумала, что старая дура просто её шантажирует. Доложила отцу, няньку рассчитали, и всё забылось. А вот выходит — всё, да не всё. Ну, коли так — спасибо тебе, сестрёнка — выручила! Она отважно направилась ощупью на брезжащий вдали тусклый проблеск света.

— И воздвиг он под третьим Римом свой подземный, тайный град. И пришли к нему народы, и поклонились ему. И сказал им — туда все провàлитесь, пидорасы, к едреней фене, — и не поверили ему…  — Левин с трудом очнулся от навеянной ровным голосом лектора дрёмы. От работы киркой ломило всё тело. «О чём это он гундит? Начинал, вроде, с положения на Ближнем Востоке…».

— И воздвигли его изображения по всей земле и под землёй… Я вас не разбудил, товарищ Левин?

— Я не спал, просто задумался над услышанным, — как школьник, заоправдывался Платон, но товарищ Скутерморг, благожелательный старик с пухлым лицом, не слушая его, поднял с кафедры указку с металлическим шариком на конце. Левин сжался — но вместо удара по пальцам лектор принялся покачивать у него шариком перед глазами, что-то тихо бубня. Перед тем, как впасть обратно в транс, Левин успел отметить, что все в лекционном зале, включая попкарей-охранников, спят, а кое-кто к тому же во сне покачивает головой, наподобие китайских болванчиков. По коричневым щекам Мандализы из-под закрытых век протянулись блестящие бороздки слёз.

— Спите, спите, товарищи, во сне до вас глубже дойдут тихие слова правды о Легендарном Маршале.

Пробуждаясь от сладкой дрёмы, Платон подумал о том, как после отбоя он, если удастся, проберётся в пищеблок и получит от Маргоши свою порцию жалостной ласки и краюху вчерашнего хлеба с прокисшей капустой. Зал заворочался, шибая в нос едким трудовым потом пополам с махрой. Потянулись, стуча кирзачами, на плац.

— А теперь, товарищи, самый приятный момент. Сегодня суббота! А значит — большая перемена. Построились в колонну по два, руки на затылок. Песню запе-вай!

Колонна растянулась в направлении административного блока, выводя в такт шарканью на мотив «Прасковьи»:

Голова колонны замерла у подножья бронзовой фигуры с брыластым лицом лысого хомяка в пенсне. Возле постамента размещалась некая конструкция, отдалённо напоминающая незатейливый игровой автомат советских времён.

— Достать жетоны!

Проходя мимо автомата, каждый опускал в щель свой трудовой жетон, полученный в конце смены, и в ладонь ему падал жребий — кусочек засаленного картона с надписью химическим карандашом.

— Три наряда на кухню, — зачитывал вслух счастливец и передавал свой жребий старшему писарю — молодцеватому сержанту в скрипящей портупее.

— Следующий!

— На месяц попкарём! Йес!

— Что значит «Йес»? Дуй в каптёрку за обмундированием, уёбок. Следующий!

— Пендель от товарища… Ох, ё! — под смех толпы неудачник вылетел на пинке из строя.

— Следующий!

— Чего тормозишь! — Платона грубо толкнули в спину, он с трудом попал овальным жетоном в щель и принял в ладонь свой жребий.

— Ну, чего у тебя! Читай! — затормошили его сзади, ожидая очередной веселухи со стороны администрации.

— Особая миссия…  — нервозно озвучил перед строем Левин свою судьбу. По знаку подполковника Замова двое вертухаев, приняв его под локти, куда-то поволокли.

— Чё за миссия? Раньше не было, — зашушукались в толпе. Мнения разделились.

— Шлёпнут, по ходу, — изрёк кто-то авторитетный.

— Да не, очко долбить повели.

— Оборзели! Им что, баб мало, в натуре?

— Я говорю, в сортире лёд отдалбливать!

Однако никто из заключённых так и не приблизился к разгадке особой миссии П.Е. Левина.

Его оставили в комнате с застеленной шконкой и дали переодеться в чистое. Платон с наслаждением вымылся холодной водой с мылом и растёр шею и руки докрасна вафельным полотенцем. На керосинке закипал чифир, а рядом лежала почти полная пачка «Севера». По здешним меркам, тянуло на пять звёзд. Чудеса! Дверь скрипнула, и вошла Мандализа в коротком линялом халатике, с миской круто посоленных сухарей. Он оценил зрелую тяжеловатую стройность её бронзовых бёдер. Госпожа Греч, уловив ход его мыслей, сбросила халатик к ногам и, сделав шаг навстречу постмодернисту, без лишних слов впилась в его рот толстыми фиолетовыми губами и завалила на койку. В её широко расставленных глазах дьявольским огоньком плясал красный отблеск керосинки, а рот хрипло изрыгал во время соития английские богохульства. Потом они сидели у стола рядком и чинно грызли сухари, по очереди отпивая из кружки тёплый чифир.

— Что-нибудь удалось выяснить, мистер Левин? — шепнула она ему в ухо.

— Насчёт?

— Не валяйте Ванькью! Вы же, надеюсь, поняли, что этот лагерь — и есть цель нашей экспедишн. Тот самый бериевский секретный обджект.

— Что-то такое приходило на ум, — сознался Платон, вспомнив бронзовую фигуру Легендарного Маршала на плацу. — Но как им удалось сохранить весь этот совковый беспредел — ведь лагерь по документам давным-давно расформирован?

— По документам! — презрительно сощурилась Мандализа. — Я сама не поняла до конца, но, кажется, у них тут был какой-то путч. Революшн. Зэки с охраной поменялись местами. Не важно. Лучше поглядите в окно. Вас ничего не настораживает?

Платон выглянул сквозь решётку на залитый светом лагерный плац. Пожал плечами.

— Зона как зона. Я, конечно, не специалист…

— Откуда у них электричество? — подсказала мисс Греч.

— Ну, не знаю. Электростанция… Скажем, на торфе? В тайге ведь бывает торф?

— Тогда где труба? Никаких проводов наружу из зоны не ведёт, я проверяла.

— Вы хотите сказать… Неужели элемент Q? Они его используют? Эти придурки?

— Вот именно! Вспомните, что вы добываете у себя в шахте?

— Это называется продукция. Какие-то чёрные кристаллики…

— Есть возможность вынести образец?

— Трудно. На выходе обыскивают. Разве что… Если попкарь отвернётся, можно успеть проглотить. Это идея, завтра же попробую! Но где сама установка, и кто её обслуживает? — Платон загорелся игрой в шпионов, как ребёнок. Всё интереснее, чем тупо ковырять кайлом мёрзлый грунт.

— Скорее всего, бункер под административным корпусом. Говорят, что начальник лагеря у них какой-то странный, или святой… Днём никогда не выходит на поверхность. И вообще, считается, что он вроде русского сказочного персонажа… Ну, ремембэ, тот у которого смерть в яйце?

— Кощей Бессмертный? — страшным шёпотом подсказал Левин.

— Вот-вот. Иммортал. Оу, холи шит! — Мандализа, случайно глянув в окно, взвизгнула и прижалась к Платону. Он повернул голову и вздрогнул. На секунду ему почудилось, что сквозь решётку на них глядит мертвец. Виденье тут же исчезло — но в памяти его запечатлелся лысый безбровый череп, буравящий лагерную ночь страшными неживыми глазами.

— Послушайте, Лиза, а вы не в курсе, в чём заключается моя особая миссия? Ну, почему я здесь с вами? — Платон попытался заболтать свой страх чем-то посторонним.

— Какая-нибудь их факин идеолоджи, — пожала плечами мисс Греч, кутаясь в халатик. В это время в коридоре раздались шаги охранника, и Левин быстро сгрёб остатки сухарей в карман. Ржавый ключ в двери со скрежетом провернулся, и здоровенный попкарь с тупым кавказским лицом заполонил проём:

— Зэка Греч, на выход! Лицом к стене.

Когда Мандализу увели, в камеру зашёл второй вертухай.

— Зэка Левин, подъём! — Платон, среагировав на знакомый голос, поднял удивлённый взгляд. Перед ним в застиранной форме с синими погонами, улыбаясь, вальяжно покачивался с пяток на носки никто иной, как ефрейтор Максим Стечкин.

— Приятная встреча, Платон Еремеевич!

— И не говорите, разлюбезный, — напряжённо отвечал Левин, одёргивая робу. — Какими, осмелюсь спросить, судьбами?

— Да расслабься, всё под контролем, — Макс обнял заключённого и фамильярно похлопал его пониже спины. Этого делать не следовало — даже в более обыденной ситуации литератор не терпел амикошонства.

— Ну, колись — достал элемент? — беззастенчиво воняя съеденной тушёнкой, зашептал ему в ухо Стечкин.

— Разумеется, — сдерживая ярость, соврал Платон.

— Молодчина! И где он… Оно?

— Где-где — в Караганде! Мне что его, прикажешь в общем бараке хранить? Да выпусти ты меня, сволочь жирная!

— Значит, у бабы своей припрятал? У Маргошки на кухне? Или у Мандализы? Да нет, ты не такой лох, чтобы этой чёрной суке довериться. Точно, у Маргошки! Угадал? По глазам вижу, что угадал. Молчанье — знак согласья!

— Иди ты на хуй, Стечкин!

— Да не ссы, брат, завтра-послезавтра все вместе отсюда сдёрнем. А пока извини — велено отвести тебя в барак. А то мне ещё всю ночь — прикинь — на вышке куковать.

Обратной связи у засланцев не было — да и ни к чему им знать все намеренья руководства. Хорошо уже то, что охрана не обнаружила зашитых в одежду жучков — внедрение прошло как к себе домой. Агнесса слышала в наушниках, как Стечкин на вышке, крякая в воротник ветхого полушубка, материт промозглую погоду. Гегечкория, напевая себе в бороду «Арлекино», отправился в обход жилой зоны — если что пойдёт криво, подстрахует. Натянув белый маскхалат, она вышла на опушку и подала сигнал фонариком. На вышке тут же вспыхнула в ответ спичка, высветив на секунду напряжённое лицо Максима. Преодолев перебежками путь до ограды и проделав кусачками дыру в проволочном ограждении, Агнесса беспрепятственно прошла запретку и очутилась на территории долгожданного объекта ХА-063. Примерный план расположения зоны Макс набубнил ей в эфир еще днём — и теперь, скрадываясь от яркого электрического света в тени бараков, она направилась прямиком к пищеблоку. Шуганулась было от выступившей из кружева метели громоздкой фигуры Легендарного маршала. «Отбой — свинья не выдаст, Бог не съест!»

Пряча лезвие штык-ножа в рукаве, распахнула наружную дверь, и, морщась от вони, бесшумно миновала тёмный зал столовой. Полоса света из-под двери показывала, что в кухне имеются люди. Агнесса с грохотом швырнула на пол первую попавшуюся под руку кастрюлю и вжалась в косяк.

Через полминуты зашлёпали шаги, и из-за двери выглянула, ворча, толстая сердитая повариха. Нож по рукоять вошёл в выемку над левой ключицей бабы, перерубил аорту — и туша кулём обвалилась на пол. Маргоша подняла удивлённое детское личико от горы жухлого картофеля, и тут же выронила ножик в очистки. Попыталась вскочить — однако взгляд холодных глаз из-под маскировочного капюшона как будто прибил её к стулу. Агнесса кошачьим шагом подошла вплотную и приподняла ей подбородок окровавленным лезвием.

— Вякнешь — убью. Глядеть в глаза. Отвечать только на мои вопросы.

Платон Левин, юркнувший в подсобку сразу, как только раздался грохот покатившейся кастрюли, скрючился в неудобной позе среди швабр и вёдер, боясь шелохнуться. Ему ничего не было видно, рот был полон кислой капусты, которую он хотел, но боялся жевать, чтобы не выдать себя чавканьем.

— Образец у тебя?

— Какой образец? — удивление ссыкухи претендовало на искренность, но Агнесса не повелась на уловку.

— Который тебе твой писатель передал.

— Ничего он мне не…

— Короче, тварь! — садистка ухватила Маргошин мизинец и припечатала его к разделочной доске. — У нас на всё полчаса. Пальцы буду отрезать по одному. И не вздумай визжать. А впрочем…  — она потянулась за тряпкой, чтобы заткнуть девке рот. Этого мгновения хватило, чтобы та, нащупав в тазу среди картофельных очисток маленький, но ухватистый ножик со сточенным полотном, резко сунула его своей мучительнице в низ живота. «Бляха-муха!» — Агнесса взвыла сквозь зубы и наотмашь ударила Маргошу тяжёлой рукоятью штык-ножа по лицу. «Кажись, перестаралась», — она склонилась над бесчувственной жертвой — из расхряснутого носа быстро натекала на пол ярко-алая лужа. «Придётся освежить». Взяв худенькое тело на приём, Агнесса выволокла его через заднюю дверь на хоздвор. Приковав Маргошу пластиковым хомутом к крыльцу, вернулась с ковшиком воды и принялась деловито лить ей на голову. Вскоре та открыла глаза и замычала, пуская ртом кровяные пузыри.

Агнесса ощупала свою рану — ничего опасного, пуховик спас, вива «Колумбиа». А шустрая сучка выдалась — профессионалке стало обидно за глупый прокол. Она поглядела на жертву, потом на ковшик в своей руке — и тут её осенило: «Ай да немцы-молодцы! Как там была фамилия этого ледяного генерала? Справим-ка ему, чтобы не скучал на том свете, внучку-снегурочку!» — Она вернулась из кухни с двумя вёдрами ледяной воды. За ночь изрядно подморозило — метель закончилась и небо глядело на предстоящую расправу широко распахнутым глазом луны.

Левину в чулане тоже страшно хотелось глянуть хотя бы глазком, что там происходит — с крыльца доносилось сквозь полуприкрытую дверь невнятное бормотанье и плеск воды. Он пошевелился — и задел ногой цинковое ведро. Чуть слышный лязг грянул в его уши устрашающим грохотом. Постмодернист обмер и сжался, пытаясь не дышать.

Агнесса трудилась ковшиком не спеша, в своё удовольствие. Первого ведра хватило, чтобы промочить нехитрую одежонку шлюхи насквозь. Ледяная корочка мигом прихватила колотившееся под ней крупной дрожью тельце. Дальше пошло веселее — вода застывала поверх корки замысловатыми потёками. Лицо Маргоши посинело, на нём излишне чётко рисовались в лунном свете немигающие глаза и торчащий из провала между ними обломок носового хряща.

— Что у тебя есть из вещей Левина? Скажешь — пойдёшь греться, — ровный голос дознавательницы выдавал владение навыками боевого НЛП.

— Т-только мешок, — выговорила непослушными губами Маргоша и закрыла глаза. Ей уже давно всё стало ясно — пощады не будет.

— Где заныкала? Отвечай! — Агнесса засуетилась, поняла — может не успеть.

— Т-третий шкафчик слева. Под халатами.

— Образец там?

— В заднем кармане…  — это были последние слова, которые Маргоша произнесла. Потом перед её глазами наскоро прокрутили куцую плёнку чьей-то короткой и нелепой, словно чужой, жизни — вот отец, зарезанный в пьяной драке у сельпо, похороны, мать-ханыга, и трое мелких братьев-оборвышей… и ради них этот бесконечный вокзальный позор… Дальше зачем-то Платон… Постмодернист… Прощай, Платон! Смотри, не пни ведро…  — она помахала ему напоследок худенькой ручкой с обгрызенными ногтями и двинулась, улыбаясь, по коридору на свет — туда, где её уже, конечно, ждали…  — Товарищ генерал-лейтенант, боец Палкина…

— Вольно, боец! — Карбышеву, как он ни напрягал лицо, не удалось при появлении такого бойца сдержать улыбки. — Встать в строй.

— Женщина, которую вы ищете, крадётся по подземному коридору… Темно, почти ничего не вижу… Ой, крыса! — пристёгнутый за живот Пёдор дёрнулся на лабораторном кресле, взвизгнул и поджал ноги в вязаных св. Катриной шерстяных чулках. Сеанс проходил в секретной шестигранной комнате посольства Ватикана на Мутузовском, исчерченной по стенам каббалистическими символами. На лбу Первосвященного на месте третьего глаза красовалась нашлёпка электрода — орден тамплиеров тоже шёл к цели в ногу с научно-техническим прогрессом.

— Катрина, вколи ещё полкуба! — распорядилась госпожа Скандалли и, глядя в глаза медиуму, принялась нашёптывать ему на ухо тайные мантры из египетской Книги мёртвых «Ам Дуат»… Тщетно — Маша Чубак, только что явственно видная, зыбко раздвоилась, а потом вовсе исчезла с внутреннего дисплея Пёдора. После инъекции нижние чакры святого отца расслабились с неприличным звуком, и комната наполнилась удушающей вонью.

— Тьфу, сволочь! — госпожа кардинал, не удержавшись, влепила горе-ясновидящему увесистую оплеуху.

От удара электрод слегка сместился, в астральном плане произошла тончайшая перенастройка, и Пёдор вновь увидел внутренним взором женщину. Она излучала биовибрацию на той же волне, только аура была ещё темней и ужасней, вся пронизанная багровыми сполохами. Он напрягся, завоняло ещё пуще, и тут, по-видимому, его говение вошло в резонанс с целью.

— Засёк! — крикнул Пёдор и ткнул пальцем в центр развёрнутой перед ним карты Москвы. — Попалась! О чём-то ругается с принцем-регентом.

Петра Скандалли, ухватив Катрину за руку, быстро повлекла её вон из ставшей уже невыносимой газовой камеры.

— Да отстегните же меня-то! Куда, чёртовы куклы! — визгливо закричал Первосвященный, так и оставленный ёрзать на кресле задницей в своём святом говении.

Подобно чёрному вихрю, ворвалась Петра в коридоры секретной лаборатории под Кремлём. Опричная охрана, шагнувшая было ей наперерез, замерла в нелепых позах, когда она, вскинув перед собой руку с пентаклем Соломона, выкрикнула им в лицо слова силы. Катрина едва поспевала следом за её развевающимся чёрным одеянием. Бронированная дверь лифта в конце коридора распахнулась, и оттуда шагнул им навстречу рассерженный пожилой человек в белом халате, шапочке и полумаске. Петра, не снижая темпа, наотмашь ударила его кардинальским посохом между ног и втолкнула обратно в лифт. Когда створки сомкнулись за их спиной, она приказала Катрине:

— Вырежи ему глаз. Только аккуратно.

Тяжёлый набалдашник посоха опустился на академическую макушку учёного, и его штиблеты несколько раз мелко дёрнулись по линолеуму. Св. Катрина, склонившись над телом, передала своей госпоже склизкий розоватый шарик и обтёрла лезвие о халат трупа. Перед входом в секретную лабораторию Петра брезгливо поднесла глазное яблоко профессора к окошечку идентификатора, обманутый фотоэлемент считал радужку, и блиндированная дверь мягко отъехала в сторону. Вынув из-за ремня «узи», Катрина перевела флажок на стрельбу очередями.

Из соседнего помещения до них донёсся диалог на повышенных тонах.

— Не смеши мои тапочки! В каком парадняке ты это подобрала? — брызжа слюной на Агнессу, орал Изяслав Ильич.

— Заткнись, козёл! Напёрсточник! Сам подменил элемент…

— Да при тебе профессор загружал в анализатор! Из твоих рук! Ты что, уже Кремлёвской академии не веришь? — надрывался Сырков, тыча ей в нос распечатку. Читаю по слогам: «Кал человеческий, хорошо сформировавшийся, яйца глист…». Тьфу, кого там ещё? Ваше Преосвященство? Какого вы-то здесь?

Петра, достав незаметно из рукава сутаны маленькую фотографию Маши Чубак, сканировала Агнессу недоверчивым взглядом. «Здорово же её изменил артефакт.» Хищные, заострённые черты лица, и, главное — сам взгляд этой роковой самки, затянутой в чёрную лайкру, мало чем напоминали миловидную евро-молодуху с фотокарточки. И тем не менее — она, вне всяких сомнений. Она — или её мистический двойник.

— Что за спор, а драки нет? — госпожа кардинал под прикрытием вооружённой Катрины шагнула в помещение. — Князь, почему бы вам не представить меня вашей даме? Мария, если не ошибаюсь? — она протянула Агнессе предательскую руку, одновременно послав ей удар взглядом из низа своего живота прямо в переносье. Гипофиз Маши Чубак, скорее всего, удар бы сжёг. Но тренированная сестрица Агнесса, применив астральное айкидо, отклонила лобовую атаку по касательной на Изю и, перехватив протянутую руку, рывком завернула её за спину кардинальши, одновременно загораживаясь её телом от автоматчицы. Катрина на секунду замешкалась, и Сырков, воспользовавшись этим, рухнул под стол и прихлопнул ладонью тревожную кнопку. В следующий миг очередь спецпуль с урановым сердечником, пробив тумбу стола, впилась в его холёное тело, поразив разом несколько жизненно важных органов князя. Раздался топот множества ног из коридора.

— Всем лечь, работает Чёрная сотня! — успел, вбегая, рявкнуть штабс-капитан опричного спецназа, перед тем, как пущенный Агнессой стилет влетел ему точно в правую глазницу. Потом лаборатория наполнилась грохотом «калашей» и хлопками взрывающихся мониторов. Когда вентиляция вытянула пороховой дым, живых среди груды тел, громоздящихся на кафельном полу, не было и быть не могло.

Когда Светлейшему графу Григорию доложили о бойне в секретной лаборатории Кремля, он размашисто перекрестился на портрет государыни и, нацедив себе стакан ледяной водки, с наслаждением осушил его в три глотка. Потом обвалял ломтик лимона в сахарной пудре и, кривясь, разжевал. Всё складывалось как нельзя лучше, даже рук марать об Изю не пришлось — сам скапутился. Ну, положим, почти сам. Взрыв бытового газа, так напишут информагентства.

— К завтрашней коронации всё готово? — строго спросил он референта.

— Пёдор куда-то подевался, с утра не можем связаться.

— Наверняка в посольстве Ватикана лебезит, тварь. Поезжайте туда, да втолкуйте этому педериарху, что в связи с трагической кончиной мадам кардинальши он с этого дня переходит в моё полное распоряжение.

Через час обгаженный и испуганный Пёдор был найден, отмыт и водружён опричной стражей в приготовленные для него загодя Патриаршие апартаменты.

Венчание на царство Великой государыни Московской решили забабахать в лучших традициях монархического пиара — в Успенском соборе Кремля, с выходом на Золотое крыльцо Грановитой палаты. Для раздачи подарков народу торговыми сетями столицы было добровольно-принудительно выделено сто тысяч единиц бытовой и оргтехники. Пиво и водка, разумеется, бесплатно. Москва была густо увешана хоругвями и транспарантами, а опричники и мотострельцы приведены в полную боевую готовность. Центр мегаполиса был ещё накануне прочёсан и оцеплен, «народные массы» для участия в церемонии тщательно отфильтрованы и снабжены пропусками с электронными чипами. В основном — чиновники, менеджеры банков и международных корпораций. Вечером — концерт звёзд эстрады, бал-маскарад, салюты и фейерверки. Сигналом к началу торжества должен прозвучать транслируемый всеми телеканалами холостой выстрел из Царь-пушки — первый в мировой истории. Короче, за эти дни Светлейший, назначенный министром двора, изрядно подрастряс государынину казну. Впрочем, Лариска, добрая душа, по этому поводу не сильно парилась. Как пришло, так ушло, живём однова! «Гуляй, Москва! Разговаривай, Россия!» — цыганский слоган стал национальным приоритетом. Воруете? Да разворуйте вы уже это всё, жидам меньше достанется!

Между двумя и тремя ночи она трезвела, откатывалась от храпящего графа в угол, комкала липкими пальчиками пуховики и выла в подушку… Каждое утро снился этот ворюга, гад черножопый!

— Мне на самом деле очень жаль, поверьте, Грандмастер. Меня связывала с Её преосвященством госпожой Скандалли глубокая личная привязанность, — сэр Борофф пощекотал за ухом своего ушастого любимца и отпил кофе. — Оставил чашку в покое! Это я не вам. Разумеется, нет. Трагическая случайность — взрыв газа. В Москве всё спокойно. Благодаря её беспримерной работе коронация начнётся завтра в 9 утра, пришлите кого-нибудь от Ордена ей на замену. Далее всё по плану. Меня больше волнует положение в Западном полушарии. Что, Удо Цахес с Раулем — обнюхались там своей коки? Война северным штатам должна быть объявлена в срок не позднее трёх суток! Или я ни за что не поручусь… Что? Поняли правильно. Ну, так и работайте, время пошло!

— Сэр, экстренное сообщение! — спавший с лица Израэль застыл перед раскрасневшимся Председателем в полупоклоне.

— Что у вас?

— Китайцы, сэр, больше некому. Это безумие. Долбанули по Большому рифу. Через час и двадцать семь минут цунами смоет побережье Калифорнии. В Йеллоустоуне тоже зафиксирован сейсмический скачок. А это уже, сами понимаете…

— Ну, наконец-то разродились! Вы что — Книгу книг не читали? Содом и Гоморра, мой друг, это не у Пронькиных в конторе. Что у вас вид такой бледный? Родственники за океаном? Мы все в руце Божьей. Известите Комитет трёхсот — общий сбор здесь в бункере, ровно через пять часов. Отговорки не принимаются. Кто не успел, тот опоздал к пирогу. Ступайте. Сейчас, кстати, без трёх минут полночь. — Борофф устало глянул на часы и протянул ладонь, чтобы приласкать Ганнибала — прикосновение к складчатой розовой кожице в куриных пупырышках всегда успокаивало. Но шустрый питомец опять пропал. В последнее время этот слон стал просто неуправляем — шныряет по бункеру, где хочет. Или дружба с герром Питером на него дурно влияет? Ох, маленькие детки — маленькие бедки…

— Израэль!

— Сэр?

— Ничего. Что-то в сердце кольнуло. Принесите, пожалуйста, отвар ромашки. Да, и не могли бы вы, наконец, разыскать Ганнибала, чорт вас побери! Ох, простите. Достал этот гадёныш.

Гоча в Царь-колоколе устроился на ночь с известным комфортом — Лариска оставила ему, чтобы не мёрз, соболью шубу, а от ужина переслала через верную карлицу Сундукею Полиповну корзинку со снедью.

— А это что, слушай? — строго спросил он горбунью, высвечивая фонариком стопку глянцевых буклетов.

— А это тебе матушка послала для чтения, чтоб не скучал.

— «Сокровища Грановитой палаты Кремля». Мля, она что — издевается? Ладно бы, «Плейбой», — но карлица, сверкнув бельмом, уже растворилась в ночи. Махнув с дула коньячку, Махач принялся зажёвывать его незнакомыми фруктами вперемешку со спаржей и балыком из каракатицы. «Дрянь какую жрут, ара, да?» — подумал он, растягиваясь на шубе под бронзовым куполом. «Братве рассказать, — не поверят… Ладно, глянем, что там за сокровища»…

Снаружи, несмотря на глухую полночь, царила суета, слышался лязг тяжёлой техники и маты рабочих. Гоча, выглянув, с удивлением понял, что Царь-пушку сняли с лафета и устанавливают в шахте стоймя. «Я их маму ибал! На кого нацелились, фраера?» — как все воры, Махач был религиозен. Первым делом у него мелькнула благочестивая мысль, когда все уйдут, вылезти и сделать сукам козью морду — скажем, обоссать порох. Но шум на площади не умолкал, и Гоча от нечего делать углубился в буклет. Чем дальше он читал, тем сильнее разгорались во тьме глаза карманника. Дойдя до Алмазного фонда, он окончательно забыл свои богоборческие позывы и принялся, сверяясь с местностью, запоминать схему помещений подземного хранилища. Где-то после полуночи Кремль несколько раз ощутимо тряхануло. «Пушка наябнулась!» — Гоча злорадно выглянул из своего гнезда — но гигантское жерло всё так же нагло торчало к небесам, разве что суеты вокруг него прибавилось. Двое в дорогих шубах отошли от объекта к тёмной громаде колокола.

— Да ведь смещение грунта было, ваше благородие!

— Ну, было. И что теперь? — капризно отозвался толстяк научного вида.

— Так ведь траектория выстрела…

— Траектория? А кто её теперь возьмётся перерасчитывать? Может быть, вы? — он сорвал с головы боярскую шапку и принялся обмахивать потное лицо.

— Ну, так доложить…

— Сами идите к Скоцкому и доложите! И будете наблюдать церемонию, сидя на колу на Лобном месте! И вообще, послушайте-ка, юноша, что я вам скажу по секрету…  — двое отошли за угол, и дальше Гоча не слышал…

Утро коронации выдалось смурным — долго не хотело рассветать. Птицы тоже куда-то попрятались — может быть, их распугали патриотические марши и гимны. Динамики с утра помпезно гремели со всех перекрёстков взятого в кольцо мотострельцами центра. В свинцовом небе парили, сияя иллюминацией, трёхцветные дирижабли, украшенные портретами царицы и светлейшего. Красная площадь потихоньку наполнялась хорошо одетой публикой, но на лицах лежал всё тот же тревожный, свинцовый отсвет. По слухам, от ночных подземных толчков в нескольких высотках Сити-центра высыпались стёкла верхних этажей, но говорить об этом вслух не следовало. Через Спасские ворота в Кремль, как нечисть на шабаш, лезли чёрные лимузины с мигалками — сползалась местная VIP- кодла.

Граф Григорий, оценив обстановку на мониторах наблюдения, как штатную, щелчком убрал с эполета несуществующую пылинку.

— Государыня готова?

— Наряжают. Вот только…

— Что?! Опять нанюхалась с утра? Кто дал? Всех перепорю, уроды! Вколите ей там чего-нибудь — чтоб час сидела тихо и улыбалась. Что там Пёдор? А, впрочем, пойду сам проверю. Главное, чтоб в медведе не обгадился.

— Не должен. Его после клизмы не кормили, — щёлкнул каблуками предупредительный референт. Скоцкий окинул его тяжёлым взглядом. «Недавно вот и я так же перед Петиным тянулся… Да только врёшь, я не Петин. Подàвитесь Григорием Ефимычем!» Он быстрым шагом направился по коридору в арсенальную. Олимпийский Миша лукаво улыбнулся ему, проплывая над головой — его уже транспортировали подъёмным краном наружу. Скоцкий плюнул и вышел следом.

— Майна! — махнул крановщику толстяк в распахнутой бобровой шубе. Медведь медленно погрузился в жерло чудовищной мортиры. На поясе графа телефон грянул «Комаринского».

— Ваша светлость! Пора начинать, пожалуйте в собор.

— Небось, без меня не начнут! — Гришка глянул зачем-то на чёрное грозовое небо и направился сквозь строй опричников с примкнутыми штыками к заднему крыльцу собора.

Бункер располагался на дне Адриатического моря вблизи одного из уютных островков, и был замаскирован под нефтяную вышку. Всю ночь, подобно рою мух на коровью лепёшку, на платформу садились вертолёты — к назначенному хозяином сроку все основные игроки были в сборе. Израэль прошёл к пульту управления и включил силовое поле — теперь к резиденции не смогла бы подобраться даже инфузория. С неба рухнуло в воду несколько пролетавших мимо чаек, а со дна всплыл кверху брюхом косяк мойвы в желатине мёртвых медуз. Вся охрана и обслуга остались на берегу — человеческий фактор полностью исключён. Израэль уже собирался выйти — но тут ему явственно почудился звук испускаемых газов, а следом и характерный душок. Секретарь нервно повёл носом и устремился на поиски шпиона. Из-за монитора с победным верещанием метнулся игрушечный розовый слон и, сделав круг по комнате, злобно затаился в углу среди ветоши. Заниматься Ганнибалом сейчас было абсолютно недосуг — историческое заседание Мирового правительства уже минуту, как началось. Израэль прикрыл дверь в аппаратную и на цыпочках прокрался в зал.

— Господа! — весомо изрёк сэр Борофф, обводя глазами притихшую аудиторию. — Для начала позвольте выразить всем мои глубокие соболезнования в связи с потерей недвижимости на Западном побережье. А также, если у кого были, родных и близких. А теперь, — продолжил он после паузы, — поздравляю всех с началом новой эры. Можно сказать, с новосельем. Да, мы уходим из Западного полушария. Там нас не поняли. Что ж — как говорится, прощай, Америка. Мы её открыли — мы её и закроем.

В зале поднялся ропот. Услышанное было воспринято явно неоднозначно — многих связывало с Америкой нечто большее, чем поднятие звёздно-полосатого флага на лужайке. Вместе с миллиардными активами рушились все привычные представления о мире.

— Господа, давайте смотреть здраво! — призвал к порядку Председатель. — Если несколько миллионов страховых агентов, домохозяек и бейсбольных фанатов отправились кормить рыб, Мировому разуму на это плевать, а рыбам польза. Америка давно духовно исчерпала себя — эксперимент провалился. Пускай там чёрные рубятся с белыми в шашки без правил — у русских это, кажется, называлось «в Чапаева». Кто выиграет, с теми после побеседуем.

Господа — мы с вами пионеры новой эры колонизации. Перед нами лежат почти нетронутые, безлюдные просторы Северной Евразии. Здесь будет заложена Золотая пирамида Нового мирового порядка — тысячелетний Каганат. Горстки жалких аборигенов — не в счёт. Все активы бывшей России принадлежат нам, ресурсы практически неисчерпаемы. Сегодня утром будет официально утверждён полностью подконтрольный нам режим, так что с нормами международного права и морали всё о-кей. У кого есть вопросы — прошу.

— Позвольте, но зачем же так сразу бросать Америку? — с места поднялась потная миссис Херли с выпученными глазами. — Триста лет великого делания — псу под хвост? Я возражаю категорически!

— К сожалению, с вами не посоветовались, мадам, — пожал плечами сэр Эфраим. — Если кто ещё не в курсе — через несколько часов в Йеллоустоунском кратере начнётся гиперизвержение. О последствиях мы можем только догадываться. Ясно одно — они будут тяжёлыми. Так что, поскольку выбора у нас нет, предлагаю перейти к конкретике.

— Да здравствует новая канализация! — выкрикнул с места придурковатый барон Цедербаум. — То есть, конечно же, колонизация…

В зале раздалось нервное хихиканье, но тут бункер основательно тряхнуло и кое-кто из богоизбранных вывалился из кресел в проход.

— Всё под контролем! — возвысил было голос сэр Борофф, но тут его инвалидное кресло само покатилось по накренившемуся полу назад, к выходу…

Ты, шлюха!