Всего пять минут назад небо над Глотовом было чистым и ясным, почти прозрачным, но вот его как-то незаметно заволокло тучами, вдали громыхнуло, затем второй раз, уже ближе, заполыхали молнии. При виде такого буйства природы на рубеже второго и третьего месяцев весны человеку более-менее грамотному непременно пришли бы на ум знаменитые строки «люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром…» Однако Матвею Фомичу Жерехову так и не вспомнились фенологические наблюдения поэта. Поскольку, во-первых, грамотным Жерехова можно было назвать только сдуру или наоборот, от большого ума, желая польстить. Ведь за недолгие годы обучения в школе Матвей Фомич запомнил только буквы алфавита, да и то постоянно путал их при письме. А во-вторых, разыгравшаяся непогодь не шла ни в какое сравнение с бурей, уже который месяц бушевавшей у Жерехова в душе. Бушевавшей злобно, яростно и не находя выхода наружу.

Дело в том, что на протяжении почти двадцати лет Жерехов руководил одной из заметных сфер глотовской жизни. Под его начальством находились десятки, даже сотни людей, повиновавшихся ему беспрекословно. Когда надо было — эти люди говорили, когда нет — молчали, могли оставаться совершенно незаметными и, наоборот, становиться всем поперек дороги. Все эти люди были очень разными и занимались множеством дел. Одни воровали, другие грабили, третьи — мошенничали, четвертые могли и убить, но все они признавали власть Матвея Фомича Жерехова, больше известного как вор в законе Жерех.

Правда, жил в Глотове еще один вор в законе — Седой. Но встречались они в прежние годы очень редко: то один, то другой отбывал очередной срок, а случалось — и оба сразу. Коммунисты терпеть не могли людей, пользующихся без их на то одобрения авторитетом у населения. Пусть даже у самой презираемой его части. Поэтому и на воле Жерех постоянно ощущал ущербность своей власти: любой зачуханный мент стремился подчеркнуть свое преимущество охотника перед хищником. Впрочем, рядовые мусора общались с ним с некоторой долей опаски и даже уважения, словно понимая, что этот зверь им не по зубам. Но и они норовили подловить, уличить, схватить за руку, прекрасно понимая, что в случае успеха их ждет почет, денежное вознаграждение, а главное — быстрое продвижение по служебной лестнице.

Но то — в прошлом. Теперь в городе у Жереха хозяев не было. Были люди, чьими судьбами он не мог распоряжаться — это правда. Но и его судьба не зависела от всяких разных оперов, прокуроров, судей и даже начальника городской милиции.

К тому же в уголовники сейчас устремились с такой энергией, как раньше в партию. Таково уж свойство пытливой человеческой натуры: чувствовать, где в данный момент лучше всего кормят. Да тут еще журналисты всей страны расстарались, живописуя, в каких домах живут современные последователи Ваньки Каина, на каких машинах ездят, с какими женщинами гуляют. Нашему человеку, привыкшему еще со времен целины и БАМа к тому, что раз об этом так красочно пишут, значит туда зовут, не составило труда принять окончательное решение. Он даже не подумал, что перед тем, как что-то украсть, это что-то надо произвести. А с последним в стране была напряженка. Даже если что-то и производилось, то процесс продажи был долог и мучителен, как роды у африканского слона. В основном шел натуральный обмен, процветавший в пещерном веке, но названный современным словечком «бартер». Однако уголовникам от бартера было ни жарко, ни холодно — им требовались живые деньги.

Особенно остро финансовая проблема коснулась небольших городов с населением в полторы-две сотни тысяч человек, к которым относился и Глотов. Было время, когда Жереху казалось, что он сойдет с ума. Боевики, необходимые для отражения набегов непрошеных визитеров, преимущественно с юга, и устрашения особо несговорчивых, щедрая оплата труда нужных должностных лиц, создание фирм — официальных прикрытий, толпы юнцов, готовых за десять «зеленых» удавить любого, только ткни пальцем, — все это требовало денег, денег и еще раз денег. Да еще в городе объявился третий вор в законе — Кащей — прозванный так за невообразимую худобу. Ему тоже следовало выделить долю — и не маленькую. Но в конце концов, обрубив всех лишних, Жерех сумел придать глотовской воровской организации некоторую законченность и устойчивость. Доходы стали заметно превышать расходы, и не в последнюю очередь благодаря тому, что Жерех зорко следил за численностью своей организации, не позволяя никому слоняться без дела и получать деньги только на том основании, что он является членом группировки. Пахан прекрасно понимал, что в случае каких-то осложнений он всегда сможет набрать бойцов из парней, ошивавшихся в городе. Гарантией служили жадные взгляды, которыми те провожали мчавшиеся мимо иномарки уголовников. Никаких заблаговременных денежных подачек этим юнцам не требовалось.

Другое дело — чиновники. И если какой-нибудь из них попадался на крючок уголовникам, они регулярно цепляли на этот крючок червячка за червячком, щедро прикармливая государственного человека, даже если он месяцами не оказывал ворам никаких услуг. Авось пригодится.

К огромному огорчению Жереха Глотов был как бы вещью в себе. В его окрестностях не велась добыча никаких всенародно полезных ископаемых, не пролегали мимо пути транспортировки нефти, газа или, на худой конец, пеньки, здесь не проживали и не отдыхали видные государственные деятели. То есть уголовникам просто не было возможности уцепиться за что-то серьезное. То ли дело Москва — всему голова. Там, в столице, не только сплелись в одном клубке политика, экономика и финансы, но и соприкасались, порой перетирая друг друга, невидимые нити, связанные с добычей золота и получением займов от западных банков, распределением недвижимости и использованием инвестиций зарубежных партнеров. И все эти нити были в руках людей, одетых от Кардена и рожденных от сатаны. Эх, ошибался доктор Чехов: у нашего человека чем лучше одежда, тем грязнее душа и порочнее мысли.

Так что не повезло Жереху, обосновавшемуся не в Москве, а в Глотове, а потому вынужденному работать с размахом, который по сравнению со столичным казался едва заметным шевелением. Впрочем, все относительно. И как бы выжил Матвей Фомич, забрось его судьба в деревню Новые Голоштаники, где все, что можно украсть, местный конюх пропивает за один летний вечер?

Увы — даже Глотов Жерех не сумел удержать в руках, хотя поначалу казалось, что он утвердил свою власть навсегда. Крупные неприятности начались у пахана после появления в городе Перстня. Правда, Перстень осел в Глотове давно, но до определенного момента волновал Жереха не больше, чем прыщик на заду негра где-нибудь в Центральной Африке. И вдруг меньше года тому назад Перстень, никого не спрося, организовал собственную фирму и вообще повел себя так, словно всероссийская сходка воровских авторитетов даровала ему независимость от глотовской воровской общины.

А дело было так: прискакал из центра человечек, всего-то уровня Жереха, даже чуть пониже, и то ли попросил, то ли порекомендовал, правда, не только от себя лично, к Перстню не соваться ни в коем случае. На что Жерех ответил: мол, попытается, но если Перстень будет и дальше корчить из себя папу Карлу — Матвей Фомич за себя не ручается. Гость еще раз мягко, но настоятельно посоветовал Жереху прислушаться к доброму совету и отбыл, даже как следует не перекусив.

Надо признать, что Жерех взъелся на Перстня не совсем по делу. Вся вина «раскольника» состояла в том, что в последнее время он полностью отошел от общих дел, оставив при себе ребят и набрав новых. Да еще Перстень имел непомерно наглого отпрыска, который, стоило папаше войти в силу, стал шляться по злачным местам с несколькими не то прихлебателями, не то телохранителями, порой встревая в конфликты с завсегдатаями-ворами. Перстень даже в «общак» продолжал платить, правда скупо, но все же.

Короче, Жерех не внял. Может, он и пытался — кто знает — но гордыня одолела. Его люди выловили сына Перстня, которого уголовники так и прозвали — Сынок, а сам Матвей Фомич явился к встревоженному папаше разбираться. Требования Жереха были довольно смутными и даже абсурдными, очевидно, он сам толком не знал, чего конкретно хочет от своего собеседника. Им двигало одно желание — поставить Перстня на место, в стройные ряды уголовников города Глотова, да так, чтобы впредь ни ему, ни другим неповадно было высовываться. Перстень со всем соглашался и просил отпустить сына. Жерех ушел, довольный покорностью противника, чье могущество, похоже, оказалось натуральной липой. Через час Сынка, предварительно набив морду, отослали домой к любящему родителю.

А на следующее утро урку, разукрасившего лицо Сынка в один лилово-фиолетовый цвет, нашли мирно висящим на яблоне в саду Жереха, напротив дома пахана. Покойника хотели без лишней шумихи предать земле — но кто-то стукнул, скорее всего сами убийцы, и налетели менты, да еще с газетчиками. Жереху при всех его связях пришлось бы туго, если бы эксперты не установили, что сначала усопшего в его собственной квартире ударили по голове, говоря языком протокола «тяжелым тупым предметом», затем проткнули насквозь сердце тонкой спицей и только потом пристроили на яблоню. Не без некоторого давления следствие пришло к выводу, что таким своеобразным способом неустановленные лица пытались отомстить Жереху за нанесенную обиду. Легко отделавшись, Жерех тем не менее был вне себя от ярости. Он и не подозревал, что покойник на дереве — это еще цветочки. Ягодки были впереди.

Пока Жереха вызывали на бесконечные допросы, в городе сменился хозяин. Им стал Седой. Жереху сообщили об этом мимоходом, походя, вскользь, словно речь шла о том, что ему не мешало бы побриться. Все ждали от пахана небывалой вспышки ярости, но он лишь спокойно спросил:

— За что?

— Не надо было Перстня трогать, — пояснил Монах, правая рука Матвея Фомича.

— Кто подписался за смену пахана? — спросил Жерех, имея в виду воровскую верхушку Глотова.

— Никто, — снова ответил Монах. Он хотел кое-что объяснить, но тут Жереха прорвало. Он кричал, что Седой воспользовался инцидентом с Перстнем, чтобы прибрать власть к своим рукам, а все остальные оказались настолько тупыми, что попались на провокацию. Он вопил, что если в стране бардак, это не значит, что бардак должен быть повсюду. И под конец приказал стоящим рядом уркам немедленно собирать людей.

— Я повешу Седого на том самом дереве! — подвел Жерех итог своей речи и рявкнул: — Ну же, шевелитесь!

Но никто не сдвинулся с места. Только Монах осуждающе покачал головой и предупредил:

— Хозяин, не ерзай — уроют!

Слова прозвучали так весомо, что Жерех тут же взял на несколько тонов ниже.

— Кто посмеет? — чуть ли не шепотом спросил он. Монах развел руками. Мол, мало ли — всех не упомнишь.

— Рассказывай. — В голосе Жереха не чувствовалось испуга, скорее, некоторая заинтересованность.

— Серьезных людей ты потревожил, Фомич. Таких даже в мыслях обидеть опасно, а ты — на деле. А на Седого напрасно бочки катишь. Ведь на этой яблоне ты должен был висеть, факт. Благодари бога, что Седой обиды на тебя не держал и что язык у него подвешен не чета нашим. Сумел убедить гостей, что ты хороший человек и для дела полезнее живой, а не мертвый. Он же упросил, чтобы тебя в паханах оставили, сказав, что не дело Жереху среди «шестерок» ошиваться. Так что, считай, тебя и не наказали вовсе, всего на одну ступеньку понизили.

— Ну нет, — снова завелся Жерех. — Убить они меня могли, но «зашестерить» — на-кась, выкуси, нет такого закона.

— Сейчас, Фомич, никакие законы не соблюдаются. Ни государственные, ни воровские. Если бы не Седой, бегал бы ты сейчас по городу, с ларешников бабки сшибал.

— Что-то ты много себе позволяешь. Место свое забыл? Так я напомню, где оно.

— Извини, хозяин, просто хочу объяснить, что Перстня тебе даже пальцем нельзя тронуть.

— Может еще прикажешь Антикваром его называть?

— Оно, конечно, было бы надежнее, в смысле нашей безопасности.

— Вон отсюда! — не выдержав такого издевательства, заорал Жерех. В порыве ярости он схватил хрустальную вазу и запустил ее в стену. Ни в чем не повинное изделие чешских мастеров разлетелось вдребезги. Жерех тупо смотрел на осколки, словно говорящие о ненадежном положении любого человека в этом обществе.

Шло время. Не сразу, с большим трудом, освоился Жерех со своей новой ролью в жизни воровской общины, хотя она не слишком отличалась от прежней. И постоянно ждал от Седого какой-нибудь серьезной ошибки, которая позволила бы вернуть все на круги своя. Но напрасно. Новый хозяин города был так же тверд, решителен и хитер, как и прежний. Кроме того, в отличие от Жереха, он умел нестандартно мыслить. Наиболее ярко эту свою способность Седой проявил еще в начале девяностых, когда воры уже успели набрать силу, но еще толком не знали, как найти ей самое выгодное применение.

Одним темным осенним вечером у дома, в который недавно заселились глотовские строители, остановился небольшой автобус — «пазик». Оттуда, многократно усиленная динамиками, понеслась команда:

— Тревога. Говорит штаб гражданской обороны. Тревога. Всем жильцам немедленно эвакуироваться из здания!

Поскольку дело было еще при советской власти, граждане в столь ответственной ситуации проявили максимальную активность. Оно и понятно: покажешь свою несознательность — и можешь лишиться премии, схлопотать выговор или, не дай бог, скатиться вниз по служебной лестнице.

Мужчины и женщины, старики и дети, одетые кто во что горазд, толпами вываливались из подъездов и ряд за рядом пристраивались к автобусу. А поскольку дело было вечером, в самый разгар отдыха, многие мужчины не совсем уверенно ориентировались в пространстве, некоторые даже падали, но и на их лицах читалась решимость выполнить свой гражданско-оборонительный долг перед Родиной.

— Следуйте за нами, — раздалось из динамика и автобус медленно покатил к пустырю.

Люди покорно побрели следом.

На пустыре им прочли лекцию о действиях граждан во время ядерного, химического и бактериального нападения воображаемого противника. Постоянно запинаясь на терминах, лектор монотонно читал по бумажке сведения, большинством собравшихся многократно слышанные и столько же раз забытые. Лишь однажды, войдя в раж, лектор оторвался от текста и заявил, что «только фуфло позорное станет жмуриком», но тут же спохватился и по бумажке закончил «при правильном использовании противогаза и комбинезона химической защиты».

А в это время почти два десятка воров беспрепятственно шарили по опустевшим квартирам. Расчет был точен: строители — люди зажиточные. И зарплата — дай бог всякому, и постоянный левый приработок у каждого второго. Да и начальство любого уровня неплохо имеет от продажи государственных стройматериалов частникам. А поскольку люди эти въехали в самим себе построенный дом буквально на днях, многие поснимали с книжек и держали дома деньги для приобретения мебели, посуды и другого необходимого новоселам имущества. К тому же в новых квартирах невозможно было найти или обустроить укромные места, где бы хранились ценности. Поэтому даже золото, всякие колечки, сережки, браслетики лежали почти открыто — приходи и бери. И взяли. Подчистили дом основательно, не хуже злого печенега. Полдесятка легковушек доверху забили краденым добром.

Когда люди вернулись домой, они с удивлением обнаружили, что лекция была не только крайне нудной, но еще и платной. Настолько платной, что некоторым утомительные сведения о фосгене, иприте и проникающей радиации обошлись в семь — десять тысяч рублей. Разумеется, что ни воров, ни краденого найдено так и не было.

Человек, провернувший такую операцию, просто не мог быть плохим хозяином города. Но Жерех не хотел этого признавать и пару раз опрометчиво высказался по данному вопросу. За что и поплатился.

Возможно, Седой оставил бы его слова без внимания, но уж очень не вовремя они сорвались. Поскольку в Глотове, как и во всей стране, стали происходить события для воров непонятные и очень обидные. В городе с каждым днем росло число бизнесменов, желающих вести дела по установленным государством правилам. Они честно торговали, честно консультировали и даже начинали честно производить, при этом не уклоняясь ни от чего, в том числе и от налогов. Трудно иметь дело с честным человеком, даже если свой начальный капитал он сколотил пару лет назад, руководствуясь несколько иными соображениями. Приятно работать с мошенником. Он, если где и пожалуется, то только в узком семейном кругу. В органы такой не побежит. Во-первых, у самого рыльце в пушку, а во-вторых, кажется ему, что и весь окружающий его мир населен подонками и проходимцами, причем, начальства это касается в первую очередь.

Честный человек смотрит на мир несколько по-иному. Он ищет в нем порядочных людей и, что самое удивительное, находит. И если, скажем, не находит порядочного человека в нужном ему месте, то приводит его туда сам. Вот и на последних глотовских выборах несколько важных постов заняли люди, выдвинутые «новой волной» отечественного бизнеса.

Честного человека нельзя на чем-то подловить, прижать, шантажировать. Его можно взять только силой. Но на всякую силу в конце концов находится другая сила, и при всем влиянии преступников на глотовскую администрацию взимать дань с законопослушных деловых людей города было не совсем безопасно.

Вот потому Седой и отфутболил Жереху работу со столь ненадежным контингентом. Придержи пахан язык за зубами, возможно, все бы и обошлось. А так… Конечно, Жерех мог и не трогать этих ребят. Хватало и других источников дохода. Но прибыль по сравнению с последними месяцами заметно уменьшится…

Да, были у Матвея Фомича Жерехова причины ходить мрачнее тучи в одну из первых весенних гроз.

— Эх, Седой, Седой, славную подлянку ты мне подстроил. Ну ничего, может, когда-нибудь сочтемся.

И тут Жереху вспомнилось высказывание, принадлежавшее то ли древнему греку, то ли не менее древнему еврею (он не мог вспомнить, кому именно): «Лучше быть первым в КПЗ, чем вторым в лагере». То есть так сказал Кощей, любивший подобные выверты, но суть осталась неизменной. В этом Жерех не сомневался.

Даже такое непродолжительное философствование утомило Жереха, и он обратился к мыслям более конкретным. Именно сегодня ребятам пахана предстояло начать обработку новых подопечных. И от того, насколько успешным окажется день нынешний, во многом зависело благополучие дня завтрашнего. Увы, Жерех, обуреваемый страстями, с несвойственной ему поспешностью подошел к подбору исполнителей. В этом ему еще придется убедиться. А пока пахану предстояло услышать еще одно не самое радостное известие.

— Менты сегодня будут город шерстить. Какая-то шишка должна к нам припереться с визитом, — доложил застывший в дверном проеме Монах. — Только что позвонили.

— Небось, тот и звякнул, кто шерстить пойдет, — ухмыльнулся Жерех.

— Да нет, он свое отходил, теперь ему по чину не положено, — в том же тоне ответил Монах.

Но ухмылка уже исчезла с лица пахана. Ее сменила сугубо деловая озабоченность.

— Ты вот что. Предупреди ребят, чтоб не вздумали брать на дело пушки…

— Я скажу, чтобы шли пустыми, — подытожил Монах. Жерех одобрительно кивнул. Правильные слова. Ведь не станешь по телефону распространяться о пушках. Теперь каждый дурак знает, что это такое.

Рахит собирался на дело. Сборы были недолгими. Всего-то делов: заткнуть за пояс ствол и накинуть сверху кожаную куртку, которая не только грела тело, но и прикрывала оружие. Рахит вышел в коридор, собрался захлопнуть дверь, но чертыхнулся, что-то вспомнив, зашел назад в комнату, пошарил взглядом и поднял с пола замусоленную, потертую на изгибах бумажку, которую сунул в карман.

Когда Рахит закрыл дверь, зазвонил телефон. Урка его услышал, но во второй раз возвращаться не стал.

Отшумел весенний полудождь-полуливень, оставив после себя лужи на асфальте и непролазную грязь в других местах. Рахит шел по тротуару и лицо его, наглядно подтверждающее теорию старика Дарвина о происхождении рода человеческого, было совершенно безмятежно. А ведь всего через несколько минут ему вместе с еще одним столь же одаренным и внешне и внутренне существом предстояло убедить совершенно незнакомого человека ежемесячно, без дальнейших принуждений, расставаться с изрядным количеством совершенно законно заработанных денег. Возможно, при этом человека придется больно бить по лицу и тыкать в нос холодной сталью. Но у Рахита было не столь богатое воображение, чтобы заранее представить картину шантажа. И вообще — в данный момент его гораздо больше беспокоила одна стерва, похоже, до него переспавшая с Витькой-сифилитиком.

До цели было всего минут пять ходьбы, но даже на таком коротком расстоянии судьба свела Рахита с милицейским патрулем. В последнее время менты урок без причин не трогали, поэтому Рахит почтительно взял в сторону, уступая дорогу, но на сей раз в устоявшемся ритуале случайной встречи сотрудников охраны правопорядка с идущим на дело преступником произошел сбой.

— Стоять! — обращаясь к Рахиту, приказал старший наряда, чем поверг урку в глубочайшее изумление.

— Это мне? — глупо спросил он, видимо, надеясь, что ослышался.

— Тебе, тебе, — последовал решительный ответ. — Руки за голову, ноги пошире! Да чего тебе объяснять. Сидел, знаешь.

Все еще не придя в себя от неожиданности, Рахит покорно выполнил все требования и только тогда, когда умелые руки заскользили по одежде, вспомнил о главном.

— Подождите, у меня в кармане лежит. В куртке, в правом кармане.

— Да ты забыл: не в кармане, а за поясом, — уточнил один из обыскивающих, извлекая на свет божий пистолет.

— Ого, — присвистнул старший наряда, — надо вызывать патрульную машину.

— Постойте, у меня в кармане записка. Прочитайте ее, — почти жалобно заголосил Рахит.

— В отделении разберемся, — последовал неумолимый ответ…

Старший лейтенант вслух прочел текст, написанный на истрепанном клочке бумаги:

— Я, гражданин Прокопчук А. П., нашел выброшенный кем-то пистолет и решил добровольно сдать его властям. В случае моего задержания прошу считать это заявление доказательством моей невиновности.

Старлей перебросил взгляд с бумажки на сидевшего напротив Рахита и едко спросил:

— Так ты, Рахитеныш, у нас телепортяк… или просто дебил.

— Чего? — искренне спросил уголовник.

— Поясняю. Для дебилов. Есть такой термин в научной фантастике — телепортация, обозначающий перемещение предметов на расстоянии без помощи рук. А на изъятом у тебя пистолете ни одного отпечатка пальцев. Можно подумать, что он сам к тебе в штаны запрыгнул. Но оставим в стороне фантастику. Мне так кажется, что ты этой пушкой перед подругой или корешами хвастался, и они его даже хватали руками…

— Обижаешь, начальник. Что я, фраер? — Рахит даже не заметил, как косвенно подтвердил, что он действительно является хозяином оружия.

— И тогда ты тщательно протер пистолет платком или какой-нибудь тряпкой, — продолжил старлей, сделав вид, что не заметил первого прокола уголовника, — и в этот же платок завернул. А уж заткнуть за пояс пистолет так, чтобы между пальцами и оружием все время находился платок, сможет и ребенок. Ты так и сделал, причем чисто механически, не подумав, что на этот раз тебе необходимо оставить отпечатки, а не наоборот.

— Начальник, когда я его увидел, рядом лежала газета. Вот я ее и приспособил, чтоб не задавать вам лишней работы с моими пальчиками.

— Ай-яй-яй, смотрите, какой заботливый. Я, может быть, даже растрогался бы, если бы не одно обстоятельство. Пока ты в «отстойнике» прохлаждался, эксперты над этим стволом основательно поработали. И выяснили, что из него в разное время отправили на тот свет двух человек. Паршивые, честно тебе скажу, были людишки, я бы лично тому, кто их пришил, премию выдал в размере двух месячных окладов, но закон требует найти и наказать… Чего ухмыляешься? Хочешь сказать, что тебе за них настоящую премию выдали, а не жалкие два оклада?

Рахит ответил не сразу. Затянувшаяся пауза тоже свидетельствовала не в его пользу.

— Не понял, начальник. Я этих людей в глаза не видел, — наконец выдавил он из себя.

— Ну тупой, ну тупой, — с удовлетворением констатировал старлей. — Как можно говорить, что в глаза не видел человека, если не знаешь о ком речь? Значит, видел и пытаешься это скрыть.

— Да не убивал я. Говорю же — нашел эту пушку. У меня вот и документ есть.

— Да, документ — это серьезно. Как говорится, без этой бумажки был бы ты, Рахитеныш, букашкой, а с бумажкой — уже вроде и человек. Правильно?

Урка с готовностью кивнул головой.

— А раз так, давай еще раз пройдемся по фактам. Значит, ты этот пистолет нашел сегодня.

— Утром, — уточнил уголовник.

— И сразу же решил сдать в милицию?

— Как увидел, так и решил.

— И никаким друзьям-приятелям не носил его показывать, советоваться, что с ним делать дальше?

— Зачем мне искать приключений на свою задницу.

— И сразу пошел в милицию. Ни в какие малины, домой к себе, к девкам не заходил?

— Я же говорю, начальник… — тут Рахит запнулся, он уже почувствовал подвох, но, прежде, чем успел понять, в чем он заключается, старлей радостно подытожил:

— Интересное кино получается. Ручки у тебя не обнаружили, домой ты не заходил, значит, эта записка была написана заранее.

— Я потерял ручку, — попытался вывернуться из уже захлопнувшейся ловушки Рахит.

— Ну, хватит, — напрочь отбросив шутливый тон, сказал старлей. — Я тебе и без всякой экспертизы могу сказать, что написано это не меньше месяца тому назад. Видишь, буквы на сгибах стерлись. Да и бумага не первой свежести. Так что, гражданин Прокопчук, пошутили — и хватит. Сейчас ты мне честно и откровенно расскажешь об убийствах Кравцова и Щукина. Как, с кем, кто приказал, за что — короче, все, что знаешь.

— Ничего я не знаю, — уперся Рахит. — Я пистолет нашел, хотел его сдать, а вы честному человеку дело шьете.

— Ты к этим делам сам себя пришил. Намертво. Конечно, наш суд воспылал какой-то странной любовью к насильникам и убийцам. И чья-нибудь умная голова может решить, что ты этот пистолет действительно нашел не сегодня, а месяца полтора тому назад и тогда же написал записку, чтобы оправдать постоянное ношение оружия. Думаю, адвокат добавит: в целях самообороны. Но голову даю на отсечение, что Кравцов был убит после того, как была написана эта филькина грамота. Ты понимаешь, Рахитеныш, что это значит?

Но, уголовник, не обращая внимания на самые убедительные доказательства старлея, продолжал бубнить:

— Ничего не знаю. Никого не убивал. Пистолет не мой. Я его нашел.

— Ну как хочешь, — поняв, что от Рахита сейчас ничего не добиться, старлей нажал кнопку вызова и коротко бросил: — В камеру его.

Издав душераздирающий скрежет, скорый поезд содрогнулся всем составом и замер. В тот же миг Илья Самойлович Кольцов дробной рысью, столь не соответствующей его возрасту и положению в обществе, припустил к международному вагону. Он успел как раз вовремя. Проводница, открыв дверь, почтительно пропустила солидного мужчину с «дипломатом» в руке. Тот неодобрительно прищурился на выглянувшее солнце и ступил на глотовскую землю.

— Юрий Михайлович, наконец-то! — Кольцов почтительно приблизился к приезжему и замер в ожидании.

— Ну, здравствуй, Илья! — гость сдержанно улыбнулся и небрежно протянул руку.

— Здравствуйте! — Кольцов осторожно пожал протянутую ладонь и тут же удивленно спросил: — Вы один?

— А ты что, ждал целую делегацию?

— Да нет. Я в смысле вашей безопасности. Как бы чего не вышло?

— А кого мне бояться в этом захолустье? Правда, мои друзья, такие же перестраховщики, как и ты, придерживаются несколько иного мнения. Зачем-то позвонили вашему градоначальнику, попросили усилить меры безопасности. А я так думаю, что в случае чего нам и твоих людей вполне хватит.

— Конечно, конечно, — подтвердил Кольцов, мысленно похвалив себя за то, что взял пятерых охранников. Ребята действовали профессионально: под ногами не путались, на пятки не наступали, но всех встречных отсекали быстро и решительно.

— Прошу, — Кольцов распахнул перед гостем заднюю дверцу сверкающего «Мерседеса».

Приезжий при этом едва заметно поморщился.

«Что в Москве, что в провинции — везде одно и то же. Как будто в мире нет других приличных авто», — подумал он.

Надо сказать, что это замечание пришлось не по адресу. «Мерс» принадлежал сыну Кольцова, и отец пользовался им лишь вот в таких особых случаях. А так Илья Самойлович разъезжал в обычной «Волге». Он вообще не любил показного блеска. Кому надо — и так знают что почем, а остальные могут считать его очередным не самым удачливым, но еще держащимся на плаву бизнесменом.

— Пообедаем у меня или заедем в ресторан? А может…

— Нет времени, — оборвал Кольцова гость. — Сначала дело, потом, если все в порядке, где-нибудь перекусим и назад, в Москву.

— Понятно, — ответил Кольцов, хотя чувствовалось, что таким поворотом дел он несколько озадачен.

Но уже через секунду Илья Самойлович совсем другим тоном приказал охране:

— Я поведу сам. Вы проедете за нами до выезда из города и там будете ждать нашего возвращения.

— Никому не доверяешь свои закрома? — шутливо поинтересовался гость, когда они остались вдвоем.

— Закрома Родины, — брякнул Кольцов некстати пришедшее на ум расхожее выражение.

— Ты это брось! — окрысился гость. — Если Родина, не дай бог, наложит свои лапы на этот склад, тебе останется только одно — застрелиться. И чем скорее, тем лучше.

Илья Самойлович промолчал. Ему подумалось, что только горе бывает безмерным. А удача, увы, всегда ограничена в пространстве и времени, не говоря уже о ее финансовом выражении.

Еще несколько лет тому назад Кольцов был вором. Не карманником и не форточником, а специалистом по антиквариату, преимущественно по старинным ювелирным изделиям, хотя не брезговал и современными поделками из драгметаллов, если они попадались под руку. За это, а также благодаря своей фамилии он и получил кличку Перстень, которая бесила его своей вульгарностью. Сам Кольцов предпочитал, чтобы его именовали Антикваром.

Его ловили, но редко. За всю жизнь лишь два раза. Нечего и говорить, что в чужие квартиры он заглядывал гораздо чаще. Поэтому, когда обстоятельства вынудили Илью Самойловича поселиться в Глотове, он очутился там не с пустыми руками. И не спешил проматывать по пустякам наворованное.

А кругом уже бушевала приватизация. Люди, имевшие деньги, государственную власть или уголовный авторитет, остервенело насиловали страну, причем в куда более извращенных формах, чем сексуальный маньяк свою жертву. Перстню тоже хотелось принять участие в этой разнузданной вакханалии. Но чтобы так круто — он даже и не мечтал.

Началось все со звонка старого московского приятеля Ильи Самойловича, который ненавязчиво порекомендовал приобрести участок земли, некогда принадлежавший военной части, а ныне, в связи с тотальным сокращением и обнищанием вооруженных сил, выставленный на продажу. Откуда приятель узнал о существовании близ уездного городка куска бросовой земли и решении его продать, не говоря уже о том, какую ценность эта земля из себя представляет, — все это так и осталось для Ильи Самойловича тайной за семью печатями. Но землю он все-таки купил и тут же отправился ее осматривать. Ничего особенного, земля как земля, только вся изрыта воронками, траншеями, усеяна битым кирпичом, еще какими-то останками военно-хозяйственной деятельности человека. И в центре, как апофеоз рухнувшего милитаризма — развалины бункера, причем, у Кольцова возникло подозрение, впоследствии подтвердившееся, что бункер взорвали, едва успев построить. Забор из колючей проволоки, окружавший большую часть приобретенной Перстнем недвижимости, довершал общую картину тоски и уныния.

— Дурное дело нехитрое, — резюмировал Кольцов итог своей первой попытки выгодно вложить капитал.

Но московский приятель без труда развеял печаль своего провинциального собрата.

— Это же золотое дно, — приговаривал он время от времени, разъясняя Илье Самойловичу суть вопроса.

Дело в том, что бункер, чьими развалинами любовался Кольцов, был секретным.

— Подумаешь! — заметил на это Илья Самойлович, прекрасно знавший, что советская власть плодила секретные объекты с бездумностью трески, которая, как известно, за раз мечет несколько миллионов икринок.

— Не суетись под клиентом, — заметил москвич, неодобрительно взглянув на приятеля. — Понимаешь, в прямом и переносном смысле прикрываясь этим секретным бункером, под ним выстроили другой, уже сверхсекретный объект. Не знаю, с какой целью. Может, здесь в случае угрозы нападения должны были скрываться семьи местных руководящих работников, а возможно, тут, вдали от людских глаз и непосредственного начальства, генералы время от времени устраивали себе маленькие праздники жизни. Короче, когда пришло время, бункер по договору уничтожили, схоронив под обломками тот самый объект. Все, знавшие о его существовании, полагают, что он тоже уничтожен. Ты понимаешь, что это значит?!

— Нет, — честно признался Илья Самойлович.

— Ох, нелегкая это работа — метать бисер перед свиньями, — тяжело вздохнул собеседник.

— А вспомни, сколько раз ты сам умудрялся лопухнуться по-крупному, — моментально парировал Кольцов.

— Ну ладно, ладно, — примирительно заметил приятель. — Слушай сюда. Как ты думаешь, на чем сейчас люди делают деньги?

— На всем! — не задумываясь выпалил Кольцов.

— Ну хорошо, а большие деньги?

— Тоже: перечислять — упаришься! — гнул свою линию Илья Самойлович.

— Большие деньги можно заработать, торгуя оружием.

— Где мы, а где это самое оружие, — резонно заметил Кольцов. — И уж больно дело рисковое.

— Не рискованнее других. Тем более, что я не собираюсь предлагать тебе заниматься именно торговлей оружием.

— А чем же? Ты можешь говорить конкретно? А то все ходишь вокруг да около.

— Конкретно? Пожалуйста. Понимаешь, существует довольно разрозненная группа людей, имеющая возможность доставать оружие. Кто со складов, кто прямо с заводов. Не танки, конечно, и самолеты, а гранатометы, автоматы, винтовки, взрывчатку. Попадаются и предметы посерьезнее. На все это проще простого найти покупателей. Да вот беда. Постоянно происходят нестыковки. То есть товар, но нет покупателя, а долго держать оружие при себе — дело рискованное, то есть покупатель, но нет товара. Или есть, да слишком маленькая партия. Или не тот. Скажем, человеку нужны автоматы, а ему предлагают гранатометы. А в другом месте есть автоматы, а покупатель ищет гранатометы. А друг о друге они не знают. Короче, пора кончать с этой самодеятельностью. Нужна разумная централизация. Все образовавшиеся излишки надо сосредоточить в одном месте, чтобы покупатель не метался в поисках товара. Твой объект идеально подходит для этой цели. Он достаточно велик, никто не знает о его существовании, очень удачно расположен географически. Именно этим путем уходит большая часть оружия из России. Кроме того, здесь, среди оставленного военными хаоса, можно устроить небольшой полигон на случай, если у покупателя возникнет сомнение в качестве товара.

— А почему бы этому объекту не существовать только в твоем воображении? — вежливо поинтересовался Кольцов.

— Не затевай беспредметный разговор. Просто поедь и убедись.

— Что, прямо сейчас?

— Нет, сначала обсудим еще один вопрос. Думаю, будет справедливо делить будущую прибыль поровну.

— Ничего себе! — возмутился Илья Самойлович. — Мне придется вести все дела, а он за одну идею хочет иметь столько же. По-моему, даже четверти для тебя будет многовато.

— Не только за идею. Я организую доставку товара, найду клиентов. Где же это видано, чтобы организатор получал меньше исполнителя?

— А риск? Тебя даже замести не успеют, а я каждый день буду ходить под расстрельной статьей. Только идиот решится на такое меньше, чем за шестьдесят процентов.

Приятель откинулся на спинку стула, посмотрел вверх, словно надеясь услышать оттуда подсказку, и выдохнул:

— Согласен.

Он разложил на столе большой лист бумаги, бережно разгладил: — Смотри. Вот схема этого объекта.

Илья Самойлович долго разглядывал какие-то непонятные закорючки и наконец озабоченно поинтересовался:

— Сколько еще таких чертежей существует в природе?

— Нисколько. Ведь объект считается уничтоженным. Даже о том, что он когда-то существовал, знали единицы. А уж то, что объект уцелел после ликвидации бункера, на сегодняшний день известно только нам с тобой.

— А если бы ты мог совершенно законно приобрести этот участок земли, то круг посвященных сузился бы до одного человека? — Кольцов не смог удержаться от того, чтобы не поддеть приятеля.

— К чему гадать о том, что могло бы быть. Ты лучше подумай о том, что будет.

Объект действительно существовал, но пришлось провести серьезную переделку, прежде чем он стал соответствовать поставленной задаче. В сущности, работы оказалось не так уж и много — основную проблему представляла необходимость сохранить ее в тайне.

Считанные дни пустовал объект после того, как превратился в склад. Непредсказуемость того, что удастся укрыть сегодня, а что завтра, плюс размах краж и резко возросшее внимание правоохранительных органов к заметным фигурам преступного мира способствовали процветанию нового дела Кольцова. А тут еще — неизвестно, плакать или смеяться, — исчез приятель Ильи Самойловича. Поступил, можно сказать, по Шекспиру: сделал свое дело и ушел. Хотя, Шекспир, конечно, здесь ни при чем. Просто приятель слишком возомнил о себе. Вот ему и доказали, что незаменимых людей у нас по-прежнему нет. Хотя неизвестно, успел ли он понять это перед смертью.

Теперь Илья Самойлович мог с чистой совестью забирать не шестьдесят, а все сто процентов прибыли. Но была и обратная, а точнее говоря, теневая сторона медали. До бесследного исчезновения приятеля Кольцов он работал с компаньоном. Сейчас же у Перстня появился хозяин — Юрий Михайлович, прозванный в Москве Долгоруким. Он как-то незаметно, но твердо дал почувствовать Илье Самойловичу, кем Перстень является на самом деле: цепной собакой, стерегущей хозяйское добро. И все это Долгорукому удалось совершить в течение всего одной и не очень продолжительной личной встречи.

Чем была вызвана вторая — ныняшняя — встреча, Кольцов даже не догадывался. Все вроде шло хорошо, без серьезных происшествий. Городские власти относились к нему уважительно, как к серьезному и удачливому коммерсанту. О том, где хранится оружие, знали всего три человека, а предпринимаемые меры безопасности позволяли с абсолютной уверенностью утверждать, что слежки не было. Но что-то все-таки произошло. Долгорукий не тот человек, чтобы по пустякам мотаться по своим подопечным…

Машина стремительно вырвалась из города, а еще через несколько минут затряслась по ухабам лесной дороги.

— Хорошо, что я отказался от обеда. Разве можно ездить по таким дорогам с набитым брюхом? — заметил московский гость.

— Наоборот, все бы утряслось. Да и путь недалекий, всего-то верста с гаком, — негромко возразил Кольцов.

— А гак, небось, еще верст семь будет.

И в ту же минуту, опровергая слова москвича, показалась лесная опушка, а за ней на несколько километров простирался открытый участок, некогда являвшийся степью, но стараниями людей превращенный в пустырь. Большая его часть была обнесена забором из колючей проволоки, на котором через каждые сто метров висели таблички «Вход воспрещен. Предъяви пропуск в открытом виде». Да, психологически Илья Самойлович все рассчитал точно. Надпись «Не заходить. Частная собственность» не только бы не остановила бы определенную категорию людей, но и подстегнула бы их к вторжению на чужую территорию. И только такое предупреждение, недвусмысленно намекающее на наличие за оградой неких могущественных сил, стоящих на службе у государства, начисто отбивало всякое желание совать нос не в свое дело.

«Мерседес» затормозил у единственных ворот, ведущих внутрь огражденного пространства. Пропуская прибывших, бесшумно разошлись створки ворот.

— Это они так перед каждым, кто здесь остановится? — то ли в шутку, то ли всерьез поинтересовался москвич.

— Нет, только когда увидят хозяина, — ответил Кольцов, не желая вдаваться в подробности того, как это делается.

Впрочем, москвич уже забыл об этом. Он с неподдельным интересом разглядывал хаотичное нагромождение бетонных блоков, стальных перекрытий и прочих составных частей ликвидированного бункера.

— Как же вы пробираетесь по этим руинам? — удивленно спросил он. — Здесь же сам черт ногу сломит.

— Отважные герои всегда идут в обход! — несколько туманно ответил Илья Самойлович и, объехав обломки, свернул в едва заметную лощину. Остановив машину, он достал приборчик, напоминавший телевизионный дистанционный пульт, и нажал кнопку. В ответ на несколько едва заметных касаний часть каменной стены бесшумно отошла в сторону, освобождая достаточно просторный въезд. «Мерседес» въехал внутрь холма, оказавшись точно под развалинами бункера.

— Одну минуточку, — Кольцов вышел из машины, нажал на очередную кнопку своего прибора и щелкнул выключателем. Стены сомкнулись, а все помещение озарилось ярким светом.

— Вот теперь прошу.

Москвич выбрался из машины, с удивлением оглядываясь по сторонам. Похоже, при отделке объекта в полной мере использовалось достаточно распространенное сочетание полного отсутствия вкуса и наличия приличных средств. Полы из наборного паркета, мраморные стены традиционного белого в темную крапинку цвета, потолки, по чьей-то странной прихоти расписанные под звездное небо, — такое противоестественное сочетание могло прийтись по вкусу только человеку с наклонностями грифа-стервятника. Поэтому многочисленные полки, стеллажи, держатели и стойки, заполненные оружием, нисколько не портили общего вида, а наоборот, придавали ему некую маразматическую завершенность.

Москвич прошелся по рядам, время от времени любовно поглаживая матово поблескивающую смертоносную сталь, затем вернулся к машине и достал свой чемоданчик, оказавшийся компьютером «Ноутбук».

— У тебя тут должна быть партия лазерных подслушивающих устройств? — вопрос был задан таким тоном, что до Перстня наконец дошло: это проверка.

Видимо, у кого-то возникло подозрение, что он пускает товар «налево». Как будто это общественное добро, которое в прежние времена учитывалось левой задней. Да ему всего за один недостающий ствол хозяин глотку перегрызет. При таких раскладах даже последний дурак постарается вести дело честно.

И хотя у Перстня под рукой не было никаких записей, он быстро нашел требуемое. Долгорукий окинул устройства внимательным взглядом, пересчитал.

— Так, — как бы про себя сказал он и предложил. — А покажи-ка мне авиационные пулеметы.

Перстень показал. Москвич удовлетворенно кивнул головой, еще раз уткнулся в «Ноутбук».

— Теперь посмотрим на… А, хватит, — гость закрыл компьютер и чуть смущенно посмотрел на Кольцова. — Один дурак сказал, остальные поверили. Понимаешь, тут недавно одного из твоих поставщиков пришили. И до сих пор неизвестно, кто это сделал. Вот мы грешным делом на тебя и подумали. Мол, убрал человека, чтобы присвоить его товар. К счастью, покойный не сам по себе работал и у его преемника списочек оружия сохранился. Вот я и решил проверить, хотя с самого начала ясно было: не станешь ты из-за этого головой рисковать.

— Еще бы, она ж у меня одна, — осмелев, внес ясность Илья Самойлович.

— Тем более, при таком деле да живя в провинции, небось, не знаешь, куда деньги девать.

— В общем-то да, хотя люди не только в русском захолустье живут.

— Что ты хочешь этим сказать? — не уловил ход мысли Кольцова Юрий Михайлович.

— А то, что, скажем, по сравнению с Рокфеллером, я — бомж.

— А с бомжем? — Долгорукий подошел к этому вопросу с другой стороны.

— Тогда — Рокфеллер.

— Ну-ну, — Долгорукий одобрительно-покровительственно потрепал Кольцова по плечу и вдруг резко спросил. — А серьезные вещи ты что, вместе с этим добром держишь?

Внезапность, с которой был задан вопрос, поначалу ошеломила Илью Самойловича. Он даже не сразу понял, что имеет в виду московский гость. Но Долгорукий, ошарашив собеседника, дал ему время прийти в себя. Через минуту Кольцов понял, чего именно хотят от него добиться. Он боком протиснулся между двух стеллажей с оружием и качнул вправо-влево неприметную панель в стене.

Стеллажи откатились в разные стороны, стена бесшумно разошлась. За ней оказалась небольшая комната, примерно метра четыре на четыре, к тому же перегороженная надвое. В отличие от самого объекта, вся атмосфера которого, казалось, была пропитана порохом, кровью и смертью, комнатка выглядела очень мирно. В обоих отсеках не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего оружие. И там и там стояло по полтора-два десятка контейнеров, да на двух столах виднелись какие-то замысловатые приспособления.

— Скорее закрывай! — приказал москвич, окинув комнату быстрым взглядом. — А то хватанем дозу или, хуже того, отравимся.

— Ну что вы. Все радиоактивные материалы надежно изолированы, а что касается отравляющих веществ, то они, в основном, бинарные, то есть состоят из двух компонентов…

— Каждый из которых сам по себе безвреден, но если их соединить, получается гадость в тыщу раз страшнее иприта. Нашел кого учить. Я на этом собаку съел, — пробурчал Долгорукий и добавил. — Только я в курсе, как все у нас делается. Стоит самому раз-другой не подстраховаться, и все, — «лучше нету того свету», — неожиданно пропел он плохо поставленным баритоном. — Я такие случаи знаю, подставляться не хочу.

— На заразу смотреть будем? — сменил тему разговора Кольцов.

— Что-что? — не понял гость.

— Ну вирусы, бациллы, короче, микробы всякие. Тиф, чума, холера, энцефалит.

— А СПИДа у тебя случайно нет? — задал Долгорукий абсолютно предсказуемый вопрос.

— Нет. Ни у меня, ни в коллекции, — вполне серьезно ответил Кольцов. — Не та зараза.

— Как это не та! — вроде даже обиделся москвич.

— А так. Для военных целей нужна такая инфекция, чтобы противник максимум за неделю сыграл в ящик. А СПИДом можно болеть годами. И заразить им сразу сотни тысяч человек почти невозможно.

— Вот оно как. — Долгорукий одобрительно посмотрел на Кольцова. А ты, я вижу, здесь не просто сторожем при чужом имуществе подрабатываешь, а в дело вникаешь. Молодец, это надо отметить.

— В приказе? — поинтересовался Кольцов.

— Зачем в приказе? В лучшем ресторане, который только есть в вашем городе.

Кольцов вел машину по улицам Глотова и одновременно молил бога о том, чтобы не довелось столкнуться в ресторане с собственным сыном. Очередная выходка любимого дитяти грозила свести на нет все усилия, потраченные, чтобы произвести благоприятное впечатление на москвича. Более того, могла стоить Кольцову места, а вместе с ним и жизни. Ведь таким делом должен заниматься человек, надежный во всех отношениях. А непутевый сын с непредсказуемыми поступками — это такой минус, который невозможно компенсировать самыми блестящими достоинствами.

Напрасно переживал Илья Самойлович. В этот солнечный весенний день Кольцову-младшему не сиделось в четырех стенах. Сынок направился в городской парк, куда, повинуясь зову природы, стекалось немало влюбленных парочек. Сопровождали Сынка двое не то приятелей, не то телохранителей, чьи имена он давным-давно забыл и называл выдуманными им же кличками — Винни-Пух и Слоник. Винни-Пух, грузный парень лет двадцати пяти, действительно чем-то напоминал медведя, но не того, веселого и добродушного увальня из мультфильма, а озлобленного шатуна, выдернутого посреди зимы из берлоги. Слоник получил свое прозвище за неестественно длинный нос, отдаленно смахивающий на мини-хобот. Он тоже был крупным парнишкой, но если Винни-Пух походил на борца или штангиста, то Слоник — на боксера-тяжеловеса. Под таким надежным прикрытием Сынок мог получать максимум удовольствия от жизни, поскольку самым большим удовольствием он считал возможность безнаказанно издеваться над другими людьми.

Прочесывая аллеи парка, Сынок бесцеремонно заглядывал в лица незнакомых людей, выискивая самую красивую пару. Наконец он сделал выбор и, удовлетворенно хмыкнув, пристроился за парнем с девушкой.

— Ах, какие ножки! — громко сообщил он после нескольких минут наблюдения.

Девушка обернулась. Ей хватило одного мимолетного взгляда, чтобы оценить обстановку и ускорить шаг. Парень как шел, так и пошел дальше. Наверное, он был нелюбопытен. Или знал, чем это может кончиться.

— Ах, какие ножки! — повторил Сынок. — Я бы дал пятьдесят баксов, чтобы за них подержаться. Двадцать за левую и тридцать — за правую. И сотню, если за обе сразу.

Винни-Пух и Слоник молча шли по обе стороны от хозяина, на его шутки — нуль внимания. Зато парень не выдержал и обернулся, но, увидев пару громил, благоразумно решил не связываться. Это еще больше раззадорило Сынка.

— Интересно, а сколько бы я дал за поцелуй? Конечно, ее личико не столь сексуально, как ноги, но зато так прелестно. Пожалуй, четвертной был бы в самый раз. Что там у нас осталось? Ага, грудь. Похоже, она несколько мелковата, а оценить ее форму под одеждой просто невозможно. Надо бы попросить дамочку раздеться за полтинник. Думаю, она согласится.

Тут парень, не сбавляя ходу, обернулся и презрительно бросил:

— Приятно, когда человек понимает, что ни одна женщина не пойдет с ним просто так, а только за деньги. — Удар пришелся точно в цель. — низкорослый, тщедушный, с какими-то козлиными чертами лица Сынок не имел никаких оснований гордиться своей внешностью.

Решив, что пришло их время, Винни-Пух и Слоник рванулись вперед. Сынок удержал их на месте. Нет, не того он добивался. Не его холуи обязаны затевать потасовку, точнее — избиение, а доведенный до белого каления кавалер должен очертя голову броситься в явно неравный бой, где ему на глазах возлюбленной накостыляют от души и до потери сознания. Только такое развитие событий полностью удовлетворяло извращенное самолюбие Сынка. И, что тоже немаловажно, избавляло от лишних неприятностей, вздумай девушка позвать на помощь милицию. В такой ситуации Сынок чувствовал себя как рыба в воде.

— В чем дело, командир? — обращался он в этих случаях к старшему запыхавшегося от бега милицейского наряда. — Ах, мы человека избили. Извините. Мы не избивали, а действовали в пределах допустимой самообороны. Этот мужик первый на нас бросился. Вот и девочка подтвердит… Мы его спровоцировали? Да ничего подобного. Мы матом ругались? Нет. Изнасиловать грозили? Нет. А что касается всего остального, так сейчас плюрализм мнений. Хочу — держу его при себе, хочу — выкладываю первому встречному… Деньги? Нет не предлагал. Просто время такое. Все имеет свою цену. Вот я и дал дамочке оценку исключительно шутки ради. Только оказалось, что мужик этот шуток не понимает, сразу полез в драку. Пришлось обороняться. Вот и свидетели скажут — как только он упал, мы его больше и пальцем не тронули. Так что, ребята, вы лучше с этим типом разберитесь — почему он из-за пустяков на людей кидается. Если какой припадочный, так он в следующий раз может и убить кого-нибудь.

Нанося жертве этот двойной — и физический и нравственный — удар, Сынок обычно обеспечивал себе на целый день отличное настроение. Сегодня с первого раза это не удалось. Он начал было высматривать новую жертву, но неудача отбила всякое желание продолжать забаву. К тому же взгляд Сынка наткнулся на свежевыстроенный павильон с двусмысленным названием «Упоение». По случаю пришедших теплых дней рядом с павильоном были расставлены сверкающие белизной столы и стулья, за которыми сидело всего несколько человек. Большинство из них пили пиво или прохладительные напитки, и лишь одна компания, видимо, однозначно растолковав название заведения, усердно наливалась «Смирновской» водкой.

Сынок плюхнулся за столик, призывно щелкнул пальцами и замер. Но никто не выскочил из павильона, не подкатился к столику с радушно-холуйской улыбкой на лице. Здесь эту компанию еще не знали.

— Слоник, сходи, наведи порядок в этом бардаке! — процедил Сынок, прождав две или три минуты.

Слоник пошел. Конечно, он не умел говорить так же складно, как Сынок, но, видимо, обладал особым даром убеждения. Во всяком случае официантка, выскочившая вслед за Слоником из павильона, кинулась к троице, словно к близким родным, которых не видела много лет. Моментально на столике появился коньяк, банка персикового компота для непьющего Винни-Пуха и самые лучшие закуски, которыми располагала забегаловка.

Однако вид официантки, чья юбка едва ли доходила до четверти бедер, распалил у Сынка аппетит иного рода. Правда, эта женщина не соответствовала его вкусам, но обнаженная плоть звала к решительным действиям.

— Винни, сходите со Слоником за бабами. Ты знаешь, где?

— Да знаю, знаю. Пять минут ходьбы.

Один из сравнительно немногочисленных в Глотове нелегальных домов терпимости находился здесь же, в парке, в бывшем помещичьем особняке. В годы советской власти особняк был оккупирован администрацией парка, которая, несмотря на свою малочисленность, умудрилась расползтись по всему зданию. Но когда повсюду послышались «хозрасчет», «самоокупаемость» и другие слова, которые советскому человеку легко выговорить, но практически невозможно правильно понять, администрация потеснилась, да так умело, что поместилась всего в двух комнатах.

Освободившуюся площадь сдали нескольким фирмам, в том числе и «Ромашке». Цветочек оказался с отчетливым ароматом «клубнички». Прикрываясь производством оконных рам, «Ромашка» повела торговлю женским телом. Из четырех комнат бывшего особняка было устроено десять «кабинетов». Остальные девочки работали по вызовам. Хозяева «Ромашки» уже подумывали о том, как прибрать к рукам весь особняк.

Женщина, вышедшая из-за двери с надписью «Фирма «Ромашка», ничем не напоминала жрицу любви. Среднего роста, с длинными каштановыми волосами и слегка неправильными, но на редкость гармонично подобранными природой чертами лица, она была одета в строгий жакет и доходящее до щиколоток платье. Слоник прошелся по ней жадным взглядом и двинулся дальше. Однако у Винни-Пуха память оказалась получше.

— Ага, одна есть! — радостно воскликнул он, схватив женщину за руку.

— Пусти, дурак! — она сделала несколько попыток вырваться, но поняв всю их безнадежность, пригрозила:

— Смотри, как бы тебе руки не обломали.

— В самом деле, Витек, зачем она нам. Сейчас шкур наберем и — гуляй, босота, — встрял в разбирательство Слоник.

— Мудаком тебя родили, мудаком ты и помрешь! — ласково ответил приятелю Винни-Пух, а женщине жестко бросил:

— Думаешь, окорока прикрыла, так тебя за швею-мотористку примут?

Женщина промолчала и лишь сделала еще одну безуспешную попытку вырваться.

— Неужели забыла, как всю ночь с нами кувыркалась? — прошипел Винни-Пух, наслаждаясь беспомощностью жертвы.

— Мало ли с кем я кувыркалась! Если каждый после этого начнет за руки хватать, я инвалидом стану.

— А может я не просто так хватаюсь, а с вполне определенной целью.

— Это, интересно, с какой же?

— Пропадаем без общества милых дам, — уже совсем другим тоном ответил Винни-Пух. — За ценой не постоим.

— А я вас вспомнила, — неожиданно воскликнула женщина. — Кстати, где ваш хозяин? А, все ясно, это он вас сюда послал!

— Не твое дело! — окрысился на нее Винни-Пух. Не слишком приятно, когда женщина, пусть и легкого поведения, чуть ли не открытым текстом обзывает тебя шестеркой. — Стой здесь, а мы еще пару телок прихватим.

— Нет, ребята, я не могу. У меня встреча с постоянным клиентом. Да вы не бойтесь, днем большинство девочек свободно. Выберете сколько надо за пять минут.

— Пошли, что ли? — Слоник двинулся к двери, но Винни-Пух не обратил никакого внимания на приятеля.

— В гробу я видел твоего клиента. Сказано: пойдешь с нами, значит, так оно и будет.

— Да ты что, офонарел? Там мне постоянно бабки капают и человек проверенный. А вы что: водкой напоили, члеником махнули — и привет. На фига мне такое счастье.

Винни-Пух отпустил руку женщины, схватил ее за жакет и притянул к себе с такой силой, что едва не оторвал от земли.

— Я тебе сказал, сука, пойдешь с нами. А будешь упираться, я тебя так отделаю, что с тобой не только за деньги — даром никто не ляжет. До тебя дошло или врезать разок для верности?

Женщина оцепенела от страха. Она попыталась в знак согласия кивнуть головой, но не смогла.

— Ну же! — решив, что женщина не пришла к какому-то решению, злобно тряхнул ее Винни-Пух.

— Эй, дефективный, тебя случайно не в психушке учили обращению с дамами? Ну-ка отпусти ее немедленно.

Винни-Пух поднял голову. В нескольких шагах о него стоял парень лет двадцати, высокий и стройный.

«Небось из тех, что поучились недельку-другую в каратэшной секции ногами махать и вообразили, что теперь им все позволено», — подумал Винни-Пух.

— Слоник, видишь, человек устал, хочет отдохнуть. Уложи его на травку на полчасика, — потребовал он.

— Ща сделаю, — Слоник одарил парня дегенеративной улыбкой и решительно двинулся к нему.

А парень не пытался ни сблизиться с противником, ни бежать. Он просто стоял и ждал. И только когда, подойдя вплотную, Слоник попытался обмануть его несколькими ложными движениями корпуса, парень ожил и, молниеносно выбросив вперед руку, схватил своего противника за горло. Впрочем, руки у Слоника были свободны, и он мог бить куда угодно: и в пах, и в живот, и в голову. Но Слоник почему-то не спешил этого делать. Он только сдавленно хрипел и неловко пытался освободиться от страшного захвата. Заметив, что содрогания противника начинают походить на конвульсии, парень отпустил руку. Слоник завалился в ту самую травку, в которой должен был оказаться его соперник.

— Когда двое разговаривают, третьему встревать не положено, — поучительно сказал парень, хотя Слоник его и не слышал.

Печальная участь приятеля ничему не научила Винни-Пуха. Отшвырнув женщину так, что она просто чудом устояла на ногах, он бросился на незнакомца.

Со стороны могло показаться, что силы явно не равны: при примерно одинаковом росте Винни-Пух был раза в полтора тяжелее парня. Впрочем, они действительно были не равны. Вот только не в пользу Винни-Пуха.

На этот раз парень не стал ждать. Он стремительно рванулся вперед и одним простым, но четким ударом в нос вывел противника из строя. Все действия парня были незамысловаты, даже, можно сказать, примитивны, и такому искушенному бойцу, как Винни-Пух, не составило бы труда дать достойный отпор, если бы не одно «но». Все было проделано с такой фантастической быстротой, на которую не способны даже боксеры-легковесы.

Обойдя корчившихся на земле противников, победитель подошел к женщине и участливо спросил:

— Вы в порядке?

Вместо ответа женщина ухватила его за руку:

— Бежим отсюда.

Если парень и удивился такому повороту событий, то виду не подал. Он легко устремился за своей спутницей. Когда особняк полностью скрылся за деревьями, запыхавшаяся женщина остановилась.

— И стоило ли так спешить? — поинтересовался парень.

Дыхание его было ровным, как у спящего.

— Стоило, стоило. Если бы на… работе узнали, что из-за меня произошла такая заварушка, могли быть неприятности.

— Интересное кино получается. Какие-то подонки собирались вас изнасиловать, и из-за этого не им, а вам грозили неприятности! — возмутился парень.

— Это не кино, это — жизнь, — возразила женщина.

Она подняла глаза и впервые внимательно рассмотрела своего спасителя. Чуть вытянутое лицо, прямой нос, широкий лоб, голубые глаза, длинные белые, с чуть заметной желтизной, волосы.

— Ой, да вы настоящий викинг, — непроизвольно выпалила женщина. И с удивлением заметила, как смутился при этих словах ее спаситель.

Ведь он действительно был викингом. Точнее, дальним потомком прославленных воинов, которых много столетий тому назад в Западной Европе звали норманнами, на Руси — варягами, а скандинавы — викингами. Он совершенно точно знал о своем происхождении.

Кто сказал об этом Глебу (так звали молодого человека)? Дед, отец матери. Дед, который чуть ли не с младенчества заменил ребенку отца. И это при живом отце, который постоянно пытался принять участие в воспитании сына. До определенных пределов это ему разрешалось. Но стоило эти пределы переступить, как немедленно вмешивался дед и решительно забирал мальчика у родного отца.

Первые детские воспоминания Глеба: он сидит на кажущемся ему огромным родительском диване и дед швыряет в него подушку. Мальчик пытается уклониться, но не успевает. Подушка попадает ему прямо в лицо, и он бьется затылком о стену. Висящий на ней ковер немного смягчает удар, но все равно больно. Но Глеб не плачет. Он знает, что никто его не пожалеет, а слезы помешают увернуться от очередной подушки.

Еще одна картина. Глебу лет шесть или семь. Поздняя осень. Холодно, промозгло, идет мелкий, частый, нудный дождь. Глеб с дедом уже несколько часов пробираются по густо заросшему лесу. Как нашел старик такую чащобу в наше время — просто уму непостижимо. Мальчик устал. Он уже не уворачивается от ветвей, которые больно хлещут по лицу. Дед бодро шагает рядом. Он даже не делает попыток помочь ребенку, лишь вскользь замечает:

— Потерпи. Осталось всего ничего — пару километров.

Как же он тогда ненавидел и самого деда и его бесконечные упражнения: бег, прыжки, отжимания, приседания, да мало ли что еще. И однажды ребенок спросил у матери:

— Правда ведь, что все старенькие люди умирают?

— Да, — после некоторой паузы ответила мать.

— Вот если бы пришли мы завтра к дедушке, а он, оказывается, умер, — мечтательно сказал ребенок.

На следующий день дед был с ним несколько мягче обычного. К десяти годам на Глеба положили глаз сразу несколько солидных тренеров по разным видам спорта. Ведь мальчик свободно садился на прямой и поперечный шпагаты, несколько раз подтягивался на одной руке, в беге мог соперничать со взрослым мужчиной и обладал потрясающей координацией движений. Но дед решительно пресекал все поползновения посторонних на своего внука. Он по-прежнему ежедневно по несколько часов заставлял его проделывать многочисленные упражнения, причем, большинство на грани физических возможностей мальчика.

Но Глеб уже втянулся в это дело. Кроме того, он с радостью обнаружил, что занятия способны принести и пользу. Во всяком случае, в школе даже старшеклассники не пытались «стрясти» у него пять копеек на булочку.

К тому же Глебу повезло и еще в одном отношении. Как установили ученые, в мозгу практически каждого человека при постоянных физических нагрузках начинает вырабатываться некое вещество, называемое «гормоном удовольствия». Его действие чем-то напоминает действие наркотиков или алкоголя, причем отсутствуют такие неприятные вещи, как привыкание и ломка. Просто человек, скажем, потягав часок штангу, вдруг начинает испытывать ничем не объяснимую эйфорию, словно он не таскает холодный металл, а идет на свидание с любимой девушкой. К сожалению, у большинства людей этого гормона вырабатывается явно недостаточно для того, чтобы почувствовать это самое ничем не объяснимое удовольствие. Глеб уже лет в одиннадцать с удивлением заметил, что стоит ему позаниматься с полчасика — и остальное время пролетает так быстро и незаметно, словно он гоняет мяч с мальчишками.

Дед по-прежнему ревниво оберегал внука от посягательств разных спортивных деятелей. Увы, ветер перемен, помимо прочих своих проказ, широко распахнул двери поначалу еще подпольных, а точнее подвальных, секций восточных единоборств. Глеб со свойственной всем подросткам любовью к экзотике тут же решил, что всякий доморощенный «сенсей» сможет дать ему куда больше, чем старик, проживший свой век в российской глубинке. Конечно же в его детской головке даже не шевельнулась мысль о том, чему его научит бывший сантехник Семен, а нынче учитель каратэ Семен-сан, который по-прежнему начинает каждый день с опохмелки, а по-японски знает всего три слова — «банзай» и «на-кася, выкуси». И тем более мальчик не подозревал, что даже лучшие восточные мастера вряд ли смогут дать ему то, что он вскоре получит от деда.

В общем Глеб, никого не спросив, записался в секцию каратэ. Через день дед, который жил отдельно в однокомнатной квартире, приехал домой к внуку и спросил, почему он не приходит заниматься. Мальчик с вызовом ответил, что у него теперь нет времени на всякую ерунду, потому что он теперь занят настоящим делом.

— Это каким же? — с интересом спросил дед.

— Каратэ! — с гордостью ответил мальчик. Он уже приготовился объяснять старику, что это за такая мудреная штука — каратэ, и для чего она ему понадобилась, но дед ничего не стал спрашивать. Он только с грустью посмотрел на внука и мрачно сказал:

— Вот оно что.

Несколько минут он что-то обдумывал и наконец тоном, не терпящим возражений, приказал:

— Поехали ко мне.

Глеб даже и не пытался возразить, что у него тренировка: видел, что это бесполезно. Открывая дверь своей квартиры, дед сказал:

— Конечно, по правилам, нам с тобой следовало бы подождать еще пару лет. Но что поделаешь — акселерация. Когда эти правила составляли, даже слова такого не было. Так что, думаю, предки меня простят.

Какие предки, что за правила? Глеб ничего не понимал, а дед не спешил с объяснениями. Он начал с другого.

— Из чего состоит единоборство без оружия? Из защиты, то есть блоков и уходов, и нападения, то есть ударов. А что главное в ударе? Выбор момента для атаки, быстрота, сила и точность. И не важно, каким способом его наносить. Щелчок по глазу куда эффективнее, чем шикарный удар ногой в прыжке с разворотом по стоящему рядом с врагом дереву.

Глеб был ошеломлен. Откуда дед может знать про такой удар? Мальчик сам только недавно увидел его в одном из боевиков по «видику» и, пораженный красотой движений, попытался повторить. Вроде получилось, но «сенсей», посмотрев на выполненный Глебом прием, сказал, что это неправильно. А как правильно — объяснить отказался. Мол, рано им еще, начинать надо с простого. Конечно, человек поопытнее, посмотрев на «сенсея» — бывшего боксера-разрядника, мог бы констатировать, что простым все и закончится. Но дети еще не разбирались в таких тонкостях.

— Все эти годы, — продолжал дед, — я подготавливал тебя к изучению уникального боевого искусства. Тело твое уже готово. Разум — не знаю. Но будем надеяться, что он тоже достаточно подготовлен.

— Но я и так уже занимаюсь боевыми искусствами. Самыми лучшими в мире.

Дед достал с книжной полки несколько толстых папок, долго рылся в них и, наконец, вытащил пожелтевшую от времени газетную вырезку.

— Прочти, — протянул он ее внуку. Сперва Глеб пробежал текст глазами, потом, заинтересовавшись, стал внимательно читать. В заметке рассказывалось о том, как знаменитый Мохаммед Али вызвал на поединок японского чемпиона по каратэ. Тот вызов принял, но весь первый раунд, опасаясь чудовищных ударов боксера, проползал по полу ринга, пытаясь из такого унизительного для бойца положения провести удар ногами. В перерыве разъяренный Али заявил, что если японец не встанет, он забьет его лежачего. Поединок закончился досрочной победой боксера.

— Ну и что! — прочитав статью, презрительно бросил Глеб. — Настоящий мастер каратэ никогда не станет участвовать в таких соревнованиях. Какой-нибудь белопоясник согласился, вот его и вырубили. Между прочим, сейчас говорят, что в старых газетах все врали. И про Сталина, и про Брежнева. Может, и про это наврали?

Дед, выслушав внука, улыбнулся.

— Да-да, конечно, так оно и было. А я-то думал, почему уже тысячу лет после изобретения пороха на Востоке не создано ничего по-настоящему нового. Электричество изобрели на Западе, автомобиль — тоже на Западе, телевизор с компьютером — опять на Западе. Даже атомную бомбу, будь она проклята, и ту на Западе. Теперь мне все ясно. Оказывается уже тысячу лет лучшие умы Востока заняты одним — разработкой и совершенствованием различных видов единоборств. Вот их достойный ответ на все творения бледнолицых.

Глеб понял, что над ним подшучивают.

— Дед, вот ты говоришь, а не знаешь, что такое каратэ. Представляешь, в нем несколько тысяч приемов…

— Девяносто процентов которых так и останется мертвым грузом в арсенале бойца. А из оставшихся десяти процентов девять будут применяться в лучшем случае раз в год. Пойми, дело не в количестве приемов, а в способности системы создать настоящего бойца, готового в любой момент максимально эффективно отразить нападение противника. Ты уже готов к тому, чтобы за несколько лет превратиться в такого бойца.

Глеб слушал и не верил. Ну и что из того, что он гораздо сильнее и быстрее своих сверстников. А вот выучит какой-нибудь хлюпик пару-тройку хитрых приемчиков — и куда против них Глебу со своей силой.

У него были основания так думать. Не так давно мальчик с приятелями оказался на железнодорожном вокзале. Там, на платформе, помимо прочего люда находились двое вьетнамцев в форме, напоминавшей военную. Рядом стояли два вместительных баула. В то время Советский Союз резко сократил помощь нашим меньшим братьям по оружию. Прекращалось чтение лекций офицерам дружественных армий. Видимо, эти двое, так и не доучившись, возвращались домой, правда, по несколько замысловатому маршруту.

Конечно, мальчики не обратили бы на вьетнамцев никакого внимания, если бы не тот подвыпивший верзила. Заметив гостей из тропиков, он остановился и, размахивая перед их лицами громадной ручищей, пробасил:

— А вы что здесь делаете, мартышки узкоглазые?!

Вьетнамцы молчали, делая вид, что не понимают. Тогда мужчина демонстративно пнул один из баулов.

— Вася, не надо, — с заметным акцентом произнес стоявший ближе к нему вьетнамец.

— Ага, заговорила, макака-резус! — торжествующе проревел мужик и вдруг издевательски затянул:

— Сяо-ляо-вей мой, сяо-ляо-вей, гао-ляо-систый сяо-ляо-вей.

— Не надо, Вася, — снова попросил вьетнамец.

Тут мужик протянул руку и схватил вьетнамца за грудки.

— Я не Вася, понятно, животное? Я — Автандил! — с этими словами мужик замахнулся свободной правой рукой. От страха Глеб зажмурил глаза и поэтому не понял, почему вместо удара мужик вдруг отпустил вьетнамца. Но зато увидел, как тот подпрыгнул, словно кузнечик, в самой высшей точке своего полета выбросив вперед ногу. Через секунду громадная туша шмякнулась на асфальт. Моська наказала посмевшего облаять ее слона.

— Не надо, Вася, — снова повторил вьетнамец и застыл над своим баулом.

Именно после этого случая Глеб записался в секцию.

— Ты вот еще что учти, — продолжал поучать дед. — Каждая человеческая раса имеет свои особенности. Азиаты мельче европейцев, иногда намного мельче. Поэтому в единоборствах часто стараются учитывать силу соперника, нанося больше ударов ногами. Оно понятно — нога сильнее руки. Но всегда ли то, что идеально подходит небольшому азиату, так же хорошо и для мужика, весящего под центнер. Не стоит ли ему в большей степени рассчитывать на собственную мощь?

И тут Глебу показалось, что он понял, куда клонит дед.

— Ты имеешь в виду самбо? — разочарованно спросил он.

— Нет, я имею в виду боевое искусство викингов, — торжественно ответил дед. — Точнее, небольшой, очень небольшой части викингов, которые владели особым искусством ведения боя. К ним принадлежал и твой предок Олаф Болессон.

— Откуда ты знаешь?

— Погоди, дойдем и до этого… Вообще, Скандинавия — удивительный край. Задолго до викингов оттуда вышли племена готов, вандалов, свевов и другие народы, сокрушившие могучую и, казалось, вечную Римскую империю. А спустя три с небольшим века после падения Рима всю Европу потрясло внезапное появление викингов. Их было сравнительно немного, этих удивительных воинов. Никогда их число не превышало 70 тысяч — капля в море по сравнению с войсками Европы. И тем не менее викинги завоевали Англию, причем дважды завоевали. Сначала они сами захватили большую часть страны, а затем их прямые потомки из Нормандии навсегда установили в Англии свое господство. Франция, которую викинги прошли вдоль и поперек, несколько раз при этом осаждая Париж, уступила свои северные земли, которые после этого стали называться Нормандией, одному из вождей викингов с тем условием, чтобы он защищал всю страну от набегов прочих викингов. Викинги хозяйничали и в других европейских странах, чьи берега выходили к Северному и Балтийскому морям. Они неоднократно вторгались в Испанию, заплывали в Средиземное море, грабили побережье Италии и даже высаживались на африканский берег, где сражались с арабами. Потомки викингов не только завоевали Англию, но также захватили южную часть Италии и изгнали из Сицилии сильное арабское войско, после чего основали там свое государство.

Думаю, еще в пятом веке нашей эры самые прозорливые люди того времени рассуждали следующим образом. Вряд ли готы, вандалы и свевы покинули родные места по своей воле. Скорее всего, их изгнали оттуда те, кто был сильнее. Но если эти, слабейшие, сумели сокрушить самое могучее государство античности, то каковы должны быть сильнейшие? Викинги достойно ответили на этот вопрос.

Ученые довольно просто объясняют победы викингов: четкая военная организация, распыленность сил противника и тому подобные вещи. Все это так. Хотя тоже закрадывается сомнение. Организация организацией, но ведь с одной стороны — всего 70 тысяч бойцов, а с другой, если брать в целом — полумиллионное войско. Тут есть и другая закавыка, посерьезнее. Как объяснить, что в одном сражении три тысячи викингов наголову громят пятнадцатитысячное вражеское войско, а в другом десять тысяч викингов терпят поражение от десяти тысяч противников? Тут уж среди знатоков начинаются разброд и шатания. Одни говорят: — не судьба, значит. Другие ссылаются на излишнюю самоуверенность викингов. Третьи подозревают коварство противника. В общем, детский лепет. Хотя истинное объяснение кажется еще фантастичнее, чем неуклюжие догадки историков.

Дело в том, что часть викингов владела совершенно уникальным искусством ведения боя с оружием и без него. Какие-то элементы этой системы могли копировать и другие северные воины, но полностью ею владело не больше двух с половиной — трех тысяч человек. Почему так? Ответ прост. Чтобы постичь ее в совершенстве, требовалось очень много времени, да и начинать приходилось с раннего детства. Бонды — скандинавские свободные земледельцы не могли себе этого позволить. Оставалась только знать — ярлы. Но и среди них было не много посвященных, потому что разные кланы часто враждовали друг с другом, и поэтому не находилось желающих передавать столь грозное оружие врагу. Если прибавить сюда малочисленность скандинавов, легко понять, почему даже в те времена этим видом единоборства владели единицы.

О его происхождении рассказывает только легенда, похожая на одну из трактовок возникновения восточных единоборств. На Востоке существует миф, что боги обучили человека приемам боевого искусства. Скандинавы считали, что их система создана богом войны и грома Тором. Он и посвятил в нее избранных людей.

Завеса таинственности, укрывавшая от посторонних глаз истинное боевое искусство норманнов, множество желающих подражать ему, отразились даже в названии людей, действительно им владевших. Берсерки, берсекры, берсеркиры, берсеркиеры — такой разброс трудно объяснить лишь неточностью перевода. Дело в том, что видя этих уникальных бойцов в сражении, многие викинги пытались подражать их яростной одержимости в бою. Они не понимали, что за этим кроется выработанная годами молниеносная реакция и максимальная концентрация всех сил. Эти викинги-подражатели пили перед боем экстракт красавки, доводящий человека до состояния, близкого к буйному помешательству. Думаю, истинных бойцов следует называть берсерками, а их подражателей — берсеркиерами, то есть пытающимися походить на берсерков. Испытанный в боях берсерк был способен противостоять атакам десяти человек. Существовало что-то вроде инструкции для молодого берсерка, впервые в жизни участвующего в сражении. Так вот, там говорилось, что он может отступить только в том случае, если его атаковало не менее четырех противников одновременно. Понимаешь, что это значит? Безусый юнец был способен победить трех закаленных в боях врагов.

Имея в своих рядах таких бойцов, викинги смело нападали на превосходящего численностью противника. И в течение двух с половиной веков побеждали. А затем… В странах Скандинавии укрепилась королевская власть. Короли, или как их звали в Скандинавии, конунги, викингов, мягко говоря, недолюбливали. Еще бы! Объединившись, эти могучие воины могли стереть в порошок и конунга, и все его войско. В конце концов скандинавские правители решили покончить с викингами. Но пока существовали берсерки, сделать это было невозможно. И тогда конунги Дании и Норвегии пошли на хитрость. Они собрали самых выдающихся берсерков и сообщили тем, будто им стало известно, что вскоре из одного замка в другой, еще более укрепленный, будут перевозиться сокровища Германской короны. В пути драгоценности должны охранять десять тысяч человек. Отряд обычных воинов, способных быстро справиться с охраной, не сумеет добраться до цели незамеченным, а вот две с половиной тысячи берсерков имеют все шансы на успех.

Никакой перевозки сокровищ, конечно же, не было. А была засада в узком проливе, который должны были проплыть берсерки по пути к намеченной цели. Как только корабли берсерков вошли в пролив, с обступающих море скал на них полетели огромные камни и горящие бочки. Флот конунгов запер оба выхода из пролива и обрушил на викингов море огня. Все корабли берсерков были уничтожены. Но часть берсерков, причем некоторые в доспехах, сумели доплыть до берега, взобраться на скалы и с боем прорваться сквозь ряды воинов конунгов. Увы, таких викингов оказалось не больше двухсот человек.

После этого конунги повели планомерное истребление тех воинов, которые не желали покориться их власти. Однако берсерки сумели отомстить в меру тех сил, которые у них остались. Один из конунгов-негодяев был убит, к сожалению, второй успел умереть своей смертью.

После уничтожения берсерков набеги викингов на европейские страны прекратились, причем так же внезапно, как и начались. Сами берсерки уже не являлись единой грозной силой. Жизнь разбросала их по всей Скандинавии.

Но задолго до того один из берсерков вместе с Рюриком и его братьями пришел из Швеции в Новгородскую землю. Затем с Олегом, опекуном малолетнего сына Рюрика Игоря, он участвовал в захвате Киева, куда потом Олег перенес свою столицу. Кроме того, этот берсерк содействовал разгрому сильного Хазарского государства и помогал Олегу бить византийское войско. Звали викинга Олаф Болессон.

Дед достал из шкафа большой плоский ящик, щелкнул замком, открыл крышку. В руках у него оказался огромный фолиант. На темно-коричневом переплете серебром поблескивали незнакомые Глебу буквы.

— Эта книга будет поценнее «Слова о полку Игореве». А для нас — в тысячу раз дороже. Здесь то, что завещано нам с тобой нашими далекими предками.

— Дед, неужели ты можешь это прочесть?

— И ты сумеешь, со временем, конечно. Хотя эта книга уже давно не руководство к действию, а просто бесценная реликвия. Все, что в ней описано плюс усовершенствования, придуманные в течение столетий, в том числе и мной, хранятся в этих папках, — дед указал на верхнюю полку книжного шкафа, где стояло несколько толстых папок. — Честно говоря, я часто думал, стоит ли в наше время поддерживать эту традицию. Слишком много уходит времени, возможно, совершенно напрасно. Сколько вместо этого можно было сделать другого, куда более важного. Но потом вспомнил о твоем прадеде, который обучал меня этому искусству в тридцатые годы. Если бы тогда кто-нибудь увидел и донес — его бы наверняка расстреляли. А меня сослали бы, как малолетнего сына врага народа. До сих пор существуют семьи, в которых из поколения в поколение под строжайшим секретом передаются способы изготовления глиняных горшков, бумажных змеев и тому подобной чепухи. Так разве уникальное боевое искусство имеет меньше прав на жизнь? Одного боюсь — не слишком ли рано окажется в твоих руках столь страшное оружие? Хватит ли у тебя ума использовать его только тогда, когда в этом действительно будет необходимость?

— Дед, да разве это оружие. Вот каратисты голыми руками кирпичи пополам разбивают — это, я понимаю, оружие.

— Не знаешь, а говоришь… Ладно, пошли.

— Куда?

— В лес, на первое занятие.

Лес начинался в десяти минутах ходьбы от дома старика. Еще пять минут требовалось для того, чтобы дойти до давным-давно облюбованной ими полянки. Добравшись до места, дед первым делом вытащил из сумки огромный гвоздь длиной сантиметров двадцать и толщиной с палец Глеба. Он подошел к огромной сосне, приставил гвоздь острием к стволу и нанес два быстрых удара ладонью. Гвоздь исчез. По крайней мере так показалось Глебу. Он подошел к дереву, внимательно посмотрел — и все равно не сразу заметил шляпку, вошедшую в кору. Мальчик зачем-то ударил сосну ногой, словно проверяя, не гнилая ли она, повернулся и молча посмотрел на деда. Потом попытался не то чтобы вытащить, а просто ухватиться за шляпку гвоздя, но только обломал себе ноготь. Наконец он обрел дар речи и выпалил:

— К черту каратэ!

— И чтоб даже пилочки для ногтей с собой не было. Ясно? — Монах в упор посмотрел на двух стоящих перед ним мужчин.

Один — далеко за сорок, с испитым до синевы лицом, уголовник со стажем. Второй — молодой, широкоплечий, с коротко постриженными волосами и до предела тупой физиономией, типичный представитель «новой волны» преступников.

— Так у них у каждого теперь своя охрана. Вырубят — и все дела, — просипел тот, что постарше.

— А это уже наши проблемы, — спокойно ответил Монах.

Он не стал распространяться о том, какие неприятности могли возникнуть у Жереха, после того как менты повязали Рахита с «запаленным» стволом. Рахит — дешевка, запел бы после нескольких допросов. Слава богу, у них в конторе человек прикормленный оказался. Начальник. К тому же из главных. Он-то и просветил Жереха насчет Рахита и пушки и помог определить того в нужную камеру, где Рахит той же ночью повесился. Сам не сам — бог его знает. Нынче в тюрьмах стало модно вешаться. И поди разбери: самоубийство это или чей-то злой умысел. Но теперь по требованию Жереха Монах лично проверял, не прихватили ли парни с собой какую-нибудь смертоносную игрушку. Вымогать у честных людей деньги следовало очень осторожно.

Двое исполнителей остановились у двухэтажного здания с роскошной вывеской «Купрос». У людей, знакомых с уровнем грамотности современных бизнесменов, могла возникнуть мысль, что здесь расположена фирма, торгующая купоросом. На самом деле надпись обозначала: «Куприянов-Россия».

После непродолжительного блуждания по коридорам зловещая парочка ввалилась в приемную.

— Хозяин у себя? — спросил молодой.

— Он занят, — последовал один из двух стандартных ответов для незваных посетителей.

— Он один? — поинтересовался испитый.

— Я же сказала: он занят, — довольно резко повторила секретарша.

— Тебя, сучка крашеная, спрашивают, он один?

Ох, каким тоном это было сказано. Волна леденящего страха окатила секретаршу, в ее сознании промелькнули неясные картины прошлого. Вот она, молоденькая девочка, темным двором возвращается с затянувшегося свидания. Откуда-то сбоку возникает мрачная тень и бросается к ней. Грубые руки вырывают сумочку, сдирают с пальца золотой перстенек. И — «пикнешь — убью» на прощание… А вот квартира соседа-летчика, пилота международных авиалиний. В ней уже успели навести порядок и лишь сиротливые пустоты говорят о непрошеных визитерах: место, где стоял телевизор, место, где стояла настоящая китайская ваза, сумочка с секретом, где лежали деньги. И неподдельное изумление жены пилота: «Господи, как же они сумели все это вынести?!»

И последнее. Больница. Палата. Белые стены, белые потолки, белые лица пострадавших. Она стоит у постели друга, которого на полном ходу вышвырнули из его собственного автомобиля. Врачи говорят: «будет жить». Но никто не скажет, как будет жить еще недавно абсолютно здоровый человек, в одночасье ставший инвалидом.

Ужасный посетитель стал для секретарши живым воплощением тех подонков, которые из всех дел в жизни признавали только воровство, грабеж, насилие. А из всех чувств, которые испытывает нормальный человек к этой сволочи, в данный момент секретарша ощущала лишь панический страх.

— Один, — полушепотом ответила она.

Испитый без стука открыл большую дверь, обитую настоящей кожей. Преступники вообще не любят стучать. Они совершенно правильно считают, что это преждевременно привлекает внимание возможной жертвы. Поэтому «стучать» они начинают только в руках умелых следователей, когда понимают, что другого выхода просто нет.

Массивная дверь открылась на удивление легко. Солидный мужчина, сидевший за столом в другом конце просторной комнаты, удивленно и с заметным раздражением посмотрел на вошедших.

— Господин Куприянов? — молодой задал этот вопрос не потому, что сомневался в личности сидящего. Просто так было легче начать разговор.

— Да, это я, — подтвердил мужчина. — А вы кто такие?

— Здравствуйте. Нас попросили выяснить, знаете ли вы, на чьей территории находитесь?

— Знаю. И этот дом и земля, на которой он стоит, принадлежат мне. Следовательно, на своей собственной.

— Все это так, — согласился молодой. — Но есть люди, которые обеспечивают порядок в этом районе, в том числе и на вашей территории.

— Ты хочешь сказать, есть люди, которые считают, что я должен им платить, — без обиняков заявил Куприянов. — Хорошо, подождите секундочку.

Он вышел. Через минуту в кабинет зашли двое парней, не то чтоб уж очень здоровых с виду, но чувствовалась в их движениях сила и умение применить эту силу с максимальной для себя выгодой.

— Сами уйдете или дождетесь, пока вас вынесут вперед ногами? — поинтересовался один из них.

Однако второй, более тертый, не стал спешить с угрозами.

— Кто послал? — первым делом спросил он.

— Мы пришли говорить с хозяином, а не с его «шестерками», — нагло заявил испитый.

При этих словах первый из охранников радостно улыбнулся. Похоже, настало время действовать.

— Хотели передать ему привет от Матвея Фомича, — решил сгладить остроту ситуации молодой. Он явно не спешил нарываться на неприятности.

— Не знаю я никаких Матвеев Фомичей, — произнес первый охранник, но второй, чуток подумав, спросил:

— А фамилия у твоего Матвея Фомича есть?

— Жерехов, — немного поколебавшись, тихо сказал молодой.

— Смотри, Сквозняк, много болтаешь, — угрожающе предупредил напарника испитый.

Но слово было сказано, и оно произвело на охранников должное впечатление. Куда-то испарился боевой пыл первого, еще озабоченнее стал второй.

— А не врете? — с затаенной надеждой спросил он.

— Как это? — вся фигура испитого выражала крайнюю степень непонимания.

— Очень просто. Решились пошустрить здесь, прикрываясь известным именем.

Еще какое-то время испитый соображал. Наконец до него дошло, и он разразился каким-то скрежещущим смешком. Видимо, представил, что сделали бы с людьми, осмелившимися взимать дань от имени Жереха.

— Тогда бы нас точно вынесли вперед ногами, — на всякий случай пояснил причину смеха напарника молодой.

— Хозяин, — открыв дверь, один из охранников позвал Куприянова.

— Ну что? — войдя, спросил тот.

— Мы не в состоянии решить эту проблему.

— Отлично, — видимо, за это время Куприянов успел просчитать возможные варианты и принять соответствующие решения. — В таком случае вы оба уволены. А ваши деньги будет получать тот, кто готов решать проблемы по своему роду деятельности.

Ошарашенные столь категоричным решением дельца, охранники застыли как вкопанные. И вновь Куприянов за какие-то доли секунды успел принять решение. Он прекрасно понимал, сколь непредсказуемой может быть реакция бывших спецназовцев, когда они опомнятся. И опасался вспышки неконтролируемой ярости, о которой уволенные охранники конечно же пожалеют, но только потом, когда будет поздно.

— Поймите, ребята, я не могу платить вам за работу, которую будет выполнять кто-то другой. Если хотите, я помогу вам подыскать другое место, и если что-то изменится, с радостью возьму обратно.

— Там видно будет, — сказал один из охранников, и они, не попрощавшись, покинули кабинет.

— Так какие ваши условия? — обратился Куприянов к вымогателям…

— Классно мы раскрутили этого борова. Осталось тряхнуть еще одного фраера, — сидя за рулем «девятки», молодой в зеркало заднего обзора поглядывал, как испитый пересчитывает только что полученные деньги.

— Если сумел ухватиться за такое вымя, крепко держись обеими руками! — подтвердил тот.

В поисках второго клиента пришлось изрядно попотеть. Его контора располагалась в здании филиала бывшего главка, которое, как и всякая цитадель бюрократии, отличалось бесчисленным количеством коридоров, тупиков, тупичков и невнятной нумерацией комнат. Тем более, что клиент занимал всего две комнатушки чуть ли не на чердаке. В первой сидели женщина, судя по неохватной фигуре и безысходной тоске во взгляде — бухгалтер, и молодой человек, бойко стучавший по клавиатуре компьютера. Во второй сам хозяин и неизменная секретарша. Ее присутствие сильно озадачило визитеров. Все свои дела они привыкли обтяпывать без свидетелей.

— Георгий Иванович, нельзя ли переговорить с вами наедине? — предложил молодой.

Тут произошло неожиданное. Вместо того чтобы выпроводить секретаршу, Георгий Иванович, молодой человек лет двадцати пяти, встал сам и вышел в коридор. Визитеры потянулись за ним.

— Да вы что, мужики! — воскликнул владелец фирмы, уяснив суть вопроса. — Я ведь «купи-продай» не занимаюсь, сырье за границу не вывожу, сижу здесь, клепаю бочки для колхозников… тьфу ты, арендаторов и фермеров. На «мерседесах» не раскатываю, коттеджей не строю, все деньги вкладываю в производство. Не ворую, приписками не занимаюсь и все налоги, между прочим, плачу до копейки. Так что вы, мужики, ошиблись адресом.

— Да знаем мы все это, — поспешил уточнить молодой. Потому и берем с тебя не бабки — слезы. Только порядок должен быть. Раз окопался на нашей территории — плати.

— Да не порядок это, а бардак! — вдруг сорвался фирмач.

— Что, так и передать хозяину? — в интонации испитого было больше удивления, чем угрозы.

— Так и передай! — воскликнул фирмач с отчаянной отвагой, но тут же одумался и попросил:

— Дайте недельку на размышление.

— К ментам побежит, сука, — убежденно сказал испитый своему напарнику. — Я таких шибздиков насквозь вижу.

— Честное слово, не побегу, — тут же отреагировал фирмач.

— Еще как побежишь. Только все равно мы об этом узнаем и будешь тогда нам пять сотен каждый месяц отстегивать. Так что давай, беги, если бабки лишние завелись.

Через распахнутое окно в комнату проникал опьяняющий аромат весны. Викинг попытался сосредоточиться над статьей, но мысли помимо воли возвращались к женщине, с которой познакомился при столь неординарных обстоятельствах. И даже то, что она не стала скрывать свою профессию, не оттолкнуло, не заставило наплевать и забыть. Что же так привлекало в ней Викинга? Необычная красота? Культура, свойственная не нашим «ночным бабочкам», а скорее японским гейшам? Или то, что в его жизни практически не было женщин?

На них просто не хватало времени. Каждая свободная минута уходила на постижение тайн берсерков, а точнее, на тяжелейший труд по разработанной кем-то тысячу лет назад поразительно стройной системе.

— Ну что это за удар?! — возмущенно восклицал дед. — Где твоя энергия?.. Что значит «не было»? А когда будет? Или ты, подобно некоторым идиотам, считаешь, что не успел зачерпнуть ее из космоса? Так знай: энергия не в космосе, вся она в тебе, и ты должен сконцентрировать и выплеснуть ее в одном ударе. Причем, обязан научиться делать это не задумываясь, автоматически.

По-прежнему очень много времени уходило на общефизические упражнения. При этом дед неизменно повторял:

— Запомни, Гунар Глиндарена в полном вооружении перепрыгивал через лошадь. Скарфедин, ухватившись за рога, ломал шеи диким турам, а Эйнар Гамбескельфин ловил на лету выпущенную в него стрелу. Без силы и ловкости все наши занятия — коту под хвост.

— Дед, — спросил однажды Глеб. — А зачем мне столько силы, если я должен просто передать это своим детям?

— Боюсь, скоро оно и тебе самому пригодится. Видишь, какое время наступает. Государство все больше само по себе, а люди сами по себе. Скоро человеку, кроме как на самого себя, не на кого будет рассчитывать. Поэтому учись, внук, недолго осталось. Только вот что хочу сказать. Я дам тебе в руки страшное оружие. Но помни, что оружие это обоюдоострое. Уж не знаю, есть ли Бог или нет, но в той старинной книге в самом начале сказано «Бойся дурных дел — в них смерть твоя».

— Но ведь они же воевали, убивали? Что может быть хуже? — искренне удивился Глеб.

— О, тут все закручено гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Ведь скандинавы считали смерть в бою наивысшим счастьем. А берсерки в сражениях погибали очень редко. То есть большинству из них счастье пасть в битве было им недоступно. Те, кто использовал свое умение во вред другим, погибали совсем иначе.

— Откуда ты знаешь?

— В нашей фамильной книге описаны два случая. Первый произошел еще в эпоху викингов. Один из берсерков, бонд по происхождению, вернулся в родные края. Звали берсерка Торстен и он отличался крайне неуживчивым, надменным характером. Видимо, надменность Торстена передалась и слугам. И однажды его раб убил человека. А в Скандинавии тех лет существовал закон: если раб убивал человека, его хозяин должен был выплатить крупный штраф. Если же владелец отказывался выплатить штраф, раба вешали на воротах во дворе хозяина. Труп висел до тех пор, пока от него не оставался один скелет. Если же хозяин или кто-то из домашних снимал его раньше времени, всей семье грозила страшная кара, вплоть до изгнания.

Так вот, этот Торстен отказался платить штраф и пригрозил, что убьет всякого, кто осмелится повесить труп в его дворе. Но на следующее утро высоко на воротах у дома Торстена раскачивался подвешенный мертвый раб. При виде этого зрелища берсерк рассвирепел и поклялся своим мечом, что покойник проведет по три дня в доме каждого жителя села. Того же, кто откажется принять «гостя», он пригрозил убить на месте.

Слуги принесли лестницу. Торстен обнажил меч и полез вверх. Но как только он взмахнул мечом, чтобы перерубить веревку, на которой висел раб, ступенька под ним проломилась. Пытаясь ухватиться руками за лестницу, Торстен выронил меч. Тот полетел вниз и попал рукояткой в щель на земле так, что острие торчало вертикально вверх. Прямо на свой меч и рухнул Торстен, не сумевший удержаться на лестнице. Но умер он не сразу, а после страшной агонии, длившейся ровно три дня.

Возможно, это просто легенда. Но вот что произошло с одним из твоих предков. Овдовев, он посватался к молодой красавице. Но у той уже был жених, стройный красивый юноша. И однажды твой предок, затеяв с юношей ссору, убил его. Да не просто убил, а размозжил голову о камень. Прошло несколько дней. Твой предок решил похвастаться перед своей избранницей умением ездить верхом. И надо же — в самый неподходящий момент лопнула подпруга, и он, свалившись с лошади, ударился головой о камень. Смерть наступила мгновенно.

Глеб, который с младенчества воспитывался в духе атеизма, воспринял эти мистические истории с вполне понятным недоверием. Всем известно, что в далеком прошлом люди искренне верили в бога, черта, злых духов и прочие нравственные атавизмы. Но чтобы в наше время серьезно говорить о таких глупостях?! На это способны только замшелые старики. А стоит ли говорить, что юному Глебу дед казался чуть ли не ровесником Куликовской битвы.

А потом произошел случай, заставивший юношу несколько по-иному относиться к древним пророчествам. Было это в десятом классе, на контрольной по физике. Вообще-то Глеб учился хорошо, но физику недолюбливал. А с этой контрольной не заладилось в особенности. Из четырех задач он смог решить только две и с надеждой посматривал на затылок сидевшего впереди отличника Дергунова, забавного толстяка, чем-то похожего на артиста Леонова.

— Слышь, Витек, дай списать, вторую и четвертую.

Дергунов даже не шелохнулся. Тогда Глеб ткнул его пальцем в бок.

— Витек, тебе говорят. Дай вторую и четвертую. Дергунов грузно шевельнулся, но вновь проигнорировал отчаянный зов Викинга о помощи.

Зато физица насторожилась и на всякий случай подошла к источнику шума. Глеб уткнулся в исписанные листки.

— Ну, погоди, свинка морская, — пригрозил он в бессильной злобе.

На перемене Глеб молча подошел к Дергунову, развернул его и смачно приложился правой ногой пониже спины. Словно взрывной волной толстяка подняло вверх и швырнуло грудью прямо на стол.

В тот же день Глеб занимался в лесу. Не глядя, он ступил правой ногой в прошлогоднюю листву и только краем глаза успел заметить, как оттуда метнулась серая гадина с плоской треугольной головой. Годы занятий не пропали даром. Викинг молниеносно ударил. Если бы его спросили, почему он поступил именно так, Глеб ответил бы, что в тот момент он опирался на правую ногу и пока бы перемещал центр тяжести на левую да отпрыгивал, змея успела бы укусить. Но если бы его спросили, как же он успел все это обдумать за доли секунды, Глеб бы ответил словами деда:

— А я и не думал. Занятия на то и направлены, чтобы автоматически выполнять то действие, которое наиболее целесообразно в данной ситуации. И как можно быстрее.

Молниеносным ударом ребром ладони в основание головы змею отшвырнуло далеко в сторону, но она все же смогла поразить ногу викинга. Правда, зубы ее вонзились неглубоко, а главное, гадюка успела впрыснуть в тело только часть обычной порции яда. Тем не менее, уже через минуту Глеб почувствовал сильную боль в укушенном месте, которое распухало буквально на глазах. Вскоре к боли в ноге прибавилось головокружение и тошнота. Как ни крепился Викинг, его все-таки вырвало. Боль усилилась, пока Глеб добирался до деда. Старик не стал паниковать, а уложил его в постель и стал интенсивно поить горячим чаем. Уже к утру Глебу стало легче, хотя нога болела целую неделю, а опухоль не спадала вдвое дольше.

Было ли это происшествие случайным? Глеб по-прежнему считал, что скорее да, чем нет. Но решить эту задачу раз и навсегда он не попробовал, хотя, казалось бы, чего проще? Врезал разок тому же Дергунову или кому-нибудь еще, кто первый под руку попадется, и жди — последует неминуемая расплата или нет. А вот ни разу даже мысли такой не возникало, словно и дальше судьба предначертала ему оставаться в неведении.

Окончив школу, Глеб поступил на биологический факультет педагогического института. Именно желание глубже разобраться в некоторых вопросах, которые постигались им во время тренировок чисто механически, предопределили такой выбор. Например, Глеб хотел понять механизм возникновения чувства опасности, вырабатываемый годами с помощью специальных упражнений. Это чувство позволяло берсерку избежать внезапного нападения. Глеб не только выяснил причину этого явления, но и мог теперь определить, откуда именно исходит угроза: справа, слева или сзади, чего не позволяли старые методы. Правда, мог только теоретически, поскольку на практике ему ни разу не грозила смертельная опасность. Он еще много чего собирался сделать в отделе физиологии и анатомии человека научно-исследовательского института, куда попал после ВУЗа.

Но тот развал, который царил в науке, в принципе не позволял вести какую бы то ни было работу. Годами не закупались реактивы, подопытные животные, оборудование. Заведующий отделом шел на все, чтобы сохранить научные кадры. Но бюджет постоянно урезали. Несмотря на все ухищрения, даже доктора наук получали меньше дворника средней паршивости. По примеру крупных научных центров лучшие сотрудники отдела слали пачки писем с просьбой о временной работе во все физиологические институты капиталистического мира. В письмах неизменно присутствовали красочное описание научных достижений кандидата и туманные намеки на скромность и неприхотливость в быту. Вскоре семеро счастливчиков, сопровождаемые завистливыми взглядами коллег, оформляли документы для выезда за границу. Большинство оставшихся тоже не захотели практически даром грызть гранит науки. Одни «челночили», другие промышляли торговлей на месте, третьи пристраивались в фирмы преуспевших родственников. Оставшиеся люди просто физически не могли выполнить запланированную отделом научную работу. Все время уходило на сочинение отчетов. Ведь всякий научный сотрудник приблизительно представляет, что должно получиться в результате того или иного опыта. Поэтому данные в отчетах брались не из экспериментов, а преимущественно с потолка. Либо высасывались из пальца.

Вот такой в прямом смысле этого слова научно-фантастической писаниной уже полгода занимался и Глеб. Не удивительно, что давалась она ему с трудом и мысли все время норовили переключиться с этой тягомотины на что-нибудь приятное. А что может быть приятнее для молодого человека, да к тому же весной, чем красивая женщина?

— Полесов, к телефону, — эти слова вернули Глеба к реальности.

— Ага, уже иду, — ответил он, с грохотом отодвигая стул и быстрым шагом направляясь в коридор, где стоял, телефон.

— Привет, это Белов. Узнал? — послышалось в трубке.

— А, Жора с крейсера «Аврора»! — обрадовался Глеб. — Тебя попробуй не узнай.

Отец Георгия некогда служил на Балтике в рядах Военно-Морского флота — для удаленного от морских берегов Глотова явление, прямо скажем, нетипичное. Поэтому с детских лет к Белову-младшему намертво приклеилась эта самая полукличка-полупрозвище. Сохранилась она и в годы учебы Георгия в институте, и, похоже, могла продержаться как минимум до ухода ее владельца на пенсию, если, конечно, мелким предпринимателям эта пенсия будет положена.

— Шутки шутишь. Видно, хорошо нынче живется государственным служащим, если они на такое способны, — мрачно заметил Белов.

— А что же так расстроило славного представителя деловых кругов? Может, больно ударился о лопату, которой деньги гребешь?

— Какая там лопата. Скорее, детский совок. И с того норовят стряхнуть половину.

— Небось, твои же сотруднички. А ведь тебе с детства говорили: «Кадры решают все».

— Если бы свои. Тут дело серьезнее. Короче, мы не могли бы сегодня встретиться?

— Давай прямо сейчас, — с готовностью предложил Викинг.

— А твоя работа?

— Работа постоит. Она к этому привычная. А у тебя, чувствую, дело не терпит.

Выслушав рассказ приятеля, Глеб подытожил:

— Значит, средних лет алкаш и молодой «качок». Ну, с этими проблем не будет, а что дальше? И вообще, есть такой орган охраны правопорядка, милицией называется, слыхал?

— Слыхал, — безнадежно махнув рукой, ответил Белов.

— Значит, с Пашкой уже побеседовали?

— Уже, — последовал ответ.

Их было трое закадычных друзей на курсе — Глеб, Жора и Паша, Павел Наумов. Причем с Георгием Глеб вместе учился и в школе и в институте, сразу после окончания которого Белов безоглядно ринулся в бизнес. А с Наумовым Глеб кроме того год проработал вместе в отделе физиологии и анатомии. Но затем Павел каким-то образом сумел устроиться судебно-медицинским экспертом, и пути-дороги приятелей окончательно разошлись.

— Неужели он не присоветовал тебе ничего дельного? — искренне удивился Викинг.

— А что он мог присоветовать? Шантаж — штука нематериальная, его к делу не пришьешь. Можно было бы взять этих двоих с поличным в момент передачи денег, но, похоже, за ними стоят серьезные люди. Если пойдут на принцип, от меня даже мокрого места не останется. Да-да, не сомневайся, они это сделают, чтобы другие потом не выпендривались. Нет, на силу можно отвечать только силой. Я тут переговорил с десятком человек — и вот что мы решили. Надо создать собственную службу безопасности, чтобы давать отпор подобным типам. Хотелось бы, чтобы и ты нам помог.

— Интересно, каким отделом мозга вы это обдумывали, — поинтересовался Викинг, — поясничным или крестцовым?

— Глеб, ты не прав, — запротестовал было Белов.

— Еще как прав. Хочешь с помощью добровольной народной дружины победить там, где оказалась бессильной милиция. И не спорь, — заметив, что Георгий хочет возразить, осадил его Викинг. — Кто же они будут, как не дружинники. Ни оружия, ни каких-то особых прав в единоборстве с уголовниками. Скажи, только честно, когда эта идея возникла, вы уже приняли по бутылке на брата? Или ты все это сам придумал?

— Ты же знаешь, я не пью один, — обиженно возразил Георгий.

— Все ясно. Значит, выпивали и придумывали. А поутру об этом вспомнил ты один. Или оказался единственным, кто воспринял эту чепуху всерьез. Ну ладно-ладно, не обижайся. И не отчаивайся. Я чувствую, что из этой ситуации есть выход. Правда, пока не знаю, какой. Но он есть.

Жерех сидел в гордом одиночестве и злобно таращился на компьютер. Во всей этой игрушке ему пришлось по сердцу только одно — название. Ай-Би-Эм. Оно смутно напоминало ему какое-то ругательство. Зачем он вообще связался с этой штукой? По совету одного умника из новых. Мол, можно внести в программу свой пароль, и тогда ни одна живая душа не сумеет добраться до записанной там информации. А секретной информации, не в пример прошлым годам, набралось столько, что не то что уголовнику, а даже Сократу и Гегелю вместе взятым запомнить ее полностью было бы не под силу. Те, кому платит он, те, кто платят ему, те, кто должны платить, но пока не хотят. Адреса, фамилии и цифры, цифры, цифры. Короче, по приказу Жереха, приволокли ему эту американскую дуру. Целый день пахан учился нажимать на нужные ему клавиши. Еще день он вводил информацию. И по-прежнему оставался солидарен со словами одного из телеперсонажей: «Машина думать не может. Машина должна ехать».

И вот сбылись самые мрачные предчувствия Жереха. Он забыл пароль. Правда, он помнил, что слово было самым обычным, ходовым и исконно русским, не то, что всякие «консенсусы» и «электораты». Но каким? Финарь? Нет. Туфта? Тоже нет. Кранты? Опять мимо. Целый час бился Жерех с упрямым чудом техники, но на все его попытки компьютер непреклонно отвечал: «Ошибка, введите нужный пароль». Монах пришел вовремя: как раз в тот момент, когда пахан шарил глазами по комнате в поисках предмета, способного разнести на кусочки адскую машину.

— Я насчет тех пятнадцати, которых мы собираемся доить, — напомнил он.

— Вываливай! — продолжая шарить глазами по комнате, приказал Жерех.

— Четверо заплатили сразу, десять обещали подумать, из них трое уже сбегали в ментовку. А с «Парусом» надо срочно разбираться. Там заправляют двое брательников, здоровенные лбы. Сразу в драку полезли. Сычу челюсть своротили, а Сквозняку фингал под глазом поставили.

— Вот оно! «Фингал», — радостно взревел Жерех и застучал грубыми пальцами по клавишам. Потом повернулся к Монаху. — С братьями разберись, не мне тебя учить. И поторопи этих мыслителей. Нечего из себя Думу корчить. А чтоб быстрее думали, сожги кому-нибудь дачу. Или машину.

Может быть, так и надо. Может быть когда-нибудь все эти фирмы и фирмочки, чьи офисы заполонили проспекты, улицы и улочки больших и малых городов России, и выведут страну на столбовую дорогу прогресса. Может быть. Но пока кофточка, выпущенная фирмой «Аэлита», разлазится в разные стороны так же неотвратимо, как ее предшественница, сделанная в былые годы фабрикой «Красная швея» от Минлегпрома.

Отличие в одном: хотя в стенах Минлегпрома хватало и воров и взяточников, но ни убийц, ни грабителей там не было. А под вывеской «Аэлиты», как и многих других фирм, нередко скрывались банды вымогателей, грабителей, насильников и убийц.

Правда, фирма Ильи Самойловича Кольцова называлась «Ягуар». И занималась не пошивом кофточек, а торговлей запчастями к иномаркам. Но различия в деталях не касались главного. «Ягуар», снабжавший запчастями самых заметных чиновников города, прибыль приносил мизерную и лишь служил прикрытием для главных дел.

Вот и совсем недавно Перстень принимал гостя из Москвы. Гость был простым курьером и помимо автодеталей передал Илье Самойловичу послание, которое было понятно лишь Перстню и его партнеру. Правда, на этот раз партия оружия, которой предстояло навсегда покинуть уютное хранилище, была настолько велика, что Илья Самойлович решил перестраховаться и по своему каналу проверил достоверность полученной информации. Но все его опасения оказались напрасными. Просто в одной из азиатских стран назревал конфликт, и стороны заблаговременно запасались оружием в соответствии со своими финансовыми возможностями.

Перстень и его партнеры даже не подозревали, что таким образом они претворяют в жизнь идею, которую некогда безуспешно пытался осуществить один из предводителей очередного крестового похода: сделать так, чтобы неверные истребляли друг друга. Да и такие эфемерные вещи, как религия и мировоззрение, ничуть не интересовали современных торговцев смертью, хотя и у них был свой бог, которого они, как и своих подельников, звали не по имени, а по кличке — «баксом».

Оружие ушло. Зато пришли деньги. Они позволили выполнить очередную прихоть единственного, позднего, а потому горячо любимого сына. Хотя насчет единственного были большие сомнения. Сколько девок за свою бурную жизнь переполошил Перстень — наверняка, хоть одна не убереглась, а потом решила сохранить ребенка. Но те детки — сколько бы их ни было, если были вообще — ни разу не потревожили ни мысли, ни чувства Ильи Самойловича. И потому только на этого, неказистого, изливал он всю свою отцовскую любовь.

Зазвонил телефон. Кольцов дал ему звякнуть несколько раз, затем не спеша поднял трубку.

— Илья Самойлович, ждите гостя. Именно тот, о ком вы мне говорили. Будет у вас через пару дней.

Перстень сдержанно улыбнулся. С недавних пор сын вбил себе в голову, что у него обязательно должен быть охранник-азиат. Не просто азиат, естественно, а мастер рукопашного боя. Отец поначалу был категорически против. Вон сколько бугаев нынче развелось. Выбирай любого. И ни к чему нам здесь эта узкоглазая экзотика. Но сын был настойчив, и в конце концов родителю пришлось выбросить белое полотенце. После долгих поисков нашли нужного человека: китайца, в двадцать лет покинувшего родину и три года прожившего на Дальнем Востоке. С помощью кругленькой суммы китайца переманили в Москву, но он там не сумел приспособиться к условиям жизни громадного города, а потому с радостью согласился переехать в небольшой Глотов, даже теряя при этом в деньгах.

— Михаил! — позвал Илья Самойлович.

Сын оказался дома. Может, устал от своего отдыха, который требовал предельного напряжения всего организма, а может, чувствовал, что должно произойти что-то неординарное.

— Можешь успокоиться, едет твой азиат. Прямо с берегов Янцзы. А может Хуанхе. Потом разберемся.

— Ты рад, папа? — вместо благодарности вдруг спросил Михаил.

— Тому, что ты перестанешь по десять раз на день приставать ко мне с одним и тем же вопросом и дашь спокойно работать? Да, очень. А ты-то сам доволен?

— Еще бы! Теперь осталось только… — Михаил сделал небольшую паузу.

— Как, и этого мало? Чего тебе еще надо? — не выдержал любящий родитель.

— …проверить его в деле, — ухмыляясь, закончил фразу Михаил.

— Только этого не хватало. Знаешь, наслышан я о твоих подвигах. Смотри, не дай бог этот желтый урод кого-нибудь на тот свет отправит. Мне такая реклама ни к чему.

— Не волнуйся, папа. Обещаю, никакой уголовщины.

— Ну ладно, иди. Мне тут еще кое-какие дела доделать надо.

Илья Самойлович встал, прошелся по мягкому ковру, сделанному под гигантской величины тигра. Размеры кабинета позволяли ковру поместиться полностью. Даже место свободное осталось.

Ведь всего пару лет тому назад эта пятикомнатная квартира принадлежала одному обкомовскому работнику. Да и весь дом, по-прежнему самый престижный в Глотове, строился для освобожденных партийных работников. Большинство из них продолжало жить в этих квартирах, несмотря на новые должности и даже профессии. Точнее, одну профессию, поскольку в доме сейчас проживало ровно две категории работающих: политики и бизнесмены. И лишь пятая часть квартир сменила постояльцев, поскольку их бывшие хозяева из двух главных партийных заповедей — тщательно вылизывать наиболее подходящие для этого части тела начальства и держать нос по ветру — усвоили только первую, и поэтому не успели ни перескочить в новое кресло, ни прихватить часть партийной кассы для своего будущего дела. Этим людям, одним движением безжалостной руки бывших соратников по партии превратившихся в пенсионеров, было не по средствам жить в шикарных апартаментах. И они уступили свои места новым хозяевам жизни.

Нельзя сказать, что Кольцову не нравилась эта чудесная квартира или раздражали вышколенные охранники, как и в былые годы несущие свою круглосуточную вахту во всех подъездах дома. Однако не хотелось отставать от остальных, которые, пропив часть наворованного, муравьиными темпами строили коттеджи. Только поэтому Кольцов отгрохал себе хоромы на берегу реки. Но подобная замку громадина по большей части пустовала. Лишь изредка, когда позволяло время и здоровье, Перстень наведывался туда с несколькими приятелями и девочками. Гудели. А потом он неделю приходил в себя.

Эх, жизнь! Когда мог — ничего не было. А когда все есть — что ты можешь?

— Ой, какая прелесть! — Лена взяла из рук Викинга букет.

— Это герберы, — на всякий случай пояснил он.

— Африканские ромашки, — внесла женщина окончательную ясность.

— Тебе их часто дарили? — в голосе Викинга явственно ощущались нотки ревности.

— Нет. Мои поклонники — люди денежные, но начисто лишенные воображения, и поэтому дарили исключительно розы. Знаешь, такие: на длиннющем черенке. Когда ставишь букет в вазу, так бутоны побелку с потолка снимают.

— Ты что, не любишь розы?

— Когда-то это был мой любимый цветок.

Лена не стала уточнять, что розы ей дарили некоторые из ее клиентов, люди, преимущественно внушавшие женщине отвращение. И теперь Лена не могла смотреть на королеву цветов без невольной брезгливости.

— Выпьешь водки?

— Нет, — тут же ответил Викинг, словно только и ждал этого вопроса. — Если можно — шампанского. Или сухого вина.

— Шампанское — это для женщин. Настоящий мужчина должен пить водку.

— Кто это тебе сказал? Между прочим, после шампанского хочется делать глупости, а после водки — мерзости.

— Мерзость — это как раз то, что надо, — жестко ответила Лена.

Викинг удивленно посмотрел на нее. В конце той драматической встречи в парке, когда Глеб стал настойчиво домогаться нового свидания, Лена откровенно сообщила ему о том, чем она занимается. Но Викинга это не остановило. С тех пор они по молчаливому согласию не касались этой темы. Только один раз, когда Глеб к месту сообщил, что количество сперматозоидов в презервативе приблизительно равно населению Европы, у женщины сорвалось:

— А я знаю таких, у которых и на Лихтенштейн не наберется.

Похоже, сейчас Лена собиралась затеять серьезный разговор на запретную тему. Видимо, наболело, хочется поделиться, а не с кем. Ну что ж, надо пойти человеку навстречу. Викинг обнял женщину за плечи и ласково спросил:

— Что случилось, милая?

И тут Лена, не выдержав, разрыдалась. Потом с трудом выдавила сквозь слезы:

— Вика… в больнице.

Эта фраза не объясняла ровным счетом ничего.

— Какая Вика?

— Ах да, ты же не знаешь. Моя лучшая подруга, — Лена немного успокоилась. Она глубоко вздохнула и все еще неровным голосом продолжила. — Она тоже… как и я… ну, ты понимаешь. Все мы мечтали о красивой жизни. В общем, поехала она вчера по вызову, а там бригада.

— Какая бригада? — не понял Викинг. Что такое «по вызову» он догадался.

— Это когда человек семь-десять, а бывает и больше, снимают квартиру и вызывают девочку, якобы на одного.

— Ясно.

— Вот такая бригада ее и встретила. Обоих охранников избили, а Вику до утра насиловали… всем стадом. А потом какой-то подонок ей… туда бутылку загнал. Из-под «пепси».

Больше, чем трагедия незнакомой ему Вики, Глеба встревожило одно обстоятельство.

— Слушай, а ведь и с тобой может такое случиться.

— Пока нет, — быстро ответила Лена и, немного поколебавшись, сообщила: — У меня сейчас постоянный клиент.

— Соперник, значит, — мрачно пошутил Викинг.

— Ай, брось. Просто старый хрыч, ошалевший от страсти. Думал со вкусом провести вечерок, а зацепило всерьез. Он мне каждый раз что-нибудь дарит. То перстень, то браслет, то шубку. Однажды даже картину презентовал какого-то местного молодого дарования. Видишь, над тахтой висит. «Северное сияние» называется. А летом обещал в круиз свозить.

— По морю Лаптевых. Чтоб поближе к этому самому северному сиянию.

— Вот есть у мужиков такая черта. Если не могут чего-то сделать, то начинают над этим издеваться. А сами готовы лопнуть от зависти.

— Слушай, — не желая затевать ссору, спросил Глеб, — а как же твое начальство все это терпит, не пытается загнать обратно в стойло?

— Какое начальство?

— Ну, сутенеры, сводники или кто там еще. Я в вашем хозяйстве слабо разбираюсь.

— А чего им терпеть?

— Наверное, когда у тебя были каждый раз новые клиенты, им больше перепадало. А может ты, обзаведясь «богатеньким Буратино», вообще о них забыла?

— Во-первых, понемногу отстегиваю, чтобы в случае чего был запасной вариант. Во-вторых, при этом они на меня вообще ничего не тратят. А в-третьих, боятся связываться, потому что многие постоянные клиенты — люди не только денежные, но и влиятельные. Им ничего не стоит закрыть лавочку. Или еще чего похуже. Есть на проспекте фирма «Досуг». Раньше там тетя Люся заправляла. Суровая была мадам. И вот ее лучшая девочка завела себе постоянного клиента. Прикинула тетя Люся, видит — заведение несет убытки. И говорит той девочке: мол, или начнешь работать по-старому, или мои охранники сутки с тебя не слезут. А хахалем этой девочки был Кощей.

— Это у которого смерть в яйце?

— Глеб, кончай придуриваться. Говорю тебе, она была любовницей Кощея.

— Я не придуриваюсь. Просто думаю, что фамилия клиента была не Кощей, а Кощеев.

— Ты словно сегодня родился. Да спроси любого прохожего, и он тебе скажет, что Кощей — один из главных мафиози в Глотове.

— Мафиози в Италии, милочка. А здесь просто уголовная сволочь.

— Ай, не в этом дело. Короче, пожаловалась она Кощею. Тот на пяти «тачках» прикатил в «Досуг», поставил все заведение на уши, а под конец приказал охранникам борделя оттрахать свою хозяйку. С тех пор девочек постоянных клиентов пальцем не смеют тронуть… Кстати, Глеб, раз уж у нас пошел такой откровенный разговор… Мы не могли бы встречаться с тобой попозже?

— Это зачем? — забеспокоился Викинг, лихорадочно соображая, как лучше изменить устоявшийся распорядок дня.

Лена промолчала. Не могла же она сказать о том, как тяжело ей после свидания с Викингом идти на встречу со старым развратником. И насколько легче было бы со стариком, знай она, что впереди встреча с дорогим ей человеком.

Но Лена молчала. Однако Викинг успел обо всем догадаться и с готовностью заявил:

— Ну конечно, все будет, как ты скажешь.

— Эй, Лишай, сколько у тебя на кармане?

— Сколько и у тебя — ноль целых, хрен десятых.

Так глупо просадить все бабки! А как красиво начали — выиграли полтораста зеленых. Лишай предлагал взять по такому случаю бутылку, но Сыч так прилип к игре, что оторвать его от стола можно было только по частям. Что оставалось делать Лишаю? Не бросать же кореша одного. Вот и просадили все денежки. Как теперь жить? Что есть, а главное — пить?

Раньше такого вопроса возникнуть не могло. В тот же день куда-нибудь влезли бы: в кошелек, в сумку или квартиру. Хватило бы и на еду, и на выпивку. В крайнем случае, в камере бы накормили. Но нынче паханы всех их на цепь посадили. На кого укажут — того и бей. А чтобы так, по своей воле грабануть первого встречного — и думать не смей.

У паханов свои расклады. Они с начальством снюхались и друг дружке помогают: начальство паханам — воровать по-крупному, паханы начальству — припугнуть кого, да и деньгами тоже. Но и рядовые воры, если есть голова на плечах, живут неплохо. На иномарках катаются, в ресторанах шикуют. Только Сыч — вор старой закалки. Ему что мятая трешка, что пачка долларов — ночь спать не будет, если не просадит за один вечер. Жизнь приучила — проснешься утром, а у дверей уже стоит человек в форме:

— Гражданин Сычев, пройдемте.

И почему-то чаше всего получалось, что пройти, вроде, предлагают недалеко, а оказываешься в тысяче километров от дома. Какой же тогда смысл беречь денежки?

Но люди в форме уже давно не проявляли к Сычу никакого интереса. А воля — не камера, бесплатно кормить никто не будет. На деньги Сычу именно сегодня повезло — жди теперь следующего раза. Он повернулся к Лишаю, в третий раз пересчитывавшему оставшиеся в пачке сигареты, и спросил:

— Ну, что будем делать?

Лишай пожал плечами, сбившись при этом со счета, и пошел по четвертому разу. Сыч пнул его в бок.

— Слышь, я знаю одного старого козла. Живет рядом с городом, пчел разводит, мед продает. У него бабок — печку целый день топить можно. Он один живет. И собаки нет. Навестить бы его, а?

— Жерех узнает, пришьет на месте.

— А кто ему скажет? Ты, что ли. Или я?

— Старик настучит.

— А откуда ему знать, кто мы такие? Сообразить надо.

Бывший учитель Иван Афанасьевич Ревякин, выйдя на пенсию, поселился на старом, заброшенном хуторе. С помощью учеников привел в порядок дом, завел пчел. За десять лет крепко встал на ноги, сколотил небольшой капиталец. Но жил старик скромно, большую часть денег вложил в устройство коровника. Решил завести маленькое стадо породистых коров. Для кого старался? Ну не для себя же — жить осталось всего ничего. Может, для дочки, давным-давно уехавшей с мужем в Крым. А скорее всего, старик, теперь уже на собственном примере, продолжал учить молодых: если я в свои семьдесят могу честным трудом на жизнь заработать, то уж вы и подавно.

Весь этот день Иван Афанасьевич возился по хозяйству. Намаялся, присел отдохнуть на скамеечке возле дома. Накатили сумерки. Ревякин хотел встать, идти в дом, но тут из-за угла появились двое. Старик испугался. Почему они вышли из-за дома? Добрые люди всегда проходят по двору, открыто, не скрываясь. В предчувствии чего-то ужасного тревожно застучало сердце в груди.

Незнакомцы молча уселись на скамейку — по обе стороны от бывшего учителя. По-прежнему царившая тишина была страшнее самых изощренных угроз.

— Кто вы такие? Что вам надо? — не выдержал Иван Афанасьевич.

— Он еще спрашивает, что нам надо, — мрачно процедил сидевший слева от старика Сыч и вдруг, развернувшись, хлестко ударил старика по лицу. — Деньги давай, старый пень.

Приходя в себя от удара, Ревякин замотал головой. Грабители приняли это движение за отказ.

— Ну, сейчас он у меня получит! — Лишай метнулся во двор. Вернулся он, держа в руках деревянный кол.

— Будешь говорить, скотина? — он ударил жертву колом по плечу.

Старик вскрикнул от боли. Он попытался поднять руку, чтобы защититься от очередного удара, но она не повиновалась.

— Не бейте, не надо! — закричал он изо всех сил, в тайне надеясь, что его кто-нибудь услышит.

— Не ори, падла. Лучше скажи, где деньги лежат, и мы тебя больше не тронем.

— В спальне… на тумбочке… в шкатулке.

— Ты последи за ним, а я мигом, — бросил Сыч Лишаю и исчез в доме. Через две минуты он вернулся, держа в руке кучу мятых бумажек. — Триста кусков. И это все? Врет, падаль.

Сыч схватил Ревякина за ворот рубашки, рывком стащил со скамейки, бросил на землю. Старик благоразумно не сопротивлялся, понимая, что этим сделает себе только хуже. Лишай снова взялся за кол.

— Смотри, по кумполу не бей, — предостерег напарника Сыч. Он с наслаждением пинал лежащего ногами.

Кол опустился на распростертое тело, сломав ребро. Не выдержав издевательств, Ревякин попытался встать на ноги, но был сбит жестоким ударом в печень.

— Ну, скажешь, куда бабки заначил или убить тебя?

— На книжной полке. В «Истории исчезнувших цивилизаций».

Сыч снова исчез в доме. На этот раз уголовника не было минут пять. Наконец он показался с пачкой денег в руках.

— Два лимона. Издевается, сука. Машины нет, «видика» нет — у него должна быть куча бабок. Где деньги, падла?

— Нет больше, все в дело вложил, — Ревякин из последних сил махнул в сторону коровника.

Но воры ничего не поняли.

— Слушай, а может он их в банке держит? — предположил Лишай.

— Точно, в банке. Трехлитровой. Нам бы только найти, где он ее закопал. — Тут Сыч вспомнил про жест рукой и обрадованно вскрикнул. Ага, я, кажется, знаю.

Он схватил старика под руки, поволок к коровнику. Лишай поначалу семенил рядом, затем стал помогать.

— Ну, показывай, где бабки зарыл, — потребовал он, добравшись до места.

— Ничего я не зарывал, — ответил немного пришедший в себя Иван Афанасьевич.

— Опять мозги паришь, гнида, — пнул его ногой Сыч.

— Я же говорю, все деньги ушли на это строительство.

— А-а-а! — по-звериному взвыл Сыч. Сейчас в нем не осталось ничего человеческого. Как только до уголовника дошло, что его надежды на моментальное обогащение рассыпались в прах, он окончательно озверел.

Удары градом посыпались на Ревякина. Тот понял, что сейчас дело идет о спасении собственной жизни. К тому же, несмотря на свои годы, старик был довольно крепок, а отчаяние придало ему силы. Он вцепился в Сыча и после упорной схватки сумел повалить бандита на землю. Уголовник извивался, как уж, безуспешно пытаясь сбросить с себя старика.

И тут вмешался опомнившийся Лишай. Удар ногой пришелся прямо в сломанное ребро. Ревякин, вскрикнув от внезапной боли, ослабил хватку. Сыч отшвырнул старика в сторону, поднялся на ноги. Теперь они вдвоем набросились на одного противника. Ревякин отбивался недолго. Когда он снова упал, Сыч с особенным наслаждением стал пинать старика ногами, метя в голову.

Иван Афанасьевич уже не сопротивлялся. Поначалу он громко хрипел, затем затих. Грабители опомнились.

— Кажись, готов! — сказал Сыч, чиркнув зажигалкой. — Надо бы его куда-нибудь припрятать.

Лишай застыл на месте. Он явился сюда не убивать, а быстро и легко разбогатеть. Получилось наоборот. Денег взяли куда меньше, чем рассчитывали, а человека убили. Лишай даже всхлипнул от досады. Нет, ему не было жалко старика — он боялся за себя. Еще не все менты разучились своему делу, могут и докопаться до правды. А если узнает Жерех?

— Чего стал? Сбегай поищи лопату. Его надо в лес отволочь и там закопать, — скомандовал Сыч.

В это время послышался нарастающий гул подъезжавшей машины. Свет фар выхватил одиноко стоящий дом. Нервы Лишая не выдержали, и он бросился бежать еще до того, как у Сыча вырвался крик:

— Атас! Смываемся отсюда!

С лязгом и грохотом открылся специальный засов, нехотя распахнулась многопудовая дверь. В неясном свете виднелся забранный решеткой тамбур. Викинг щелкнул выключателем и вошел в просторное бомбоубежище.

Он уже не застал то время, когда раз или два в году сотрудники всех учреждений этого здания в строго засекреченное, но тем не менее известное каждому время под противный вой сирены выбегали на улицу. Там им раздавали противогазы и требовали одеть за отведенное нормативами время. Женщинам, особенно с длинными волосами, этот процесс давался мучительно. Тем из них, кому все же удавалось напялить на себя противогаз, мужчины из года в год говорили один и тот же сомнительный комплимент:

— Ты сегодня выглядишь гораздо привлекательнее, чем обычно.

Затем людей вели в бомбоубежище, где, заперев все двери, держали около часа, демонстрируя надежность системы подачи воздуха. Воздух действительно подавался бесперебойно, но почему-то какой-то спертый. От нечего делать сотрудники изучали висевшие на стенах многочисленные плакаты гражданской обороны. Судя по качеству исполнения, все они, наряду со знаменитым «Сеятелем», вышли из-под пера Остапа Бендера.

Потом двери открывались, и на этом официальная часть учений заканчивалась. Начиналась неофициальная часть, длившаяся до конца рабочего дня, во время которой люди возмущались напрасной тратой времени на подобные мероприятия.

В конце восьмидесятых, когда вероятный противник вдруг оказался нашим другом и благодетелем, учения прекратились. Но бомбоубежище осталось. Более того, оно по-прежнему было готово в любую минуту принять нуждающихся. Завхозу, который попытался сделать из него склад, строго указали и запретили. Мол, хотя враг и оказался нашим другом, мы не исключаем обратного превращения.

Так и пустовало бомбоубежище, пока в отделе физиологии и анатомии человека не появился Викинг. Он моментально сообразил, что из объекта гражданской обороны можно сделать великолепный индивидуальный спортзал. Когда Викинг впервые оказался в громадном помещении, он долго с удивлением оглядывался по сторонам и наконец выдохнул странную фразу:

— Велика Россия, а нападать некому.

Вскоре к столам, стульям и плакатам в бомбоубежище прибавились штанга, боксерская груша и другие необходимые Викингу предметы. Теперь он ходил сюда каждый день, даже в выходные, выписывая для этого специальный пропуск.

Правда, сегодня был не выходной, а обычный рабочий день. Поэтому Глеб, дождавшись обеденного перерыва, спустился в бомбоубежище, чтобы немного размяться. Едва он успел переодеться, как услышал цоканье каблучков по ступенькам. В помещение впорхнула девочка из его лаборатории.

— Глеб, тебя инспектор по кадрам к себе требует. Срочно.

В кабинете кадровика сидел незнакомый Викингу мужчина лет тридцати.

— Вот он, — указывая на Глеба, подсказал инспектор незнакомцу.

— Полесов Глеб Владимирович? — словно не веря кадровику, спросил мужчина. И не дожидаясь ответа, представился. — Старший лейтенант Стопарев. Скажите, Глеб Владимирович, где вы были вчера с девятнадцати до двадцати двух часов?

— Вечера? — не подумав брякнул Викинг, но тут же понял всю нелепость своего вопроса и стал вспоминать:

— Значит, до половины восьмого был в институте…

— Вас кто-нибудь видел?

— Вахтер, я же ей ключи сдавал. Потом поехал домой. Там на лестничной площадке встретился с соседкой.

— Во сколько это было?

— В восемь, может, чуть раньше. В половине десятого вышел из дома. У подъезда меня видел сосед, он своего ротвейлера выгуливал.

— Интересно, куда это вы направлялись в такое время?

— Весна, знаете ли, — фраза из рекламного ролика оказалась настолько к месту, что старлей с инспектором невольно улыбнулись.

— Все ясно, — Стопарев встал, одернул пиджак. — Извините за беспокойство.

— А в чем дело? — спросил Викинг.

— Убит Иван Афанасьевич Ревякин, — после некоторых колебаний сообщил старлей.

— Кто убил, за что?

— Если бы знали кто, я бы сейчас с вами, Глеб Владимирович, не разговаривал. А вот почему убили — это не секрет. Думали, у старика деньги водятся. А он их все в строительство вложил. Вот они и избили его до смерти, злобу свою звериную срывали. Выродки. Их сейчас много развелось.

Ошеломленный трагическим известием, Викинг молча вышел из кабинета. Старика он знал хорошо — покупал у него мед. А главное, Ревякин был замечательным собеседником, умеющим слушать, дать ценный совет, и обладал поразительным для его возраста оптимизмом.

— В интересное время живем. А пройдет еще лет пять-семь, и все изменится к лучшему, — заявил он однажды Викингу.

— А молодые, наоборот, говорят, что вам повезло, успели пожить нормально. И старики нынешнюю власть ругают на чем свет стоит.

— Потому что память у людей куриная. Да и с чем они могли сравнить ту, прошлую жизнь. Только с нынешней. А теперь слушай. Лет двадцать тому назад познакомился я на Всесоюзном съезде учителей с преподавательницей английского языка из Москвы. У нас даже настоящий служебный роман наметился. Но это так, к слову. И рассказала она мне вот такую историю. В начале семидесятых в Штатах стали активно сажать борцов за права негров. Кого за наркотики, кого за незаконное хранение оружия, кого за нарушение общественного порядка. Один из таких борцов отправил своего сына в Союз, а здесь чья-то умная голова додумалась поселить его на какое-то время в простой советской семье. Выбор пал на эту учительницу.

Вскоре один из партийных боссов решил проведать ребенка. Прикатил на «Чайке» — все соседи потом месяц об этом вспоминали. Толстый, гладкий, с игрушечной железной дорогой под мышкой, между прочим, сделанной в ГДР. Потрепал он ребенка по курчавой головенке и так казенно, потому что по-другому разучился, спрашивает: «Ну, мальчик, какие у тебя впечатления от пребывания в нашей стране?» А ребенок — святая простота, откровенно ему отвечает: «Вы здесь так бедно живете». Моя учительница не растерялась, перевела, будто он до сих пор сильно скучает по дому. Вот и думай. Начало семидесятых, можно сказать, самый расцвет социализма, а даже зачуханный негритенок поразился нашей нищете. Так что никогда мы не работали и соответственно не жили действительно хорошо.

— Но сейчас вообще никто не хочет работать, — заметил Викинг.

— Не хотят на тех условиях, которые им навязали. Стоит измениться ситуации — и люди начнут работать. Конечно, не так, как немцы или американцы, но вполне достойно. К тому же с каждым годом все большее значение приобретает голова, а не руки. У меня нет более свежей информации, но в девяносто пятом году впервые в своей истории американские школьники выиграли Всемирную математическую Олимпиаду. А знаешь, почему? Потому что в их команде из шести человек пятеро были из бывшего Союза. Ты еще когда-нибудь увидишь, что не мы американцам, а они нашей жизни будут завидовать. Да и я надеюсь застать то время, когда люди вокруг заживут по-человечески.

Не застал. Какой-то подонок убил старика только за то, что в доме оказалось слишком мало денег. Выходит, обычному человеку сейчас просто опасно много зарабатывать и покупать красивые вещи. Нельзя, потому что в любой момент может появиться некий тип и все забрать. Не исключено, что вместе с жизнью. Забрать только потому, что он сильнее.

Хотя нет, не поэтому. Викинг сам был гораздо сильнее обычного человека, но у него ни разу даже мысли такой не возникло, чтобы использовать свое физическое превосходство для обогащения. Да и любой нормальный человек не станет прибегать к насилию только потому, что ему захотелось съездить на Ямайку или сменить «Запорожец» на «Тоету». Значит, кроме силы должны быть еще алчность, жестокость, презрение к окружающим. Но можно ли искоренить эти качества у взрослого человека, перевоспитать его? Однозначно — нет. А можно ли взрослую особь с такими качествами считать человеком? И если нет, то какой вообще смысл в тюремном перевоспитании? Разве кто-нибудь пытается перевоспитывать сорняки, не дающие расти нормальным растениям?

И тут с Викингом произошло то, что и должно было случиться, не сегодня — так завтра. Боевое искусство берсерков, ставшее для него четкой системой рефлексов, походило на ружье, готовое выстрелить от малейшего прикосновения. Кровь древних викингов постоянно напоминала о себе, требуя решительных действий. До поры до времени хрупкая скорлупа из усвоенных с детства норм поведения в обществе не позволяла этим силам вырваться наружу. Но ярость при мысли, что нет больше на свете хорошего человека — Ревякина, а его убийцы по-прежнему пьют, едят и даже улыбаются, оказалась сродни удару молота. Скорлупа треснула. Мирный житель двадцатого века превратился в средневекового воина. Конечно, чисто внешне Глеб абсолютно не изменился. Другими стали его мысли, цели, желания. Все, чем он жил последние годы, казалось теперь незначительным, второстепенным.

Сейчас Викинг видел перед собой врага. И этого врага надо было уничтожить. Еще вчера он об этом даже не думал. Сегодня он чувствовал, что без этого просто не сможет жить.

Викинг напоминал машину, которая долго, очень долго работала на холостом ходу, и вдруг кто-то неведомый отпустил сцепление, осталось только надавить на газ.

Первым делом Викинг помчался к Белову и сообщил тому, что намерен лично разобраться с вымогателями. Затем они вдвоем направились к Пашке, где провели почти три часа, выясняя необходимые для новой работы Глеба вещи. И ни разу за все это время ни одна просьба, ни одно предложение Викинга не встретило с их стороны каких-либо возражений. Но не потому, что все трое были друзьями. Просто и Белову, и Наумову было по-настоящему страшно сказать Викингу «нет».

Был ли Седой самым богатым человеком в Глотове? Очень может быть. В стране, где серьезный бизнес и преступность живут, словно сиамские близнецы — отдели один от другого, и останутся два беспомощных обрубка, глава воровской общины ворочал солидным капиталом. Хотя по внешнему виду дома Седого об этом невозможно было догадаться.

Впрочем, все относительно. Ведь в прошлом пахан жил в однокомнатной «хрущобе», походившей на те камеры, в которых Седой провел большую часть своей жизни.

И даже когда появилась возможность приобретать жилье за деньги, Седой не спешил. Только став главным паханом, он решил переселиться в новое жилище. Одно время Седой даже подумывал о переезде в «партийный» дом. При этом его больше всего воодушевляла мысль о том, что он будет находиться под постоянной милицейской охраной. Ситуация сложилась бы фантастическая: менты по долгу службы обеспечивают безопасность своего главного врага и его жилища. Но, подумав, Седой с огорчением отказался от столь заманчивой перспективы. Слишком много людей бывает у него. И каждый из них, входя в подъезд, должен сообщить дежурному, к кому он идет. Те связываются с хозяином и только тогда пропускают гостя. Таков порядок. Но для Седого это значило, что все его люди попадут на заметку милиции. Причем, без всяких усилий с ее стороны. Кроме того, не было гарантии, что у кого-нибудь из соседей не установят подслушивающее, а то и подсматривающее устройство. И тогда, всю жизнь бойся, как бы в собственном доме не сказать чего лишнего? А где выпить? Не пристало пахану регулярно шляться по кабакам.

Придя к выводу, что за стенкой вообще не должно быть никаких соседей, Седой выстроил себе отдельный дом. Аккуратный, симпатичный, но без всяких излишеств: ни кинозала, ни солярия, ни бассейна. Хотя воду, разумеется, провели. И канализацию тоже — не во дворе же справлять пахану большую, а также малую нужду. Впрочем, какая-никакая будочка во дворе имелась. Интерьер этой будки состоял всего из двух предметов: печки, чтобы совсем не околеть зимой, и лавки для сиденья. Чтобы прилечь вздремнуть — об этом не могло быть и речи. Не баловал Седой своих охранников, делал все, чтобы они усердно несли службу — видно, опасался какой-нибудь дикой выходки со стороны Жереха.

Но Жерех подложил-таки ему свинью, правда, сам того не желая. И теперь Седой размышлял о том, как, сильно не замаравшись, расхлебать кашу, которую заварили люди его конкурента.

Все произошло в ресторане «Астория» (бывший «Глотов»), ставшим в последнее время Меккой глотовских урок. Здесь они отдыхали от трудов своих праведных, договаривались о продаже добычи, намечали новые дела. Бессловесные официанты порхали между столов, как бабочки, с отделанными под серебро подносами-крыльями. Иногда полет прерывался самым печальным образом: выронив поднос, официант падал на пол, корчась от боли. Это один из завсегдатаев выражал таким образом свое недоумение по поводу того, что «человек» забыл его гастрономические пристрастия и поставил на стол совсем не то, что от него ждали.

Время от времени этот райский уголок зоны на воле посещал с дружеским визитом милицейский наряд во главе с одним и тем же капитаном. Убедившись, что никто не стреляет и все вроде живы, капитан на минутку заглядывал в кабинет администратора — и часть чаевых, на которые не скупились уголовники, находила своего окончательного владельца.

Но в тот вечер события в «Астории» приняли печальный для глотовских уголовников оборот. Хотя начиналось все тихо и спокойно. Сидела за одним из столиков компания жереховских ребят. И один из них направился к музыкантам попросить их сыграть что-нибудь на тему из лагерной жизни для измученной затянувшейся свободой души. Музыканты халтурили в «Астории» не первый год, поэтому блатной репертуар был представлен в их творчестве особенно широко. Заказчик долго пытался выбрать что-то одно из множества песен, и в конце концов был готов, махнув рукой, приказать: «Вали все подряд», но в это время в зале появился милицейский наряд.

Что произошло с парнем — черт его знает. Возможно, покорность музыкантов внушила вздорную мысль, что и стражи порядка, если как следует захотеть, исполнят любую его прихоть. Короче, он ткнул пальцем в шедшего впереди капитана и на весь зал заорал:

— Эй, мент, спляши гопака — дам сотню баксов. Предложи он это капитану наедине, тот, скорее всего, не только сплясал бы гопака, но и изобразил бы что-нибудь вроде танца народов Севера под названием «Возвращение чукотских мужчин с охоты на тюленя». Как ни крути — полумесячный оклад за пять минут работы. Однако то, что при беседе тет-а-тет вполне могло сойти за деловое предложение, в присутствии множества свидетелей становилось дерзким оскорблением должностного лица при исполнении.

Капитан побагровел с той быстротой, на которую способны лишь тучные люди.

— Всем оставаться на своих местах, — злобно рявкнул он замолчавшим уголовникам, а сопровождающим приказал:

— Вызывайте ОМОН.

Итог внезапного обыска можно было предвидеть: четыре пистолета, больше десяти единиц холодного оружия, наркотики, крупные суммы денег.

В результате несколько десятков человек оказались за решеткой. И все из-за одного пьяного остолопа, который работал на Жереха. Седой такого к себе и близко бы не подпустил. Во всяком случае, так ему хотелось думать.

Впрочем, отчасти Седой был даже рад случившемуся. Ему было интересно посмотреть, сможет ли работать отлаженная машина, если из нее убрать несколько шестеренок. Станут ли так же исправно платить дань мелкие и крупные барыги, не чувствуя за спиной чужого дыхания, крепко ли засело в них, что платят они не какому-то конкретному человеку, а мощной, несокрушимой организации.

Тем не менее, попавших в беду ребят надо выручать. Об этом уже сообщили своим людям в милиции, прокуратуре, коллегии адвокатов и мэрии. Конечно, придется повозиться и вбухать в это дело кругленькую сумму. Правда, затраты, по всем понятиям, должен компенсировать Жерех. Из-за его болвана начался весь этот шум. Но бывший пахан может и полезть на рожон. Не из-за денег, естественно, а по причине «большой любви» к нему, Седому. Жереху тоже есть чем крыть: среди взятых с оружием и наркотиками оказались и люди Седого. Гуляй они чистыми, никто бы их не повязал.

Седой тяжело вздохнул. Раньше даже невозможно было представить, чтобы паханы намеревались вцепиться друг другу в глотку. Не держись уголовники крепко один за другого, государственная машина стерла бы их в порошок. Только сообща они смогли уцелеть в борьбе с правоохранительными органами страны Советов. Теперь же — даже не верится — уголовникам приходится бояться в первую очередь не милиции, а своего же кореша — зэка. Одно слово — урка. Ему все равно, кого поставить на нож — жирного коммерсанта или удачно разбогатевшего сокамерника.

От секретарши Белова пахло хорошими, наверное французскими, духами. Викинг не мог этого не почувствовать, поскольку кабинет его приятеля был слишком мал. Глеб ждал прихода вымогателей. Он был совершенно спокоен, хотя с бандитами сталкивался всего второй раз в жизни. Хотя можно ли считать, что в первый раз он имел дело с настоящими преступниками?

Это было года три тому назад, когда в Глотов на гастроли вместе с другими артистами приехал двоюродный брат Глеба по отцовской линии, эстрадный иллюзионист. При первой же возможности Викинг потащил родственника на пляж — вряд ли в каком-либо еще городе России найдется такой же. Спускаясь в подземный переход, они о чем-то заспорили и едва не перевернули стол наперсточников.

— Сыграем! — предложил «катала», умудряясь выжать пользу даже из едва не состоявшейся неприятности.

Викинг собирался взять в сторону, чтобы обойти досадное препятствие, но брат среагировал совершенно иначе:

— Хорошо, но при условии, что катать шары будем по очереди.

Озадаченный таким ответом, наперсточник озирнулся, явно рассчитывая на совет со стороны. Проследив за его взглядом, Викинг легко вычислил тощую, но жилистую девицу (очевидно, она бралась за дело, когда требовалось разобраться с облапошенной дамочкой) и трех угрюмых парней. Они составляли группу поддержки «каталы». Прочитав в их ответных взглядах согласие, он показал Викингу с приятелем красный шарик размером чуть больше вишни, сунул его в один из трех стаканов, и стал быстро-быстро передвигать их по гладкому столу.

— В каком? — спросил «катала», прекратив свои манипуляции.

Брат указал на левый стакан. Шарик действительно оказался там. «Катала» раздосадовано махнул рукой и передал стаканы с шариком брату. Тот взялся за дело довольно умело, но все же не так ловко, как его противник. Викинг не сомневался, что шарик оказался в центральном стакане, но «катала» почему-то указал на правый. И проиграл.

— Удвоим ставки? — словно охваченный азартом, предложил он.

— Чего мелочиться, давай сразу упятерим! — последовал неожиданный ход брата.

Вместо ответа «катала» с несколько излишней поспешностью ухватился за свой рабочий инструмент.

— Где? — в этот момент он походил на рыболова, которому неожиданно удалось подцепить крупную рыбину.

— Здесь, — ответил брат и будто машинально протянул руку к стакану. Попутно он очень ловко опрокинул два других.

Шарик действительно оказался там. Правда, Викингу показалось, что он был чуть-чуть побольше и несколько другого цвета, но мало ли что может показаться. Но еще больше Глеба был удивлен «катала». Даже нет, не удивлен, а ошарашен. Похоже, он не ожидал увидеть шарик в стакане.

Настала очередь брата. На этот раз его руки мелькали с такой быстротой, что даже Викинг не без труда успевал следить за перемещением стаканов. У «каталы» от удивления вообще глаза на лоб полезли.

— Вот в этом, — неуверенно ткнул он пальцем и, конечно же, ошибся.

Шарик оказался в соседнем стакане. «Катала» взял его в руку, зачем-то пощупал и, отвернувшись, потянулся за деньгами — рассчитываться. Когда он снова взялся за дело, от недавней неуверенности не осталось и следа.

— В каком? — вопрос прозвучал напористо и с некоторым оттенком издевательства.

— Ни в каком, — спокойно ответил брат. — Он зажат между пальцами правой руки.

Прежде, чем «катала» успел хоть как-то отреагировать на это обвинение, Викинг схватил его за правую кисть. Пальцы шулера непроизвольно разжались, оттуда выпал красный шарик, беззвучно шлепнувшийся на стол.

— Поролон, — констатировал брат, щелчком отправив шарик в сторону собравшихся зевак. — Пошли отсюда.

Они не торопясь покинули место событий, оба прекрасно понимая, что в затеянной игре сыгран только первый, причем, не самый тяжелый, тайм. Так оно и получилось. Едва они стали подниматься по ступенькам, ведущим из перехода, как их настигли трое ассистентов опростоволосившегося «каталы». Лихих ребят нисколько не смутило присутствие нескольких потенциальных свидетелей, словно по команде прижавшихся к противоположной стенке перехода. Наперсточники тут же приступили к выяснению отношений.

— Ну ты, погань бледная, гони бабки, и чтоб я тебя больше никогда здесь не видел, — подступил вожак отнюдь не святой троицы к брату Викинга. Громила был, похоже, рад тому, что «катала» так продулся и теперь есть возможность порезвиться. Он даже не догадывался, насколько короткой будет его радость.

Двое подручных, надежно, как они считали, блокировав Викинга, равнодушно поглядывали на своего лидера. А тот решил усилить краткую речь хорошим ударом по печени собеседника. Удар действительно получился хорошим. Даже замечательным. Вот только, к огромному огорчению громилы, ударил не он. Мощнейший боковой в челюсть сыграл роль сверхбыстродействующего снотворного. Приняв его, вожак сразу же перестал интересоваться происходящим и распластался на ступеньках. Не зря Викинг так усердно «пахал» на тренировках.

Приятелей громилы внезапно изменившаяся ситуация совершенно сбила с толку. Как же так! Стоял себе человек — нормальная жертва, которых за свою жизнь они успели обработать не меньше сотни, покорно ждал, как и положено всякой жертве, втайне надеясь, что бить не будут, а если будут, то не слишком больно. И вдруг — взрыв. Первой же волной смело их главную ударную силу. Что же будет с ними, если они окажутся в эпицентре этого взрыва. Оба наперсточника, не сговариваясь, сделали шаг назад. Это было роковой ошибкой. Не учли ребята, что отступили туда, куда собирались загнать Викинга — в угол.

Глебу такое поведение противника пришлось по душе. Отключка главаря не потребовала от него особых усилий. Он только вошел во вкус и жаждал продолжения забавы. Конечно, если бы гнусная парочка банально дала деру, он бы не стал их преследовать, все бы на том и кончилось. Но парни просто пятились назад, и Викинг воспринял это как сигнал к продолжению потехи. Он решительно двинулся вперед.

Наперсточники попытались сопротивляться, но очень несогласованно. Один резко выбросил вперед руку, пытаясь достать лицо Глеба, другой вздумал ударить ногой. Вот эту-то ногу Викинг и прихватил, одновременно шагнув в сторону так, чтобы схваченный оказался между ним и вторым наперсточником. Однако живым щитом схваченному долго работать не пришлось. Свободная правая рука Викинга карающим мечом прошлась меж раскоряченных ног наперсточника и привела в полный упадок мужское достоинство последнего.

— Что, больно? — поинтересовался Викинг у взвизгнувшего пронзительным фальцетом парня. — Ну, извини!

Одновременно он ловко уклонился от удара второго противника и тут же коротко хлестнул его в корпус. Чисто внешне удар был не слишком силен, но наперсточник скрутился в клубок и рухнул на холодные камни. Хотя, скорее всего, это была примитивная уловка — понял, мерзавец, что один на один против Викинга не попрешь…

В общем, эта трехлетней давности стычка прошла для Глеба без всяких последствий — даже в спаррингах с дедом ему доставалось куда больше. Теперь же, похоже, предстояло поработать всерьез.

Урки явились ровнехонько в назначенный срок, секунда в секунду. Точность, некогда являвшаяся вежливостью королей, сегодня стала характерной чертой преступников. Оно и понятно. У них что ни день — разборки. Опоздал на нее — значит проиграл, явился раньше — задумал подлянку. Так что крутись, как хочешь, а приходи вовремя. Вот и приходят. И не только на разборки.

При появлении вымогателей секретарша по знаку Белова вышла из комнаты. Викинг остался.

— Это мой компаньон, — поспешил рассеять недоумение уголовников Георгий.

— Что-то не слыхали мы ничего про твоих компаньонов, — недоверчиво отреагировал Сыч.

— Ну надо же, — обрадовался Белов, — оказывается и вы не обо всем знаете.

Сыч радоваться не спешил. Он хотел поскорее заполучить деньги, но не собирался делать этого в присутствии новоявленного «компаньона». Знал он эти ментовские штучки. Не успеешь оглянуться, как окажешься на нарах за вымогательство. Правда, Монах утверждал, что этот деляга в мусорку не шастал, но кто его знает. Сыч — парень тертый, не из тех, кто лаптем баланду хлебает, а потому в сказочку о том, что все менты России, в том числе — и глотовские, куплены, верить не спешил. Многие да, большинство — может быть, хотя сомнительно, но чтобы все — да никогда в жизни. Поэтому линию поведения в данной ситуации Сыч выбрал соответствующую.

— Пусть он выйдет, — заявил уголовник, тыкнув пальцем в Глеба.

Викинг с готовностью встал. Белов удивленно посмотрел на него. Они так не договаривались. Тщательно разработанный план предусматривал совсем иные действия. Но у Викинга были причины поступать по-своему. На шее у Сыча он заметил цепочку, принадлежавшую убитому учителю. Сначала Викинг не поверил своим глазам. Чтобы убийца преспокойно носил вещь, всего несколько дней тому назад снятую с жертвы? Он еще не знал того, что превосходно понимал Сыч. В последние годы группировка Жереха работала по-крупному. И, соответственно, ее жертвой могла быть только солидная фигура, сдуру ставшая уголовникам поперек дороги: банкир, коммерсант, влиятельный чиновник. Бывший учитель не входил ни в одну из вышеназванных категорий. Следовательно, среди членов группировки убийцу станут искать в последнюю очередь. Потому Сыч и напялил без опасений понравившуюся вещь. Не думал он, что его «подвиги» заинтересуют не профессионалов, а дилетанта, к тому же обладающего обостренной интуицией и на редкость удачливого. Впрочем, новичкам всегда везет.

Подождав, пока за Викингом не закрылась дверь, Сыч безапелляционно заявил:

— Пожалуй, я тоже выйду. Оставлю вас вдвоем.

Сквозняк, напарник Сыча, понял все с полуслова. Если барыга их подставляет, залететь должен именно он. Молодой, первая судимость, да еще братва подмогает — не исключен и условный срок. Если же заметут обоих — уже группа, значит, дадут без всяких условностей и от всей души. Еще хуже было бы отказаться от задуманного. Тут уже пахан лично поотрывает им головы. Если Жерех сказал, что барыга чист, значит чист, и доказать обратное сможет только нагрянувшая в момент передачи денег опергруппа. Сквозняк в знак согласия со словами Сыча кивнул головой.

Сыч вышел из комнаты. Викинг, стоявший в нескольких метрах от двери, сначала не поверил в такую удачу, однако очень быстро взял себя в руки и шагнул к уголовнику.

— Понимаешь, мужик, есть дело, — озабоченно сказал он деловым тоном.

— Ну, — Сыч бросил на незнакомца волчий взгляд. Он решил, что этот тип принял его за самого главного и собирается просить скостить «налог».

— Тут недавно старика грохнули, может, слыхал? — в голосе Викинга не было угрозы, но Сыч испуганно вздрогнул.

Это не прошло незамеченным. Викинг еще больше убедился, что его догадки верны.

— Я случайно знаю, где покойник бабки хранил. Только одному до них никак не добраться — секрет надо знать. А вдвоем, или еще лучше втроем, можно и без всякого секрета. А там не меньше полста лимонов. Я пытался побазарить со своим корешом, так он со страха чуть свой парадный костюм не испортил. А ты, я вижу, мужик крученый, с тобой не пропадешь.

Тело Сыча сотрясала мелкая дрожь. Жизнь давно отучила его верить в случайные совпадения. Почти каждая такая случайность на поверку оказывалась закономерным итогом деятельности ментов или противоборствующих группировок. Однако жадность брала свое. Вместо того чтобы послать подальше этого типа, Сыч впился взглядом в его физиономию. Глотов — город небольшой, и поэтому уголовник знал в лицо почти всех местных стражей порядка. Незнакомец точно не входил в их число. После нескольких лет работы менты своими повадками, манерами и даже внешностью (видимо из-за специфики работы) становятся похожими на преступников. А уж своего брата — урку — Сыч чуял за версту. Да и больно молодо выглядел парень: лет на двадцать, не больше. Таким слишком рано крутить дело об убийстве. (То, что Викинг ровесник Белова, ему даже в голову не пришло.) И Сыч отбросил все сомнения. Да, перед ним был не мент, а типичный герой нашего времени, готовый на все, лишь бы поплотнее набить карманы. Причем не тот герой, который в конце концов благополучно добирается до золотого тельца, а один из тех, чьи кости, плотно подогнанные друг к другу, устилают дорогу счастливцу.

— Ладно, — заявил уголовник. — Я согласен.

— Встретимся завтра в шесть, у кургана. Только извини, я тебя там обыщу.

— Это еще зачем?

— Мало ли. Достанем денежки, а ты меня завалишь, чтобы ни с кем не делиться.

— Да ты что, за мокрушника меня держишь! — возмущение Сыча казалось совершенно искренним, хотя именно такая гаденькая мыслишка шевельнулась в его на нет пропитых мозгах.

— Мокрушник — не мокрушник, а осторожность еще никому не вредила, — рассудительно ответил Глеб.

— В таком случае я кореша с собой захвачу, — после непродолжительного раздумья ответил Сыч.

— Зачем нам лишние люди?

— Надо. Ты вон какой молодой да здоровый. Куда мне с тобой махаться, если решишь бабки забрать. А вдвоем с корешем мы от тебя как-нибудь отобьемся.

— Ладно, уговорил, — уступил Викинг, — но делиться с корешем будешь из своей доли.

— Заметано, — констатировал уголовник и как бы между прочим добавил: — Тебе половина и нам с корешем половина.

— Ничего подобного. Бабки учителя я вычислил. Поэтому мне три четверти, а вам остальное.

— Да ты что! Хочешь, чтобы мы за копейки ментам шеи подставляли!

— Ментами там уже и не пахнет. А если тебе мало, незачем лишнего халявщика с собой тащить. Не хочешь за полчаса работы двенадцать с половиной лимонов получить — так и скажи. Другие желающие найдутся.

Сыч мигом прикусил язык. Как же глупо с его стороны пререкаться в ситуации, когда надо со всем соглашаться. Даже если парень предложит работать даром. Потому что все их нынешние договоренности — пустой звук. Там, на месте, они с Лишаем найдут возможность прикарманить все денежки. Конечно, мочить этого клоуна никто не собирается. Хватит с них и одного жмурика. Достаточно огреть парня колом по башке, забрать кассу и смыться. Найди их потом попробуй. А найдет — ему же хуже будет. Не побежит же этот дурачок жаловаться в милицию, что у него забрали краденые деньги.

Сычу стало окончательно ясно, что парень жадный и глупый. Такого грех не наказать за глупость и жадность. А еще Сыч понял, что его встреча с этим парнем не случайность, а судьба. Ведь поначалу старому хрычу удалось обмануть его, убедить, что денежки ушли на строительство. И, казалось, понапрасну взяли они грех на душу. Ан нет. Помучив их для порядка, судьба решила вознаградить за старание, столкнув Сыча с натуральным дураком, который надеется ухватить бабки, а получит только жестокую головную боль. Главное теперь — не упустить подвернувшуюся возможность.

— И в самом деле, что ж это я. Двенадцать лимонов на дороге не валяются.

— Дошло, значит, — удовлетворенно заметил Викинг. — Ну, тогда завтра в шесть.

Встреча охотников за чужим добром не отличалась особым радушием и довольно быстро была омрачена неприятным эпизодом. В рукаве у Сыча Викинг обнаружил ножичек, предназначенный вовсе не для того, чтобы резать колбасу. Второе «перо», запрятанное Лишаем в носок, Глеб предпочел не заметить.

Всю дорогу до хутора сообщники провели в угрюмом молчании. Подойдя к дому, Викинг остановился, печально осмотрелся по сторонам и требовательно сказал:

— Ну, рассказывайте.

— Чего рассказывать? — недоумевающе спросил Лишай.

— Все о том же. Как человека убили.

— Не было этого. Никого мы не убивали! — истерично взвизгнул Лишай.

«Неужели все-таки мент? Надо же так опростоволоситься, — подумал Сыч, но тут же отверг эту мысль. — Нет, любой мент стал бы колоть нас совсем иначе. Это кто-то другой. Но кто? А-а, неважно. Главное, что не мент. Значит, можно и пришить пацана.»

И он стал медленно пятиться от Викинга и Лишая. Расчет был прост: Викинг пойдет на него, таким образом подставив Лишаю спину. А в том, что в этой ситуации кореш сумеет воспользоваться ножом, Сыч не сомневался. В первое мгновение показалось, что замысел уголовника удался. Викинг действительно сделал шаг в сторону Сыча, но только для того, чтобы не глядя нанести мощный удар ногой в грудь Лишаю. Два метра, отделявшие Лишая от дома, пролетели для него совершенно незаметно, чего нельзя было сказать о столкновении со стеной, сложенной из массивных бревен, хотя боли он, скорее всего, не почувствовал, поскольку потерял сознание сразу от удара.

Понял ли Сыч, что случилось с его корешем? Сомнительно, ведь времени на обдумывание у него не оказалось. С той же обескураживающей стремительностью Викинг оказался перед уголовником, увернулся от удара и нанес встречный. Ноги у Сыча подкосились, он упал на колени, а затем рухнул лицом в песок. Викинг оглянулся по сторонам, убеждаясь, что поблизости никого нет и принялся за дело.

Сначала он взял из незапертого сарая баночку с резковато, но приятно пахнущей мазью и натерся ею. Затем конфисковал у Лишая нож и принялся приводить уголовников в чувство.

— Ну что, песики. Торжественное отделение нашего собрания закончено, можно переходить к художественной части. Предлагаю на выбор: либо я прямо сейчас зарежу вас обоих, как баранов, либо вы вступаете между собой в поединок. Но не до первой крови, а пока один из вас не прикончит другого. Обещаю, что победителя я убивать не буду. — И видя, что бандиты молчат, грозно прикрикнул. — Ну же, скорее решайтесь, подонки!

— Ты что, мужик, совсем охренел? — вместо ответа попробовал возмутиться Лишай.

Казалось, Викинг предвидел такой ход мысли уголовников. Он выудил из кармана ножовочное полотно и поинтересовался:

— Тебе никогда не пилили пальцы этой штукой? Ведь что интересно. По металлу идет хорошо, а в мясе застревает. Вместо ровного надреза все в ошметки кровавые превращает. И кость не пилит, а дробит.

Уголовники намек поняли. На легкую смерть они еще были согласны, но уходить в мир иной, испытывая при этом адские муки, — это уже чересчур. Первым сориентировался Сыч. Он оглянулся по сторонам в поисках какого-нибудь смертоубийственного предмета.

— Голыми руками драться. Иначе прибью! — осадил уголовника Викинг.

Лишай умело воспользовался легким замешательством недавнего кореша, а нынче смертельного врага, и с размаху заехал тому по сопатке. Боль была настолько сильной, что Сыч непроизвольно запрокинул голову. Тело его теперь представляло собой большую, легко уязвимую мишень — выбирай и бей. Тем более, что Лишай уже успел сделать выбор и, надо признать, выбор довольно удачный. Он нанес резкий удар ногой в пах. Но то ли от волнения, то ли в спешке Лишай промахнулся. Итальянская туфля впечаталась Сычу в ногу, лишь по касательной задев те органы, которые требовалось поразить в первую очередь. Сыч, вопреки своей кличке взревел, как разъяренный барс и бросился вперед, норовя вцепиться руками в горло врагу. С залитым кровью лицом и окровавленными руками — он был страшен. Противники вошли в клинч. Обхватив друг друга руками, они топтались по земле, пытаясь опрокинуть друг друга. Силы казались примерно равными. Лишай был немного тяжелее и чуть посильнее, Сыч превосходил его в ловкости, решительности и злобе.

Они упали на землю. Поединок вступил в новую стадию. Вот наверху оказался Сыч. Он замолотил по лицу Лишая, пытаясь превратить в некую однородную массу. Прошло всего несколько секунд — и сверху пристроился Лишай. Он ответил корешу той же любезностью. Однако еще через несколько кувырков Лишай решил воспользоваться своим преимуществом в весе и силе. Навалившись на Сыча, он левой рукой придавил его за горло к земле, а правой отбивал попытки Сыча прекратить удушение. В ответ на это Сыч ткнул Лишая пальцем в глаз. Не настолько метко, чтобы выбить, но вполне достаточно для того, чтобы вырваться из объятий недавнего друга.

После этого напор Лишая как-то сразу ослаб. Ему явно не хватило выносливости. Наконец Сыч оседлал его и принялся молотить кулаками.

Викинг, внимательно наблюдавший за поединком, тут же вскочил и направился к одному из ульев. Обитавшая там пчелиная семья была гордостью погибшего старика. Отдаленный гибрид африканской пчелы с обычной медоносной давал меда вдвое больше обычного. При этом, в отличие от своих сверхагрессивных африканских предков, они мирно уживались с соседями по пасеке и редко жалили человека, однако их укус был крайне болезненным. Викинг подошел к улью и безбоязненно откинул крышку. Мазь на основе мелиссы позволяла избегать нападения этих перепончатокрылых. Затем Викинг вернулся к своим гладиаторам.

Лишай уже не сопротивлялся, но и Сыч порядком устал. Его непрерывные удары потеряли силу, а затуманившая мозг ярость мешала покончить с беспомощным корешем каким-либо более эффективным способом. Викинг осторожно подошел сзади и, когда Сыч замахнулся для очередного удара, вложил в его руку нож. Тело Лишая приняло холодную сталь с легким трепетом. Видно, притерпелось к страданиям и теперь ему было все равно. А Сычу привычное оружие придало — нет, не новые силы, а дополнительный стимул к действию. С трудом выдергивая нож, он снова заносил руку и бил, пока Викинг расчетливым ударом по нервному узлу не вышиб орудие убийства.

Сыч сразу же весь обмяк, стал безвольно клониться вперед, но Викинг не позволил ему упасть. Ухватив уголовника одной рукой за шиворот, а второй за брючный пояс, он легко поднял его и, пронеся два десятка метров, швырнул головой вперед прямо в раскрытый улей. Голова Сыча, проломив рамки с сотами, оказалась в центре скопления пчел, и без того встревоженных непонятными для них событиями. Появление головы было воспринято пчелами однозначно — как вторжение агрессора. А со всеми агрессорами они поступали в строгом соответствии с требованиями инстинкта, не зная ни страха, ни сомнений. Всего через несколько секунд лицо Сыча было облеплено сотнями рабочих пчел. Зазубренные жала легко пробивали кожу, застревали в теле, добавляя все новые и новые порции яда. Сыч был обречен с самого начала. Он даже не сумел выбраться из улья.

— Я же обещал, что сам победителя убивать не буду, — сказал Викинг, издали обращаясь к Сычу. Подходить ближе к скоплению разъяренных пчел, несмотря на чудесную мазь, ему не хотелось. Да и не было в этом необходимости. Еще раз внимательно осмотрев место событий, Викинг двинулся к неблизкой автобусной остановке. Он не сомневался, что ему удастся пустить милицию по ложному следу. Конечно, сыщики легко установят, что в побоище участвовал некто третий. Но они так же просто докопаются до того, что оба покойника участвовали в убийстве бывшего учителя. Отсюда вывод: на место преступления вернулись, чтобы забрать припрятанные денежки. А раз так, значит третьего надо искать среди приятелей или сообщников убитых. Правда, кроме соответствующих органов поисками убийцы могут заняться и сами уголовники. Но Викингу именно это и требовалось.

Зал ресторана «Астория», по совместительству являвшегося бандитским притоном, этим вечером оказался заполненным всего на две трети. Это было удивительно, поскольку здесь ожидалось выступление московских гостей. Не в смысле залетных столичных гастролеров-рецидивистов, явившихся поучить своих провинциальных собратьев неким секретам работы в псевдорыночных условиях, а самых настоящих артистов, которых уже успели обозвать «звездами», хотя до настоящих звезд им было так же далеко, как до неба.

«Звезд» было двое. Первый — дебелый мужик с хронически небритой физиономией и хрипатым голосом, который в числе нескольких десятков таких же хрипатых и небритых мужиков, нахрапом захвативших русскоязычную эстраду, распевал приблатненные песенки, на сочинение которых авторов вдохновила не Муза, а тот предмет, рядом с которым ночуют самые презираемые заключенные. Огромное количество поклонников этих «шансонье» наводило на мысль, что большая часть населения страны либо уже успела побывать за решеткой, либо твердо намерена оказаться там в самое ближайшее время.

Компанию хрипатому составила молодая и симпатичная дамочка. Ее путь на эстраду не имел ничего общего с консерваториями, занятиями вокалом и прочей бесполезной чепухой. Просто в отличие от некоторых своих подруг, отдававшихся строго за деньги, дамочка предпочитала проделывать это совершенно бесплатно. Правда, не лишь бы с кем, а с людьми, имеющими хоть какое-то влияние в шоу-бизнесе. А поскольку у будущей эстрадной звезды все, что положено женщине от природы, было на месте и в нужном количестве, она в конце концов добилась желаемого и с легкой душой засела учить ноты.

Гости уже успели выступить во Дворце профсоюзов — самом большом зале Глотова, но паханов такой расклад совсем не устраивал. Не могли же они толкаться в общей толпе, словно обычные работяги. Решение проблемы подсказала сама жизнь. Ведь еще в советское время знаменитому Япончику, отмечавшему в тюрьме очередной день рождения, многие известные на всю страну артисты слали телеграммы, выражая готовность скрасить своим искусством тоску вынужденной неволи. И это в условиях жесточайшего прессинга коммунистических правителей. Что же могло помешать набравшим силу паханам ангажировать приезжих гастролеров на эксклюзивное выступление? Да ничего!

До начала концерта оставалось минут десять, а Жереха и его людей все еще не было. Седой терялся в догадках, что же могло произойти. В таких ситуациях он предпочитал действовать, но отменять выступление было поздно и оставалось только сидеть за заставленным выпивкой и закуской столиком, оставаясь в полном неведении относительно причины неявки своего предшественника и его ближайшего окружения.

А отсутствие Жереха объяснялось очень просто. Были обнаружены тела Сыча и Лишая. На место происшествия выехала бригада сыщиков. Они быстро установили, что в событиях участвовал некто третий, по-видимому, целым и невредимым выбравшийся из этой передряги. Затем одному из следователей пришла в голову интересная мысль: сличить следы обуви убитых с отпечатками, оставленным у коровника убийцами Ревякина. В результате оказалось, что совпадают размеры обуви убитых и убийц, а главное — отпечатки обуви одного из убитых идентичны таковым одного из убийц. То есть можно смело утверждать, что по крайней мере один из убитых участвовал в убийстве Ревякина. Последующие экспертизы должны были доказать причастность к этому делу и второго.

Один из сыщиков давно и успешно работал на Жереха. Он немедленно ввел хозяина в курс дела. Пахан не стал долго ломать голову над случившимся. Ему сразу все стало ясно: две его «шестерки», эти неблагодарные твари, несмотря на строжайший запрет, завалили мужика, надеясь сохранить «мокруху» в тайне. Но Седой каким-то образом обо всем пронюхал, заманил обоих придурков на место происшествия, потолковал по душам и пришил. То, что Жерех ничего не знал о похождениях своих работничков, ничего не меняло. Если у Седого возникло такое желание, покойнички, когда они еще были живы, могли заявить, что Жерех собственноручно кончал старика. Жереху ли не знать, как добиться таких признаний. Впрочем, Седой на это не пойдет. Одного того, что жереховские ребята, игнорируя приказы пахана, творят беспредел, достаточно, чтобы устроить серьезные разборки. Вот почему Жерех не поехал в «Асторию» и своим парням запретил. Ведь могут и пришить сгоряча. Нет уж, пусть сначала улягутся страсти, вот тогда можно будет идти к Седому.

Каяться.

Но Седой об этих событиях пока что ничего не знал. Решив не мучить понапрасну извилины, он тяпнул стопку водки и подцепил ложкой с полдесятка маринованных белых грибов. А может и больше, поскольку ни один из них не превосходил размерами наперсток — раньше такие шли в обкомы и выше.

Подоспел концерт. Первым вышел хрипатый. Чувствовалось, что он не впервые выступает перед подобной публикой. Артист не пытался общаться со зрителями на короткой ноге или корчить своего в доску парня, отмотавшего срок от звонка до звонка и теперь изливающего перед корешами душу. Нет, перед уголовниками стоял певец, исполнявший для зрителей то, что им ближе и роднее. Поэтому никаких выкриков типа «подь сюда, кореш, вмажем по стопарю», приглашающих хрипатого к столу, не было и в помине.

Потом на сцену вышла дамочка. Было заметно, что перед урками певица выступает впервые. Господи, что она с собой сделала! В страхе перед непредсказуемым поведением уголовников она, похоже, перетрясла весь свой гардероб и, не найдя ничего подходящего, раздела монахиню. На певице был омерзительного цвета балахон почти до пят, низводящий все соблазнительные выпуклости и изгибы ее молодого тела до одной прямой линии. Наверх она на всякий случай напялила свитер, больше похожий на бронежилет с рукавами. Апофеозом превращения сногсшибательной секс-бомбочки в омерзительную особь, стала новая раскраска лица, делавшая певицу похожей на неопохмелившегося вурдалака. Да и на сцену она выбралась как-то скособочено, в страхе перед кошмарной публикой.

При ее появлении зрители, как по команде, отвернулись от сцены и налегли на огненную воду. Певица заученным движением ухватила микрофон. Конечно, все ее пение было натуральной «липой», точнее «фанерой». Она сама по-другому не умела, а если бы и умела — местный ансамбль не знал ни одного такта из ее репертуара. Завсегдатаи «Астории» предпочитали совсем другие мелодии.

Грянул разбитной мотивчик. Поначалу певица вела себя скромно, даже чопорно, словно молодая леди на приеме у английской королевы. Но продолжительная подготовка сказала свое веское слово. Уже на третьей песне певица стала выделывать те коленца, которым обучили на суровых репетициях. Она кружилась, подпрыгивала, хлопала в ладоши и даже пробовала изобразить канкан, но проклятая хламида не позволяла. Певица превратилась в марионетку, а в роли кукловода, дергающего за веревочки, выступали песни, которые она столько раз исполняла на сцене, повторяя при этом одни и те же стандартные движения.

Вскоре публика, время от времени бросавшая взгляды на странное действо, почувствовала жуткую дисгармонию между формой и содержанием, сексуальными телодвижениями, требующими обнаженной плоти, и монашеским одеянием певицы. Какое-то время зрители осмысливали увиденное.

— Смени прикид, чучело! — последовал, наконец, дельный совет.

— Ты че напялилась, как на Магадан?

— Порнуху давай.

Предложения, вопросы, требования посыпались со всех сторон. Едва дождавшись конца фонограммы, бедная певица исчезла со сцены. Успокоить разошедшуюся публику вышел хрипатый бард. Он сделал упор на песни, которые становятся родными каждому уже после первых аккордов. Некоторые урки стали ему тихонько подтягивать. Однако грянуть во всю мощь никто не решался, поскольку Седой и его компания хранили гордое молчание.

И тут рядом с Седым очутился какой-то человечек, который стал нашептывать ему на ухо о случившемся на пасеке. Сначала Седой слушал спокойно, только лицо его все больше багровело, но наконец не выдержал и рявкнул:

— Падла!

А поскольку в исполняемых хрипатым специфических песнях постоянно использовались одни и те же слова и выражения, бард пропел это слово на какую-то секунду раньше пахана. Урки восприняли восклицание Седого, как официальное начало караоке по-глотовски и грянули:

— Эх, падла, ну что ж ты, падла…

Седой, естественно, не сообразив, с чего бы это его подручные заорали как резаные, скомандовал:

— Глохните, сявки!

Все в момент заткнулись. Хрипатый тоже оборвал песню на полуслове, поклонился и был таков. А Седой в запале бросил фразу, о которой он позже пожалеет:

— Кажется, пора кой-кого убирать.

Сказано это было негромко, но люди за соседними столиками все прекрасно расслышали.

Мать на кухне гремела посудой, отец, сидя в кресле, читал газету, одновременно поглядывая на мерцающий экран телевизора. Стандартный вечер обычного буднего дня. Викинг проскользнул в свою комнату, плотно прикрыл дверь, положил на стол пухлый пакет. Молодец, Наумов, не подвел, сдержал свое слово. Правда, о криминальной жизни города Пашка сумел поведать лишь в общих чертах. Но иначе и быть не могло. Не положено эксперту-криминалисту знать текущую оперативную информацию. Но все равно сведения Наумова были на порядок интереснее, чем у рядового обывателя. К тому же они основывались на точных данных, а не на домыслах и сплетнях. Вдобавок Павел презентовал Глебу солидную пачку фотографий всех маломальских заметных глотовских гангстеров. Чего-чего, а этого добра у Наумова хватало. Если бы приспичило, мог и видеозаписью Викинга порадовать.

«Вот только надо ли все это?» — в очередной раз спросил себя Глеб. Убийцы старого учителя жестоко наказаны, справедливость восторжествовала, на этом можно и успокоиться. Кто он такой, в конце концов? Робин Гуд, Зорро, Рэмбо? Да нет, рядовой научный сотрудник, занимающийся проблемами головного мозга. И тут в стройной цепи логических умозаключений произошел какой-то сбой. Словно место обывателя Глеба Полесова занял прославленный берсерк Олаф Болессон, привыкший железной рукой наводить порядок во владениях своего князя. И не беда, что давным-давно исчезли владетельные князья, а еще раньше — порядок. Ни один берсерк не потерпит, если хотя бы отдаленно что-то угрожает его близким, родным и друзьям, и поспешит отвести угрозу. А для этой цели он признает только один способ — беспощадную войну до полного покорения или истребления противника. И никогда не ждет нападения, а всегда первый наносит сокрушительный удар.

Успел, успел-таки Глеб в эти мгновения — не зря же стал ученым — заметить поразившее его обстоятельство. Оказывается, боевая система берсерков не только идеально подготавливала человека непосредственно к схватке с врагом, но и так перенастраивала сознание, что прошедший все ступени обучения боец в соответствующим образом сложившихся обстоятельствах сам стремится к этой схватке. И тут уже оказывались бессильны любые сдерживающие факторы: среда, воспитание, даже страх смерти. Человек уже не выбирал свой путь, а шел до конца по данному ему.

И Викинг перестал сопротивляться зову предков. В бой, так в бой. Теперь предстояло выработать стратегию предстоящей военной кампании. Убрать Сыча и Лишая было делом чести, но в принципе для него охота на мелкую дичь — непозволительная роскошь. Таких хоть десяток на день убирай — паханы мигом найдут замену, желающих вокруг множество. Следовательно, валить надо ключевые фигуры, чтобы их отсутствие ощущалось сразу и надолго. И желательно самих уголовников. Убить чиновника, будь он хоть трижды продажен, — значит запустить на полную мощь государственную карательную машину. А в своей игре в казаков-разбойников участие государственных органов Викинг хотел исключить полностью. Следовательно, для отсечения продажных чинуш следовало избрать другой путь. Скажем, прекратив их финансовую подпитку со стороны уголовников. Но сделать это можно было только одним способом — обеспечить очень серьезные денежные проблемы самим паханам.

А как? В развитых странах преступники кормятся за счет торговли наркотиками, оружием, проституции, азартных игр. Так что там более-менее ясно, кого убирать в первую очередь. Но Россия и здесь пошла своим путем. Самым прибыльным товаром для бандитов всех мастей стал страх. Максимальные доходы отечественные «корлеоне» получают, обеспечивая бизнесменам так называемую крышу. То есть защищая от самих же защищающих. Все остальное — наркотики, фальсифицированное спиртное и тому подобные шалости, даже вместе взятые, едва ли приносили такие же деньги. Конечно, из этого правила тоже были исключения, но глотовского криминалитета они не касались.

Такой расклад сильно осложнял задачу Викинга. Если убрать человека, связывающего поставки наркотиков с их дальнейшей продажей, оборванные нити удастся соединить далеко не сразу. А среди вымогателей незаменимых людей нет. Ведь именно вымогательство имели в виду наши пращуры, говоря «сила есть — ума не надо».

И тут Викинг задал себе один любопытный вопрос: почему вымогатели внушают такой страх своим жертвам? Да потому, что уверены в собственной безнаказанности. И жертва полностью эту уверенность разделяет. А если заставить бояться самого вымогателя? Долго ли он, с трясущимися от страха руками и бегающими глазами будет внушать ужас своему кормильцу? Значит, надо браться за тех, чья смерть непременно станет известна всей уголовной сволочи Глотова. Посмотрим, как они будут себя чувствовать всего через несколько месяцев.

Викинг достал из пакета фотографии, бегло просмотрел и сложил в три стопки. Самая маленькая — Кощей и его свора, самая большая — группировка Седого. Взял среднюю с людьми Жереха, отобрал пять снимков ближайших помощников. Вот Монах — правая рука Жереха, координатор всех шаек, заодно курирующий столь нелюбимый Жерехом, а потому хилый легальный бизнес. Печень и Махно — главари рэкетиров, ребята лихие, но неумные, поэтому самыми деликатными акциями по отъему денег у граждан руководит Монах. Резаный. На нем торговля поддельной водкой и проституция. Передавая в одни руки столь непохожие сферы деятельности, урки, видимо руководствовались древним принципом: «Вина и женщину». И, наконец, Паук, командир боевиков, которые пока находятся не при деле. Город давно поделен, и нового передела вроде бы не предвидится. Все пятеро лидеров — матерые рецидивисты, каждый имеет не меньше двух судимостей. Только таких людей Жерех наделял хоть сколько-нибудь значительной властью.

Из большой стопки Викинг выудил восемь снимков — ближайшее окружение Седого. Главных рэкетиров оказалось трое — Боцман, Немец и Маятник. Циркач и Ворон курировали остальную часть незаконных промыслов. В отличие от Жереха Седой активно внедрялся в легальный бизнес. За это отвечал специально поставленный человек — Угол. Зато, как и Жерех, Седой держал группу боевиков во главе с Фролом. Видимо, паханы постоянно ждали друг от друга каких-нибудь пакостей. Интересно, что обе группы боевиков тренировались на одном и том же стрельбище некой военной части. Впрочем, другого места поблизости от Глотова просто не было.

О последнем из восьмерых — Кресте, было известно только то, что он самый близкий к Седому человек. Чем именно занимается Крест, оперативники либо не знали, либо предпочитали помалкивать.

Лишь пятеро из приближенных Седого ранее были судимы. Еще один выбился в авторитеты из уличной банды, двое пришли к Седому после увольнения из госаппарата.

Викинг объединил фотографии. Получилось тринадцать. Интересно, для кого это число окажется несчастливым? Для Паука или Ворона, Махно или Боцмана? А может, Креста? Начинать надо с того, чья смерть получит громкую огласку среди преступников, и в то же время не натолкнет на мысль о начале организованного избиения авторитетов.

Викинг сосредоточился, пытаясь решить эту задачу, но тут, помимо воли, в его сознании возникли картины далекого прошлого. 943 год. Французский король Людовик IV в союзе с самым могущественным феодалом Франции Гуго Великим собрался в поход, чтобы вернуть северные земли, некогда пожалованные норманнам, как звали на Западе викингов. В то время герцогом Нормандии был малолетний Ричард, тот самый, с чьей помощью его шурин Гуго Канет в 987 году получит корону Франции, отняв права на престол у древней династии Каролингов. По малолетству герцога страной управлял Бернард-Датчанин. Прежде, чем войска противника вторглись в Нормандию, Бернард добился личной встречи с королем, на которой намекнул, что граф Гуго и так не уступает в могуществе французскому монарху, а получив обещанную Людовиком часть Нормандии станет самым сильным правителем во Франции. Не захочет ли он после этого отнять у Людовика корону? Бернард напомнил и некоторые резкие высказывания графа в адрес короля.

Людовик не на шутку встревожился. Он тут же потребовал от графа повернуть войска назад. Гуго такой поворот событий очень не понравился. Правда, он не решился открыто выступить против своего сюзерена, однако втайне делал все, чтобы Нормандия не досталась Людовику. И этим добился даже большего, чем рассчитывал. Французский король попал в плен к норманнам. Так, благодаря хитроумной тактике Бернарда-Датчанина Нормандское герцогство сохранило свою независимость.

Викинг сосредоточился на внезапно вспомнившейся истории. Он был уверен, что исторические факты пришли на ум далеко не случайно. Здесь была какая-то подсказка. Он еще раз мысленно прокрутил события тысячелетней давности, улавливая суть. А она заключалась в том, что, благодаря Бернарду-Датчанину, граф и король, вместо того, чтобы воевать с норманнами, чуть ли не в открытую сцепились друг с другом. Извлечь пользу из нежданного экскурса в историю труда не составило. В общих чертах Викинг представлял взаимоотношения Седого и Жереха. Подтолкнуть их к войне казалось делом вполне осуществимым. Надо было лишь грамотно нанести первый удар. Викинг совершено точно знал, что на Белова «наехал» Жерех. Следовательно, Сыч и Лишай работали на него. Что ж, пришла очередь Седого терять людей. И убирать надо того, чья смерть максимально ослабит Седого, что позволит затянуться войне между группировками. А таким человеком является только главарь боевиков Фрол…

В подступающих сумерках Викинг заметил одиноко стоящую легковушку. Он быстро осмотрелся по сторонам и, никого не заметив, уверенной поступью двинулся к автомобилю. Столь же решительно потянул дверную ручку. Так и есть. Дверца автомобиля свободно распахнулась. Фрол демонстративно не запирал БМВ, словно подчеркивая, что угнать его тачку очень лаже просто, а вот выбраться потом живым из этой передряги довольно проблематично. Скользнув в салон, Викинг невольно бросил взгляд на замок зажигания — не торчат ли там ключи? Нет, не торчат. Все-таки самоуверенность Фрола имела свои границы. Викинг перебрался через спинку, устроился на полу за передними сиденьями. Не слишком удобно, но зато не понадобилось самому изобретать способ ликвидации боевика.

В переданной Наумовым информации упоминалось об одной трогательной привычке Фрола. Он каждую неделю навещал своих родителей. Причем, затянувшееся затишье настолько его расхолодило, что в последнее время он наносил визиты строго по четвергам и в гордом одиночестве.

Прошло уже больше часа. Лежать, скрючившись, было очень неудобно, тело Викинга занемело.

«Что он там делает так долго? Неужели рассказывает о своем ударном труде на благо преступного мира? О том, кого запугал до смерти, кого жестоко избил, кому свернул шею», — раздраженно подумал Викинг.

Наконец, послышались тяжелые шаги, распахнулась дверца водителя, по салону загулял ветерок. Фрол уселся за руль. Судя по тому, как содрогнулась при этом машина, весом и ростом бог его не обидел.

Деликатно заурчал мотор, машина тронулась С места. Дождавшись, когда Фрол притормозил, выруливая на улицу, Викинг вскочил, сунул уголовнику в затылок металлический уголок и потребовал:

— Налево!

Несмотря на солидный опыт в экстремальных ситуациях, Фрол непроизвольно дернулся. БМВ рванулся вперед.

— Я смотрю, нервишки в своего хозяина пошли. Шалят-с, — спокойно заметил Викинг. — Кстати, налево, не забыл?

Потрясающее хладнокровие незнакомца произвело на Фрола должное впечатление. Он уже собирался бросить корпус влево, одновременно схватив «вооруженную» руку и рванув ее вперед, запрокидывая при этом затылок навстречу лицу противника. На тренировках такой фокус проходил безотказно. Но под дулом «пистолета» дергаться как-то расхотелось. Мало ли, вдруг сорвется. А о второй попытке с дыркой в голове придется забыть. Навсегда. Поэтому Фрол, как и просили, свернул на дорогу слева, ведущую из города, и стал обдумывать другой сюрприз, с гарантией.

Время было позднее, в обступавших дорогу домах свет горел почти во всех окнах, зато с приближением окраин огоньки машин практически исчезли. Фрол внимательно осмотрел дорогу. Пустынно. Он, насколько позволяла ситуация, расслабился перед решающим броском. И в этот момент Викинг ощутил надвигающуюся опасность. Он с отметил, что ощущает опасность именно спереди, оттуда, где находился Фрол, а не опасность вообще, как таковую, что позволяла старая система берсерков. Если бы в этот момент боевик видел лицо Викинга, он бы немедленно оставил свою затею. Но, как говорится, не судьба, а поэтому Фрол резко ударил по тормозам, одновременно крутнув руль влево. После этих манипуляций незнакомец был просто обязан перелететь через переднее сиденье и врезаться в приборный щиток. Но вместо этого Викинг лишь сильно покачнулся, после чего энергично ткнул Фрола пальцем немного пониже уха. Этот прием многократно отрабатывался во время тренировок, но на живом человеке испытывался впервые. Испытания прошли успешно. Рука Фрола, скользнувшая было за пазуху к истомившемуся от долгого бездействия стволу, безвольно упала вниз, тело боевика обмякло.

Перегнувшись через спинку, Викинг вытащил из плечевой кобуры боевика «пушку», затем обследовал содержимое внутреннего кармана, в котором, как правило, хранится самое важное. Среди ничего не значащих для Глеба бумажек оказался один заинтриговавший его документ — право на ношение оружия.

Милое дельце! Оказывается, нынешние власти решили, что, в отличие от остальных граждан, отсидевший за разбой уголовник является настолько образцовым гражданином, что просто обязан носить с собой боевое оружие. Да, теперь за «баксы» можно купить все. Пожелай какой-нибудь пахан поавторитетнее — и во всех поездках его будет сопровождать баллистическая ракета. Только вот что с ней делать? Разве что шмальнуть по американским гангстерам, если они станут плохо относиться к работающим на их территории «новым русским».

Фрол тяжело шевельнулся. Викинг несильно хлопнул его по ушам:

— Поехали, дядя, опаздываем. Только теперь без фокусов, мы не в цирке.

Боевик сообразил не сразу. Лишь ощутив пустоту под мышкой, он все понял и положил руки на руль. Теперь Фрол вел машину в полном соответствии с указаниями Викинга. Уголовник и по своему, и по чужому опыту прекрасно знал, что новые авантюрные попытки покончить с незваным пассажиром могут закончиться тяжелыми травмами, и предпочитал в решающий момент сохранить здоровье. Да, он сморозил глупость, но лишь потому, что посчитал противника рядовым исполнителем. А тот оказался настоящим профессионалом. Что ж, теперь придется бить только наверняка. Фрол был в курсе всех происходящих в городе событий и решил, что его похитили люди Жереха.

— Может, хотят переманить на свою сторону? — мелькнула абсурдная, но дающая надежду мысль.

Машина уже шла по проселочной дороге, затем после нескольких поворотов оказалась в лесу.

— Останови! — скомандовал Викинг, внимательно наблюдая за действиями боевика.

В свете фар было видно, что дальше дорога делает крутой поворот, а впереди вместо леса виднелись лишь одиночные чахлые деревца. Возможно, Фрол тоже что-то знал или просто слыхал об этом гиблом месте, и, понимая, что при таком раскладе живым из машины его не выпустят, резко повернулся, рассчитывая на внезапность. Но Викинг уже ждал и, схватив голову боевика, крутнул ее. Он не хотел, чтобы смерть Фрола сопровождалась кровопролитием, и уголовник сам помог ему в этом славном начинании. Без видимых усилий взвалив на плечо тяжеленную тушу, Викинг уверенно зашагал туда, где виднелись чахлые деревца. Фары освещали ему путь. Дойдя до какой-то известной ему точки, он напрягся и с усилием швырнул тело метров на пять вперед. Раздалось характерное чмоканье — трясина с благодарностью приняла подношение.

Теперь милиция будет иметь дело не со смертью, а с исчезновением человека. И никто не станет рыть землю, чтобы разыскать пропавшего уголовника. Зато Седой растолкует происшедшее однозначно. Такие, как Фрол, живыми не исчезают.

Подойдя к машине, Викинг одел туфли, а перепачканные кроссовки сунул в пакет. Через пять минут он уже выехал на шоссе, но через несколько сот метров свернул на другой проселок. Викинг хотел исключить даже малейшую вероятность встречи с гаишниками. Не хватало из-за нелепой случайности испортить столь удачно проведенную операцию.

С момента своего возникновения и до наших дней Глотов не мог похвастаться сколько-нибудь заметными очагами культуры. Поэтому важную роль в жизни глотовчан играл телевизор. Для мужчин он был вторым другом после бутылки, женщин вел по жизни от одной мыльной оперы до следующей. В начале девяностых группа шустрых ребят решила сколотить на любви глотовчан к «ящику» некоторый капиталец. Подмазав кого следует, они приобрели соответствующее оборудование, установили «тарелку» и приволокли в студию гору пиратских кассет. Днем крутили записанные с помощью тарелки «спутниковые каналы Эм-ти-ви», «Вива» и тому подобные, приваживая к экрану подрастающее поколение. Вечером, когда к телевизору подтягивались взрослые, в бой вступала тяжелая артиллерия: западные боевики, «ужастики» и конечно же порнуха, причем, такого пошиба, что ее нельзя было назвать иначе, как «топорнография».

Поначалу, пока глотовчане еще не втянулись, они смотрели новый канал на халяву, искренне недоумевая, почему он называется коммерческим. Но через несколько месяцев недоумение сменилось разочарованием. Бесплатно угостив горожан первой порцией теленаркотика и добившись привыкания, канал закодировали, таким образом вынудив людей ставить дешифраторы и ежемесячно платить за просмотр. Нетрудно догадаться, что очень скоро несколько десятков тысяч семей оказались в числе их клиентов.

К парням потекли хорошие деньги. Вот тут-то Жерех, в то время командовавший городом, впервые обратил на них пристальное внимание. Он обложил глотовских сагалаевых солидным налогом, хотя, казалось бы, не должен: парни работали на виду у всего города, с официального разрешения, платили в казну налоги. Но имелся один нюанс: вопреки тому, что было записано в уставе компании, телевизионщики гнали исключительно пиратские фильмы и программы. На это закрывали глаза. Но если бы ребята вздумали искать защиту от уголовников в соответствующих органах, прикрыть ответным ходом их шарашкину контору было бы проще пареной репы. Поэтому ребята смирились с утраченным, а чтобы компенсировать потери, занялись поиском денежных рекламодателей.

Таким образом, в Глотове самое массовое из искусств развивалось полностью по законам рынка. Но Седой, сменивший Жереха сказал:

— Кончай базар!

Потому что в отличие от Жереха новый главарь прекрасно понимал, что телевидение должно приносить доход не живыми деньгами, а человеческими душами. Первым делом он закупил несколько лицензионных фильмов, дабы создать телекомпании более привлекательную репутацию. Затем нанял двух смазливых и раскованных девиц, на которых была возложена наиболее ответственная задача — брать интервью у самых достойных жителей Глотова. Разумеется, достойных с точки зрения Седого и его окружения.

Подражая самым влиятельным авторитетам российского преступного мира, Седой совершил несколько ознакомительных поездок за рубеж. И сделал очень печальный для себя вывод: в стране с по-настоящему высоким уровнем развития невозможно существование процветающего воровского мира, приучившего государство к мысли о своей неуязвимости. Никаких безработных, живущих в миллионных особняках, или инвалидов труда, покупающих яхты. Всякая незаконная прибыль должна быть прикрыта легальным бизнесом.

Седой не был что называется упертым уркой. И хотя понимал, что путь России к вершинам цивилизации измеряется в лучшем случае десятилетиями, стал вкладывать часть денег во вполне законные предприятия. Это с одной стороны. А с другой — попытался играть определяющую роль в политической жизни Глотова. И в этой хитроумной игре главную роль играло телевидение.

К сожалению, когда бог создавал человека, он, видимо, и не подозревал о том, что возможно существование столь могучего средства массовой информации. Иначе он сделал бы так, чтобы добрый человек внешне отличался от злого, лживый — от честного, вор и казнокрад — от порядочного. Поскольку при личном общении еще как-то удается разобраться в человеке, глядя же на экран можно с уверенностью назвать только возраст и пол. А то, понравится нам этот человек или нет, больше всего зависит от частоты его появления на экране и мастерства автора его речей.

Теперь несколько раз в неделю по каналу выступали политические лидеры. Перед и после их выступлений разыгрывались призы, которые мог получить любой телезритель. Постепенно люди привыкли к регулярному промыванию мозгов. И когда один из этих политиков в нескольких передачах повторил, что если бы ему не ставили палки в колеса, глотовчане через год-другой зажили бы не хуже парижан или римлян, некоторые начинали верить. Стоит ли говорить, что все эти политики либо вели общие дела, либо зависели от Седого.

Канал функционировал бесперебойно. Лишь однажды произошло событие, едва не сломавшее отлаженный ритм. Как-то у здания, где располагалась телестудия, притормозил сравнительно новый «Форд». Из него выскочили четверо крепких ребят с угрюмыми лицами и целеустремленно двинулись внутрь. Недолго побродив по коридорам четвертой власти, гости вломились в главную комнату студии, где кроме двух юнцов — основателей телеканала, находилась и одна из дамочек — специалисток по интервью.

— Что, не ждали? — поинтересовался один из четверки, похоже, главный.

Глупо отвечать на подобные вопросы — теледеятели промолчали. Впрочем, гости и не ждали ответа. Они ходили по комнате, бесцеремонно разглядывая понравившиеся им вещи и искоса посматривая на симпатичную даму.

— Она у вас работает? — наконец спросил один из визитеров.

Оба теледеятеля, не сговариваясь, отрицательно замотали головами. Приезжие истолковали это отрицание по-своему.

— Значит, боевая подруга. Чья?.. А, неважно. Трахнуть ее, что ли. В счет долга.

Дамочка, сидевшая в кресле, демонстративно закинув ногу за ногу, сразу почувствовала, что приезжие не шутят. Она попыталась натянуть тот мини-лоскуток, который по недоразумению назывался юбкой, на колени, но с таким же успехом можно было бы попытаться спрятать слона в мышиной норке.

Незваные гости какое-то время с интересом следили за ее напрасными потугами.

— Не хочет. А может, своих хахалей стесняется? Ну-ка, мужики, ноги в руки — и чтоб через час вернулись с деньгами.

— Не надо, ребята. Это наш клиент, могут быть неприятности.

— Врет, козел, — тут же среагировал один из приезжих, но поступательное движение к даме приостановилось.

— Что это за сброд здесь шатается? — все так увлеклись выяснением отношений, что не заметили, как вошел Угол, один из помощников Седого, отвечавший за весь легальный бизнес, в том числе и за телевидение. Рядом с ним стоял лопоухий мужчина лет пятидесяти — очередной политик, которого и поджидала атакованная приезжими дамочка.

Угол держался властно, что получалось как-то само собой, выработавшись за последние годы. Гости это сразу почувствовали, поэтому не стали лезть на рожон, пытаясь просто отстоять свои права.

— Тут ребята нам задолжали, а отдавать не хотят. Вот мы и приехали стрясти должок.

— Так вы залетные! — воскликнул Угол, вглядевшись в их лица. Ну, сосунки, совсем оборзели. Пошли со мной. Кстати, — поинтересовался он, зная, какие методы используются при выколачивании долга, — они здесь ничего не крушили?

— Не успели, — ехидно заметил один из телевизионщиков, почувствовав себя в безопасности.

Из разговора с визитерами выяснилось, что именно они снабдили глотовских теледеятелей стартовым капиталом. Часть долга те уже успели вернуть, но попав под Жереха, выплаты прекратили. Кредиторы их долго не беспокоили, только «включили счетчик». И когда наросла солидная сумма, прикатили разбираться, не удосужившись провести разведку. И попались, как кур во щи. Правда, Угол заставил телевизионщиков вернуть залетным долг — ясное дело, без «счетчика», но тут же большую часть денег забрал в виде штрафа.

— Чтоб в следующий раз не пытались проскочить на авось, а разбирались по понятиям.

Но если тогда, узнав о происшествии, Седой лишь улыбнулся, то сейчас ситуация, тоже связанная с телеканалом, доводила его до бешенства: синим пламенем горела одна из самых важных программ этого года.

Дело в том, что Седой задумал сделать передачу о снижении уровня преступности в Глотове. Эта идея настолько запала ему в душу, что он лично просмотрел сценарий и уговорил принять участие в передаче одного милицейского начальника. А ведь раньше пахан ограничивался лишь общими указаниями. Седой даже сводку происшествий по городу изучил, чтобы указать своему корешу в погонах, на каких разделах не стоит заострять внимание. Больше всего пахан предлагал упирать на тот факт, что за последнее время в городе произошло всего два убийства, причем, оба бытовые, раскрытые, что называется, по горячим следам. Ну, тюкнул сгоряча муж жену молотком по голове, ну, чиркнул сосед соседа ножиком — так преступники здесь не виноваты, пить меньше надо. Зато реже стали грабить, насиловать, наносить тяжкие телесные повреждения. Еще чуть-чуть — и в городе воцарятся тишь да благодать.

Передача была почти готова и уже проанонсирована, когда началось нечто невообразимое. Три убийства меньше чем за неделю, два из них нераскрыты. И не какие-нибудь внутрисемейные дрязги, а чистой воды уголовщина. Весь город говорил об этом. В такой ситуации не могло быть и речи о выходе передачи в эфир.

Седой был в ярости. У него руки чесались претворить в жизнь сорвавшиеся в ресторане слова. Одно останавливало: Жерех был слишком заметной фигурой. Уничтожить или сместить его без лишних осложнений нереально. Это неизбежно вылилось бы в кровопролитную войну группировок, сопровождавшуюся никому не нужным шумом. Даже победитель в этой войне оказался бы в проигрыше. Не стоит пороть горячку. Пусть Жерех по уши увязнет в заваренной им каше. Тогда его и накроют, еще тепленького.

Тут подоспела весть об исчезновении Фрола. В том, что на самом деле случилось с одним из лидеров группировки, Седой не сомневался ни минуты. Командиры боевиков живыми не исчезают. Вопрос в другом. Можно ли считать это убийство объявлением войны? Или типичной реакцией труса? Скорее всего, понимая, что за допущенные просчеты его ждет неминуемое наказание, Жерех ударил первым. Нервишки не выдержали — бывает.

После длительных размышлений Седой решил придерживаться избранной ранее тактики: только усилить меры безопасности и втихаря щемить Жереха где только можно. На измор брать гада. А заодно разрабатывать план открытой войны. На тот случай, если Жерех нанесет новый удар.

Китайца звали Мо Тунь-по. Или Тун По. Сынка эти нюансы не интересовали. Его уши уловили только «Мо», продолжение он додумал сам.

— Я тебя буду звать Мойшей, — заявил Сынок новому телохранителю. «Китаец-еврей» — эта мысль забавляла.

— Меня зовут Мо Тунь-по, — неторопливо ответил китаец.

— Забудь об этом. С сегодняшнего дня ты — Мойша, — попытался внести ясность Сынок.

— Меня зовут Мо Тунь-по. Можно просто Мо, — невозмутимо парировал китаец. И на Мойшу, как ни злился Сынок, не отзывался.

— Ладно, — заметил тот. — Гонору у тебя, как у первой фрейлины императорского двора. Теперь посмотрим, что ты из себя представляешь на деле. Как бы не пришлось после первой же проверки списать тебя за ненадобностью.

Китаец против проверки не возражал. Понимал, что работодатель имеет полное право оценить его профессиональные качества. Зато Слоник, которому в этой ситуации предстояло сыграть роль ОТК, заметно нервничал. Он переминался с ноги на ногу, покусывал губы и почему-то посматривал на китайца искоса, не решаясь взглянуть прямо в глаза.

— Начали! — нетерпеливо скомандовал Сынок.

Противники стали сходиться. Вообще-то Мо, вопреки общепринятым представлениям о китайцах, миниатюрностью не страдал. Был он под метр восемьдесят ростом, довольно плотного телосложения, но по сравнению с двухметровым Слоником выглядел неубедительно. Казалось, будет достаточно всего одного удачного попадания противника, чтобы его могли смело сдавать в реанимацию. Тем более, что Слоник уже успел справиться с предстартовым волнением и пытался достать китайца своими длинными ручищами. Но Мо так ловко ускользал от ударов, что атаки Слоника скорее напоминали пресловутый бой с тенью. Казалось, китаец читает мысли своего спарринг-партнера и успевает уйти еще до того, как последует удар. Сам он не нападал, что создавало обманчивое впечатление его слабости.

— Давай, Слоник, прикончи азиата! — завопил охваченный азартом Сынок.

И тут же Мо, вместо того чтобы в очередной раз уйти, принял нацеленный в живот мощный удар. Слоник, бесчисленное количество раз отрабатывавший эту комбинацию в боксерском зале, автоматически выдал сногсшибательный крюк туда, где должна была находиться челюсть согнувшегося от боли противника. Но китаец практически никак не прореагировал на пропущенный удар в живот и не собирался сгибаться. Похоже в том месте, куда ударил противник, у азиата находилось небольшое железобетонное перекрытие. И когда кулак Слоника, без толку пробуравив воздух, застыл, Мо словно бы нехотя пихнул верзилу в грудь. Слоник опрокинулся на ковер, нелепо задрав вверх ноги. Китаец моментально подскочил к нему и, обозначив добивающий удар, отошел в сторону.

Слоник нехотя поднялся и немедленно принял оборонительную стойку. Теперь он решил не рисковать и искать победу в одной из ошибок противника. Китаец мигом все понял и провел парочку разведывательных вылазок. Выяснилось, что ноги Слоник предпочитает использовать исключительно по прямому назначению, недооценивая их убойную мощь. И тогда, впервые за весь поединок не уклонившись, а грамотно заблокировав удар боксера, Мо вонзил пятку в его бедро. Боль была так сильна, что на несколько секунд Слоник потерял всякую способность к сопротивлению. А китайцу так много и не надо было. Резко подпрыгнув и сделав оборот в воздухе, он нанес удар ногой точно в висок. Вообще-то, это был один из надежнейших способов отправить человека к праотцам, но Мо рассчитал все, как в аптеке. Сознание к Слонику возвратилось уже в тот момент, когда он, упав, чувствительно ударился о ковер. Но вскакивать на ноги не спешил, посчитав, что если во второй раз ему пришлось гораздо хуже, чем в первый, то третий может закончиться совсем плохо. Мо тоже порядком наскучило избиение двухметрового соперника. И только Сынок, жаждавший крови, требовал продолжения.

— Ну-ка иди, помоги Слонику! — приказал он стоявшему рядом с ним громиле, которого прозвал Тугриком.

— Бей своих, чтоб чужие боялись? — спросил тот, не двигаясь с места.

— Тебе сказано не языком работать, а руками.

— Так Слоник, считай, в нокауте побывал. Он пока не боец. А один на один с этим киборгом я готов сразиться только в очко или подкидного.

— Хрен с тобой! — бросил в сердцах Сынок. Он тут же решил, что бунт на корабле следует пресечь в зародыше и лишить Тугрика довольствия, тем более, что бойцов у него теперь и без того хватает. А китайца нужно при первой же возможности испытать в серьезной уличной потасовке.

И такая возможность вскоре представилась. Страсть к презентациям, зародившись в крупных центрах, словно гангрена расползлась по всей стране. На одну из этих пьянок, зарубежных по названию, но типично русских по сути и последствиям для организма на следующее утро, и был приглашен Перстень, то бишь Илья Самойлович Кольцов, с семейством. Причиной торжества была то ли баня, построенная в чьем-то особняке, то ли сам особняк, возведенный за счет средств, выделенных на постройку общественной бани. Впрочем, подобные мелочи собравшихся не интересовали.

Мероприятие шло по накатанной колее. После краткого вступительного слова один из чиновников, привыкший наедаться на дармовщину, произнес речь. В ней он обозвал собравшихся самыми достойными представителями общества, нимало не смущаясь того, что еще несколько лет тому назад фотографии некоторых из этих достойных членов висели на стендах с надписью «Их разыскивает милиция». За такие проникновенные слова требовалось немедленно выпить. И неоднократно. В наступившей тишине слышалось лишь бульканье, звон бокалов да лязг вилок и ножей о посуду.

Сынок, опрометчиво поддавшийся на уговоры отца, затосковал. Как и большинство молодых людей, он предпочитал развлекаться в компании своих сверстников. А таких среди собравшихся практически не было. К тому же здесь находились люди слишком солидные для того, чтобы Сынок мог попробовать на них свои сомнительные шуточки. Наскоро пропустив несколько объемистых стопарей, он вышел на улицу перекурить.

Небольшая площадка перед приземистым зданием бывшей горкомовской столовой № 2 была забита машинами, в большинстве своем иномарками. Далеко не сразу Сынку удалось высмотреть среди них знакомый «Мерседес». На переднем сиденье, уткнувшись лицом в баранку, дремал шофер, на заднем Мо что-то втолковывал внимательно слушавшему Слонику. Видимо, наставлял на путь истинный боевого искусства.

— Не засиделись ли вы, ребята? — спросил Сынок, распахивая дверцу.

Китаец, оборвав на полуслове свое повествование, моментально выскочил из машины. Слоник беспрекословно последовал за ним. Шофер встревожено поднял голову, но, увидев своих, решил продолжить свое занятие.

— Не спи, замерзнешь, — наставительно порекомендовал ему Сынок.

Он наконец выудил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и махнул рукой с дымящейся отравой:

— Туда.

Троица зашагала к скверу, с двух сторон подступавшему к зданию, некогда идеально ухоженному, но сейчас напрочь потерявшему былой вид. Неведомое чувство прокладывало курс следования в поисках приключений, которые потребовались захмелевшему Сынку. Свернув на боковую аллею, он оказался всего в нескольких метрах от группы парней, сосредоточенно куривших в ожидании прохожего, а еще лучше — прохожей. Парней было шестеро, валявшиеся у скамейки пустые бутылки говорили, что необходимое для лихих деяний горючее уже залито, и они жаждут подходящего случая, чтобы от души поразвлечься.

— Слышь, мужик, закурить не найдется? — отшвырнув бычок, шагнул один из них к Сынку.

Тот неторопливо перекатил дымящуюся сигарету в уголок рта и скорбно сообщил:

— Извините, ребята, я не курящий.

Заявление было настолько наглым, что все шестеро на какое-то время изумленно замерли.

— Да он издевается над нами! — наконец опомнился один из них и угрожающе двинулся на Сынка.

Но было уже поздно. Сынок юркнул за спины своих защитников и потребовал:

— Мо, побеседуй с группой товарищей.

Возможно, китаец и не понял смысл сказанного, но с него хватило и интонации. К тому же действия шестерки, обступавшей их полукругом, не вызывали никаких сомнений относительно намерений парней. Мо тут же ринулся вперед. Действия китайца были до крайности примитивны и не смогли бы вызвать ни малейшего интереса у рьяных поклонников кинобоевиков. Удар — блок — уход, блок — удар — уход, уход — блок — удар. Сплошное разочарование для любителей эффектных зрелищ. Но еще большее разочарование ожидало нападавших. Один из них катался по земле, обхватив руками основательно поврежденное колено. Второй зажимал руками кровавое месиво, совсем недавно бывшее носом. Третий неподвижно лежал на молодой травке. А всего на то, чтобы произвести такое опустошение в рядах нападавших, китайцу потребовалось чуть больше десяти секунд. Выбор тактики в самом начале драки объяснялся одним простым обстоятельством: противник превосходил числом, а об его боевых способностях Мо не имел ни малейшего понятия. Теперь же, разобравшись, он решил немного поиграть на публику.

Сделав шаг навстречу уцелевшей пока троице, Мо подпрыгнул высоко вверх, одновременно выбросив ноги вперед и немного в стороны. Зрителям этот двойной удар показался хотя и весьма впечатляющим, но довольно слабым. Однако двое парней тут же, не удержавшись на ногах, пробороздили пятой точкой несколько метров заасфальтированной дорожки. Последний уцелевший в бою оказался настолько глуп, что не сумел ничему научиться на ошибках приятелей. Он попробовал достать зависшего в прыжке китайца, но нарвался на несколько неуловимых, словно нанесенных кошачьей лапой, зуботычин. Удары эти обладали каким-то специфическим действием. «Герой» остался стоять на ногах, но голова на неопределенное время потеряла всякий интерес к управлению телом. Поэтому, когда Мо угостил его напоследок легким пинком под зад, парень, словно зомби, неуверенным шагом двинулся вперед и, наверное, совершил бы кругосветное путешествие, если бы не встретился с деревом, обняв которое, так и застыл, возможно, до утра.

Тем временем жертвы двойного удара вскочили на ноги и, увидев, что китаец направляется в их сторону, не сговариваясь, бросились бежать. Причем, один из них от страха совсем потерял голову и налетел на мирно стоящего Слоника.

— Не сюда! — схватив беглеца за шиворот пояснил тот и, развернув, мощным пинком отправил в нужном направлении.

— Мо, берегись! — вдруг воскликнул Сынок, все это время не спускавший глаз с поля боя.

У парня с вдребезги разбитым носом в кармане оказался нож, а полученное увечье вызвало у него приступ дикой ярости. Выставив вперед отточенное лезвие, он пошел на китайца.

— Спряць, а то изувецю, — впервые за все время сражения подал голос Мо.

Но с таким же успехом можно было пытаться договориться с гориллой или орангутангом. Парень бросился в атаку, целя даже не в живот, что случается чаще всего, а в сердце. Мо легко ушел в сторону, перехватил правой рукой кисть с ножом, а левой ударил с внешней стороны по локтевому суставу. Резко, коротко и сильно. Может, хруст и раздался, но из-за рева покалеченной жертвы его никто не услышал.

— Я зе предупрездал, — хладнокровно прокомментировал случившееся китаец.

Сынок одобрительно похлопал его по плечу. Мо убедительно доказал, что хорош не только в тренировочных поединках. Китаец стоил тех денег, которые получал.

Викинг дважды нажал на кнопку звонка. В последнее время Лена неоднократно предлагала ему вторую пару ключей, но он всякий раз шутливо отказывался. Наконец, чтобы прекратить затянувшийся спор, он выдал:

— А если я в твое отсутствие начну водить сюда других женщин?

После этого вопрос о ключах больше не обсуждался.

Лена открыла дверь сразу же. Видно было — ждала. Викинг протянул ей фигурку из обсидиана, очень похожую на сказочного дракона. Этот поделочный камень, обработанный природой искуснее любого резчика по камню, он случайно нашел во время тренировок и не мог не отметить его редкую красоту.

Женщина с восторгом приняла подарок, лицо ее светилось неподдельной радостью и восхищением. Хотя, казалось, чему восхищаться. Любой из презентов других поклонников Лены стоил в десятки, а то и в сотни раз дороже. Но, как известно, дорог не подарок. А в данном случае и не внимание, а личность дарителя. И поэтому все подношения Викинга неизменно оказывались на самом видном месте, а золотые безделушки были сложены в коробочку — на черный день.

Нечто подобное происходило и с убранством квартиры. Раньше Лена обставляла ее, руководствуясь исключительно собственным вкусом и мимолетными капризами. Теперь все изменилось. Не понравилась Викингу статуэтка кентавра с головой Карла Маркса и грудью кормящей женщины — долой статуэтку. Раздражали своим клацаньем в самый неподходящий момент занавески из обрезков бамбука — вон их. Вечно путался под ногами пуфик «кошачья мордочка» — и пуфик туда же. Их места методом проб и ошибок занимали вещи, получившие полное одобрение Викинга. Вот к чему привело удивительное сочетание привычки во всем потакать прихотям состоятельных клиентов и желания угодить любимому мужчине.

Даже то, как был накрыт стол, свидетельствовало о стремлении женщины любой ценой удержать Викинга. Никаких полуфабрикатов, концентратов и моментально готовящихся продуктов с яркими заграничными наклейками, никак не улучшавшими вкус, которыми потчевала Лена Глеба во время первой встречи. Только блюда собственного приготовления. Правда, она, в отличие от множества русских женщин, умудряющихся варить суп из топора, не испытывала затруднений с приобретением продуктов. Но у плиты ей пришлось постоять немало, что не преминул отметить, усаживаясь за стол, Викинг, искренне восхитившись кулинарными способностями хозяйки. На фоне съестного изобилия бутылка принесенного Глебом сухого вина выглядела как-то противоестественно. Но Викинг, вообще не жаловавший крепкие спиртные напитки, в данной ситуации отвергал их принципиально.

Русские люди настолько привыкли создавать себе трудности, чтобы потом, потея и матерясь, преодолевать их, что перенесли эту привычку и в личную жизнь. Ну почему обязательно нужно сначала «повалить» бутылку водки, и только тогда, но никак не раньше, уделить внимание находящейся рядом женщине? Причем, сохраняя уверенность, что и в таком состоянии элементарно доставить ей чувство глубокого удовлетворения. По молодости подобные фокусы еще проходят. Но с годами выпитые пол-литра начинают создавать некоторые проблемы, превращая дальнейшее общение с женщиной в некий половой мазохизм. Отсюда и такое количество импотентов в стране. Хотя большинство мужчин нашло выход из этой затруднительной ситуации, уделяя внимание только бутылке и, по возможности, игнорируя все остальное.

Глеб разлил вино по бокалам, не торопясь выпил.

— Что нового? — спросил он, раскладывая по тарелкам невообразимый салат из мяса, заморских овощей и фруктов.

Лена неопределенно пожала плечами. Мол, какие новости в провинции. Хотя только вчера с ней приключилась довольно забавная история. Заскочила она по делам в «Ромашку» и первым делом заметила в холле двух своих подружек. Они, весело болтая, сидели за стойкой диспетчера, который исчез ненадолго по каким-то своим вопросам. Не успели красавицы обменяться приветствиями, как в холл ввалился упитанный мужчина лет пятидесяти. Как выяснилось впоследствии, он вычитал в каком-то городском листке, что «Ромашка» производит позарез понадобившиеся ему оконные рамы. Фирма, действительно, для отвода глаз держала полуразвалившийся сарайчик и в нем постоянно пьяного столяра. Всех клиентов-«рамочников» отшивали стандартным заявлением о перегруженности фирмы заказами.

Такая же участь ждала бы и толстячка, окажись на месте диспетчер. Женщины же приняли его за пришедшего в первый раз, а потому смущающегося клиента. Лена, как лицо незаинтересованное, отошла в сторонку, а ее подруги взяли мужика в оборот. Вскоре он уже непринужденно смеялся вместе с ними и даже сделал неуклюжую попытку погладить руку приглянувшейся ему блондинки. Та умело сделала вид, что ей это понравилось. Мужчинка тут же решил, что женщины провели свои годы за этой стойкой, с нетерпением дожидаясь принца вроде него.

— А не поужинать ли нам вместе сегодня вечером? — пустил он пробный шар. — В каком-нибудь ресторане.

Клиенты, даже явившиеся впервые, предпочитают не тратить дорогостоящее время на рестораны. Тем более, этот не походил на миллионера. Да и кое-какие другие нюансы в поведении пришельца показались девицам странными.

— Пятьдесят баксов, — поспешила внести ясность блондинка.

— Что пятьдесят? — недоумевающе спросил толстяк.

— А что баксов? — передразнила его подруга блондинки. — Полтинник в час — и вся любовь.

До мужика наконец дошло, куда он попал, и почему его неважнецкая внешность произвела настоящий фурор.

— Разве здесь не делают рамы? — еще надеясь на чудо, спросил он.

— Тебе не рамы стоило бы заделать, а рога! — отвечали девицы, в свою очередь догадавшиеся, что за клиента принесла нелегкая.

— Суки! — бросил на ходу разочарованный в лучших чувствах толстяк, выбегая из гнезда разврата как ошпаренный.

Вот такой забавный случай произошел на глазах Лены. Но она не собиралась рассказывать о нем Глебу, избегая в разговорах всяких упоминаний о своей не самой уважаемой профессии. Женщина не подозревала, что и Викинг умалчивает о некоторых недавних событиях, по сравнению с которыми ее история — недостойная упоминания мелочь. Сегодня утром Викинг лишил Жереха одного из его ближайших соратников — Махно.

Объект для ликвидации был выбран не случайно. Уничтожив человека Седого, Викинг должен был теперь нанести удар по окружению Жереха. И как можно скорее, пока паханы не приняли самые строгие меры безопасности. Тщательно изучив бумаги Наумова, Викинг остановил свой выбор на Махно. И не только, да и не столько потому, что он являлся такой важной фигурой. Имелись цели и позаманчивее. Тот же Монах или первый боевик Паук. Но добраться до них было достаточно сложно. А у Махно завелась одна очень вредная в его положении привычка: пристрастился уголовник на старости лет к рыбной ловле. Возможно, и у других лидеров группировки имелись слабости, благодаря которым можно было с ними покончить. Но в информации Наумова об этом ничего не упоминалось.

Зато Глеб располагал другой информацией — о делах давно минувших лет. Один из величайших вождей викингов Гастинг, преодолев Северное море и волны Атлантического океана, вошел через Гибралтарский пролив в Средиземное море и в конце концов причалил у берегов Италии рядом с хорошо укрепленным городом. Все попытки викингов взять его штурмом ни к чему не привели. И тут городским старшинам сообщили удивительное известие: вождь викингов тяжело заболел и желает перед смертью перейти в христианскую веру. Те немедленно послали к Гастингу священника. Викинг принял крещение и сказал, что если его похоронят в городской церкви, он завещает священнослужителям все свои богатства. Священник немедленно дал на это согласие.

Через день в лагере викингов раздались жалобные возгласы и плач. Горожане поняли, что вражеского вождя не стало. Пришел час, и безоружные соратники внесли гроб с телом Гастинга в городские ворота, после чего доставили его в церковь. Священнослужители со скорбными лицами приготовились к отпеванию. И тут крышка гроба отлетела в сторону, вскочивший Гастинг зарубил стоявшего ближе всех к нему епископа и стал раздавать товарищам лежавшее в гробу оружие. Перебив опешившую от такого сюрприза стражу, Гастинг и его соратники открыли городские ворота, и толпы викингов хлынули внутрь. Правда, прославленного вождя ждало одно большое разочарование: захваченный город, который северяне считали великим Римом, на самом деле оказался захолустной провинцией.

Викинг по достоинству оценил хитрость знаменитого воина. Конечно, прикидываться покойником он не собирался, но на какое-то время стать своим для Махно стоило попробовать. И если для христиан-горожан своим стал перешедший в их веру язычник, то к рыбаку Махно мог приблизиться, не вызывая подозрений, только другой рыбак.

Закинув удочку в беловские «Жигули», Викинг отправился на очередную охоту. Она, как и положено, началась с ожидания. Только через сорок минут после того, как Глеб притормозил у нескольких девятиэтажек, из двора вынырнул темно-синий «джип». У Махно было три излюбленных места рыбалки. Поэтому не стоило садиться на хвост — достаточно определить направление движения. Викинг держался в отдалении, а когда, уже за городом, «джип» свернул налево, позволил ему преспокойно скрыться. Через пятнадцать минут он подкатил к небольшой рощице, за которой поблескивала водная гладь. Здесь, на излучине реки, в глубине водились лещи, за которыми и прикатил помощник Жереха.

Оставив «Жигули» в отдалении на другой стороне дороги, Викинг быстрым шагом добрался до рощицы. Едва он углубился в нее, как заметил впереди какое-то движение. Викинг затаился. Мимо него прошел еще один рыбак в расхристанной штормовке, с перепутавшимися снастями. Он громко говорил вслух, но цензурными в его пламенной речи были только ничего сами по себе не значащие предлоги, местоимения и междометия: «я вас…», «ах, ты…», «все на…» и тому подобное. Видно, бедолага расположился на облюбованном Махно месте и его без церемоний вышвырнули оттуда.

Викинг двинулся дальше и, миновав рощу, очутился у густых зарослей ивняка. Вглубь вела всего одна тропинка, у которой в нескольких шагах друг от друга стояли два настороженных мордоворота. Заметив Викинга, они дружно замахали руками, дав понять, чтобы он немедленно убирался куда подальше.

— В чем дело, ребята? — удивленно поинтересовался Викинг, продолжая движение.

Теперь он оказался в полутора метрах от ближнего мордоворота и в трех — от дальнего, причем, между ними.

— Ты, мудак, сам отсюда уйдешь или перо в задницу вставить? — вопросом на вопрос ответил дальний.

Он и не подозревал, что складная шестиколенная удочка может оказаться таким грозным оружием. Особенно, если сделана в бывшем СССР, а значит по весу не уступает боевой палице. И вряд ли понял, почему горло перехватило дикой болью, отозвавшейся во всем организме. Ближайший мордоворот тоже допустил ошибку. Правда, он сообразил, что не успеет выхватить пистолет и выстрелить, но не догадался использовать оружие просто как увесистую железяку. Викинг шутя отразил его удар и обратным ходом погрузил другой конец удочки в солнечное сплетение. Еще один удар по темечку скрючившегося мордоворота стал роковым.

Второй охранник Махно еще не пришел в себя от проведенной ему радикальной операции на горле и поэтому никак не прореагировал на приближение Викинга. На несколько мгновений Глебу стало не по себе: рука не поднималась убивать беспомощного человека. Но, придя в себя, парень мог поднять шум и спугнуть добычу. К тому же он сам выбрал свою судьбу. Мог бы стать грузчиком или строителем. А пошел в бандиты. Викинг чуть присел и нанес удар точно в сердце.

Оттащив тела в заросли, он по тропинке двинулся к реке. Махно сидел на месте. Скорее всего, он ничего не слышал, а если слышал, не придал этому значения. Как раз сейчас Махно подсек рыбину и стал вытаскивать на берег. Делал он это мастерски. Выдергивал добычу на поверхность и подтаскивал беспомощно трепыхавшуюся рыбу ровненько по водной глади, ни на сантиметр не поднимая в воздух, одновременно держа наизготове подсачек. Викинг не стал прерывать этого захватывающего процесса, дождался, пока крупный лещ не оказался в садке, и только тогда покинул заросли. Махно в это время был очень занят: насаживал на крючок наживку.

— В чем дело?! — грозно рявкнул он, когда на воду упала чья-то тень.

— Просто шел мимо. Дай, думаю, спрошу, хорошо ли сегодня клюет?

Махно умел быстро принимать правильные решения. Или почти правильные. Викинг еще не договорил, а рыбак уже успел разжать ладони. Бесполезные в такой ситуации рыбацкие снасти шлепнулись в воду. Однако о том, что же намеревался делать дальше матерый уголовник, узнать никому не суждено. От мощнейшего удара хрустнули шейные позвонки, проломилось основание черепа. Викинг с усилием выдрал торчавший у берега камень, привязал его капроновой веревкой к телу бандита и столкнул Махно в воду. Все же хорошо, что лещи предпочитают плавать на глубине…

О таких историях не рассказывают любимым женщинам. Викинг лихорадочно обдумывал, как же прервать затянувшееся молчание, но Лена взяла инициативу в свои руки:

— Глеб, ты так здорово умеешь драться. Научил бы меня каким-нибудь приемчикам.

— А зачем тебе? — спросил Викинг. Он не стал уточнять, что драться не умеет, а обучен сражаться.

— Сам знаешь, что творится на улицах. И вообще.

— Ну, научу я тебя паре-тройке приемов, а толку? Ты же не сможешь применить их по-человечески.

— А вот смогу, — заупрямилась Лена.

— Не сможешь. Для того чтобы женщина была в состоянии дать достойный отпор напавшему мужику, у нее в генах должен быть хотя бы маленький кусочек игрек-хромосомы.

— Как это?

— Очень просто. Бывают женщины с ярко выраженным мужским началом. Они и в детстве предпочитают не в куклы играть, а с мальчишками драться. Вот такие при соответствующем обучении способны постоять за себя. А остальные разве что в состоянии аффекта могут врезать пьяному мужу сковородкой по башке. Большего не дано. И слава Богу. Что будет, если на наших улицах еще и женщины начнут выяснять отношения. Кошмар.

— Так что же нам, несчастным, делать?

— Пользоваться своей красотой и женским коварством. Как-то раз мужчины одного датского города отправились воевать. Об этом узнали их враги и захватили город. После разнузданного грабежа они устроили грандиозную попойку, не подозревая, что плененные ими женщины умудрились подсыпать в выпивку снотворное.

— Заклофелинили, значит.

— Вроде того. Когда захватчики мирно уснули, женщины всем им отрубили головы. Вот тебе пример самого массового в истории применения основного принципа дзюдо «поддаться, чтобы победить». Усыпить бдительность и ужалить, как змея. А о том, чтобы выучить пару ударов и после этого посылать всех насильников в плотные слои атмосферы даже и не мечтай. Поэтому давай выпьем за то, чтобы ты никогда не попадала в подобные ситуации.

Заведующий лабораторией отложил в сторону принесенное Викингом заявление.

— Значит, вы, молодой человек, просите предоставить вам внеочередной отпуск за свой счет. Понимаю, прекрасно вас понимаю. Нашли возможность хорошо заработать. Но возможность временную, судя по тому, что увольняться пока не собираетесь. Хоть это радует. А ведь вы так удачно начали работу над диссертацией.

— За последние полгода она ни на шаг не сдвинулась с места. И моей вины в этом нет, — напомнил Викинг.

— Знаю, знаю, — сокрушено махнул рукой завлаб. — Только вы ошибаетесь. За это время ваша работа еще как сдвинулась с места. Только в обратном направлении. Видите ли, научная информация имеет неприятную особенность быстро устаревать. После вашего ухода придется посадить за отчеты Гучкина. А вы знаете, что у него диссертация почти готова. Только, Боже упаси, не подумайте, что я пытаюсь взывать к вашей совести. Ни в коем случае. Вы молоды, сильны, здоровы. Было бы глупо в такой ситуации упустить подвернувшуюся возможность.

Завлаб подтянул к себе заявление и с видимой неохотой поставил внизу автограф.

— Вот кто будет этому точно рад — так это наша бухгалтерия! — выпалил он возмущенно.

Викинг с облегчением выскользнул из кабинета. Он опасался, что завлаб станет интересоваться, какую именно работу он себе нашел. Конечно, некая правдоподобная ложь на этот случай была припасена, но, к счастью, обошлось без нее.

Итак, он ввязался в бой, но, как оказалось, во многом был к этому бою не готов. Хорошо еще, что имелось время на исправление собственных ошибок. Первым делом следовало хоть немного обезопасить родителей на тот случай, если уголовники сумеют его выследить. Он обязан как можно скорее переехать на квартиру деда, а старика отправить на свое место. Конечно, в той игре без правил, которую он затеял, не существовало стопроцентных гарантий чьей бы то ни было безопасности, но так он хотя бы выводил своих близких из окопов передовой линии, отправляя их во второй эшелон.

Мать, узнав о переезде, истолковала его по-своему, чисто по-бабьи.

— Ты бы хоть познакомил нас с ней. Зачем скрывать, мы же тебе только добра желаем.

— Кого ее, мама? — в сердцах бросил Викинг.

— Ну, сынок, что ж мы, совсем из ума выжили… Не понимаем, зачем ты все это затеял.

— Да ладно тебе, мать, — вмешался отец, понявший, что все не так просто. — Захочет — познакомит. Ты лучше подумай, как мы твоего отца принимать будем.

Теперь предстояло договориться с дедом. И хотя Глеб наверняка знал, что старик не станет задавать глупых вопросов и выполнит любое желание внука, решиться на этот разговор ему было гораздо труднее, чем на предыдущий.

Викинг заявился к деду как раз вовремя — тот устроил генеральную уборку. Поэтому лишь где-то часа через два, расстилая собственноручно выбитый ковер, Глеб изложил свою просьбу. Дед, устало присев на кресло — все-таки сказывались прожитые годы — минуту-другую подумал и спросил:

— Надолго?

Да, как и предполагал Викинг, дед не задавал ненужных вопросов. Только по существу.

— Думаю, на месяц-полтора. Но не исключено, что на все лето.

— Ладно, — согласился старик и, улыбнувшись, добавил. — А я как чувствовал, что надо привести квартиру в порядок.

Сборы были недолгими. Все, что надо, поместилось в одну объемистую сумку. Напоследок старик полез за висевшими на стене старинными часами.

— Дед, оставь, зачем они тебе? — воскликнул Викинг.

— Этим часам двести лет.

— Тем более. Еще сломаются в дороге.

— Ты не забыл, что для берсерков священным числом было девять? — спросил старик, снова усаживаясь в кресло, и не дожидаясь ответа, продолжил. — Эти часы почти два столетия тому назад привез из Швеции один наш далекий предок. Часы отличались удивительной точностью. Впрочем, и сейчас они идут минута в минуту. Но ровно за девять дней до смерти старейшего в роду они останавливаются, перед этим ударив девять раз. Я уже стар, но еще не все сумел передать тебе. Часы могут подать мне знак, что надо успеть рассказать хотя бы о самом главном.

Так они и добирались до родительского дома: Глеб с большущей сумкой и старик, державший часы бережно, как младенца. Упаковав свои нехитрые пожитки, Викинг на прощание успокоил мать:

— Не волнуйся, вздумаю жениться — дам тебе знать.

Вернувшись в дом деда, он первым делом выдвинул один из ящиков секции, убедился, что хранившиеся там далеко не безобидные предметы на месте. Ликвидация Махно и его охранников поставила Викинга перед новой проблемой. Всех троих, а также Фрола он уничтожил голыми руками. Правда, тела найдут далеко не сразу, но так действовать больше нельзя. В дальнейшем он просто обязан создать полное впечатление того, что каждое новое убийство совершалось другими людьми. Неплохо было бы кое-кого и подстрелить, хотя разум и восставал от одной мысли о ношении огнестрельного оружия. Ствол — не кастет, если попадешься в руки милиции, ссылками на необходимость самообороны не отделаешься.

Зато разнообразные вредоносные предметы, большинство из которых и холодным оружием никто не признает, имелись у деда в изобилии. Викинг разложил их на столе. Вот две небольшие металлические дубинки: только у одной ударный конец с небольшим утолщением, а у второй — полый, с глубокими насечками, напоминающий «розочку» разбитой бутылки. Незаменимая вещь в схватке с несколькими опытными противниками, когда нет возможности вкладывать в каждый удар всю свою силу. Здесь же трезубец Одина — жуткое изобретение викингов с остриями наподобие рыболовных крючков, позволяющее бойцу одним ударом обречь противника на сравнительно легкую, но неизбежную смерть от потери крови — трудно что-нибудь поделать с разорванной сразу в двух местах артерией. А еще древние использовали эту штуку как орудие пытки в походных условиях. В тело она входит легко, а вот назад только с кусками кровоточащего мяса. Рядом — куда более позднее изобретение человеческого гения: массивный кастет, к которому с боков приделаны две тонкие треугольные стальные пластинки с острой, как бритва, кромкой. Изделие, конечно, на любителя. Викинг его не жаловал, но оно свою лепту в создание иллюзии о несвязанных между собой убийствах внести, несомненно, способно.

Отсутствие огнестрельного оружия должны были хотя бы частично компенсировать метательные ножи. Ими Викинг пользовался виртуозно, с пятнадцати метров попадая в подброшенный шарик для настольного тенниса. Умел Глеб и стрелять из лука, но человек с колчаном стрел за плечами выглядел бы в современном городе, мягко говоря, нелепо. Викинг еще раз пробежал глазами свой арсенал, с усмешкой отложив в сторону древние свинцовые шарики для метания из пращи. Все остальное могло пригодиться, даже вон тот большущий гвоздь. Дело не в оружии, а в руках, которые его держат. Как сказал знаменитый Эдисон, настоящий мастер должен уметь пилить буравом и буравить пилой.

Общеизвестно, что по жизни в небольших провинциальных городах можно с наибольшей уверенностью судить о состоянии дел во всей стране. И Глотов в этом смысле не являлся исключением. Взять хотя бы демографический вопрос. С началом девяностых стали резко пустеть некогда переполненные палаты роддома. Через несколько лет один предприимчивый делец попытался было уплотнить ряды беременных женщин, устроив на освободившихся площадях несколько, грубо говоря, шопов, но затея не удалась. Специфика заведения требовала работы всего здания как единого организма.

Затем пришел черед дошкольных учреждений. Два детских сада пришлось закрыть ввиду отсутствия самих детей. Еще несколько садов та же веселая перспектива поджидала в ближайшем будущем.

И, наконец, демографические неурядицы добрались до средней школы. Пока было принято решение расформировать и закрыть одну школу, расположенную в самом центре города. В этой школе и раньше не набиралось требуемого числа учащихся, поскольку центр традиционно заселяли люди преклонного возраста. Но власти все медлили, пока не оказалось, что в следующем учебном году первоклашек наберется едва ли на полкласса. И тогда школу закрыли, а здание с прилегающей территорией выставили на продажу. Конечно, Глотов — не Москва, но и здесь центр города считался наиболее престижным местом, собственность в котором — всегда в цене. И потому устроители аукциона были просто шокированы, увидев, что на торги явилось всего несколько покупателей.

А у Седого была мечта. Она зародилась, когда он оказался в Волгограде, на открытии старым корешем казино. Правда, кореша вскоре прирезали — не захотел взять в долю одного хорошего человека, — но мечта от этого не стала менее желанной. Задумал Седой построить в городе нечто вроде развлекательного центра, лучшего в области. С казино, рестораном, гостиницей для приезжих, под прикрытием которой функционировал бы дорогой бордель. Территория бывшей школы идеально подходила для осуществления задуманного.

С потенциальными покупателями, желавшими принять участие в аукционе, проводились предварительные разъяснительные беседы, своего рода ликбез: только теперь, в отличие от двадцатых годов, уважение прививалось не к официальной власти, а к теневой. Только несколько хилых претендентов, чьи капиталы не позволяли им нанести заметный финансовый ущерб Седому, были допущены к торгам. Могли бы, конечно, припугнуть и их, но при одном претенденте ни о каком аукционе не было бы и речи.

Седой пожелал лично участвовать в торгах. Под вялое постукивание молоточка он монотонно отбивал наскоки нескольких глотовских мечтателей, решивших за рубль купить доллар. Наконец, последний из халявщиков понял, что добавлять сегодня ему придется в другом месте, и лакомый кусочек достался пахану всего-то за цену шестисотого «Мерседеса».

Наутро, отложив все дела, Седой вместе с ближайшими помощниками помчался на осмотр своего нового имущества. Величина перешедшего в его собственность земельного участка произвела на пахана должное впечатление. А вот само здание школы разочаровало. Слишком уж оно было мрачным, каким-то угрюмым для будущего развлекательного заведения. Да и для школы тоже. С первого же взгляда это массивное, как бы составленное из прямых углов и выкрашенное в казенный цвет строение напомнило Седому тюрьму. Пахан ощутил, как в нем растет раздражение.

Оно еще больше усилилось после неудачных попыток открыть входную дверь. Никак не удавалось найти нужный ключ в той огромной связке, которую выдали после аукциона. Первым потерял терпение Крест. Он поманил пальцем одного парня из охраны. Тот мигом подскочил, поколдовал несколько секунд над замком, и дверь распахнулась.

— На все руки мастер, — вполголоса отметил Крест, когда парень отскочил на место.

— Да в другой обстановке, я бы показал, как надо! — просипел в ответ Ворон.

Внутри школа выглядела еще хуже, чем снаружи. Щербатые деревянные полы с кое-где сохранившимися остатками краски, грязные, облупившиеся стены, потолки цвета неба в дождливую погоду. И кругом пусто, голо. Из здания вынесли все мало-мальски движимое имущество, даже люминесцентные лампы поснимали. В первом же классе, куда заглянули новые хозяева, было выбито большое оконное стекло. В соседней комнате обнаружили и виновников происшествия. Двое бомжующих элементов, каким-то образом прослышав о закрытии школы, сделали ее местом своего обитания. Обхватив руками нехитрые пожитки, они испуганно поглядывали на вошедших, надеясь, что обойдется. Не обошлось. Нелегальные обитатели покинули школу тем же путем, что и вошли — через окно. Так что бомжам еще крупно повезло, что их не застигли на верхних этажах.

— Придется здесь охранника держать, а то снова залезут да еще сожгут по пьяни, — заметил еще не поднаторевший во взаимоотношениях теневого мира Угол.

— Зачем? — искренне удивился Крест. — Больше сюда никто не сунется.

Седой тем временем осмотрел еще несколько классов и направился в спортзал. Там тоже царила мерзость запустения, не считая того, что с потолка уныло свисал толстенный канат. Седой оценивающе осмотрел зал, прикидывая, можно ли превратить это стойло в шикарный ресторан. Понял, что нет, и в раздражении дернул висевший рядом канат.

Он успел отскочить. Ворону повезло меньше. Вырванный из потолка металлический крюк, на котором висел канат, ударил ему по плечу с такой силой, что там что-то хрустнуло. Теперь стало ясно, почему оставили канат. Просто узнали, что здание будет продано частному лицу, и таким образом передали пламенный пролетарский привет новому владельцу.

По знаку Седого побледневшего, хотя и скрывающего боль Ворона повели к машине. Остальные авторитеты угрюмо потянулись за паханом. Седой направился в бывший кабинет директора. Здесь было на удивление чисто и как-то по-особому светло. Только присесть негде, разве что на подоконник. Седой так и поступил.

— Что будем делать? — тоскливо спросил он.

— Строиться рядом, а эту гаргару — продать, — не задумываясь, ответил Крест.

— Не будет смотреться казино рядом с такой махиной, — возразил Угол, больше других посвященный в замыслы пахана.

— Продать, а потом самих же покупателей заставить снести, — хихикнул до сих пор молчавший Циркач, привыкший к всевластию урок.

— Так-так, — оживился Седой, но после короткого раздумья отрицательно качнул головой. — Можно сильно погореть.

Остальные замолчали, обдумывая последние слова пахана. Наконец, Угол подтвердил:

— Запросто можем.

— А нельзя лишнее снести, а остальное переделать? — поинтересовался Циркач.

— Ничего ты не переделаешь. Все сносить надо, — убежденно сказал Крест.

— А может, наоборот, все оставить? — сомневаясь, возразил Угол.

— Ладно, — махнул рукой Седой. — Я думал, вы что-нибудь дельное посоветуете. А спорить можно хоть до конца света — все равно толку не будет.

— А что мы. Тут специалист нужен, какой-нибудь классный архитектор. Пусть нарисует проект, а потом приедет, посмотрит, что здесь сносить, что оставлять, что переделывать, — вспомнил о своем былом опыте хозяйственника Угол.

Вернувшись домой, Седой переговорил с Углом, а затем вызвал к себе Креста.

— Угол займется поисками архитектора. Они же прикинут точно, сколько бабок понадобится. Но пока будем исходить из худшего, что придется эту дуру сносить и строить все заново.

— Так мы же прикидывали. Потянем в любом случае.

— Это если Жерех задираться не станет. Но ему, гаду, в последнее время неймется. Никак не может забыть те годы, когда я под ним ходил, гнида.

— Думаешь, попрет рогом?

— Не знаю, силы у него вроде не те, но и тормоза отказали. Способен полезть и в наглую. Рога мы ему поотшибаем, но и все бабки профукаем. Поэтому, если он не оборзеет окончательно, в драку не лезть, усвоил?

— Постараемся, — покорно ответил Крест.

— Да, как там Ворон, не знаешь?

— Хреново. Кость какая-то в плече сломана, — сообщил Крест, которому уже успели доложить о результатах предварительного обследования авторитета.

— Ты вот что, постарайся найти тех, кто это подстроил.

Так уж случилось, что развязанную им же войну Викинг вел в одиночку. Он был всем: и главнокомандующим, и генеральным штабом, и отважным войском. Ему не на кого было опереться в трудную минуту, получить добрый совет. Правда он мог не опасаться предательства, коварного удара в спину. К тому же его козырями являлись высокая мобильность и практически идеальная конспирация. Словно ночной охотник филин, он незамеченным подбирался к очередной жертве, наносил смертельный удар и также незаметно исчезал.

Однако, добиваясь успеха в каждом конкретном случае, Викинг с разочарованием убедился, что в целом его замысел не удался. Несмотря на ощутимые потери с обеих сторон, Седой и Жерех не спешили вцепиться друг в друга. Викинг даже решил, что он перестарался, пряча тела, и паханы до сих пор не уверены в смерти своих людей. Тогда он приготовился к ликвидации Креста, но очень быстро убедился, что сделать это пока невозможно. Первый помощник Седого большую часть времени находился дома и покидал его только в сопровождении отряда охранников. Викинг, впервые следивший за Крестом, тешил себя надеждой, что другие помощники Седого будут скорее походить на беспечного Фрола. Увы, его ждало жестокое разочарование. И Боцман, и Циркач, и все остальные шагу не ступали без нескольких вооруженных телохранителей. Аналогичная картина наблюдалась и в стане Жереха. Отсюда Викинг сделал казавшийся очевидным в данной ситуации вывод: уголовники не поддались на его провокацию, и теперь обе группировки роют землю, чтобы как можно скорее найти убийц авторитетов. Ведь не мог же он знать, что паханы не начинают войну только потому, что одному это невыгодно, а второй боится своего противника.

По логике, человек, решивший, что на него идет нешуточная охота, обязан хотя бы на время затаиться. Но Викинг решил действовать вопреки здравому смыслу и нанести новый удар. На этот раз по финансовой мощи одной из группировок. Но, просматривая полученные от Наумова бумаги, он обратил внимание на несколько, казалось бы, ничего не значащих деталей, своего рода нюансов в характеристике личной жизни уголовников. Упоминалось об этом, как о забавном курьезе, скорее достойном занесения в рубрику «Их нравы».

Речь шла об одном бригадире группировки Седого, опекавшего торговлю фальшивым спиртным. В отличие от всех остальных урок среднего и низшего звена, сплошь одетых в спортивные штаны фирмы «Адидас» или в крайнем случае «Рибок», сей оригинал носил исключительно светло-серые брюки в крупную черную или коричневую клетку. По-видимому, водились за любителем клетчатых брюк и другие странности, поскольку прозвище у него было соответствующее — Чудик. И тут же Викинг вспомнил сообщение Белова о том, что место убитого Сыча занял некий молодой человек, который неизменно ходит в фиолетовом вельветовом пиджаке. По слухам, парень появился у Жереха недавно, взят откуда-то со стороны и, скорее всего, еще не до конца влился в глотовский преступный мир. Хотя авторитет завоевать уже успел. И тут же у Викинга возникла одна интересная идея…

Сознание к Чудику уже возвратилось, но в глазах было по-прежнему темно. Он попробовал пошевелиться, но ни ноги, ни руки на эту попытку никак не прореагировали. Однако боль в них он все же ощутил. Тут Чудик еще раз открыл глаза и понял, что зрение вернулось к нему. Но частично. Глядя вперед и вверх, он наталкивался на непроглядную тьму, но стоило опустить глаза вниз — и он видел кусочек стула, покрытый ковром пол, чьи-то ноги на нем. Черт, это же его ноги и его ковер, и, судя по всему, его квартира. Что же с ним произошло?

Вечером он по традиции завалился в кабак. Выпивка, закусь, потом, как обычно, потянуло на девочек. Поэтому выпил еще. Девочек хватало и во время работы. А свободные вечера выпадали редко и хотелось провести время с максимальной пользой. А потом приперся Мокрый. Он обмывал новую «тачку» и переманил ребят в другой кабак, посолиднее. Чудик с Мокрым был на ножах, поэтому плюнул на всех и двинул домой. Он отлично помнил, как вышел из лифта и вставил ключ в замочную скважину. А дальше — все полная отключка.

Чудик попробовал шевельнуть рукой, но, даже не успев почувствовать боль, понял в чем дело. Значит, не зря ходят слухи о начавшихся между Седым и Жерехом разборках. Как же его угораздило вляпаться в это дерьмо? Вроде человек маленький, ни в каких делах не замешан, ни в чьи тайны не посвящен. Нет, тут какая-то ошибка. И Чудик в отчаянии забился так, что чуть не свалился вместе со стулом.

— Ну что, очухался, жук навозный?

Послышались тяжелые шаги и Чудику бросилась в глаза нижняя часть пиджака необычного фиолетового цвета.

— Чего молчишь? Как на людей наезжать, так смелый, а как отвечать, так только и умеешь, что сопли по щекам размазывать.

— Да ни на кого я не наезжал! — взвизгнул Чудик, одновременно пытаясь сообразить, о какой из его многочисленных жертв идет речь.

— А вчера на «пятачке» у театра кто Вовку Иванова на триста баксов расколол, Склифосовский, что ли?

— Не знаю я никакого Вовку Иванова, и Склифосовского тоже. Ты меня с кем-то путаешь, — робко отвечал Чудик, а душу уже всколыхнула неожиданная радость. Это не люди Жереха, а какой-то одиночка-неумеха, явившийся выколачивать чужие деньги. Но какой же лох — не сумел грамотно вычислить адрес жертвы. Да что говорить, даже глаза не удосужился толково завязать, теперь его вычислить по такой кричащей тряпке — раз плюнуть. И чтобы поскорее спровадить незадачливого вышибалу, Чудик предложил:

— Ну ладно, я отдам эти несчастные триста баксов, только развяжи меня.

Но у незнакомца было несколько иное мнение на сей счет.

— Ты отдашь не триста, а шестьсот, и не сегодня, а послезавтра, в восемь вечера, на дороге у карьера. Знаешь, где это?

Чудик кивнул. Еще бы не знать, если на этом самом месте глотовские урки назначали «стрелки» и устраивали разборки. Очень удобно — ровная «грунтовка», по которой почти никто теперь не ездит, ведущая к заброшенному карьеру.

— И учти. Если не придешь, я тебе в следующий раз ухо отрежу.

Чудик не знал: плакать ему или смеяться. Какой-то клоун пер нагло, как танк, не подозревая, что имеет дело с бригадиром Седого. Ну ничего, послезавтра он будет ползать в пыли, униженно вымаливая прошение. И Чудик еще сам не знает, простит он его или закопает в карьере — что-то больно много дураков развелось на этом свете, надо их потихоньку переправлять на тот.

— Не слышу ответа! — грозно рявкнул незнакомец.

— Да-да, я все понял, — подавляя в себе внезапно вспыхнувшее желание отомстить немедленно, сказал Чудик.

Незнакомец на прощание влепил ему увесистую затрещину, а Чудик еще долго корячился на стуле, прежде чем ему удалось освободиться…

— Я скоро, — пообещал Сквозняк своему новому напарнику, захлопывая дверцу «девятки».

Он поднялся на лифте на последний этаж, уверенно зашагал по уже привычному коридору.

— Что случилось? — спросил он у поджидавшего его хозяина фирмы.

— Да вот был какой-то странный звонок. Вроде, пытаются наехать, но как-то неуверенно, я бы сказал — робко. Сегодня обещали перезвонить. Ровно через десять минут.

Через пятнадцать минут Сквозняк резко поднялся.

— Господин Белов. Или вы предпочитаете товарищ?

— Лучше Георгий Иванович.

— Ну хорошо, — после исчезновения своего бывшего напарника — Сыча — Сквозняк на всякий случай предпочитал обращаться с рэкетируемыми вежливо и не ссориться с ними по пустякам. — Так вот, Георгий Иванович. Думаю, те, что звонили, следили за этим зданием и, увидев мою машину, поспешили убраться куда подальше. Больше вы о них не услышите.

…Сквозняк вышел из здания и застыл в изумлении: ни «девятки», ни напарника на месте не было.

— Ни хрена себе! — только и сумел выдавить он из себя.

Но затем успокоился и взял себя в руки. Ведь он отсутствовал почти тридцать минут. Возможно, у напарника возникло какое-то неотложное дело или он просто решил проучить его за солидную задержку. В любом случае поднимать тревогу рано. Самое разумное — отправиться в бар, где они договорились встречаться вот в таких непредвиденных ситуациях.

Напарник явился, когда Сквозняк уже начал терять терпение. Ну и видок у него был! Физиономия словно побывала в лапах медведя-шатуна, голову перекосило набок, а каждый шаг заставлял морщиться от боли. И только одежда, как ни странно, совершенно не пострадала и выглядела, как новенькая.

— Кто ж тебя так, родной! — невольно воскликнул Сквозняк при виде такого печального зрелища.

— Не знаю, — ответил напарник. — Мне бы сейчас водки стакан.

— Ну, давай, рассказывай, — потребовал Сквозняк, возвращаясь с бутылкой и двумя порциями шашлыка.

Напарник стряхнул со своего шикарного фиолетового пиджака невидимую постороннему глазу пыль:

— Понимаешь, чертовщина какая-то. Сижу себе спокойно в тачке, никого не трогаю, вдруг раскрывается дверца и мне неслабая плюха промеж глаз — хрясь. Я даже не усек кто, сразу отрубился. Оклемался — руки-ноги связаны, на глазах повязка. Чувствую — кранты. Хоть бы, думаю, сказали, за что мочить собираются. А на деле вышло — полный кордебалет. Оказывается, тот мужик, что меня вырубил — натуральный придурок. Решил, что я на какого-то его приятеля наехал и ломанул на триста баксов. Так он потребовал назад шестьсот.

— И ты отдал?

— Да нет. Этот дурачок, видно, и представить не может, что у нормальных людей такие бабки всегда с собой. Он стрелку назначил: завтра в восемь вечера у карьера. Ох, как я его, падлу, отделаю.

— Тачка где? — задал наконец Сквозняк самый животрепещущий для него вопрос.

— Да не дергайся, здесь она. Представляешь, этот лопух бросил меня в ней, а сам ушел.

— Действительно, придурок, — хмыкнул Сквозняк. — Кстати, ты его разглядел?

— Говорю же тебе, у меня глаза были завязаны.

«Фиолетовый» не стал упоминать о том, что успел рассмотреть светлые в клеточку брюки, которые были на похитителе. Зачем заострять внимание на таких незначительных деталях, если завтра обидчик сам попадет в его руки…

Прямая, как стрела, грунтовая дорога протянулась от шоссе на несколько километров, упираясь другим концом в заброшенный карьер. Некогда здесь кипела работа: вгрызались в землю могучие экскаваторы, сновали туда-сюда большегрузные самосвалы. Теперь о последствиях человеческой деятельности можно было безошибочно судить по пейзажу слева от дороги. Здесь не росло ничего, кроме вездесущего бурьяна, а среди бесконечных рытвин и колдобин валялись гниющие доски — остатки некогда понастроенных бытовок. Справа от дороги расстилался сплошной изумрудный ковер, на котором выделялись заросли кустарника. Самый шикарный куст вырос почему-то у самой обочины. В нем без труда при желании мог спрятаться человек.

Без пяти восемь к месту встречи подкатил «Опель». Вопреки правилам Чудик заявился на встречу раньше положенного времени. Он очень спешил. У него еще были дела в городе, к тому же Чудик не считал наехавшего на него психа-одиночку достойным партнером, с которым надо соблюдать уголовный этикет. В салоне кроме Чудика находилось еще четверо фигуристых молодцов — члены его бригады, вооруженные ножами, кастетами и складными дубинками. Последними, как считал Чудик, придется основательно поработать, выбивая дурь из «наездника».

Без одной минуты восемь вдали показалась «девятка». Когда она подкатила поближе, Чудик заметил в салоне сразу несколько человек. Противник оказался не так прост, как думалось. Чудик открыл бардачок, достал оттуда «пушку» и сунул за пояс. На всякий случай. Когда «Жигули» затормозили, он вышел из машины.

«Фиолетовый» сразу же заметил мужика в серых в черную клетку штанах, одиноко стоящего у «Опеля».

— Убью гада! — заорал он и вывалился из машины, будучи уверенным, что узнал вчерашнего обидчика.

За «фиолетовым» выскочили трое его дружков.

— Меси козлов! — в свою очередь взревел Чудик, устремляясь к ненавистному фиолетовому пиджаку.

Четверо его молодцов, как горох, высыпали из «Опеля» и ринулись в драку. Да, это была именно драка, в которой каждый стремился избить, изувечить противника, но не старался непременно убить. Бойцы осыпали друг друга ударами, не всегда сильными, еще реже точными, вкладывая в них больше эмоций, нежели расчета. Поэтому несколько минут все они оставались на ногах. И лишь когда накопилась усталость, сказалось численное преимущество Чудика и его бригады. Один из людей «фиолетового», наседая на одного противника, не уберегся и получил сильнейший удар в пах от второго. Сложившегося пополам парня тут же стали бить в четыре ноги.

«Фиолетовый» каким-то чудом успел заметить, как в его сторону шагнули двое. Оттолкнув от себя Чудика, которому кровь из рассеченной брови заливала глаза, он сунул руку в карман пиджака. Мысль о том, что эта тварь в клетчатых штанах снова одержит верх, вызвала приступ животного бешенства. Он выхватил из кармана пистолет.

Стерев с лица кровь, Чудик заметил недвусмысленное движение руки своего обидчика. Он тоже, распахнув куртку, выхватил из-за пояса оружие, передернул, досылая патрон в ствол, но кровавый ручеек очень некстати хлынул снова.

«Фиолетовый» выстрелил, почти не целясь. Три метра — промахнуться можно разве что специально. Пуля угодила Чудику в живот. «Фиолетовый» чуть поднял руку — вторая пуля вошла в грудь. «Фиолетовый» нажал на курок еще раз и еще. Патронов он не жалел. Чудик рухнул на землю. И тут же «фиолетовый», нелепо взмахнув руками, плюхнулся неподалеку.

После первых же выстрелов драка прекратилась. Враждующие стороны с опаской поглядывали друг на друга. Одно дело кулак или кастет, а другое — маленькая металлическая штучка, способная доставить самые большие в жизни неприятности. Представители обеих группировок знали, что у них на руках стволов нет, и понятия не имели, чем вооружены противники. А лезть голой грудью на пистолет никому не хотелось. С молчаливого согласия друг друга они занялись телами вожаков.

И только теперь люди «фиолетового» заметили торчащую в его глазу стрелку. В ужасе они поспешили убраться подальше от своих противников. Ведь среди них находился человек, способный сеять смерть такой невинной с первого взгляда штучкой. Двое затолкали в машину тело «фиолетового», третий кое-как добрался сам.

Викинг проводил взглядом умчавшиеся легковушки. Хорошо он сделал, что подстраховался. Нельзя было оставлять в живых ни одного из этих двоих. Могли потом всплыть некоторые странные подробности. Теперь же вражда между рядовыми членами группировок обеспечена. Наверняка кто-то из приехавших в «девятке» знал, хотя бы в лицо, одного-двух пассажиров «Опеля». И наоборот. Могли бы даже договориться, разобраться, в чем дело. К счастью, характерные детали туалета «обидчика» подействовали на вожаков, как красная тряпка на быка. Не думая, ринулись в бой. И получили свое.

Забросив за спину немецкую двустволку, Перстень бодро шагал по лесу. Впереди маячила спина егеря, который уверенно прокладывал путь. Рядом с ним неторопливо трусили три неказистые с виду псины черт знает какой породы. Вдруг егерь остановился, предостерегающе махнул рукой. Но Перстень и сам уже услышал громкое урчание. Он подошел к егерю, осторожно выглянул из-за его спины и увидел большую поляну приблизительно с десятком зубров.

Прошли те времена, когда эти лесные гиганты находились на грани вымирания и обитали исключительно в Беловежской пуще. Теперь зубры расселены по нескольким заповедникам, а кое-где даже ушли с их территории. И хотя число зубров по-прежнему не слишком велико, вымирание им, в отличие от беднейшей части населения России, не грозит.

Неделю назад Перстень, осматривая свежевыстроенную виллу одного нового знакомого, увидел голову зубра. Охотничий трофей выглядел несколько помпезно, как, впрочем, и само сооружение, но Перстню вдруг остро захотелось тоже заполучить такую голову. Тем более, что, хотя Илья Самойлович и не был охотником, стрелять он умел и ружьишко подходящее у него очень кстати завалялось. Перстень немедленно осыпал комплиментами и охотничий трофей, и виллу, и ее хозяина. После этого он задал несколько вопросов, на которые тут же получил исчерпывающие ответы.

Оказалось, что негласно, но почти законно за пять тысяч долларов можно получить лицензию на отстрел зубра. Правда, существует одна льгота, зная которую местный житель имеет шанс обтяпать это дельце всего за тысячу. Как у нас принято, деньги взимались исключительно за природный ресурс, то есть зубра. Какой бы то ни было ненавязчивый сервис в счет этой суммы не входил.

Перстень нетерпеливо потянул со спины ружье.

— Да погоди ты, Илья Самойлович, щас здесь такое будет! — остановил его егерь. — Видишь двух быков, что поближе к нам? Они приготовились выяснять, кто главный. Чьи все бабы будут.

Действительно, ближе к ним, опустив громадные головы, стояли два зубра, заметно превосходящие по размерам всех остальных. Вдруг один из них ударил ногой о землю, и из-под копыта вылетел здоровенный кусок дерна. Второй бык принял это за сигнал к началу боя и бросился вперед. Две огромные туши, весом почти тонна каждая, столкнулись и стали теснить друг друга. Стадо застыло в отдалении.

— И надолго это может затянуться? — не отрывая взгляда, поинтересовался Перстень.

— Было дело, почти двое суток два таких здоровяка бодались. Могли бы и больше, да у одного задняя нога в расщепленный пень попала. Тут второй ему брюхо и распорол.

— Так что нам теперь, двое суток здесь торчать?

— То был случай исключительный, а здесь силы неравны, уже заканчивают.

И действительно. Один из зубров яростно атаковал, другой сопротивлялся из последних сил и наконец бросился бежать. Победитель протрусил за ним немного, а затем горделивой поступью направился к стаду. Перстень снова схватился за ружье.

— Только ты, Илья Самойлович, бей, пожалуйста, проигравшего. Надо же уважать природу. Пусть выживает сильнейший.

Кольцов не стал спорить. Но не из-за уважения к природе. Просто он тоже в этой жизни был среди сильнейших. И почувствовал в победителе, несмотря на то что тот был зверем, родственную душу.

А победитель, немного покрасовавшись, повел стадо в глубь леса. Тут же на поляну медленно вышел побежденный.

Перстень взял в руки ружье, прицелился.

— Ты что делаешь! — звенящий шепот егеря прозвучал колокольным набатом.

Но было поздно. Перстень нажал на курок — и пуля впилась в правый бок животного. Зубр взревел от боли и повернулся на звук выстрела. Перстень торопливо нажал на второй курок и от волнения промазал. Громадный бык, опустив низко голову, приготовился броситься на охотников.

— Белка, Крот, Черныш, взять его.

Услышав команду егеря, собаки, которых до этой минуты не было ни слышно, ни видно, со звонким лаем кинулись на зубра. Великан попытался подцепить их рогами, но псы, слово ртутные шарики, с ловкостью уворачивались и продолжали назойливо кружить рядом со зверем, звонко тявкая, но не приближаясь на опасное расстояние. Видя, что опасность миновала, Перстень перезарядил ружье и дождался момента, когда зубр на мгновение замер. Остальное произошло как-то буднично. Зубр грянул оземь, несколько раз дернулся и затих. Как только напряжение спало, Перстень чуть не рухнул на пышную мшистую подстилку, будучи не в силах унять сильную дрожь в ногах. Егерь остался стоять, но постоянно вытирал обильно струящийся по лицу пот.

— Подумать только. Еще чуть-чуть и сказали бы, что я организовал собственное убийство, причем, всего за тысячу баксов, — наконец очухался Перстень. — Скажем прямо: Баффало-Билла из меня не получилось.

Счастливое завершение столь драматической ситуации резко подняло настроение, которое в последнее время оставляло желать лучшего. Виной тому были события в городе. Мелкие стычки двух уголовных группировок грозили перерасти в войну. Лично Перстня это мало волновало — пусть хоть до последнего человека друг друга перережут. Еще и лучше будет — не придется опасаться непредсказуемых выходок некоторых возомнивших о себе авторитетов.

Но у Перстня был арсенал. И имелась голова, которой он за него отвечал. Сама по себе война уголовников арсеналу никак не угрожала. Опасность могли представлять только действия правоохранительных органов по ликвидации этой и профилактике будущих войн. Гипотетическая, прямо скажем, опасность. В крупных городах уже привыкли к регулярному сведению счетов крупными преступными кланами и милицию это, похоже, даже радовало. Мол, в данном случае чем больше забот будет у похоронных контор, тем меньше — у правоохранительных. Но в отличие от больших центров, в маленьких городках еще не ощутили всех прелестей уличных перестрелок. И в случае прямого столкновения группировок мирному сосуществованию двух систем: уголовной и правоохранительной, может прийти конец. Менты начнут шерстить всех подряд и, не исключено, выйдут на арсенал.

Именно этого больше всего опасался Долгорукий, не зря же он предупреждал Перстня: в случае каких-либо разногласий между Седым и Жерехом немедленно ставить его в известность. Но Перстень начало конфликта проморгал и теперь боялся сообщать о нем Долгорукому, потому, что за столь позднее реагирование ему может здорово влететь. И не сообщать было страшно, поскольку в случае войны велика угроза обнаружения властями арсенала. А то, что сделают с Перстнем в этом случае, не снилось даже режиссерам фильмов ужасов.

И все же Перстень решил Москве ничего не сообщать. Но не потому, что к старости стал мазохистом. Просто интуиция подсказывала — настоящей войны ни Седой, ни Жерех не допустят. Им самим еще жить хочется.

— Его соперник — мастер спорта по боксу…

Последние слова ведущего утонули в аплодисментах и оглушительном свисте. Разогретая публика встречала на «ура» нового гладиатора. И только Викингу с каждым поединком становилось все скучнее и скучнее. «В перерыве после окончания первого круга ухожу», — твердо решил он.

Бои без правил оказались очередным спортивным состязанием с уклоном в шоу: причем, с довольно жесткими, несмотря на название, правилами. В них запрещались удары в пах, горло, глаза, приемы, с помощью которых можно было изувечить либо убить противника, то есть то, что наиболее эффективно в реальном бою. Соответственно, противники вынуждены контролировать себя, чтобы ненароком не нанести этот самый запрещенный удар — непозволительная роскошь во время схватки не на жизнь, а на смерть. К тому же большинство спортсменов, встречаясь с явно более слабым соперником, начинали играть на публику, проводя зрелищные, но не нацеленные на кратчайший путь к победе действия.

Людей, которые валили валом на бои без правил, в детстве, видимо, сильно волновал один вопрос: кто сильнее, тигр или лев, немецкая овчарка или восточно-европейская. Теперь они с непонятным остервенением спорили, кто кому вышибет мозги: каратист — борцу, борец — боксеру или боксер — каратисту. Почему-то забывая, что все в первую очередь зависит от степени подготовленности и психики конкретного бойца, будь он кик-боксером, дзюдоистом или тхэквондистом. Впрочем, на этом обстоятельстве во время проведения боев без правил не принято акцентировать внимание.

Соперником боксера оказался каратист, обладатель черного пояса. Но чувствовалось, что этот пояс он получил совсем недавно и еще не решил, что с ним делать. Каратист начал встречу довольно весело. Он стал наскакивать на противника, усердно размахивая ногами. Но боксер успел привыкнуть к подобным антраша. Он ловко сократил дистанцию и выдал короткую серию ударов. Каратист, как подстреленная птица — крылом, в последний раз неловко взмахнул ногой и рухнул на арену. Ошарашенный такой легкой победой, боксер только удивленно пожал плечами. Мол, хлипкий нынче пошел каратист. Знал бы, часа два гонял бы его по арене на потеху зрителей.

В следующем поединке выступал представитель одного из русских стилей. Из слов ведущего следовало, что этот стиль настолько древний, что корни его искать уже бесполезно. Сохранилось только предание, что давным-давно один из его представителей был назначен настоятелем Шаолиньского монастыря в день основания последнего.

Викинг оживился. В древней книге упоминалось, что некоторые воины-русичи копировали действия находившихся на службе у царя берсерков. Конечно, суть самой системы они понять не могли, но умудрились перенять многие приемы рукопашного боя. Викингу стало интересно, на что способны представители, грубо говоря, кастрированного искусства берсерков, тем более в схватке с таким серьезным противником, как мастер кун-фу.

Начал бой русич довольно своеобразно. Он кружил вокруг противника, часто и низко наклоняясь. То ли бил челом отсутствующему боярину, то ли что-то уронил. Затем он ринулся вперед, и Викингу стало ясно, что этот стиль такой же русский, как и императорская династия Романовых после Петра I. Просто к типичной азиатской манере ведения боя добавлено несколько танцевальных элементов из «Барыни» для придания восточным забавам русской внешности. Этот макияж отрицательно сказался на боевых достоинствах нового стиля. И русич немедленно ощутил это на собственной шкуре. Схлопотав пару раз по физиономии, он позабыл про свои псевдорусские ужимки и бросился в рукопашную. Но его соперник оказался готов к такому повороту событий. Он швырнул русича на песок, пристроился сверху и, придерживая левой рукой, правой принялся гвоздить куда попало. Русич заерзал по песку, словно пытаясь зарыться в него как можно глубже. Такая тактика какое-то время позволяла ему избегать серьезных повреждений, но обрекала на пассивное сопротивление, без всяких шансов на успех. И когда кулак представителя кун-фу впечатался русичу в челюсть, секундант последнего выбросил на арену белое полотенце.

Довольный победитель раскланялся на все четыре стороны. Публика неистовствовала. Ведущий выждал, когда собравшиеся устанут от собственных воплей и торжественно объявил:

— Последний бой предварительного круга. Лучший кик-боксер нашего города Никита Громов против бойца в черной маске. Несмотря на все просьбы организаторов, и сам боец и его хозяин пожелали остаться неизвестными.

Успевшая отдышаться публика снова оглушительно заревела. Бойцы заняли свои места на арене. Тощая девица с плакатом в руке обошла вокруг арены, демонстрируя свои сомнительные прелести.

Кроме маски на лице, на тело неизвестного бойца было надето трико. Но по овалу лица и характерной желтизне кожи на немногих открытых участках Викинг понял, что на арене самый настоящий азиат.

Оказалось, что Громова знают многие из собравшихся в зале.

— Давай, Гром, уделай черного, размажь его по стенке! — понеслось со всех сторон.

Никита тряхнул головой и пошел размазывать противника. Но у неизвестного бойца было свое мнение на этот счет. Когда Громов вдвое сократил разделявшее их расстояние, он с места рванул вперед, ударил Грома ногой в живот и так же стремительно отскочил назад. Превозмогая боль, Никита заставил себя принять оборонительную стойку, но нового нападения не последовало. «Черная маска» явно давал ему прийти в себя.

Очухавшись, Гром снова настырно полез в драку. Видимо, его бесило, что оба они до сих пор сохраняют вертикальное положение, и он лез вон из кожи, чтобы хоть один оказался в горизонтальном. Его конечности замелькали с такой скоростью, что казалось, их у него было не две пары, а три или четыре. Но соперник Грома не только успевал отражать все удары, но и наносил свои — строго в лицо. Через пару минут на арене оказалась не только черная, но и «красная маска».

Зрители на трибунах заметно поутихли, понимая, что на этот раз их любимцу суждено быть битым. Так и случилось. «Черная маска» вдруг нырнул вниз, прямо под выпрямленную в ударе ногу Грома, подсек вторую и неуловимым движением свернул ее так, как это не было предусмотрено природой. Гром, словно юный барабанщик, отчаянно заколотил руками по песку, признавая свое поражение.

Викинг с некоторым уважением посмотрел на неизвестного бойца. И дело было не в легкой победе над кик-боксером. В каждом его движении присутствовала четкая логика и завершенность — приметы зрелого мастера. Теперь Глеб не спешил уходить. Поскольку поединки проходили в ритме нон-стоп, то есть с как можно меньшими перерывами между боями, и должны были завершиться в один день, Викинг решил дождаться окончательной победы «Черной маски», в чем он ни капли не сомневался.

Следующим противником таинственного бойца оказался громадный дзюдоист весом в сто тридцать с лишним килограммов. Когда он двинулся с места, зрители взволнованно ахнули. Казалось, остановить этот шагающий экскаватор можно только заградительным огнем тяжелой артиллерии. Но у «Черной маски» нашлись другие аргументы. Он даже не стал отступать перед явно более медлительным противником. Всякая попытка дзюдоиста сблизиться на дистанцию, подходящую для проведения приема, пресекалась стремительными и весьма чувствительными ударами. «Черная маска» словно знал, когда гигант собирается начать атаку, и бил на долю секунды раньше. С горя дзюдоист попытался поработать кулаками, но уже через минуту кровоподтеков и шишек на его лице стало вдвое больше. И тогда гигант прекратил всякие наступательные действия. Он только изо всех сил отбивался от атак соперника.

Публика издевательски заулюлюкала.

— Крошка, пожалуйся мамочке, она вытрет сопельки! — посоветовал кто-то дзюдоисту.

Но тот ничего не слышал. Он ждал ошибки соперника, которая позволила бы сойтись вплотную. Однако ожидание это ему пришлось отложить до лучших времен. «Черная маска» применил тот же удар, что и в начале предыдущего поединка. От прямого попадания ногой в живот дзюдоист непроизвольно согнулся. И тут «Черная маска» взлетел в воздух и нанес красивейший удар в голову. Гигант неловко завалился на бок и замер.

У арены засуетились люди. Видимо, опасались, что придется уносить эту тушу, а носилки рассчитаны на вес нормальных людей. Но уже через минуту гигант зашевелился и вскоре с помощью толпы ассистентов неуверенным шагом оставил арену. Это зрелище так подействовало на соперника «Черной маски» в полуфинале, что у него внезапно открылись старые раны.

Затянувшееся ожидание Викинга было немного скрашено тем, что во втором полуфинале сошлись сравнительно неплохие бойцы. Победил в нем гость с Урала, известный боец, уже успевший выиграть в двух подобных турнирах. Видимо, он был немного знаком с историей, поскольку для выступлений на арене взял себе прозвище «Триарий». Так назывались самые опытные и закаленные бойцы римских легионов.

С самого начала поединка стало ясно, что на этот раз «Черной маске» придется сражаться по-настоящему. Триарий был силен, быстр, хорошо подготовлен технически. А главное, он отлично чувствовал ритм боя и выбрал самую разумную тактику. Ни лихих кавалерийских наскоков, ни ухода в глухую оборону — уверенная работа на контратаках в ожидании ошибки соперника. Все свое внимание Триарий сосредоточил на отражении ударов. Правда, у «Черной маски» была возможность перевести поединок в партер, но Триарий был на полголовы выше и, соответственно, тяжелее, а его борцовские качества оставались для «Черной маски» тайной за семью печатями. Поэтому он предпочел не рисковать.

Наконец, «Черная маска» изловчился и нанес могучий удар ногой в бедро. Триарий захромал. «Черная маска» усилил натиск. Его соперник с трудом успевал защищаться и пропустил два, хотя и не очень сильных, удара в лицо. И вдруг «Черная маска» поскользнулся. На мгновение, всего лишь на одно мгновение его атака захлебнулась, но и этого времени хватило Триарию на жестокий ответ. «Черная маска» успел отклонить лицо, но при этом маневре несколько потерял в устойчивости и врезавшийся в плечо кулак сбил его с ног. Триарий ждал этого и бросился добивать лежачего. И тут произошло что-то невероятное. Еще в падении забросив за спину руки, «Черная маска» оттолкнулся ими от песка, метнув свое тело вверх и вперед. Сдвоенный удар ногами в корпус, полученный от поверженного соперника, стал для Триария полной неожиданностью. Он отлетел в сторону, а когда снова двинулся вперед, «Черная маска» уже был на ногах.

Триарий опять вернулся к своей излюбленной контратакующей манере, не понимая, что уже обречен: соперник догадался, как надо с ним бороться. «Черная маска» нанес несколько великолепных ударов ногами, которые были искусно отражены Триарием. Но вместо последнего удара ногой, «Черная маска» вонзил сжатые вместе пальцы руки в солнечное сплетение. Триарий буквально зашелся от обрушившейся на его тело боли. Следующим могучим ударом «Черная маска» вышиб из него сознание.

Зрители встретили эту победу с таким ликованием, будто от нее зависели их собственные жизни. Зато «Черная маска» не проявил по этому поводу никаких эмоций. Равнодушно дал судье поднять вверх свою руку, сдержанно обменялся рукопожатием с пришедшим в себя Триарием, холодно поклонился присутствующим.

Викинг задумчиво направился к выходу. В нем с каждой минутой росла уверенность, что ему еще доведется встретиться с этим «масочником». И вовсе не для того, чтобы мирно побеседовать о смысле жизни.

Здание было огромно. Оно напоминало скелет доисторического ящера, вымершего миллионы лет тому назад при до сих пор не выясненных обстоятельствах. Глядя на его титанический, выкрашенный в отвратительно-серый цвет остов, хотелось запеть что-то торжественное и в то же время беспредельно тоскливое. Человек постарше, оказавшись рядом с этим монстром, становился каким-то пришибленным, шел, вжав голову в плечи и пугливо осматриваясь по сторонам. Трудно сказать, что мерещилось ему при этом. Может, люди в штатском или хрустящих кожанках с маузерами на боку, никогда, кстати, в этом здании не работавшие, или разносы в отдельном кабинете, сопровождавшиеся строгим выговором с последним предупреждением. А, может, они физически ощущали флюиды презиравшей человека власти, буквально сочившиеся из всех окон и дверей.

Многое повидало это здание за шестьдесят лет своего существования. Именно здесь координировалась борьба глотовчан с вредителями и врагами народа, в ходе которой исчезли один за другим три первых человека Глотова. Они оказались, соответственно, румынским, итальянским и французским шпионами. Борьбу с отдельными личностями сменила борьба с культом личности. Теперь первые люди Глотова не исчезали, а снимались с высоких постов и публично оплевывались.

Затем наступили годы покоя. Страной управлял быстро впадающий в маразм человек, который умудрялся в одно и то же время быть и отцом своего народа, и верным его сыном. Глотовские вожди задвинули подальше томики Ленина, выставив на первый план гениальную трилогию, только по недоразумению не получившую Нобелевскую премию. Затем поднялась кутерьма, все смешалось в стране Советов. В государстве победила демократия, а у власти остались коммунисты. Только они стали иначе называться и совсем по-другому себя вести. Та энергия, которая раньше уходила на составление липовых отчетов и сводок, теперь направлялась исключительно на личное обогащение.

В жизни здания произошел очередной крутой перелом. И называлось оно теперь не горком партии, а мэрия. Впрочем, обитателями его на три четверти остались бывшие горкомовские работники. Но если в прошлой жизни они были заклятыми врагами капитала, то в нынешней стали его самыми горячими почитателями. И дело было отнюдь не в новом курсе руководства страны, а в банальной алчности.

Внутри здание было отделано с такой роскошью, словно являлось резиденцией правителя одного из арабских эмиратов. Даже отправлению естественных надобностей сопутствовали элементы шикарности: лучшая туалетная бумага, ароматизаторы, стульчаки из ценных пород дерева. Об остальных помещениях здания и говорить нечего. Что ж, начальству виднее, на что тратить средства из городской казны.

Люди, в поисках справедливости сумевшие преодолеть все рогатки и препоны и таки добравшиеся до этого приюта политических проституток, в первые минуты забывали о своих делах и ходили по нему, как по музею, стараясь не трогать руками ни мраморные стены, ни мебель из полированного дуба. Освоившись минут через двадцать, они принимались выискивать на обитых кожей дверях таблички с фамилиями нужных им людей. А найдя, радовались, как дети, и занимали очередь. Бедные посетители. Они не понимали, что на табличках указывалась только предварительная информация: в какие дни и часы принимает нужный тебе начальник. А вот о том, сколько и в какой валюте он принимает за каждую конкретную услугу, не упоминалось ни слова. И бедолага, не сумевший выяснить это по своим собственным каналам, покидал мэрию не солоно хлебавши. Ведь каждый отдел мэрии, на современный лад названный департаментом, имел свою специфику.

Люди бывалые точно знали, что в департаменте связи положительную реакцию вызывают только американские доллары, а в департаменте по делам молодежи не выпендриваются и охотно берут рублями. Не являлось тайной, что главный пожарник города принимает подношения в любой форме — только дай. А глава налогового департамента поначалу был вообще неподкупен, и только страх за жену и двоих детей вынудил его пойти на уступки. Поэтому лишь дельцы, тесно связанные с глотовскими паханами, осмеливались преподносить ему, но не деньги (Боже упаси!), а скромные подарки.

Некоторые департаменты, во многом благодаря стараниям бывшего мэра, были устроены так, чтобы прокормить как можно большее число чиновников. Так, к департаменту инвестиций были присоединены департаменты частного предпринимательства и акционированных предприятий. И если какой-нибудь делец или председатель акционированной компании хотел получить от государства кругленькую сумму в форме субсидий на развитие, то часть этих денег он должен был оставить в своем департаменте, а часть — в департаменте инвестиций.

Классический пример разделения труда демонстрировал жилищный департамент. Его глава имел дело исключительно с солидными людьми, стремившимися за свои деньги построиться в как можно лучшем месте. Таких людей было сравнительно немного, но их стремление дорогого стоило. С простыми людьми, желавшими за счет государства сменить невыносимые жилищные условия на убогие, работал инспектор. Ему, как правило, перепадало помалу, зато часто.

В общем, вопреки утверждениям оптимистов, что честных людей всегда и везде больше, о здании мэрии это можно было сказать только в приемные дни. Ситуация несколько изменилась после выборов глотовцами мэра. Новый глава города, сменивший на этом посту бывшего секретаря горкома, оказался не только порядочным человеком, но и неплохим политиком. Он прекрасно понимал, что лихая атака на плотно сомкнутые ряды взяточников и их сообщников закончится печально, если не летально. И действовал тихой сапой, выбирая очередной жертвой конкретного чиновника и наваливаясь на него всей своей властью. На протяжении нескольких заседаний чиновника разносили в пух и прах за неумение работать и в конце концов снимали. На его место мэр ставил своих людей.

Благодаря этой тактике сменилось руководство нескольких незначительных департаментов. Теперь пришло время сыграть по-крупному. Новой жертвой был избран руководитель глотовской милиции. Слишком вольно, даже по российским меркам, чувствуют себя в городе уголовники: обложили практически всех торговцев, больше половины частных предпринимателей. В свою очередь торговцы, чтобы не прогореть, повышают цены на товары, и в результате получается, что уголовники грабят рядовых граждан, только теперь не прямо, а косвенно. Даже сам начальник милиции или мэр, покупая что-то в «комке» или на рынке, вносят таким образом свой пай в воровской общак. И сколько же можно с этим мириться?

Однако до последнего времени положение начальника милиции казалось достаточно устойчивым. Преступность в городе стабилизировалась и даже немного пошла на спад. Никакой заслуги правоохранительных органов в этом не было. Просто уголовники уже поделили между собой все, что можно, и теперь мирно правили в своих вотчинах. А наступивший мир самым положительным образом сказывался и на служебной характеристике начальника милиции. Формально придраться к нему не было никакой возможности.

И только совсем недавно произошедшие события свидетельствовали о том, что мирное существование преступных группировок нарушилось. Мэр понимал, что разгоравшуюся войну кланов остановить не удастся. Значит, ее следовало использовать хотя бы для того, чтобы в будущем борьбу с преступностью возглавил достойный человек…

— Но ведь двое последних — отпетые уголовники! — возмущенно воскликнул полный мужчина с полковничьими звездочками на погонах.

Мэр решительно махнул рукой, словно отметая возражение начальника милиции как недостойное.

— Повторяю: налицо три убийства. Два из них не раскрыты. Да и насчет первого есть сомнения. Где гарантия, что в убийстве Ревякина не участвовал кто-то третий? Допустим, тот, что убил потом двоих своих сообщников?

— Но данные экспертизы свидетельствуют…

— Ладно, оставим этот спор специалистам. Что-нибудь еще по убийствам у вас есть?

— Да вроде бы все, — облегченно ответил начальник милиции.

— Как все?! — с наигранным изумлением воскликнул мэр. — А два трупа, найденные вчера в кустах на излучине реки? Насколько я знаю, те места еще входят в компетенцию городской милиции.

— Так они, это… В общем нет доказательств насильственной смерти.

— Опять экспертиза? — иронично поинтересовался мэр. — И что она на этот раз утверждает?

— Пока ничего, — неуверенно ответил полковник. — Еще нет окончательного заключения о причинах смерти.

Идя на совет, он был уверен, что никому еще не известно о двух новых смертях. Но оказалось, что у мэра имеются свои источники информации. С этим приходилось считаться. Поэтому полковник перешел к описанию событий, о которых поначалу даже не думал упоминать:

— У заброшенного карьера произошло столкновение соперничающих группировок. В ней принимало участие до десяти человек.

— Какие приняты меры по этому факту?

— Дело в том, что никаких заявлений или сведений о жертвах к нам не поступало. Поэтому нет оснований для начала проведения следствия.

Последние слова мэр решил оставить без комментариев. Поняв это, полковник продолжил:

— Также серьезная стычка произошла в городском сквере. Один из ее участников госпитализирован, но утверждает, что пострадал по собственной неаккуратности.

— Значит, снова никаких мер, — ядовито констатировал мэр. — А может, я просто не в курсе, что вышел новый указ?

— Какой указ?

— О том, что отныне милиция занимается только регистрацией преступлений. А бороться с ними должны, скажем… сами преступники. Может к вам в управление уже пришла такая бумага?

— Да что вы, конечно нет.

— Так почему же вы не занимаетесь своим делом? О том, что произошло преступление, мы можем узнать и из газет. А от милиции мы должны услышать, что оно раскрыто. Понятно?

— Так точно, — механически ответил полковник, в надежде на поддержку обводя взглядом членов совета. Но напрасно. Сообщение о новых стычках преступников, неминуемо ведущих к войне группировок, насторожило добрую половину собравшихся, которые были тесно связаны с людьми Седого или Жереха. Точнее, ввиду специфики своей деятельности, помогали и тем и другим. Теперь чиновники были поставлены перед очень сложным выбором. Как жить дальше? Сделать вид, что ничего не произошло, по-прежнему способствуя и нашим и вашим? Или выполнять просьбы людей одного пахана, скорее всего Седого, по возможности игнорируя представителей другого? А может, временно свернуть свою деятельность, чтобы не попасть в поле зрения органов? Уж они-то начнут землю рыть, если уголовники схлестнутся по-настоящему.

В особенно сложном положении оказался глава департамента частного предпринимательства. Он как раз собирался дать дорогу проекту жереховского протеже, к тому же слегка ущемляющему интересы Седого.

«Уйду к чертовой матери. В отпуск. Или в больницу лягу», — думал он, не обращая внимания на безмолвную мольбу о помощи милицейского начальника.

Остальные потенциальные сообщники тоже молчали, пережевывая собственные мысли — своя рубашка ближе к телу.

— Бомжей, нищих всяких развелось — дышать нечем! — ляпнул вдруг в тишине один из помощников мэра, желая угодить начальству.

— Так не имеем права сажать, если не совершает ничего противозаконного, — попытался оправдаться полковник.

— Похоже, у вас имеется только одно право — регулярно получать зарплату, — подвел итог мэр.

В маленькой клетушке ресторана «Астория» сидели трое молодых, коротко постриженных ребят — музыканты ансамбля. Вообще-то они предпочитали носить длинные волосы, но в самом начале их выступлений в «Астории» к сцене подвалил изрядно нагрузившийся зек и ухватил одного из музыкантов за сплетенные в косичку волосы:

— Видно, не петушили тебя в зоне, фуфло патлатое.

Что означает на блатном жаргоне «петух» музыканты знали и предпочли не доводить до греха собиравшийся в «Астории» устойчивый преступный контингент. В конце концов, за те деньги, что перепадали им от резвящихся уголовников, волосами можно было пожертвовать. На следующий день все они постриглись.

В клетушке клубами поднимался дым. Двое музыкантов курили, третий меланхолично перебирал струны гитары.

— Я сюда шел, — сообщил он, — приятеля встретил. Он свое уже отработал, собрался с друзьями водку пить. Вот я и подумал — что за жизнь такая! Когда нормальные люди работают — ты отдыхаешь, а когда они идут куда-нибудь с девочками расслабиться — пашешь, как лошадь. Просто издевательство какое-то.

— А что ты предлагаешь? Пойти на завод гайки крутить? Так мы этого не умеем. Да там и без нас желающих хватает.

— Да, мужики, хорошо там, где нас нет. А помните, как нам в один вечер полтораста баксов отстегнули? За такие бабки на заводе целый месяц горбатиться надо. И еще не известно, когда заплатят, — резонно заметил третий.

— Когда полтораста, а когда и по мордасам, — по привычке срифмовал парень с гитарой.

Тут он несколько преувеличил. Завсегдатаи «Астории» их пока еще не били. Хотя унижаться перед «самими» приходилось часто.

— Не комплексуй. Мы еще нормально устроились. А каково чувакам, которые по подземным переходам с шапками и гитарами порасселись? Попробовал бы на их месте.

— Просто у «татуированных» какие-то разборки начались. Говорят, недавно так схлестнулись, что жмуриков пачками вывозили.

— А что нам их разборки. У них свое корыто, а у нас — свое, — рассудительно заметил третий, доставая из «дипломата» бутылку водки. Ну-ка, давай законные сто грамм для куража.

Из стоявшего в углу шкафчика были извлечены три стакана. Выпив по одной, музыканты поставили посуду назад вместе с бутылкой. Подождали пару минут, пока по телу не разлилась жгуче-огненная благодать, и двинулись на сцену.

К тому времени зал «Астории» не был заполнен даже наполовину. Завсегдатаи еще не подтянулись, а остальных жителей Глотова, которым толщина кошелька позволяла посещать рестораны, отпугивала мрачная репутация «Астории». Вот и сейчас всего пара столиков оказалась занята случайными посетителями. За одним расположились двое солидных мужчин в возрасте. Они собирались переговорить здесь о делах, но теперь ели молча, стараясь как можно скорее покинуть несимпатичное место. За столиком у окна обосновались парень и две девицы. Одна неприметная, серенькая, как мышка-норушка, вторая — броская шатенка с «плейбоевским» бюстом и огромными, как у стрекозы, глазами. Компания завалилась в «Асторию» уже тепленькой, сожалея о каком-то Чесике, потерявшемся по дороге. Хотя жалеть следовало в первую очередь себя, поскольку им еще предстояло узнать, в какое разбойничье гнездо они угодили.

Как только парень сделал заказ, к их столику подвалил здоровенный детина из тех, с кем не рекомендуется встречаться поздним вечером в темном переулке.

— Слышь, земляк, — предложил он, развалившись на стуле, — поделись телками. Зачем тебе одному столько.

— Я… мы… тут, — пробормотал парень нечто невразумительное. Резкий переход от безмятежного веселья к суровому испытанию на готовность постоять за себя оказал парализующее действие и на тело, и на мысли.

— Чего ты там шепчешь? Не знаешь, которую себе оставить? Так я сам выберу. Или давай их в картишки разыграем.

Детина просто упивался страхом парня. Ему и женщины были нужны постольку-поскольку. Главное — видеть, как боится тебя человек, которому в другой, нормальной жизни, возможно, подчиняются десятки людей. Но сейчас он — ничто, а ты — царь, вольный казнить и миловать, независимый в своих поступках, что бы ни пришло тебе в голову.

— Так как, землячок, добазарились? — детина упер свою подошву в стул парня, едва не прищемив тому гениталии. — Я займусь этой, грудастой, а тебе оставлю остальное.

— Пошли, Лиля, — встала из-за стола «мышка-норушка». — Мы, кажется, попали в дурную компанию.

— Стоять, шкура, — перегнувшись через стол, детина ухватил ее за руку.

— Пусти! — мышка-норушка пронзила его ненавидящим взглядом. Словно кипятком ошпарила. Детина знал, что кроется за таким взглядом — приходилось сталкиваться в свое время. Эта неприметная самочка своего добьется. Если он ее не отпустит — поднимет жуткий крик, если ударит — приведет целое отделение милиции. На любое его действие последует немедленный и решительный ответ. Она не остановится перед тем, чтобы упечь его в тюрьму, несмотря на угрозы многочисленных дружков. Таких девах можно угомонить только двумя способами: убить или оставить в покое. И детина покорно отпустил руку.

Тотчас парень и шатенка стали выбираться из-за стола вслед за своей подругой.

— Бывай, землячок, — не в силах сдержаться детина от души залепил парню по загривку.

Тот от удара налетел на шатенку, они едва удержались на ногах, но возмущаться даже не пытались. Решили, что это не столь уж высокая плата за успешное освобождение.

Несколько обескураженный детина вернулся за свой столик и наплюхал почти полный фужер водки.

— Ну что, Хрящ, пролетел как фанера над Парижем? — не преминули подколоть бедолагу его приятели.

— Да нужны мне эти мокрые курицы. Они с местными телками и рядом не стояли. Захочу… — здесь слова сменились нечленораздельным мычанием, поскольку Хрящ умудрился целиком затолкать в свою пасть бутерброд с икрой. Но все и так поняли, что он хотел сказать.

В «Астории» постоянно присутствовало несколько славных работниц койки и презерватива, которых присылали сюда из борделей, находящихся под «крышей» уголовников. Любой из преступников, культурно отдыхающих в ресторане, мог, если появлялось желание размяться в сексуальном плане.

Сами жрицы порока окрестили эти мероприятия субботниками, поскольку отдаваться приходилось бесплатно, и старались избегать их так же, как венерических заболеваний. Но работа есть работа, со своими плюсами и минусами.

Две едва одетые путаны сидели на коленях «кавалеров», размышляя, что они в результате получат за усердие — какой-нибудь подарок или несколько увесистых оплеух. Хрящ привстал в поисках третьей, дождался, когда она повернется в его сторону и поманил пальцем. Девица пошла без разговоров, словно комнатная собачонка. Немного поколебавшись, Хрящ указал ей на свободный стул, придвинул фужер, закуску.

— Давай, — вместо тоста сказал он, подняв емкость правой рукой, а левой энергично ухватил за бедро шлюшки, словно проверяя, не протез ли.

В ресторан к тому времени подтянулось большинство завсегдатаев. Все выглядело как обычно: тесные, постепенно доходящие до нужного градуса компании, снующие между столиками официанты, относящиеся к клиентам, как к родным, оркестр, вынужденный каждый день играть все те же три-четыре аккорда — но зато с каким чувством! Однако человек знающий легко определил бы: что-то не так. И неделю, и месяц, и три тому назад представители различных группировок нормально общались друг с другом, вспоминали корешей, сидели за одним столом. Чувствовалось, что им нечего делить, каждый имеет свой кусок хлеба.

И вдруг все круто изменилось. Никаких общих посиделок и воспоминаний о совместном небе в клеточку. Разделявший столики проход от двери в зал до сцены в этот вечер стал фронтовой полосой. По одну его сторону засели люди Жереха, по другую — братва Седого. Пока все выглядело тихо-мирно, но с каждым добавленным градусом жесты становились агрессивнее, взгляды — злее. Не хватало самой малости, какой-нибудь зацепки, ухватившись за которую можно было бы развернуться во всю мощь.

— Ты че уставился? — гаркнул Хрящ, заметив взгляд из-за «линии фронта», сфокусировавшийся на его подружке.

— Больной в натуре, — несколько громковато заметил «наблюдатель». — Из-за шалавы хай поднимает.

— Побазарь еще — сам будешь всю жизнь на аптеку работать, — мрачно пообещал Хрящ.

— Смотри, как бы тебе рога не поотшибали, сучий потрох.

— Ах ты, козлина! — Хрящ одним броском оказался на «нейтральной полосе».

Его противник и не подумал подниматься с насиженного места. Он уже подготовился к достойной встрече — рука с зажатой в ней вилкой была как бы невзначай закинута за спинку стула. Но «наблюдатель» просчитался. Хрящ не стал хватать его за грудки и вообще сближаться на расстояние ближнего боя. Могучий удар ногой опрокинул стул вместе с сидящим на нем обидчиком. Находившиеся с ним за одним столиком немедленно вскочили, чтобы заступиться за своего кореша. Хрящ без церемоний закатил ближайшему от него заступнику в узкий лоб. Того отбросило назад, и он заскользил по полированной поверхности стола стриженым затылком, смахивая посуду. Хрящ не стал дожидаться, пока его возьмут в клещи, и, преследуемый тремя мужиками, в том числе и очухавшимся «наблюдателем», отступил на «свою территорию».

Здесь к нему на помощь пришли несколько корешей-жереховцев. В ответ со своих мест повскакивали урки Седого.

— Мочи козлов! — разнеслось далеко за пределы зала.

Озлобленность подстегивала обе стороны поскорее схлестнуться в ближнем бою. Лишь несколько человек сообразило метнуть стулья и другие тяжелые предметы в плотные ряды врага, пока баталия не рассыпалась на отдельные поединки. Тут и там взметнулись в воздух бутылки, чтобы посостязаться в прочности с буйными уголовными головушками. Судя по раздавшемуся отовсюду звону, в этом соревновании у бутылок с самого начала не было никаких шансов. Хрящ, оказавшись один на один с весьма субтильным хмырем, врезал ему под дых и попытался ухватить скрючившегося в три погибели «седовца» за коротко стриженые волосы. Ничего не вышло. Тогда Хрящ довольно ловко вцепился в оттопыренные уши и принялся гвоздить мерзкую физиономию о столик. Но как следует отвести душу за столь увлекательным занятием ему не дали. Незнакомый парень с бутылочной «розочкой» в руке, приближавшийся с недвусмысленными намерениями, сломал Хрящу весь кайф. Он оставил в покое уши своей жертвы и пошарил глазами в поисках хоть какого-нибудь оружия…

Бой обещал стать грандиозным. С самого начала он поражал количеством бойцов и неуемной жаждой борьбы практически у каждого из них. Но первые минуты получились довольно сумбурными. В общей куче даже самые умелые не имели особых преимуществ, а верх одерживали благодаря везению или случайно оказавшись в выгодной позиции.

Затем клубок распался, оставив после себя кучу ломаной мебели и несколько неподвижно лежащих тел. Битва приняла более осмысленный характер, зубодробительные удары часто натыкались на блок или разгоняли в разные стороны проспиртованный воздух. Противники получили время прощупать слабые стороны друг друга и тот, кто в этом преуспевал, как правило, торжествовал победу…

Парень был пониже Хряща, поэтому, чтобы ткнуть «розочку» в лицо или шею, ему приходилось тянуться. А о других уязвимых местах он даже не думал. Однообразные действия атакующих значительно облегчают защиту. Эту истину Хрящ усвоил на практике еще в детстве, во время отчаянных уличных драк. А парень, сосредоточивший все свое внимание на лице противника, видимо забыл о существовании у него других частей тела. Хрящ не замедлил этим воспользоваться. Отбив в очередной раз метнувшуюся к лицу «розочку» левой рукой, твердым, как лошадиное копыто, кулаком правой он приложился к подбородку парня, поменяв местами верхнюю и нижнюю челюсти. Мимоходом отметив, что оба поверженных им противника улеглись буквально бок о бок, Хрящ стал высматривать новую жертву…

Одним своим крылом поле боя докатилось до сцены. Прижавшись к стене, музыканты с ужасом следили за схваткой озверевших уголовников. Вдруг один из бойцов вскочил на сцену и бросился к музыкантам.

— Дай сюда! — сорвал он со стоявшего ближе к нему парня электрогитару, ловко перехватил за гриф и взмахнул над головой.

Возникшая картинка заставляла вспомнить любимую присказку рок-н-рольщиков семидесятых:

— Кто сказал, что гитара не ударный инструмент!

«Гитарист» прямо со сцены попытался достать особо не понравившуюся ему голову. С третьей попытки это удалось. На пол улеглось еще одно бесчувственное тело.

Шикарно обставленный зал на глазах превращался в черт знает что. Любой шаг сражающихся сопровождался хрустом битого стекла, каждый прицельный удар рикошетом бил по карману владельца. В пылу схватки дерущиеся исхитрились высадить толстенное стекло четырехсотлитрового аквариума, и теперь в лужицах воды неуклюже кувыркались пузатые золотые рыбки…

Хрящ, подхватив с пола оброненный кем-то нож, отбивался сразу от двух нападающих. Одному он уже зацепил руку и надеялся, что второму не удастся так легко отделаться. Да и первого хотелось бы отделать посерьезнее. Хрящ поудобнее ухватился за рукоятку, выбирая момент для атаки. И тут он услышал вой милицейских сирен. Судя по начавшемуся за окном концерту по заявкам неизвестного, позвонившего по «02», у «Астории» собрался чуть ли не весь подвижной состав глотовской милиции. Хрящ вопросительно посмотрел на парней.

— Ща Ильи Муровцы нагрянут. Надо сматываться, — ответил на его безмолвный вопрос один из них и повернул к служебному входу.

— Не туда! — заорал Хрящ, бросаясь к кабинету администратора.

Окна кабинета, насколько знал Хрящ, выходили во двор. В ресторанном зале с той стороны была глухая стена. Значит, вряд ли милиция выставит там серьезное оцепление.

— Сидеть, сука! — приказал Хрящ находившейся в комнате женщине и метнулся к окну.

Тем временем в зале произошло событие, полностью подтвердившее его опасения. Несколько уголовников попытались уйти через служебный вход, но первый из них, едва открыв дверь, отлетел назад, взвыв от боли. Уж что-что, а бить сотрудники милиции любят, а некоторые даже и умеют.

Окно было закрыто. Ломая ногти, Хрящ принялся рвать шпингалеты. Дышавший ему в спину парень, чересчур быстро потерявший терпение, схватил стул и с размаха врезал по стеклу. Во все стороны полетели осколки.

— Менты сбегутся, козел! — злобно прошипел Хрящ, но парень уже сиганул в разбитое окно.

Хрящ тут же последовал за ним. До земли было метра два, не больше. Хрящ удачно приземлился, но выпрямившись, заметил, что парня уже оседлали два мента. Им на помощь спешил третий. Сбоку тоже слышался топот. В два прыжка оказавшись рядом с бегущим милиционером, Хрящ врезал ему по печени. Не ожидавший подобной наглости мент удивленно хрюкнул и обмяк. Хрящ со всех ног бросился к знакомой подворотне.

— Стой, стрелять буду! — донеслось до него.

«Стреляй, все равно не попадешь», — подумал Хрящ и, как оказалось, был прав…

Седой отодвинулся от стола, посмотрел на подошедшего Кощея. У того заметно выпирал животик, выглядевший несколько противоестественно на фоне общей худобы.

«Ишь, брюхо накатал. Небось уже и забыл, когда сам ходил на дело», — иронично, но без злобы подумал Седой.

Он посмотрел на Жереха. В глазах у того бегали озорные искорки. Видимо, оба пахана подумали об одном и том же. А ведь всего пару часов тому назад им было не до смеха. Слишком серьезное предстояло разбирательство.

Встреча состоялась по инициативе Жереха, сообразившего, что дальнейшее промедление смерти подобно. Он бы явился не нее и раньше, если бы не угрозы, сорвавшиеся с языка Седого в ресторане. Он даже согласился провести ее на территории Кощея, который, как вор в законе, мог гарантировать безопасность обоих паханов. Но все, и Жерех в том числе, знали, что Кощей находится в полной зависимости от Седого и подчинится любому его требованию. Тем не менее Жерех пошел на это. У него имелись убедительные доказательства того, что он не трогал людей Седого.

Но и Седой явился на встречу не с пустыми руками. Обмозговав собранную его людьми информацию, пахан пришел к выводу, что их подставили и несколькими продуманными ходами едва не столкнули лбами. Сначала он решил, что это проделки Кощея, но, трезво оценив ситуацию, понял, что ошибается. Кощей просто не мог втайне провернуть такую аферу. Да и не столь он наивен, чтобы рассчитывать в случае гибели одного из паханов занять его место. Правда, Кощеем могла двигать жажда не власти, а мести. Но дело в том, что ни один из авторитетов не давал ему серьезного повода для этого.

Но вот у кого-то другого, по мнению Седого, причины для мести нашлись. И расправиться он решил с Жерехом. Потому что только умный человек мог задумать и осуществить такой великолепный план. А умный человек должен был понимать, что Седой неизмеримо сильнее и победит, несомненно, он. Все разборки нового времени заканчивались тем, что проигравший отправлялся туда, где не было ни насильников, ни убийц, ни воров в законе, а сроки, отмеряемые высшим судьей, растягивались на тысячелетия. Следовательно, надо искать человека, которому Жерех когда-то сильно насолил. Возможно, среди его ближайшего окружения.

Поскольку Седой отвечал за порядок в городе, он откровенно высказал Жереху свои соображения. Тот подумал несколько минут, затем в сомнении покачал головой:

— Слишком сложно. Проще грохнуть — и все дела.

— Ему надо замочить тебя так, чтобы никто не видел и даже подумать на него не мог. У кого есть такая возможность?

— Может, у Монаха? — неуверенно предположил Жерех. — Хотя, когда мы с глазу на глаз базарим, у дверей охранники стоят. Даже если он меня на перо поставит, они потом все поймут. А если начнет из пушки палить — сразу сбегутся.

— Вот видишь, мочить тебя — дело рисковое. Вот он и решил заставить сделать это меня.

— Кто — он? — не подумавши ляпнул Жерех.

— А это уже твоя проблема — выяснить, кто у тебя такими делами занимается.

Жерех, насупившись, облокотился на край стола:

— А если это кто-то из твоих волну гонит? — наконец, решившись, выдавил он. — Своих-то я всех знаю.

Мысленно Седой согласился, что в этих словах есть резон. Оба они подбирали людей, прежде всего, исходя из личной преданности. И, приближая нужного человека, Седой меньше всего интересовался, были ли у того конфликты с Жерехом. И если, допустим, в его окружении оказался такой человек, он мог воспользоваться тем, что паханы поменялись ролями. Выждал какое-то время, разработал план и начал действовать. Все выглядело очень логично, и Седой решил немедленно этим заняться. Но Жереху сказал совсем другое:

— Мои люди делом заняты, им некогда братву мочить. Ты давай сначала у себя пошурши как следует.

— Хорошо, — вроде бы согласился Жерех, но было заметно, что он категорически не согласен со словами Седого, и поэтому не желая так просто уступать, заявил: — А если это коммерсанты нам подлянку заделали? Мы же их прессуем по-черному. Вот они и решили помочь нам перемочить друг дружку, чтобы бабки не отстегивать.

Седой снисходительно улыбнулся. Жерех еще раз показал, насколько отстал он от современной жизни.

— Эти шакалы способны только урвать на халяву. Они, чтобы конкурента уделать, «мокрушников» на стороне покупают. На такое серьезное дело коммерсанты даже из-за всех своих бабок не пойдут. Лучше еще наворуют. Нет, это кто-то из своих так лихо орудует.

Последняя фраза была сказана не терпящим возражений тоном. Седой четко дал понять, что дискуссия на эту тему закрыта окончательно и бесповоротно. Безошибочно уловив интонацию, Кощей засуетился.

Видя, как на стол одно за другим ставятся изысканные кушанья, Жерех недовольно поморщился. Все-таки вором в законе он стал давно, старые нормы поведения законников усвоил крепко — не выдрать, а одно из основных правил требовало жить достаточно скромно, не роскошествуя. Потому и в еде Жерех предпочитал сытную простоту: картошечку, капустку соленую, сало и, конечно же, водочку под это дело.

Зато Седой поглядывал на заставленный деликатесами стол с явным одобрением. Заметив это, Кощей заявил:

— Я, оказывается, с детства любил вкусно похавать. А узнал об этом только сейчас, раньше Советская власть не давала.

Эти вроде бы безобидные слова еще больше усилили раздражение Жереха.

— Когда найду тех гадов, что нам мочилово подстроили, кожу с живых сдеру, — злобно пообещал он.

Седой разочарованно вздохнул. Он подумал, что это будет слишком легкой смертью для неизвестных «мокроделов».

Однокомнатная квартира Белова давала наглядное представление о том, как живут многие российские коммерсанты, не имеющие папу — бывшего высокопоставленного чиновника или брата-рецидивиста. Она была уставлена новой мебелью, добротной, но не более того. Такую мебель имел возможность приобрести почти каждый гражданин бывшего Союза. Правда, для этого ему приходилось несколько лет ждать своей очереди, а в день покупки еще до рассвета бежать в магазин, писать на руке жирным фломастером свой порядковый номер, ругаться с окружающими, переплачивать грузчикам и униженно объяснять на работе причину опоздания.

Теперь вместо всего этого требовались только деньги, дефицит которых заменил в России все остальные дефициты.

Викинг окинул взглядом отечественный стереопроигрыватель, телевизор «Рубин» не самого последнего поколения и окончательно убедился, что дело Белова живет, но отнюдь не процветает. Стоявший рядом Георгий подтвердил это предположение:

— Сам понимаешь, денег из воздуха не делаю, сколько произведу, столько и получу, поэтому на арабскую роскошь рассчитывать не приходится… Да ты садись, мебель для того и сделана.

Сначала Викинг уселся в кресло, но оно оказалось слишком мягким — засасывало, словно зыбучие пески, и предназначалось для послеобеденного отращивания накоплений перед экраном телевизора. Викинг немедленно перебрался на стул.

— Шум идет по городу. Говорят, местные авторитеты решили заранее о дальнейшем устройстве своих людей побеспокоиться — закупили солидный участок на кладбище. А с одним моим знакомым вообще небывалое произошло. К нему обещали прийти за деньгами. Вот уже три дня прошло, все сроки вышли, а их все нету и нету. Забыли, ты представляешь, забыли о плате за «крышу», — радостно сообщил Белов.

— Это склероз, — заметил Викинг. — Но ранняя стадия. Если как следует не закрепить, быстро пройдет.

— Так, значит, паханы не ошиблись насчет мест на кладбище?

— А здесь вообще невозможно ошибиться. Это как раз одна из тех немногих вещей, без которых не обойтись ни одному человеку, — философски отреагировал Викинг.

Он прекрасно понимал, чего добивается приятель. Белов хотел выяснить, имеет ли Викинг отношение к развернувшимся в городе событиям. И если да, то каковы его дальнейшие планы, есть ли в них место Белову, или ему по-прежнему отводится исключительно роль финансиста. Несомненно, Георгий собирался помогать Викингу не только деньгами. Ведь Белов по простоте душевной наивно полагал, что именно он толкнул Глеба на войну с уголовниками, не подозревая, что тот руководствовался несколько иными соображениями. Посвящать в свои дела Белова Викинг не собирался. Георгий, конечно, хороший человек, но боец из него, как из дерьма — пуля. А помощников другого рода Викингу не требовалось.

Но Георгий не унимался, норовя выцарапать из Глеба хоть какую-то информацию. Теперь он зашел с другой стороны, пытаясь задеть самолюбие Викинга и таким образом вызвать его на откровенный разговор:

— Знающие люди утверждают, что это паханы между собой сцепились, делят сферы влияния. Как только окончательно разберутся, все пойдет по-старому.

Викинг не хуже Белова знал о том, что говорят знающие люди. И разубеждать приятеля, бить себя кулаком в грудь и кричать, мол, это я им, козлам, устроил веселую жизнь, не собирался. Вместо этого он заметил:

— Вот и хорошо. Может, хоть они перебьют друг друга, если власть не способна. Я вообще не понимаю, как может общество мириться с преступностью. Как может выпускать на свободу рецидивистов. Ведь, по сути, они все убийцы. Тот же квартирный вор. Скажем, он утащил вещи, для покупки которых хозяева вкалывали целый год. То есть отнял год жизни каждого из них. Прибавь нервные расстройства, а то и инфаркты, которые случаются у ограбленных людей, и получится, что каждая кража обходится пострадавшим в три-четыре года жизни. Значит, вор, совершивший двадцать краж, отнял у людей целую жизнь. Он убийца. Зачем же позволять им жить среди нормальных людей? Догадался же Хрущев сажать уголовных авторитетов в особые тюрьмы, где не было ни «мужиков», ни «пахарей», и паханам некого было обирать, заставлять работать. Кроме самих себя. Вот и сейчас поселить бы их всех вместе, и пусть живут, как хотят. Россия большая, места всем хватит.

Белов не поддержал философствований Викинга. Будучи человеком неглупым, он уже понял, что если у Глеба и есть какие-то серьезные дела, посвящать в них он никого не собирается. Но, со своей стороны, решил сообщать Викингу любую информацию, которая могла бы ему помочь.

— Да, вчера еще один слушок прошел. Будто авторитеты между собой мирно договорились, и теперь никакой войны группировок не предвидится. По-моему, похоже на правду.

«Не просто похоже, а так оно и есть», — подумал про себя Викинг. Он с самого начала прекрасно понимал, что не сумеет вечно водить за нос уголовников. Весь расчет строился на том, чтобы спровоцировать короткую, но кровопролитную войну. Увы, добиться удалось только нескольких стычек с минимумом жертв. Теперь приходилось срочно менять тактику борьбы, придумывать новые, неожиданные ходы. Но неприятнее всего поразило то, как быстро бизнесмены узнали о последних событиях в уголовном мире. Не было никаких сомнений, что в обратную сторону информация просачивается еще быстрее. Значит, он принял правильное решение: Белову нельзя даже намекать о той беспощадной войне, которую он объявил глотовским паханам.

— Слышь, Жора, я смотрю, у тебя сегодня все новости на одну тему — криминальную.

— А как иначе? Если сейчас у обычного российского человека главная задача — выжить, то у русского бизнесмена — остаться в живых. То есть зарабатывать мы уже научились, безропотно отдавать — тоже, а вот безошибочно определить, тому ли отдал, получается не всегда. Сейчас это главное коммерческое искусство. Что обидно — за чужие грехи отдуваемся. За тех, кто двадцать лет тому назад подпольные цеха организовывал и поэтому был вынужден не только местное начальство кормить, но и с уголовниками делиться. За ловкачей, которые национальное достояние по бревнышку раскатывали да за границу сплавляли. Вот потому преступники и смотрят теперь на каждого бизнесмена, как на что-то скрывающего от государства вора, а значит, свою дойную корову. И убедить их в обратном возможно лишь с помощью внезапного термоядерного удара.

— Ладно, что это мы сегодня все о грустном. Угостил бы лучше чаем.

— А может…

— Только чаем. «Может» отложим до другого раза.

Сидевший напротив Седого молодой человек являлся милицейским осведомителем. Пахан прекрасно знал об этом и ничего не имел против, поскольку главнейшей и чуть ли не единственной задачей осведомителя была бесперебойная связь между Седым и милицейским начальником. Из-за старых дел осведомитель был кровно заинтересован в благополучии как пахана, так и полковника, и поэтому полностью устраивал их обоих.

— Больно много жмуриков вы на начальника в последнее время повесили. Теперь его в большом доме прессуют как последнего фраера, — своими словами передавал молодой человек речь полковника. — Он пока отбился, но просит вас на время пушкам работы не давать. И еще. Слишком много развелось в городе всяких бомжей, попрошаек. От них надо избавиться и как можно скорее. Тогда и начальнику в большом доме послабление будет.

— Это все? — спросил Седой, когда парень замер в молчании.

Заметив утвердительный кивок, жестом указал осведомителю на дверь и задумался. После тех неприятностей, что обрушились на начальника милиции, следовало всеми способами вернуть ему утраченные позиции и восстановить добрые отношения, поскольку полковник наверняка очень зол на Седого из-за последних событий. Если кому-то из городского начальства мозолят глаза бомжи — можно убрать, нет вопросов. Правда само по себе это занятие не из приятных. Может, большую часть хлопот по благоустройству города переложить на плечи Жереха? И вообще, стоит подумать, как лучше справиться с этой работенкой.

Через час у Седого собрались его ближайшие помощники.

— Тоже мне проблема, — фыркнул, узнав в чем дело, Боцман. — Отловить десяток жлобов и сказать, чтоб сматывали из города. И пусть передадут остальным: кто останется, на нож поставим.

— А если не уйдут? — поинтересовался Крест.

— Одного мочканем — остальных как ветром сдует.

— Так нельзя же мочить! — чуть ли не простонал Седой. — Во всяком случае явно. А мочить втихаря бессмысленно.

— Тогда отделать несколько человек для примера, — Ворон неловко шевельнул перевязанным плечом и сморщился от боли.

— Можно подумать, они из-за такой чепухи разбегутся, — усмехнулся Угол.

— Надо добре вломить, чтобы повторять не надо было, — поддержал Ворона Боцман.

— А, может, с ними по-хорошему? — предложил Угол.

— Как это? — удивленно спросили сразу несколько человек.

— Очень просто. Посадить в машины и отправить в теплые края позагорать на солнышке.

— Надо же, у Угла кони начались, — озадачено сказал Крест.

— Сейчас на Кавказе сплошная разруха. Чечня вообще в развалинах лежит. А работать некому. Кавказцам некогда такими пустяками заниматься. Им стрелять и торговать надо. Большинство русских оттуда уехало. Значит, рабочих рук катастрофически не хватает и они в цене. Поэтому не гнать бомжей надо, а собрать в кучу и сдать «зверям», — по деловому подходу к вопросу чувствовалось, что Угол немало лет отдал хозяйственной работе.

— Много эти уроды наработают, — саркастически заметил Боцман.

— А это уже не наши проблемы, — спокойно парировал Угол. — Но вообще-то, если на цепь посадить и каждое утро вместо завтрака плетьми угощать — дадут фору любому стахановцу. Это я к тому, что не стоит продавать слишком дешево.

— А ты знаешь, кому? — деловито поинтересовался Крест.

— Я знаю, — неожиданно вмешался Седой. — Думаю, Черкес возьмет их всех оптом. Он уже занимался такими делами и, говорят, жив-здоров и на свободе.

— Я тоже знаю Черкеса. Он всегда старается урвать слишком много, — напомнил Крест.

— Так может ты сам повезешь их на Кавказ? Или хочешь, чтобы я это сделал? — вспылил Седой. — Короче, я выстегиваю Черкеса, договариваюсь о цене, и начинаем чистить город. Кстати, свяжись с Жерехом, пусть он своих людей подбросит. Мы же с ним теперь партнеры, — две последние фразы адресовались Кресту.

Но с Черкесом уголовники в конце концов решили не связываться. Подвела его, как и предупреждал Крест, жадность. Хотел получить свой товар почти даром и чуть ли не с доставкой на дом. А того не учел, живоглот, что спрос на белых рабов по обе стороны Кавказского хребта резко увеличился, а значит, появились желающие заняться столь перспективным бизнесом. Звали нового партнера Седого Фурул. Был он невысокого роста, не в меру толст и с первого взгляда напоминал добродушного подсвинка средней упитанности. Но маленькие глазки из-под безразмерных бровей поблескивали так остервенело, что это наводило на мысль о каком-то хищнике, питающемся падалью, например, гиене.

Фурул соглашался не только уплатить хорошую цену за работоспособных бомжей, но заодно прихватить всех стариков и калек.

— Если собак человеческим мясом кормить, они злее становятся, пояснил кавказец, и было непонятно, шутит он или говорит серьезно.

— Так как мы делим дорогу? — еще раз уточнил Седой.

— Ваше дело довезти товар до Элисты. Оттуда у меня дорога накатанная, сложностей не предвидится. Да и у тебя проблем быть не должно. Хорошее дело делаем, слушай. Местные власти рады, что от воришек и попрошаек их освобождаем. Мои единоверцы довольны, потому что каждая пара рабочих рук на счету. Даже таких. Зато с ними управляться — одно удовольствие. Чача и плеть — больше ничего не надо. Утром плеть, вечером чача. Главное, понимаешь, не перепутать, что когда.

Операцию начали ранним утром. Уголовники хорошо знали места массового ночлега бомжей. Брать их выехало несколько групп, каждая со специально оборудованным фургоном. Хрящ и еще десяток боевиков отправились к заброшенному двухэтажному зданию. Ввиду аварийного состояния, жильцов давным-давно выселили, а снести его забыли. Бомжи такую забывчивость властей приняли с чувством глубокого удовлетворения. Крыша и стены в какой-то мере спасали от сюрпризов погоды, а возможность погибнуть под обломками рухнувшего здания их не пугала.

Пятеро уголовников оцепили здание, остальные ринулись внутрь. Хрящу повезло. В первой же квартире он наткнулся на дружный коллектив представителей отвергнутой части общества. Увернувшись во что попало, городские парии вповалку лежали на полу. Несколько водочных бутылок и множество флаконов из-под дешевой парфюмерии свидетельствовали о том, что каждый человек в нашей стране имеет право на праздник.

— Встать, падлы! — львиный рык Хряща пробудил временных хозяев помещения от беспечного сна.

Один, самый шустрый, рванулся к окну, но Хрящ, ожидавший чего-то подобного, перехватил спринтера и свалил на пол безжалостным ударом, после чего пару раз расчетливо прошелся ногами по почкам.

— Мы не менты — фа-фа, ля-ля с вами не будем. Делать, что говорят, иначе пришью на месте, — для большей убедительности Хрящ вытащил на свет божий пистолет. — Усекли?

Вместо ответа бомжи покорно собрались в кучу и ждали дальнейших указаний. Удивительное дело — погибнуть в развалинах не боялись, а вот нарваться на пулю ни один не захотел.

В комнату ввалился еще один боевик, волоча за шиворот бомжа и бомжиху средних лет.

— Сношались, козлы вонючие, — с заметным удивлением сообщил он. Как это только у мужика встал, если от бабы смердит, как от помойки.

— Принюхался, — равнодушно заметил Хрящ и скомандовал переминавшимся с ноги на ногу оборванцам: — Вперед, падаль.

Изгоев общества запихали в фургон. На этом утренняя часть работы закончилась.

Однако большинство бомжей ночевало в гордом одиночестве в подвалах, на чердаках, в котельнях — да мало ли мест может приглянуться вконец одичавшему человеку. На таких приходилось охотиться поодиночке и в очень неудобное время — днем.

Хрящ носился по городу на «москвиче-«каблучке», методично осматривая подземные переходы. В фургоне уже сидело несколько ободранных мужиков, и Хрящ присмотрел для них особь противоположного пола.

— Пошли со мной, курва, — приказал он сидевшей на ступеньках женщине неопределенного возраста с трогательной табличкой на груди «Падайте бесногому инволиду».

— Как же я пойду, касатик, если у меня ног нет.

— Если ты, сука, сейчас не встанешь, я тебе их в натуре поотрываю, — злобно пообещал Хрящ.

Женщина тяжело вздохнула, сгребла в кучу милостыню, сняла с груди табличку и неохотно встала. С ногами у нее действительно все было в порядке. Хрящ пошел за ней, отрывистыми командами наставляя на путь истинный. Он уже изрядно вымотался за день, а вечером предстояло еще одно мероприятие.

Зал ожидания глотовского вокзала давно превратился в место массового гуляния бомжующего элемента. Бомжи подтягивались сюда ближе к вечеру, раскладывали по скамьям выпивку и немудреную закуску и, изрядно потеснив транзитных пассажиров, устраивали свой незамысловатый праздник жизни. Взаимоотношение бомжей со стражами порядка напоминало игру, приятную во всех отношениях. Время от времени их хватали, сажали в кутузку, где слегка подкармливали и приводили в божеский вид. Затем, ввиду отсутствия подходящей статьи, бомжей отпускали на волю, где те быстренько опускались до необходимого в их обществе уровня.

В этот вечер бомжей в зале ожидания собралось меньше обычного. Одних уже схватили, других спугнули тревожные слухи. Но и меньшим числом они умело взяли власть в свои руки. Бомжи по-хозяйски разгуливали по залу, задирая одиноких мужчин и прикалываясь к не успевшим уйти женщинам.

Вдруг в зал ворвалась группа спортивных молодых людей с дубинками в руках.

— Бей вонючек! — азартно прокричал один из них, загрев дубинкой по хребту ближайшего к нему оборванца.

Внезапность нападения оказалась мощным деморализующим фактором. Бомжи даже не думали защищаться — они только уворачивались от ударов, пока один из них не вспомнил про черный ход. Уцелевшие бомжи ринулись в спасительную дверь. Парни не пытались их преследовать. Они и добивались того, чтобы бомжи пошли черным ходом, у которого уже ждал крытый грузовик и несколько могучих встречающих…

— Что за шум? — поинтересовался Крест, захлопнув «Вольво» и направляясь к фургону.

— Да какой-то клоун требует, чтобы немедленно вызвали начальство, иначе ему на работе прогул запишут, — равнодушно ответил охранник.

— Какая работа, чье начальство? — удивленно пожал плечами Крест, о уже через минуту обо всем догадался.

— Ну-ка, притащите мне этого крикуна, — приказал он.

Тот оказался затрапезным мужиком с сизым носом давнего алкаша, одетым в замызганное рванье, которое нормальный хозяин постеснялся бы одеть даже на огородное путало.

— Я ж, понимаешь, здоровье подправил после вчерашнего, иду себе на работу. Тут какие-то жлобы налетели, руки за спину — и в воронок.

— Какой воронок, пьянь дешевая! — едва не взорвался Крест, но вместо этого приказал своим подручным: — Отпустите немедленно. Не хватало еще, чтобы на нас похищение человека повесили.

Оскорбленный в лучших чувствах пролетарий, что-то недовольно бормоча, удалился. Вместо него к фургону потянулась последняя партия живого товара.

— Нос! — помимо воли воскликнул Крест, увидев в толпе знакомое лицо.

Мужчина остановился. Да, это действительно был Нос, по пьянке пырнувший ножом соседа и схлопотавший за это три года. Большую часть срока он провел в одной камере с Крестом.

— Как же тебя так угораздило? — спросил Крест, со смешанным чувством жалости и отвращения разглядывая бывшего кореша.

— Так ведь у зеков все, как у остальных. Раньше всем хватало худо-бедно из «общака» прокормиться, а теперь одни дворцы себе строят, а другие на помойках ковыряются.

Крест промолчал. Какое-то странное, казалось, давным-давно изжитое чувство шевельнулось в его душе. Правда, Крест не помнил, как это чувство называется.

Нос, неловко потоптавшись, отошел в сторону.

— Что с ним делать? — поинтересовался видевший эту сцену охранник.

Обмякшие на несколько секунд черты лица авторитета вновь собрались в жестокую маску.

— А то ты не знаешь. То же, что и с остальными, — строго бросил Крест и зашагал к машине.

Главная государственная торговая точка Глотова, которую сравнительно недавно поголовно все горожане пренебрежительно называли базаром, а нынче величали рынком, всегда являлась золотым дном для проходимцев любых мастей и калибров. Конечно, здесь, в отличие от знаменитого Привоза, нельзя было купить все, что душе угодно: хоть нейтронную бомбу, но кое-что примечательное тоже встречалось.

Внешне рынок выглядел довольно затрапезно. Кроме выделяющегося своей основательностью административного здания на его территории располагалось несколько неказистых павильонов. Все остальное пространство было исчерчено ровными рядами крытых и открытых прилавков, на которых грудами лежали фрукты, овощи, зелень, прочие дары природы, а в последнее время — разнообразные промтовары, которых роднило одно: полное отсутствие качества.

Несмотря на индивидуальный характер торговли, рынком всегда кормились многие государственные чиновники. Еще в период царствования генсеков место директора стоило несколько десятков тысяч рублей, которые распределялись среди нужных должностных лиц. Затраты окупались быстро, поскольку стовосьмидесятирублевая директорская зарплата являлась самым смешным из всех источников дохода. Когда во времена Андропова таки арестовали одного директора рынка, при обыске был обнаружен засунутый в полиэтиленовый пакет бумажный сверток.

— Что здесь? — требовательно спросил следователь.

В ответ директор лишь пожал плечами. Сверток немедленно развернули. В нем оказалось тридцать тысяч рублей — по тем временам стоимость трех дорогих автомобилей.

— Ну надо же! — в голосе директора слышалось искреннее недоумение, — а я об этих деньгах совсем забыл.

Конечно, кроме дирекции с рынка кормились и обычные преступники: карманники, мошенники, вымогатели. Но сферы деятельности были строго разграничены. Администрация рынка во главе с директором активно общипывала продавцов, щедро делясь награбленным с нужными людьми в городском руководстве, начальником местного отделения милиции и представителями санэпидстанции. Воры всеми возможными способами пытались поживиться за счет многочисленных покупателей и просто зевак, лишь изредка обворовывая самых неосторожных продавцов.

Только однажды беспредельно наглый громила по кличке «Серый» решил «помочь» администрации опустошать карманы торговцев, затребовав по червонцу в день с каждого рабочего места. Торговцы немедленно направили своих представителей к директору. Тот сначала удивился столь беспримерной наглости, а затем попытался договориться с зарвавшимся громилой по-хорошему. Но Серого интересовали не аргументы, пусть самые разумные, а деньги. Поэтому он послал директора в хорошо известном каждому русскому человеку направлении, добавив, что в следующий раз набьет морду.

Директор не стал продолжать бесполезную дискуссию и немедленно связался со своим другом из отделения милиции. Мент поступил мудро. Поскольку на Серого и его подручных у органов ничего не было, он отловил нескольких самых заметных из ошивавшихся на рынке уголовников и приволок их в отделение. Здесь начальник коротко, но доходчиво объяснил уркам, какое будущее их ожидает, если они не разберутся с зарвавшимся Серым. Уголовники поблагодарили милиционера за своевременное предупреждение, пожелали ему доброго здоровья и ушли. В тот же вечер Серый угодил в больницу с несколькими переломами, а его кореши моментально разбежались.

С тех пор в течение долгого времени никто не мешал дирекции рынка заниматься своим делом. Даже Жерех какое-то время предпочитал не связываться с ней. Но вот уголовники набрали силу. К тому же покупатель стал уходить из государственных магазинов, предпочитая приобретать более дешевые вещи в комках и, особенно, на рынке. Наконец, до Жереха дошла информация, что ежемесячно каждый житель Глотова оставляет на рынке в среднем от пятнадцати до двадцати долларов, причем, эта сумма постоянно растет. Прикинув, какая часть из этих денег перепадает рыночному начальству, Жерех понял, что пора брать это дело в свои руки. Власть на рынке он захватил виртуозно — большевики могли бы позавидовать. Обезвредив двух телохранителей, боевики затолкали директора в его же авто и доставили к Жереху.

Пахан сразу взял быка за рога, изложив свой план раздела рынка, по ходу сожалея, что некоторые люди, занимая столь рискованные должности, решаются обзаводиться семьей и детьми. По новому плану практически все теневые доходы от торговли шли в карман уголовникам. Директору оставались лишь жалкие объедки с уголовного стола. И было бы глупо спорить. Жерех одним ходом убедительно доказал директору, что если уголовники захотят, ни его, ни семью не спасет никакая охрана. Таким образом, впервые за всю историю, контроль над рынком оказался в руках у одного хозяина. Правда, Жерех недолго радовался столь удачному приобретению. Вместе с городом доходное место перешло к Седому. Впрочем, ни для торговцев, ни для покупателей, ни для властей последнее не имело никакого значения.

Викинг оказался на рынке минут на двадцать раньше намеченного срока. Он не спеша пошел вдоль рядов, с любопытством оглядываясь по сторонам. Чем-то рынок напомнил ему известные птичьи базары. Посетители хаотично метались от одной торговой точки к другой, нестройно галдели, размахивали руками, словно собираясь взлететь. То и дело вспыхивали ожесточенные перебранки, в которых люди охотно выплескивали на первый подвернувшийся подходящий субъект накопившуюся за последнее время злость. И, облегчив душу, брались за кошельки.

Внимание Викинга привлекла одна пара довольно преклонного возраста. Сухонькая старушка азартно торговалась с широкоплечим «челноком». Она присмотрела модную куртчонку, видимо, для дочки или даже внучки, и пыталась хоть немного сбавить цену. «Челнок» долго не соглашался, но в конце концов уступил. Старушка повернулась к держащему сумки супругу.

— Дай сорок.

Дедуля достал из кошелька пачку рублей, молча протянул. Увидев эти деньги, старушка аж взвизгнула:

— Баксы давай, старый козел.

Викинг невольно усмехнулся. Он двинулся мимо рядов, устланных майками, свитерами, спортивными штанами, украшенными названиями самых известных в мире фирм — производителей одежды. Одно время они с Беловым любили озадачивать продавцов подобных бессовестных подделок одним потрясающим вопросом:

— Скажите, у вас нет семейных трусов «Адидас» от крестьянина Диора?

Тут же у рядов, прислонившись к боковой стене ларька, стояли и курили две проститутки. Эти не прикрывались именами известных жриц любви и не пытались скрыть свои формы за какими-нибудь полупрозрачными одеждами. Наоборот, все, что можно, выставляли напоказ. Хочешь — бери, не хочешь — проваливай. Дамочки явно специализировались на обслуживании продавцов из южного далека, а поскольку у тех был самый разгар работы, женщины пребывали в вынужденном простое.

И тут у ворот рынка поднялась нервная суета. Викинг с вниманием стал наблюдать за происходящим. Рядом с промтоварным изобилием катил элегантный темно-серый «Мерседес». Глеб невольно отметил, что добротная машина совершенно не гармонировала с окружавшими ее аляповатыми изделиями. Куда уместнее здесь смотрелась бы разукрашенная в задорную желто-красно-синюю полоску инвалидная коляска. Но со времен кинотроицы из «Операции «Ы» никто из преступников таким убогим транспортом не пользовался.

Автомобиль причалил у входа в административное здание. Из машины вальяжно выбрался Боцман, за ним не спеша двинулся шофер. Больше в машине никого не было.

«Совсем обнаглели, — констатировал Викинг, имея в виду авторитетов Седого. — Ну ничего, я научу вас шарахаться даже от собственной тени.»

Казалось, на рынке никто не обратил внимания на визит настоящего начальства. Викинг на всякий случай выждал пару минут, а потом деловито направился к двери, за которой скрылись Боцман и его шофер-охранник. Фойе здания было пустынным. Из расположенного прямо по ходу кабинета директора рынка раздавался стрекот пишущей машинки, в правом крыле, где устроились официальные сотрудники, царила тишина. Путь в левый коридор преграждала покрытая лаком дверь. Там находилась резиденция людей Седого, контролирующих рынок.

Викинг осторожно потянул дверь на себя. Она легко открылась. Он шагнул вперед и увидел метрах в пяти двух человек. В одном он узнал шофера Боцмана, второй был из местных. Оба они, прервав разговор, уставились на Викинга, пытаясь вспомнить, встречались ли они с ним раньше.

— Куда прешь, деревня? — наконец рявкнул местный, поняв, что незнакомец не является членом группировки и, скорее всего, пришел утрясти какие-то вопросы с рыночной администрацией. — Тебе в другую сторону.

— А мне сказали — сюда, — решив подыграть уголовнику, Викинг изобразил на лице крайнюю степень смущения, какая обычно охватывает рядовых граждан перед беседой со всяким представителем государственной власти.

При этом он как бы по инерции сделал несколько робких шажков вперед. Дистанция между ним и урками сократилась вдвое. Тем это очень не понравилось.

— Тебе же сказали: вали отсюда. А то ведь мы и помочь можем, — пригрозил местный.

— Да это же тупой крестьянин, всю жизнь в навозе проковырялся. Он нормальных слов не понимает.

Видимо, шоферу надоело дни напролет сидеть за баранкой. Захотелось немного поразмяться, вволю помахать руками. Так что уголовники сами напросились. Хотя, если бы и не напрашивались — результат был бы тот же.

Викинг стремительно шагнул вперед, одновременно выхватывая короткую, но массивную дубинку с «розочкой» на конце. Шофер, так и не успев ничего понять, получил по голове и стал валиться на пол. Подхватив его левой рукой, Викинг ткнул концом дубины в распахнувшийся рот местного, подавив в зародыше истошный вопль о помощи. Но и похрипеть вволю уголовнику не довелось. Вторым ударом прямо в висок Викинг отправил его туда, где урка уже не сможет причинять неприятности порядочным людям. Через несколько секунд шофер отправился вслед за своим собратом.

Восстановив дыхание, Викинг рванул дверь, за которой находились остальные уголовники. Их было четверо. Сжимая в правой руке дубинку, Викинг взмахнул левой в направлении дальнего от него человека. Тот ухватился руками за грудь и упал навзничь. Глебу не было большой разницы, какой рукой бросать метательный нож, тем более, всего на несколько метров.

Удивительно, но ближний к нему урка решил поиграть в Ван Дамма. Забыл, что здесь не кино, и новые дубли сценарием встречи не предусмотрены. Викинг легко ушел от нацеленного в него каблука, мимоходом свободной рукой заехав в пах «кинозвезде» и, развернувшись вокруг своей оси, сверху обрушил дубинку на правое плечо Боцмана. Сделано это было очень своевременно, поскольку авторитет уже успел дотянуться до пистолета. После удара рука повисла, как плеть, а боль была так сильна, что видавший виды уголовник отчаянно взвыл.

Теперь у Викинга остался один боеспособный противник. Но он уже успел достать оружие — оставалось только поднять руку, прицелиться и выстрелить. Коротким движением кисти Викинг метнул дубинку. Стремительный полет — и ее зубчатый конец ткнулся точно в нервный узел. Пистолет противник все же не выронил, но и пользоваться им не мог. Сблизившись вплотную, Викинг шутя отбил удар левой и ударом в горло пристроил кадык непосредственно к шейным позвонкам противника.

Тем временем неосторожный прыгун стал приходить в себя после болевого шока. Подхватив дубинку, Викинг в два счета подавил робкую попытку уголовника вооружиться и ввязаться в драку. Наконец, пришла очередь Боцмана. Авторитет сам упростил Викингу задачу. Несмотря на искалеченную правую руку, он неловко попытался достать пистолет левой. Всего один нацеленный удар дубинкой навсегда отучил Боцмана необдуманно хвататься за оружие.

В темпе закончив свои дела, Викинг аккуратно выскользнул в коридор. Здесь он напялил на голову огромную «аэрокосмическую» кепку и роговые очки с простыми стеклами. Кавказец в очках — вот что запомнят немногочисленные свидетели, если таковые найдутся.

В фойе по-прежнему было пустынно. Казалось, что представители администрации рынка не решались покидать свои комнаты без специального на то разрешения уголовников. Что ж, какое-то время они смогут делать это по своему усмотрению.

И дальше на пути Викинга не встретилось никаких препятствий. Отойдя от рынка на несколько кварталов, он в ближайшем подъезде привел свою внешность в порядок, после чего спокойно добрался до дома.

Итак, за короткое время Седой потерял уже второго своего помощника. Но если исчезновение Фрола прошло незамеченным, то смерть Боцмана должна наделать много шума. Теперь урки обоих группировок постерегутся снимать последнюю рубашку со своих подопечных. Лучше скромная жизнь, чем самые шикарные похороны. Да и среди деловых людей найдутся и такие, что сумеют теперь постоять за себя.

Одно плохо — паханы сумели помириться и теперь будут сообща искать неведомого убийцу. А Викинг так рассчитывал на кровопролитную войну кланов. Ведь он не сумел осуществить и пятой части задуманного. Теперь это будет намного сложнее. Хорошо бы направить паханов по еще одному ложному следу.

— Стойте здесь, — приказал Седой своим охранникам, поднявшись на второй этаж и нажимая копку звонка. Человек, открывший пахану, был очень стар. Никто уже не помнил его имени-отчества, хотя кличка «Степняк» гремела по всему Союзу еще в те годы, когда Седой отбывал срок в колонии для малолеток. Много воды утекло с того времени, и сейчас Степняк из-за возраста и неумения приспособиться к новым условиям полностью отошел от дел и являлся кем-то вроде персонального пенсионера союзного значения. Регулярно из «общака» ему выплачивались неплохие деньги.

Но и удалившись на покой, Степняк продолжал оставаться в курсе самых значительных дел, а его слово по-прежнему кое-что значило. Слишком много его «крестников», которые благодаря рекомендации старого авторитета выбились в воры в законе, заправляют сейчас делами страны. И если далеко не всем из них свойственно чувство благодарности, то уважение к уголовным традициям приходится демонстрировать каждому без исключения.

Обратиться к Степняку Седой решил вскоре после кровавого побоища в здании рыночной администрации. Поскольку все шестеро были убиты с помощью только холодного оружия, пахан, как и криминалисты, пришел к выводу, что действовала прекрасно подготовленная и организованная группа. Однако свидетели, в том числе и несколько профессионалов-карманников, утверждали, что больше двух человек одновременно в здание не входили. Правда, выяснилось, что оттуда с интервалом минут в десять вышло двое кавказцев. Если бы не предыдущие смерти авторитетов, Седой бы решил, что на рынке возник неразрешимый обычными способами конфликт между его людьми и торговцами с земель обетованных бывшего Союза. Но он даже не стал рассматривать эту идею, тем более, что вскоре выяснилось, что один из кавказцев, перепробовав всех местных «светских дам», бил клинья к секретарше директора. Именно он и попался на глаза одному из свидетелей. Правда, второго кавказца, в очках и темной кепке, так и не нашли. Но Седой и не настаивал на дальнейших поисках. Версия о кровавой руке Кавказа явно подкачала.

И тут пахан вспомнил об истории его воцарения в городе. Сделано это было — тут Седой нисколько не обманывался — исключительно ради создания благоприятных условий для неведомой ему деятельности Перстня. А что, если уже и сам Седой стал помехой для неизвестных покровителей бывшего спеца по хищению антиквариата? И они нагло убирают его людей, рассчитывая при первом же удобном случае покончить и с самим хозяином. Но как же выяснить, прав ли он. И если прав, то кто затеял эту резню?

Седой вспомнил про Степняка, к которому всегда относился с должным уважением и даже оказал несколько ценных услуг. При таком раскладе можно было рассчитывать на некоторую помощь. Несколько дней тому назад Седой попросил авторитета прояснить ситуацию и теперь лично прибыл в областной центр, где с давних пор обосновался Степняк.

Двухкомнатная квартира легендарного вора была обставлена довольно скромно, но по некоторым безумно дорогим вещам можно было с уверенностью сказать, что хозяин ее далеко не бедствует. Однако больше всего Седого поразили датчики охранной сигнализации, прикрепленные к массивной двери и оконным стеклам.

— Что поделаешь, добра у меня много, а злых людей еще больше. Приходится защищаться, — перехватив его изумленный взгляд, пояснил старый вор в законе. — Молодых ворюг опасаюсь. Им лишь бы деньги, а у кого они взяты — без разницы. Таких на нож надо ставить, а паханы вместо этого их у себя пригревают. Эх, не стало у нас порядка.

Седой не хуже Степняка знал о том, что творится в преступном мире. Но он понимал и то, что, если не взять отчаянных юнцов под свою опеку, они займутся делом самостоятельно и в конце концов задавят своей численностью. К тому же он явился сюда обсуждать совсем другие проблемы и поэтому не стал поддерживать разговор, ограничившись лишь односложным поддакиванием. Степняк сей невнятный намек понял и немедленно перешел к делу.

— Связался я тут кое с кем. Имен называть не стану, но, поверь, одного их слова хватит, чтобы зоны взбунтовать или министра сменить. Они уверяют, что из серьезных людей никто тебя не прессует. Жереха — да, маленько поучили уму-разуму, но с тех пор в ваши разборки никто не встревал.

— Тогда кто же?

— Не знаю. В области тоже все нормалек. Местные менты тебя уважают. Так что, вроде некому.

— То-то и оно, что некому, а братву хоронить не успеваем.

— Значит, не там ищешь. Пораскинь как следует мозгами, кто в твоей смерти самый большой интерес имеет.

— Да я здесь как бы побоку. Они хотят всех авторитетов уделать.

— Может, менты пошаливают. В Москве, говорят, такие случаи были. Втихаря гасили паханов.

— То Москва. А у нас они вот где, — Седой сжал кулак, желая как можно нагляднее продемонстрировать место, которое органы охраны правопорядка занимают в системе организованной преступности Глотова.

Степняк осуждающе покачал головой. Он знал, что в кулаке можно держать отдельных представителей закона, иногда целые подразделения, но не всю милицию в целом. Даже не касаясь нравственной стороны дела, можно утверждать, что у преступников не хватит денег, чтобы купить милицию на корню.

— Тебе, конечно, на месте виднее, — осторожно заметил он. — Но по-моему, кроме ментов, мочить твоих людей больше некому.

Седой снисходительно улыбнулся. Совсем тронулся человек на старости лет. Хоть бы телевизор включал почаще. Увидел бы тогда, как бойцы элитных ментовских подразделений — омоновцы, спецназовцы — выезжая на задержание сутенеров, розничных продавцов наркоты и прочей шушеры, натягивают на лица маски, чтобы их потом не узнали да по стенке не размазали. Ну сказанул Степняк — милиция. Пусть ею добропорядочные граждане детей на ночь пугают. А ему надо искать злодея где-то в другом месте.

Примерно так рассуждал пахан, не подозревая, что вскоре ему придется круто изменить свое мнение.

Господин Купцов был бизнесменом. Да и грешно с такой фамилией заниматься каким-то другим делом. Хотя наверняка по всей России многие Купцовы были рабочими, крестьянами, артистами и даже ассенизаторами. Честно говоря, и наш Купцов далеко не сразу окунулся в бизнес. Долгое время он служил чиновником, умудрился выбиться из рядовых в какие-то мелкие начальники и в этой должности сумел оказать Жереху неоценимую услугу. Именно поэтому бизнес его шел в последнее время неплохо.

Была у господина Купцова одна маленькая слабость. Любил он как следует попариться. Поэтому на своем дачном участке он соорудил баньку, где все было устроено без электронагревателей и прочих современных штучек, сугубо по-старому, с дровами, раскаленными камнями и душистым квасом. Даже веники Купцов вязал сам: березовые и дубовые.

Каждую пятницу Купцов приезжал на дачу вместе с секретаршей, которая по совместительству успешно выполняла функции банщицы. Уж очень ему нравилось, когда обнаженная женщина хлестала по спине покрытым мелкими листочками веником. Иногда из-за этого и допариться до конца не удавалось. Но чаще всего после бани они вдвоем ужинали и только после этого занимались любовью.

Зарядивший к вечеру дождь только усиливал очарование парилки. Пока секретарша заканчивала накрывать на стол, Купцов нежился на втором сверху полке. Так у них повелось практически с самой первой совместной поездки. Женщина должна ублажать мужчину, немедленно исполнять все его прихоти. Особенно, если он ее начальник.

Купцов неторопливо сполз вниз и плеснул из глиняной кружки на раскаленные камни. Оттуда ударила тугая волна горячего пара. Все тело обволокло блаженной истомой, словно каждая его клеточка очищалась от накопленных за неделю грязи, усталости, отрицательных эмоций. Сейчас самое время основательно пройтись веничком по распаренному телу, чтобы поймать момент наивысшего кайфа. Что же это подруга так некстати задерживается?

— Зина! — раздраженно завопил Купцов, прекрасно понимая, что в доме его все равно не услышат. Но что поделаешь — у нас в крови привычка к совершенно бессмысленной работе.

И тут же хлопнула дверь, кто-то завозился в предбаннике.

— Да скорее же ты, сколько можно ждать! — теперь Купцов не сомневался, что его призыв дойдет по назначению.

Через минуту, впустив струю холодного воздуха, в парилку вошел человек. Но с долгожданной Зиной он не имел ничего общего. Это был высокий светловолосый парень атлетического сложения. Увидев его, Купцов разозлился по-настоящему.

— Вы с ума сошли! Это частные владения, а не общественные бани! — завопил он, решив, что кто-то из соседей по поселку решил на дармовщину попариться. Глупая мысль, но почему-то именно она первой пришла в голову.

— Я знаю, — последовал очень спокойный ответ. И только сейчас Купцов всерьез испугался.

— Это все из-за Зинки. Баба симпатичная, молодая, только-только тридцать исполнилось, а Купцову уже за полтинник перевалило. К тому же семья, дети. Наверняка, у нее есть подходящий по возрасту любовник, а то и муж. Вот он и узнал, а теперь захотел разобраться.

О том, как именно станут с ним разбираться, Купцов прекрасно догадывался. С помощью рук, а также ног. Не зря же подловили именно здесь, вдали от людей, одного да к тому же абсолютно голого. Последнее обстоятельство делало предстоящее избиение особенно унизительным как для тела, так и для души.

— Что вам от меня надо? — испуганно пролепетал Купцов, зачем-то потянув руку за веником.

— Расскажи, как ты подставил Истомина?

— Что? — изумленно переспросил Купцов. Он уже настроился на диалог с любовником и никак не ожидал такого поворота событий.

— Меня интересует все, что связано с арестом Истомина, — спокойно повторил Викинг.

И хотя в парилке было очень жарко, Купцова затрясло так, словно он вдруг оказался за Полярным кругом. Дело обстояло совсем плохо. Разговор с любовником обошелся бы ему в несколько синяков и кровоподтеков. Если же пришли разбираться с той давней историей, такими пустяками не обойдешься. Кто бы ни был этот парень: наконец-то опомнившимся мстителем или представителем враждебной Жереху уголовной группировки.

— Это не я, это Жерех, он во всем виноват! — истерично выпалил делец.

— И пакет он подложил, — иронично улыбнулся Викинг.

— Меня заставили, у меня не было другого выбора.

— Это все эмоции. А мне нужны факты. И без них я отсюда не уйду. Соображаешь?

— Ага, — Купцов судорожно сглотнул слюну. — Ментов, которые Истомина брали, сам Жерех, можно сказать, назначил. То есть…

— Ты давай по порядку. Какие у тебя дела были с Жерехом и Истоминым, почему пахан именно с твоей помощью решил засадить капитана. Я хочу знать все от начала до конца.

Купцов на минуту задумался.

— Только учти, мне тоже кое-что известно, — предупредил его Викинг. — Вздумаешь лгать, посажу голой задницей на раскаленные камни.

— Я тогда занимался приватизацией, помогал разным людям. Они тоже отнеслись ко мне с пониманием, дали возможность организовать фирму. Она была зарегистрирована на имя другого человека, но все дела вел я. Мне казалось, что об этом никто не знает, но однажды в офис пришли какие-то люди и заявили, что я должен им платить, иначе все выплывет наружу. Мне не хотелось бросать работу и поэтому я согласился на их условия.

— И сколько же они с тебя запросили?

— Четыреста долларов в месяц.

— А какая у тебя в то время была зарплата?

— Не помню точно, — замялся Купцов. — Наверное, долларов сто, если в пересчете.

— Ну надо же, — насмешливо сказал Викинг. — Такая интересная работа, что даже сам готов платить, лишь бы и дальше ею заниматься… Ладно, продолжай.

— Но однажды эти люди посадили меня в машину и отвезли к очень страшному человеку. Позже я узнал, что его зовут Монах. Он сказал, что я должен им помочь упечь за решетку одного мента. Я попытался отказаться, даже заявил, что брошу работу и стану заниматься только делами фирмы. А он усмехнулся и сказал — я эти слова до сих пор помню: «Поздно, Маша, пить боржоми — почки отлетели». И пригрозил, если я откажусь, расправиться с семьей.

— А теперь поясни, почему из всего города урки для этого дела выбрали именно тебя?

— Так Истомин как-то узнал, что это я в «Рассвете» заправляю. Только доказательств у него не было, поскольку он совсем завяз в других делах. Вот и предложил мне по-хорошему выбрать, чем заниматься: бизнесом или политикой. Жерех с Монахом решили на этом сыграть. Я должен был позвонить Истомину и сказать, что у меня есть серьезные вещественные доказательства по одному делу Жереха, и предложить обмен: за то, что я отдам ему сверток с доказательствами, он оставляет меня в покое. Ну какой мент не обменяет жалкого пескаря на здоровенную щуку! Тем более, у капитана на Жереха зуб был. Но он, черт, не сразу согласился, заставил перезванивать.

Тем временем Жерех связался со своим приятелем из городского управления внутренних дел. Тот нужных людей выделил, уже купленных паханами, чтобы кто-то ненароком не предупредил капитана. А мне Монах сверток передал, в котором вместо этих самых доказательств лежали обыкновенные деньги, помеченные специальным веществом.

— Лихо придумано, — заметил Викинг. — А если бы Истомин не стал брать сверток?

— Именно этого я больше всего опасался, — сорвалось с языка Купцова. Видно, слишком сильно он переволновался.

— Да, для тебя это было самым тяжелым во всей афере, — мрачно заметил Викинг. — Продолжай.

— Вам хорошо говорить. А когда Истомин развернул сверток и увидел деньги, он хотел меня пристрелить. Слава Богу, ребята шустрые оказались. Как услышали крик, тут же ворвались в кабинет, обезоружили капитана и браслеты надели.

— Понятно. Небось после этого случая Жерех в благодарность от дани тебя освободил.

— Поначалу да. Но потом, когда Седой власть в свои руки взял, снова стал прижимать. А ведь мне после этой истории срочно пришлось увольняться. А то ведь могли и к ответственности привлечь за несоблюдение законов.

Купцов замолчал. Он понимал, что для него настал решающий момент. Рассказ закончен, и сейчас этот таинственный незнакомец объявит ему свой приговор. А может и не объявит — сразу приведет в исполнение. И тут он вспомнил о своей секретарше. Почему она не идет? Неужели убита?

Страх, до этого времени словно приковавший его к полку, теперь толкнул на совершенно безрассудный поступок. Резко сорвавшись с места, Купцов попытался проскочить мимо Викинга к невысокой двери — единственному выходу из парилки. И тем самым сократил свою жизнь. Правда, совсем ненамного — всего на несколько минут. Викинг резко ткнул его в область сердца. Несмотря на короткую траекторию, удар получился страшной силы. Купцов беззвучно рухнул вниз, запрокинув голову. Убедившись, что он мертв, Викинг вышел из парилки.

Ну, теперь паханы будут землю рыть, чтобы восстановить спокойствие в городе. И опять не там, где надо. Узнав о смерти Купцова и сопоставив кое-какие факты, они несомненно решат, что им противостоит смертельный враг, готовый ради мести поставить на карту все, даже саму жизнь.

Капитан Истомин схлестнулся с паханами давно, еще когда они не чувствовали себя полновластными хозяевами города. Для начала он отбил у молодцов Жереха всякое желание трясти, как грушу, директора одного коммерческого банка. Затем нагрянул на частный дом, который Седой с подручными оборудовал под цех по изготовлению фальшивой водки. При этом несколько человек получили самые что ни на есть безусловные сроки. И, наконец, сумел вычислить и накрыть группу лучших на то время боевиков Жереха, которые выискивали одиноких пьяниц, разными способами вынуждали их приватизировать квартиры и прописывать в них одного из бандитов, после чего избавлялись от хозяина. На группе повисло четыре только доказанных убийства. Это окончательно вывело уголовников из терпения.

Жерех выписал специалиста, который впервые в истории Глотова поставил взрывное устройство в «Москвич» капитана. Но случилось непредвиденное. Когда Истомин с женой и сыном уселись в машину, собравшись на традиционную поездку за город, капитан в последний момент обнаружил, что у него закончились сигареты. Он еще успел заметить, как сынишка мигом перебрался на освободившееся место водителя и стал с упоением крутить руль, и подумать, что зря оставил ключи в замке зажигания. Хотя его развалюху и взрослому человеку завести непросто.

Заезжий пиротехник особым умением не отличался. Или попросту был садистом. Силы взрыва хватило только на то, чтобы на месте убить сына и тяжело искалечить жену. Она умирала долго и мучительно. После этой трагедии Истомин не сломался, а продолжал работать с еще большим упорством, можно сказать — остервенением. Всего за пару недель он лихо взял за жабры одного приватизатора, с помощью которого урки рассчитывали, вложив десять миллионов, разжиться собственностью на миллиард.

Жерех не стал рисковать, пытаясь еще раз убрать капитана. Он его попросту подставил. И самый гуманный в мире для воров и убийц суд отметил это событие полновесным приговором.

Викинг знал, что Истомину осталось отбыть еще несколько лет срока. Но пару месяцев тому назад по всем лагерям и тюрьмам прокатился очистительный вал амнистии. Если мент до сих пор сидит, урки моментально это вычислят. Но если вал в числе прочих вынес на свободу капитана, Седой с Жерехом потратят массу сил, устраивая охоту за привидением.

Пессимистами не рождаются, ими людей делают обстоятельства. Жерех, и по жизни не склонный к безудержному веселью, последнее время ходил мрачнее тучи. Из переполненной чаши терпения пахана уже не капало — брызгало вниз мелкими струйками, а жизнь преподносила все новые и новые сюрпризы.

Убит Купцов. Правда, явившиеся по вызову медики попытались констатировать смерть от разрыва сердца: мол, переусердствовал человек в смысле банных процедур, тут его старуха с косой и взяла за задницу. Но факты свидетельствовали совсем о другом. Ведь этих диагностов вызвала девушка, на которую напали сзади, связали и надели на глаза повязку. Ей потребовалось несколько часов на то, чтобы освободиться и обнаружить тело своего хозяина.

Ясно, как божий день — Купцова прикончили, и отнюдь не сгоряча, в дружеской беседе, плавно переросшей в дикую ссору. Убийство было тщательно спланировано и мастерски выполнено. Работал профессионал. В принципе, сама по себе ликвидация Купцова не слишком взволновала Жереха, но он инстинктивно чувствовал, что в этом деле ключ к разгадке куда более значительных событий. Полдня насиловал Жерех свои многострадальные извилины, пока до него наконец не дошло. Все оказалось так просто! И ряд загадочных убийств авторитетов, и провоцирование паханов на развязывание междуусобной войны, и наконец, смерть Купцова — разрозненные звенья выстроились в одну цепь, у основания которой находился человек в форме по фамилии Истомин. Именно в капитане идеально сочетались качества, позволявшие столь лихо разбираться с глотовским криминалитетом: высокая профессиональная подготовка и лютая ненависть к уголовникам. Имелась, правда, одна неувязочка, и ее требовалось немедленно разъяснить. Жерех вызвал Монаха, который, собственно, и нес ответственность за все то, что случилось с капитаном.

— Кажется, я знаю, кто братву мочит, — удовлетворенно сообщил пахан.

Монах вопросительно посмотрел на него.

— Помнишь Истомина? Был такой чересчур дотошный мент.

— Падла! — злобно прошипел Монах, давая понять, что помнит, и помнит прекрасно.

— Скорее всего, его работа, больше некому.

— Так он же на нарах парится, в спецментовской зоне.

— А вот это ты и узнай, парится или выскочил на волю. Мало ли, какие у него друзья-заступнички нашлись, могли и подвести под амнистию.

И тут до Жереха дошло, какую ошибку они тогда допустили. Посадили капитана и решили, что дело сделано. А надо было устроить так, чтобы мент даже не мечтал выйти на свободу раньше времени, отмотал свой срок от звонка до звонка, а еще лучше — схлопотал в зоне новый. Ведь могли же все это устроить, но не сделали.

— Боюсь, упороли мы серьезный косяк, теперь этот мент нас, как курей, ощипывает. Надо найти гада немедленно, — Жерех говорил спокойно, но Монах уже давно знал цену такому спокойствию. Когда Жерех находился в подобном состоянии, отказывать или возражать ему было смертельно опасно. Но Монах все-таки решился.

— А если он все же сидит?

— Я сказал: немедленно найти и порвать суку на куски! — рявкнул Жерех, но упрямость помощника свое дело сделала.

Еще минуту назад Жерех собирался немедленно сообщить Седому о своей догадке, но теперь решил не пороть горячки. А если мент действительно еще мотает срок? И без того в последнее время Жерех умудрился наделать ошибок выше крыши. Не хватало еще опростоволоситься с капитаном.

На лесной поляне пылает костер. Надвигаются сумерки, и поэтому кажется, что с каждой минутой огонь разгорается все ярче. Легкий ветерок нехотя шевелит верхушки деревьев, и они отзываются чуть слышным шелестом листвы.

Пристально глядя на огонь, Викинг повторяет одну и ту же фразу на исчезнувшем много столетий тому назад языке. Бесполезно пытаться понять смысл этой фразы — его попросту нет, но сами слова, их последовательность оказывают огромное влияние на подсознание, возвращая человеку двадцатого столетия образ мыслей его нецивилизованных предков. Мотивация поступков, способ достижения цели — все, как у не скованных никакими рамками, безжалостных берсерков.

А чем, собственно, треугольник «человек — власть — преступники» нашего времени отличается от аналогичного в десятом веке в неизбалованной государственной властью северной стране. Да разве что отсутствием в последней громогласных заявлений о всеобщем стремлении к правовому государству — вещи для России столь же реальной и достижимой, как коммунизм. И если понадобится какому-нибудь авторитету, чтобы убили конкретного человека, придут и убьют. Спокойно, без суеты и с удовольствием. И чем же ответят на это органы, которые вроде бы обязаны нас защищать? Начнут бестолковое следствие, а через несколько лет прикроют безнадежное дело. Выходит, сейчас человек еще более беззащитен, чем тысячу лет тому назад, поскольку свободный житель Скандинавии имел право носить меч. А что может противопоставить безоружный уголовнику с оружием в руках? Тем более, если он привык стоять у станка или учить детей, а не профессионально бороться за свою жизнь.

Глеб сам начал борьбу с глотовскими уголовниками. Когда, не надеясь на официальную власть, он жестоко отомстил убийцам старого учителя, то надеялся этим и ограничиться. Но уже были запущены неподвластные его воле и уму механизмы, толкавшие на все новые и новые действия. Викинг втянулся в сражение и не мог остановиться. Однако усвоенная им боевая система берсерков абсолютно противоречила всему остальному жизненному опыту, полученному Глебом в школе, дома, в институте.

Теория беспощадного истребления врагов не имела ничего общего с жизненным укладом уездного городка. Если бы Викингу довелось побывать в Чечне, Таджикистане или, на худой конец, среди голубых касок в бывшей Югославии, он после этого смог бы без особых проблем посвятить свою жизнь поголовному истреблению криминалитета всех уровней. Отсутствие таковой практики грозило самыми печальными последствиями. Сшибка требующего новых кровавых оргий инстинкта и ужасающегося этим сознания могла закончиться длительным и бесполезным лечением в психбольнице. К счастью, оказалось, что у этой проблемы имеется довольно простое решение.

Дед заявился неожиданно, без всякого приглашения. Он посмотрел на осунувшегося Викинга, ехидно хмыкнул:

— Вот до чего женщины доводят.

— Какие женщины! — совершенно искренне воскликнул Викинг.

— Сам знаешь. Твоя мать до сих пор уверена, что именно поэтому ты перебрался ко мне. Вроде даже жениться собираешься.

Викинг возмущенно фыркнул. Только женитьбы ему сейчас и не хватало. Другие проблемы заели, не приведи Господи.

— Тренировки хоть не забросил? А то знаю я вас, молодых, одна дурь в голове, — ненавязчиво поинтересовался старик.

— Каждый день пашу, как проклятый, — жестко ответил Викинг.

— Ну-ка, покажи, — с удивительной живостью старик вытащил внука на середину комнаты.

Места, конечно, было маловато. С самой минимальной амплитудой Глеб продемонстрировал несколько боевых действий из тех, что когда-то давались ему с большим трудом. Движения были четкие, резкие, безошибочные.

— Молодец! — похвалил старик. — А про оружие не забываешь?

Дед вытащил тяжелый ящик и стал разглядывать лежавшие там кошмарные игрушки. За последнее время их несколько поубавилось. Викинг неизменно избавлялся от тех, что уже побывали в деле.

И тут Глеба озарила одна довольно неприятная мысль. Неспроста, ой, неспроста наведался к нему старик. Недаром проверяет его боеготовность, а теперь прикидывает, много ли железа ушло за последнее время. Небось, узнал про серию загадочных смертей уголовников. Ведь старик и местные газеты читает, и слухи до него всяческие доходят. К тому же дед прекрасно знал Ревякина и был в курсе событий вокруг пасеки. Вот и заподозрил во всех кровавых проделках своего любимого внучка. Теперь приехал проверить, верны ли его догадки. Наверняка успел заметить недостачу ножей и дубинки. Сейчас начнется.

Но того, что произошло дальше, Викинг никак не ожидал.

— Вижу, что даром времени не теряешь, — одобрительно сказал дед и протянул Викингу общую тетрадь.

Тот взял ее, пробежал глазами первую страницу, а затем быстро пролистал.

— Языческие культы и обряды. Зачем мне это? — удивленно спросил он, пытаясь вернуть тетрадь обратно.

— Возьми-возьми, пригодится, — ответил старик, несколько снисходительно поглядывая на внука. — Вот скажи, что ты запомнил о скандинавских религиозных обычаях из тех книг, что я давал тебе прочитать? О священной роще близ храма в Упсале, в которой практически на каждом дереве висел принесенный в жертву человек?..

Викинг утвердительно кивнул головой.

— И еще, может быть, о самом храме, в котором одновременно помещалось до пяти тысяч человек и где по большим праздникам выставляли столы с угощением, рассчитанные на те же пять тысяч язычников. Но о самих обрядах ты, возможно, даже не стал читать, находя это занятие бесполезной тратой времени. Теперь для того чтобы не испытывать в дальнейшем некоторых проблем, тебе придется устранить пробел в знаниях. Специально для тебя я сделал пометки, чтобы ты знал что и в какой последовательности делать. Также выделены ритуалы для некоторых конкретных случаев.

Сразу же после ухода старика Викинг принялся за чтение. С большей тарабарщиной ему еще не доводилось сталкиваться. Сплошные шаманские фокусы с водой, огнем, камнями и деревом, да несколько дурацких заклинаний, из которых он не понял ни слова. Зато примечания, сделанные рукой деда, были совершенно ясными и касались нынешнего, морального состояния Викинга: «снятие ощущения раздвоения личности», «возвращение уверенности в своих действиях», «поддержание боевого духа», «устранение нервного истощения». Не было сомнения, что старик догадался о рискованных делах внука. Но почему же он не попытался остановить Глеба? Может знал, что это бесполезно? Или полностью одобрял его действия? Во всяком случае, дед догадался о его психическом состоянии после целой серии убийств и немедленно пришел на помощь.

По-прежнему слабо веря в тысячелетней давности рекомендации, Викинг решил шутки ради провести обряд обновления Фильгиора — своего ангела-хранителя, который должен был вернуть ему уверенность в своих силах. Больше всего Викинга привлекла простота ритуала: немного воды, несколько расставленных в определенном порядке камней и сравнительно непродолжительная концентрация на конечной, по его представлениям, цели войны с уголовниками. «Быстро и не больно», — как говаривал в таких случаях Наумов.

Древний обряд подтвердил не новое утверждение «Все гениальное — просто». Примитивные и порой противоречащие всякой логике действия дали потрясающий эффект. Викинг стал гораздо спокойнее относиться к своим проблемам, по ночам перестали сниться кошмары, от которых раньше он просыпался по несколько раз в неделю. Начав с простого, Глеб самым естественным образом добрался и до сложного. Обряд «призрак медведя» требовал безукоризненного соблюдения процедуры и математической точности в обращении с предметами. Но зато он позволил окончательно избавиться от ожесточенной борьбы двух начал — цивилизованного и воинственного — и привести их в полную гармонию друг с другом.

Однако восстановление душевного равновесия привело к некоторому снижению боевой готовности. Этот недостаток тоже устранялся с помощью обрядов, посвященных валькириям — богиням, предопределяющим исход того или иного сражения. В этот вечер Викинг совершил ритуал Огненной Валькирии, и на то у него были причины.

Он сидел, абсолютно отключившись от окружающего мира. Со стороны могло показаться, что человек принял оглушительную дозу наркотика и находится в полнейшей прострации. Все время повторяющиеся совершенно бессмысленные слова только усиливали это впечатление. И только прислушавшись к их звучанию, уловив за четким ритмом агрессивно-воинственный дух, опытный специалист мог с уверенностью сказать, что за всей этой на первый взгляд совершенно идиотской процедурой кроется нечто серьезное и крайне опасное.

— Берсерк! — зов поначалу робкий и тихий шел откуда-то из глубин подсознания.

Викинг замолчал.

— Берсерк! — голос креп, обретая сочный тембр и раскатистое звучание.

Викинг расслабился, погружаясь в гипнотическое состояние.

— Берсерк! — голос зазвучал во всю мощь, заполняя каждую клеточку его мозга.

Викинг как бы обрел внутреннее зрение. Он перенесся на тысячи километров и сотни лет в прошлое, оказавшись на крутом берегу холодного Северного моря. Далеко внизу бились о камни седые волны. Совсем рядом под упругими порывами ледяного ветра шумели вековые сосны. Между лесом и обрывом, глубоко въевшись в землю, лежали покрытые мхом валуны. На четырех из них сидели женщины. А может, призраки женщин. Бесплотные тени в бледно-голубых накидках прозрачными руками безмолвно чертили в воздухе какие-то таинственные знаки и, словно повинуясь им, ветер то стихал, то вдруг завывал с обреченной яростью попавшего в западню зверя.

Но была и пятая женщина, из плоти и крови, выглядевшая еще удивительнее, чем ее подруги. В ярко-красной накидке, с огненно-рыжими роскошными волосами, из-за которых ее лицо напоминало по цвету пылающую на солнце медь, она начертила на голом песке круг, отошла на несколько шагов и… вспыхнул громадный костер.

Викинг был потрясен. Он точно видел, что поблизости не было никаких горючих материалов. Тогда откуда такое пламя? Он присмотрелся внимательнее и понял, что горит… Париж. Это норманны забросали крепостной ров вязанками хвороста и подожгли. Сами северные воины стояли в стороне, рассчитывая, что нестерпимый жар и едкий дым заставят парижан сдаться.

— Какой Париж, что за чушь, откуда ему здесь взяться! — Викинг тряхнул головой и снова взглянул в сторону огня.

Как и следовало ожидать, Париж к источнику пожара не имел никакого отношения. Горел Древний Рим. Вандалы, кстати, выходцы из Скандинавии и, возможно, предки викингов, уже заканчивали грабеж Вечного города, и довершить его разорение предстояло огню. Жадные дикари, побросав в телеги захваченную добычу, стремились подобру-поздорову выбраться из охваченного пламенем города. А на вершине холма стоял их вождь Гензерих, незаконнорожденный сын вождя вандалов от рабыни, о котором говорили, что он мечтает не завоевать весь мир, а ограбить его. Да нет, какой это к черту Гензерих. На вершине стоял Наполеон, со смешанным чувством смотревший на горевшую Москву. Но тут стройные контуры православных церквей сменились приземистыми очертаниями древних зданий. Пылал захваченный римлянами Карфаген. За несколько минут город выгорел дотла и его сменили Лондон, затем Пекин, Константинополь. После этого города из Европы и Африки, Азии и Америки стали менять друг друга как в калейдоскопе. Одно оставалось неизменным — пожирающий их огненный Молох.

И вдруг видение исчезло. Викинг очнулся. Но, казалось, вселенский пожар коснулся своим раскаленным крылом и его души — он выжег в ней все чувства, кроме желания немедленно осуществить задуманное дело. Посидев несколько секунд в абсолютной неподвижности, Викинг взял горсть земли и бросил в пылающий костер. Тот погас, да так внезапно, словно в него попала не одна горсть, а несколько ведер песка. Викинг одним рывком вскочил на ноги. Он был готов к новым испытаниям…

Здание походило на гараж для грузовых автомобилей. Приземистое, кирпичное, с большущими деревянными воротами, по краям обитыми железом. В одну створку ворот была врезана небольшая дверца. На самом деле здание представляло из себя гибрид склада и небольшого производства по изготовлению фальшивой водки. Время от времени сюда приезжали грузовики с сорокалитровыми бидонами со спиртом. Не пищевым, разумеется, а техническим «гидролом». Другие грузовики подъезжали к зданию, весело позвякивая пустой тарой. Тут-то и начинался до крайности примитивный, но весьма прибыльный бизнес. На две части «гидрола» добавлялись три части воды из-под крана, после чего на бутылки нашлепывались наклейки, прилаживались пробки. Получившийся продукт не представлял непосредственной угрозы для жизни покупателя, но на следующее утро гарантировал мучительную головную боль и тотальную изжогу даже после употребления изделия в относительно умеренных дозах.

Викинг подошел к зданию глубокой ночью, в час, когда даже хулиганы испуганно вздрагивают, заслышав чьи-то шаги. Заметив, что между нижним краем ворот и асфальтом пробивается узкая полоска света, он подошел к дверце и осторожно попытался открыть. Ничего не вышло: как и следовало ожидать, изнутри она была заперта на защелку. Приходилось на ходу менять тактику. Викинг достал из кармана один из нескольких заранее припасенных камней, из второго вытащил диктофон, отошел метров на пять и запустил камень прямо в ворота. После этого он нажал на кнопку диктофона. Оттуда раздался заливистый женский смех. Викинг швырнул в дверь второй камень. При этом он внимательно следил за пробивающейся из помещения узкой полоской света.

Сидящие внутри охранники наверняка подумают, что какой-то пьяный придурок решил таким образом повыпендриваться перед находящейся примерно в таком же состоянии подругой, и в конце концов захотят разобраться с разрезвившейся парочкой в меру своего воображения. Скорее всего, надумают покатать мужика ногами по асфальту, а дамочку использовать строго по назначению всем дружным коллективом.

Третий камень с шумом ударился в ворота. Тут же узкую полоску света перекрыла чья-то тень. Викинг метнулся к двери, оказавшись рядом в тот момент, когда она начала открываться. Оттуда высунулась довольно гнусная физиономия охранника:

— Ну ты, пи… — начал он не слишком любезно, но до второй, самой оскорбительной части своей речи так и не сумел добраться.

Выдернув его левой рукой из двери, правой, вооруженной массивным кастетом с приделанными по обеим сторонам лезвиями, Викинг врезал по затылку, проломив основание черепа. Так и не поняв, куда делся наглый алкаш с бабой, громила с размаху ткнулся в шершавый асфальт. Но боли от удара он уже не почувствовал.

А Викинг уже был внутри здания. В нескольких шагах от себя он заметил сидящих за столом трех парней. Судя по валяющимся на столе картам и деньгам, уголовники азартно занимались перераспределением награбленного и были очень недовольны, что их оторвали от столь увлекательного занятия. Один из них сунул руку за пояс.

— Совсем охренел. Не стреляй, ведь взлетим к долбаной матери! — прикрикнул на него второй.

Позади Викинга плотными рядами стояли бидоны со спиртом. Но даже если бы пуля попала в один из них, это вряд ли привело бы к катастрофическим последствиям. Уголовник перестраховывался, либо не знал свойств «жидкой валюты».

— Да я его голыми руками на куски порву, — медленно поднимаясь, сказал третий, слоноподобный великан, настоящий дредноут по сравнению с остальными представителями рода человеческого.

— Запомни, мужик, — обратился он к Викингу, — я бью два раза. Причем, второй раз — по крышке гроба.

— В данном случае тебе придется бить изнутри, — доверительно сообщил великану Глеб.

Он заметил, что к нему направляются еще двое противников, оба безоружные. Видимо, они посчитали Викинга тем самым швырявшим в дверь камни алкашом, который каким-то чудом вырубил их приятеля и теперь, явно переоценив свои силы, нагло прет сразу на троих. И ребята захотели развлечься. Какой интерес стрелять в человека, даже ничем не рискуя, если можно с чувством, толком и расстановкой набить ему морду. Тем более, что четвертый, очухавшись, тоже захочет поучаствовать в экзекуции, воздать сторицей за полученные повреждения. Они не подозревали, что четвертый если и очухается, то только на том свете, а «наглый алкаш» абсолютно трезв и далеко не подарок.

Викинг прощупал взглядом своих противников. У «слонопотама» оружия явно не было — он предпочитал решать все проблемы голыми руками, значит, его следовало оставить на десерт и в первую очередь разобраться с приятелями.

Викинг шагнул вперед, провоцируя гиганта на удар. Тот среагировал с такой же готовностью, как собака Павлова на условный сигнал. И так же абсолютно предсказуемо. Громадный кулак, похожий на ядро, со свистом ушел в «молоко». Зато Викинг припас для великана славный гостинец. Прямой удар в живот заставил безразмерную тушу скорчиться от боли.

Отключив на время главного противника, Викинг молниеносно обрушился на двух оставшихся. Те были неплохими бойцами и с честью вышли бы из любой уличной драки, но с таким противником столкнулись впервые. Сочетание скорости и мощи плюс умение в мгновение ока поразить самую уязвимую в данный момент точку на теле врага обрекали на провал любую попытку схватиться с Викингом в рукопашном бою. Ближайший к нему охранник нелепо встряхнул головой и рухнул на пол. Второй как-то сразу забыл о желании разделать «алкаша» под орех и отпрыгнул назад, одновременно потянувшись за пистолетом. Но он даже представить не мог, с какой скоростью способен передвигаться Викинг. Рука уголовника только-только нащупала пистолет, а лезвие кастета, войдя между ребер, уже перерезало сердечную мышцу.

Теперь предстояло закончить столь удачно начавшуюся беседу с гигантом. «Слонопотам» уже практически очухался и даже успел прийти к выводу, что не все дела надо делать голыми руками. А поскольку ничего подходящего рядом замечено не было, он схватил стул за две ножки, рванул, и в руках оказалась одна из них, по форме напоминающая небольшую дубинку.

Несколько бестолково размахивая своим новым оружием, гигант бросился в атаку. К счастью, помещение было достаточно велико, Викинг легко уклонялся от могучих ударов, любой из которых проломил бы ему череп, и ждал своего часа, понимая, что такая туша много не набегается. Но вскоре это дошло и до гиганта. И тут выяснилось, что он далеко не дурак, во всяком случае, умеет быстро приспосабливаться к обстоятельствам. Продолжая удерживать Викинга на расстоянии, он стал пятиться к телу своего напарника, явно намереваясь завладеть его пистолетом.

Викинг понял, что шутки закончились. Во время очередного удара он перехватил своей левой руку противника с дубинкой, а правой ногой от души заехал ему по коленной чашечке. Второй раз за последние десять минут гигант зашелся от боли, но теперь Викинг не стал его щадить. Кастет, сверкнув, обрушил переносицу. Пощупав пульс, Викинг понял, что второго удара здесь не потребуется.

В живых оставался только один охранник, по-прежнему лежащий без сознания. Викинг принялся за дело. Он надежно привязал уцелевшего урку к стулу, набрал в кружку воды. Водные процедуры оказались весьма кстати. Уголовник протяжно застонал и открыл глаза. Во взгляде не было страха — только дикая, непримиримая ненависть.

— Ничего, это пройдет, — пообещал ему Викинг и без паузы спросил: — кому принадлежит этот склад?

Пленный хранил гордое молчание.

— И это тоже пройдет, — вскользь заметил Викинг и почти ласково похлопал парня по сломанной челюсти.

Тот резко дернулся, но продолжал изображать из себя партизана на допросе. Викинг взял кружку, открыл один из бидонов, зачерпнул спирта и плеснул урке на живот. Затем ухватил со стола полотенце, явно собираясь запихать его пленному в рот.

— Чтоб не орал, — пояснил он, — когда я на твоем пузе костерок разведу.

— Не надо, — заявил пленный. — Это склад Кощея.

— Погреемся, — предложил Викинг и щелкнул зажигалкой. Склад принадлежал Жереху, и он знал об этом.

Видя, что обман не прошел, парень решил вернуться к первоначальной игре в молчанку. Викинг и не подумал его упрашивать. Он схватил полотенце и стал энергично запихивать в рот уголовнику. Ощутив жгучую боль в поврежденной челюсти и наглядно представив, что эта боль — пустяки по сравнению с тем, что еще предстоит испытать, уголовник изо всех сил замычал.

— Будешь говорить? — спросил у него Викинг.

Парень утвердительно затряс головой. Викинг аккуратно вытащил полотенце, но далеко убирать его не стал. Мало ли, вдруг еще пригодится.

— Чего это здесь столько народу собралось? Я думал, будет человека два, три от силы.

Оказалось, что раньше так оно и было, склад всегда охраняли по двое. Но из-за начавшихся неурядиц Жерех был вынужден резко сократить продажу своей псевдоводки. А сырье поступало в прежних количествах, и в конце концов его скопилось столько, что пахан решил на всякий случай удвоить охрану. Хорошо еще, что в преступный мир активно вступают бывшие спортсмены. А то где бы Жерех набрал столько непьющих охранников. Хотя и это не помогло.

— Ладно, с водкой все ясно. Теперь поговорим о жизни вашей кодлы.

К сожалению, парень оказался обыкновенной «шестеркой». О том, что больше всего интересовало Викинга, он не знал ничего, или почти ничего. Зато он вывалил целую кучу информации о своих корешах, причем, не только из шайки Жереха, но также Кощея и Седого. Правда, жемчужного зерна в этой куче наверняка не было. К тому же Викинг резонно опасался, что, пользуясь его очевидной неосведомленностью, парень врет напропалую. Эх, надо было оставить в живых еще одного, а потом сравнить их показания. Но, как говорится: «хорошая мысля приходит опосля». Только один факт заслуживал внимания. Правда, оставался вопрос, откуда может знать о видной фигуре Седого рядовая «шестерка» Жереха, но если все точно, Викингу вновь улыбнулась удача. Поняв, что от парня больше ничего не добьешься, Викинг взмахнул рукой. Вновь блеснул кастет.

— Хоть не мучился перед смертью, — сказал Глеб то ли себе, то ли обращаясь к неподвижному телу.

Он подошел к штабелям ящиков с водочными бутылками, попытался пересчитать, но вскоре сбился.

— Пусть милиция считает, а мне надо делом заниматься, — заключил Викинг.

Он подтащил тела поближе к бидонам. Особенно крепко пришлось повозиться со «слонопотамом», который весил центнера полтора. Затем вылил спирт из нескольких бидонов, еще в двух у основания пробил отверстия и подождал, пока тоненькие струйки-ручейки не дотекут до самых ворот. И только тогда Викинг открыл дверь, поджег кусок газеты, бросил ее в набухшую у ворот лужицу и со всех ног бросился бежать. А в это время такой безобидный с виду, сине-голубой, почти прозрачный, с красной окантовкой огонек стремительно приближался к бидонам.

Викинг успел отбежать достаточно далеко, когда за спиной оглушительно грохнуло. Со здания сорвало крышу и по частям отправило в свободный полет. Взрыв разрушил кирпичные стены и разметал их по окрестностям. Из бывшего склада вырывались языки огня: теперь уже зловещие, ядовито-красные. От высокой температуры лопались бутылки, и водка, которая сама по себе не горит, отдавала огню свой спирт. Дружно зачадили густым, почти осязаемым дымом пластмассовые ящики. Десятки, а может и сотни миллионов рублей Жереха горели ясным пламенем.

Но Викинг не стал любоваться огненной феерией. Он стремился как можно дальше уйти от опасного места, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь слишком рьяному милицейскому наряду.

Жерех не ездил смотреть на жалкие остатки бывшего склада. Нет смысла бродить по пепелищу. Да и ни к чему, чтобы его присутствие засекли товарищи из органов. Зачем ему лишние неприятности, когда их и так хватает. Тем не менее, информацию он получал самую свежую. Скажем, о том, что когда подъехали пожарные, тушить уже было практически нечего. Хотя случайный свидетель — страдавшая бессонницей женщина из расположенного метрах в двухстах дома — утверждала, что в начале полыхнуло аж до самого неба. Уже из сопоставления этих фактов ментовские эксперты мигом дотумкают, что горели какие-то легковоспламеняющиеся вещества. И как пить дать выяснят, что именно хранилось на складе.

Ну и черт с ним. Все равно концов не найдут. По всем документам здание числилось бесхозным. Вроде как отдала его одна организация другой, а та вот уже больше года никак не могла взять. Руки не доходили. Мало чем помогут ментам и четыре обгоревших до неузнаваемости трупа. Тем более, что из четырех погибших двое были приезжими, а третий после первой ходки разорвал отношения с родственниками. И только одного могут хватиться, да и то не сразу. А попробуй его опознай. Если даже по особым приметам, то только по внутренним, скажем, удаленным почке или гландам. Поскольку наружные выгорели начисто.

Сколько однако бед могут натворить несколько идиотов, собравшись вместе. Жерех уже представил мысленно картину происшедшего. Делать ночью этой четверке было нечего, резаться в карты надоело, вот и решили заняться производством водки. Тем более, что дело нехитрое и прекрасно отлаженное. И конечно же один из них, бездумно выпендриваясь, стоял рядом и курил. А много ли спирту надо — одной маленькой искорки, чтобы сжечь все его мировые запасы. Пахан изо всех сил старался убедить себя, что все произошло именно так, старательно подавляя возникшие сомнения.

Ближе к вечеру появился Монах. Вид у него был усталый, словно он впервые в жизни занялся общественно полезным трудом. Жерех сразу понял, что он явился с новостями, причем из разряда тех, о которых лучше ничего не знать.

— Мент вышел. Чуть больше месяца тому назад. По амнистии выпустили гниду.

— Месяц, — Жерех криво усмехнулся. — Все сходится.

— Мне передали, что он чуть ли не на Дальний Восток собирался. Родственники у него там или знакомые.

— Фуфло тебе впарили. Он здесь орудует. Кроме капитана братву косить больше некому. Искать его надо. Хоть весь город поставьте на уши, а его вычислить — и на нож. Ясно?

— Ясно, — Монах тяжело вздохнул. — Еще есть новости из «мусорки». Эксперты установили, что по крайней мере двое на складе были сначала убиты.

— А я тебе что говорю. Этот мент поганый не успокоится, пока всех нас не перемочит. Или мы его. — Жерех почесал в затылке. — Одно хорошо: мы теперь точно знаем, кого надо искать. Это упрощает дело. Надо сообщить Седому, что мы вычислили мокрушника.

Седой срочно созвал всю воровскую верхушку группировки. Еще недавно такие собрания говорили об очередном радостном событии в жизни урок. Раз сбор, значит в их вотчину входили новые территории и требовалось решить, кто станет на них хозяйничать, а кому достанутся освободившиеся старые. Теперь сбор обозначал возникновение серьезной проблемы, которую необходимо срочно решить. Седой побаивался, что это станет печальной традицией.

А еще он корил себя за то, что не прислушался к словам Степняка, посчитал его выжившим из ума идиотом. Но какое острое чутье у старого авторитета. Ведь только понаслышке он знал о том, что творится в Глотове, а мигом указал на источник всех бед. И неважно, что Истомин уволен из органов. По духу, выучке и поставленной цели он остался ментом. Не мусором, что пыхтя от усердия, зарабатывает у воров очередную подачку, а именно ментом, одним из тех немногих, которые еще представляют для уголовного мира реальную угрозу… Кстати, насчет мусоров. Надо выяснить у милицейского начальства, что из себя представляет этот капитан. Его характер, привычки, старые знакомства и все такое прочее.

Седой повернулся к своим помощникам:

— Значит так. Никаких новых дел пока не затевать. Людей не хватает, чтобы прикрывать старые. По одному никому не шататься. Только по двое, а еще лучше — по трое. Это, Немец, тебя прежде всего касается. Вечно строишь из себя героя. Узнаю, что не подчинился, собственными руками прикончу, чтобы другим неповадно было.

— Я усвоил. Все будет в масть, — немедленно согласился Немец.

— Еще надо достать фотки этого мента, чтобы люди знали его в лицо. Вдруг встретится на улице или где еще. И сказать, чтобы при первой возможности кончали гада. Ты, Кучер, распределишь своих людей, как я скажу. И внуши им, что работа предстоит серьезная. А то они совсем обленились, привыкли груши околачивать.

— Все сделаем, — заверил Кучер, возглавивший боевиков вместо исчезнувшего Фрола. — Зуб даю.

— Что мне твой зуб?! Головой ответишь! — неожиданно взорвался Седой. Так до конца не успокоившись, он сварливым голосом заявил Кресту. — И надо достать еще разрешений на ношение «волын», сколько сможем.

— Сейчас с этим трудно стало, — вздумал пожаловаться Крест.

— Знаю. Было бы легко, вышел бы на улицу и попросил первого встречного пионера-тимуровца сделать доброе дело.

— Сейчас нет пионеров, — с улыбкой заявил Угол. — Только скауты.

Семь пар глаз уставились на говорившего, четырнадцать зрачков сфокусировались на нем, словно норовя испепелить.

— Ну ты и мудак, — говорил взгляд каждого. — Как был государственной шкурой, так и остался. Надо же — вздумал пахана уму-разуму учить.

Угол часто допускал подобные проколы. Но не реже он подбрасывал классные идеи, к тому же обладал опытом легальной работы и самыми разнообразными связями. Поэтому эти выходки сходили Углу с рук. Вот и сейчас Седой только повертел пальцем у виска, после чего обратился к Ворону и Кучеру:

— Мент хитер. Он думает, что после уничтожения склада Жереха второго такого же нападения от него никто не ожидает. И может спалить наш спирт. Попробуем его перехитрить. Ты, Ворон, поставь на охрану пять человек с пушками. И пусть все время держат их наготове. Бригада Кучера по первому же сигналу перекроет все выходы. Зафлажкуем гада, никуда он от нас не денется.

— А почему бы не попросить заняться им наших друзей-мусоров? — снова встрял Угол.

— Меру знать надо, — грубо оборвал его Седой. А про себя подумал о том, что скажут люди, когда узнают, что пахан города не смог справиться с одним-единственным ментом и побежал за помощью в органы. Да с ним после этого никто из авторитетов разговаривать не станет. И снова поменяют местами с Жерехом. Кстати, все выглядело бы совсем иначе, если бы Жерех обратился за помощью к своим дружкам из органов. Надо только придумать, как его к этому подтолкнуть.

Несмотря на внешнюю непоколебимость, Седой не был уверен, что мент продолжит жечь склады. Скорее всего, придумает что-то другое.

Много ли надо, чтобы превратить богатую, многолюдную страну в нищий, унылый, обезлюдевший край? Да нет, для этого нужен всего один сильный враг. При Карле Великом французы были одним из самых зажиточных и счастливых народов мира. Но вот король умер, и вскоре приплыли викинги. На длинных и узких судах они входили в Луару и Сену, поднимались высоко вверх, высаживались на берег и совершали свои знаменитые набеги. Стены немногих замков и монастырей смогли защитить обитателей. Остальные твердыни пали и были жестоко разграблены северными воинами. Та же участь ждала и многие города, оказавшиеся в пределах досягаемости победоносных отрядов.

Французский король Карл Лысый метался по стране, собирая все новые и новые вооруженные дружины. Но успех сопутствовал французам только на первой стадии боевых действий — они благополучно добирались до полей сражений. Затем в дело вступали викинги, и уцелевшие королевские воины в панике разбегались куда глаза глядят. С тем же успехом сражались и войска вассалов Карла Лысого. Совсем отчаявшись, король попытался откупиться от викингов. Но на место отрядов, согласившихся за выкуп покинуть страну, приплывали новые, и грабеж разгорался с новой силой. Больше всего от воинов-язычников доставалось христианским монастырям и храмам.

Одним из самых прославленных воинов, приводивших в трепет всю Францию, стал берсерк Атаульф. Однажды его викинги подвели к своему предводителю старого, седого как лунь священника. Берсерк взмахнул своим боевым топором, намереваясь снести старику голову, и тут заметил, что тот буквально дрожит от страха.

— Чего ты боишься, — усмехнулся Атаульф, — ведь после смерти тебя ждет вечное блаженство.

— Просто я не хочу расставаться со своей паствой.

— Не волнуйся, очень скоро они вновь встретятся с тобой, — твердо пообещал берсерк.

А много ли надо, чтобы мощная преступная группировка превратилась в несколько рядов надгробий? Викинг не был уверен, что для этого достаточно одного отлично подготовленного бойца, но надеялся доказать это. Кому? Исключительно самому себе.

Для того переходного от дикого животного к высшему разуму существа, которое называется хомо сапиенс и является, по меткому выражению классика, существом биосоциальным, то есть хотя и социальным, но в первую очередь биологическим, главным стремлением остается (хотя официально это решительно отрицают) умение улучшить свое положение и благосостояние за счет ближнего. Способность сделать ему гадость, которая принесет пользу не кому-то третьему, а именно тебе. В этом смысле Викинг стоял несколько особняком. От истребления уголовников он получал только моральное удовлетворение, да и то какое-то ущербное. Воспользоваться плодами его побед доведется кому-то третьему. Но кому? Нормальным людям или новым преступникам, которые займут места исчезнувших урок? Викинг очень опасался, что события будут развиваться по второму варианту. Одно утешало: в каждом человеческом поколении соотношение хороших людей и подонков примерно одно и то же. И чем больше он истребляет сволочей, тем солиднее перевес честных и справедливых.

И Викинг без колебаний готовился к новому выступлению. При этом он учел некоторые факты, почерпнутые из описания Седого, а именно слова о том, что пахан по жизни далеко не дурак, но сам себя считает вообще чуть ли не гением. Возможно, он ожидает от своего противника одного не слишком изобретательного хода. Конечно, Викинг не исключал того, что ошибается, но попытка укрепить врага в ложной мысли, если такая имелась, особых усилий не требовала, а в случае успеха значительно облегчала новую затею Глеба.

В начале одиннадцатого Викинг очутился у нового девятиэтажного дома и с радостью убедился, что в нужных ему окнах свет еще не горит. После этого он совершил пятнадцатиминутный марш-бросок, финиш которого находился примерно в семидесяти метрах от принадлежавшего Седому склада поддельной водки. В темноте были видны только контуры здания, но Викинг заблаговременно ознакомился с его архитектурой. Он справедливо решил, что если от него ждут копии нападения на жереховский склад, то она должна быть очень близка к оригиналу. Он достал что-то наподобие широкого пояса, вставил круглый камень, сильно раскрутил и резким движением отправил камень в цель. В царившей тишине удар был слышен даже на таком удалении. Не мешкая, Викинг выпустил еще два камня. Они тоже попали, но, похоже, никто не торопился выходить на шум.

Минут через пять Викинг повторил бомбардировку. Ее результат абсолютно ничем не отличался от первой. Но тут же он засек шум басовито урчавших двигателей. К месту событий прибыло как минимум два автомобиля. Быстро, но абсолютно бесшумно ступая, Викинг направился к одному из них. Умение ориентироваться на местности практически в любой ситуации не подвело и на этот раз. Викинг успел как раз вовремя. Он увидел, как из машины, стараясь не шуметь, выскочили шесть человек и довольно грамотно выстроились в цепь. Каждый, не скрывая, держал в руках оружие. Викинг прикинул радиус охвата цепи, убеждаясь, что еще чуть-чуть — и он угодил бы в ловушку.

План действия боевиков был разработан заранее. Ничем другим нельзя было объяснить ту четкость, с которой они заняли свои места и одновременно двинулись вперед, сжимая кольцо вокруг склада. Все было задумано и сделано безупречно, за исключением одной маленькой детали. Внутри кольца никого не было. Викинг представил себе тот момент, когда, почти до предела сжав круг, боевики окажутся в опасной близости друг от друга. Небось, в войсках особого назначения никто из них не служил, а нервишки напряжены до предела, и каждый готов на любой шорох выпустить всю обойму. И тогда начнется потеха. Скорее всего, слабо подготовленные к таким операциям боевики, не разбираясь, станут палить друг в друга и положат на месте хотя бы несколько человек. Викинг молил бога только о том, чтобы в кольце не оказался случайный прохожий.

К сожалению, ожидание развязки не входило в его планы. Главного он добился. Раз подняты по тревоге боевики, значит, как минимум еще пару часов все внимание уголовников сконцентрируется на злосчастном складе, и можно будет спокойно заняться намеченным.

Викинг вернулся к девятиэтажке и, заметив, что окна по-прежнему не горят, решительно направился в подъезд.

По словам допрошенного на жереховском складе охранника, здесь, на третьем этаже, жил финансист Седого. Охранник утверждал, что он многие годы дружит с сыном финансиста и поэтому может о многом рассказать. Например о том, что после свадьбы сына финансист развелся с женой, оставил ей двухкомнатную «хрущобу», а сам переехал в новую квартиру. Судя по всему, у старика-финансиста была только одна страсть в жизни — тратить деньги. Причем делал он это двумя крайне противоположными способами, удивительным образом уживающимися в одном человеке: очень умело вкладывал их в различные проекты и просаживал за азартными играми. Возможно, именно это парадоксальное сочетание привлекло Седого, выдернувшего финансиста из одной совершено легальной фирмы. Пахан очень скоро убедился, что не случайно после прихода финансиста дела той фирмы пошли в гору. Старик знал места, куда надо вложить деньги, чтобы их количество стало возрастать так стремительно, словно они, будто инфузории, начали размножаться делением.

При всем своем азарте старик оставался педантом и в развлечениях. Что поделать, профессия наложила свой отпечаток даже на такую натуру. После карточных баталий он возвращался домой в одно и то же время, приблизительно в половине двенадцатого.

Викинг посмотрел на часы. До появления финансиста оставалось минут десять. Он снова прильнул к окну, с высоты разглядывая площадку для машин у подъезда и про себя чертыхаясь по поводу граждан, чье благосостояние хоть ненамного превышает средний уровень. В подъездах дома, где жил Викинг, по ночам господствовала беспросветная темень. Если же и вспыхивала вдруг одинокая лампочка, сдуру прикрученная работниками ЖЭСа, то мигом кто-то из хозяйственных жильцов дома прекращал безответственное горение, уволакивая нужную в хозяйстве вещь в свою малогабаритную норку. Здесь же все было залито ярким светом, и только между шестым и седьмым этажами царил полумрак. Именно сюда и подался Викинг, которому очень не хотелось, чтобы кто-то из жильцов, возвращавшихся домой в это время, рассмотрел его лицо. К тому же из темноты было куда удобнее следить за площадкой, тоже, кстати, худо-бедно, но освещенной.

«Хорошо еще, — подумал Викинг, что пост у входа не соорудили, ограничились кодовым замком, который может остановить разве что пьяницу, желающего раздавить бутылочку с относительным комфортом».

Наконец на площадку вырулила машина. Из нее вышли двое — финансист и охранник, о последнем Викинг тоже знал из рассказа. Заметив, куда финансист сунул ключи от машины, Викинг, перепрыгивая через три ступеньки, бросился вниз.

Зайдя в подъезд и услышав чьи-то приближающиеся шаги, охранник насторожился. Он загородил подопечного своим телом и сунул руку в карман. Сверху спускался молодой парень. Он беспечно перескакивал со ступеньки на ступеньку, слегка размахивая пустыми руками. На лице его, открытом и безобидном, мелькала жизнерадостная улыбка. В общем, парень не имел ничего общего с тем мужиком, описание которого получил охранник. К тому же он догадывался, почему улыбается парень. Шкура-баба с пятого этажа многим обеспечивала такую вот улыбку, меняя любовников с частотой несущей яйца хохлатки-рекордистки. И охранник там был, хорошо провел время, есть о чем вспомнить.

Он разжал ухватившие оружие пальцы. В это время парень поравнялся с ними. Расслабленное движение руки вдруг переросло в сокрушительной силы удар. Голову охранника резко дернуло в сторону, тело стало заваливаться вниз.

— Ну-ка, помоги, — подхватив охранника с одной стороны, деловито обратился Викинг к финансисту.

Тот, еще до конца не осознав случившегося и не контролируя своих действий, послушно ухватился за бесчувственное тело.

— В машину его, — последовала новая команда.

Финансист снова безропотно подчинился. Они выволокли охранника из подъезда и потащили к стоявшей метрах в двадцати «девятке». Тело было тяжелым, и старику приходилось упираться изо всех сил, но Викинг понимал, что время работает не на него, и, когда они приволокут охранника к машине, финансист опомнится… Чтобы в корне пресечь любые попытки поднять тревогу, Викинг расчетливо пнул финансиста в живот и, пока тот ловил ртом срочно понадобившийся ему воздух, достал из кармана ключи, открыл две дверцы, в заднюю затолкал охранника, а рядом с местом водителя усадил почти очухавшегося старика.

Викинг вел машину какими-то козлиными тропами, опасаясь встречи с гаишниками. «Девятку» все время подбрасывало на ухабах, и финансист надеялся, что после очередного толчка охранник придет в себя и жестоко покарает обидчика. Он и не подозревал, что человека можно убить вот так запросто, одним не слишком впечатляющим ударом, особенно если человек не готов к этому самому удару. И лишь когда после очередного пируэта «девятки» тело охранника свалилось на пол, финансист начал о чем-то догадываться. Но тут машина резко остановилась, тихо взвизгнув тормозами.

— Кто вы такой? — истерично воскликнул финансист, не выдержав наступившего молчания.

— Это неважно, — ответил Викинг. — Давайте лучше перейдем к обсуждению более животрепещущих вопросов. Меня интересуют финансы Седого. Сколько у него есть, куда вложены, какой дают доход и тому подобное. И в первую очередь информация, попавшая к вам случайно, о которой Седой даже не догадывается, что вы ее знаете.

— Я не тот, за кого вы меня принимаете, мне не известно ничего существенного.

— Однако своего знакомства с Седым не отрицаете. Уже хорошо. Значит, постепенно доберемся и до всего остального.

— Я уже сказал, что мне нечего вам сообщить.

— Ладно, — нехорошо улыбнулся Викинг. — С вопросами повременим, займемся подготовительными процедурами.

С этими словами он согнутыми средним и указательным пальцами ткнул своему «собеседнику» под ребра и приподнял того над сиденьем. Описать всю глубину ощущений, испытываемых в данный момент финансистом, мог только человек, которого когда-нибудь подвешивали на крюк подъемного крана.

— А еще могу зубки почистить на ночь. Правда «Бленд-а-меда» с собой у меня нет, но зато имеется превосходный напильник. Белизну зубов он, конечно, не восстановит, скорее наоборот, зато память приведет в норму за пять минут. Ну как, начнем?

Взгляд, которым финансист одарил Викинга, трудно было назвать дружелюбным. Но и ненавидящим тоже. Так смотрит загнанный в угол небольшой зверь вроде песца или шакала.

— Что вам от меня надо? — затравленно спросил он.

— Я уже говорил. И не делайте вид, что забыли. Я могу решить, что вы пытаетесь выиграть время, чтобы обмануть меня.

— Хорошо. Но вы плохо знаете Седого. Он никогда не позволит, чтобы к человеку попала не предназначенная ему информация. С этим очень строго. Болтуны у него не задерживаются. Так что я могу рассказать только о своей работе.

— Понятно. Теперь, если можно, конкретно.

— По моей рекомендации были вложены деньги в фирму «Махаон», которой руководит Репьев.

— Чем она занимается?

— Ширпотреб. Знаете, типа сумочек, спортивных костюмов, курток, которые «челноки» везут из Польши, Китая, Юго-Восточной Азии.

— Короче, если поляки и прочие турки делают подделки под «Адидас», «Ливайс», «Диор», другие знаменитые фирмы, то вы подделываетесь под самих поляков и турок. Наяриваете подделки подделок, — придал Викинг убийственную точность обтекаемым словесам финансиста. — И много вы на этом малопочтенном занятии имеете?

— Семьсот двадцать тысяч с начала сотрудничества с «Махаоном», — несмотря на сложность своего положения, финансист произнес эти слова с гордостью. — Долларов, разумеется.

— Ладно, с этой бабочкой я еще разберусь. Пойдем дальше.

Получасовую исповедь пленника Глеб выслушал на одном дыхании. Увы, на финансовых просторах, которые так красочно описывал «язык», дать бой и основательно прищучить Седого могла компетентная и неподкупная группа фининспекторов, но не воин-одиночка. Разве что можно было навести шорох в банке, которому урки вроде делали «крышу», а фактически взяли под контроль.

— Немного же с тебя толку, — придвинулся Викинг к финансисту.

Тот сразу понял, что сейчас должно произойти. Труп охранника не оставлял никаких сомнений на этот счет.

— Не убивайте меня. Я могу озолотить любую фирму. Седому я заработал больше миллиона, вашим хозяевам помогу сделать хоть десять. Отвезите меня к ним, лучшего финансиста вам не найти. — И, видя, что Викинг на секунду заколебался, вцепился еще в одну соломинку. — Вспомнил. Седой не подозревает, что я в курсе одной грандиозной аферы. Пару дней тому назад ко мне зашел Кучер. Он недавно возглавил боевиков вместо убитого Фрола.

Викинг отметил про себя, что, в отличие от представителей милиции, финансист без колебаний сказал не «пропавшего», а «убитого».

— …Пришел и сообщает, что скоро прибудет миллион долларов. Чтобы я, значит, был готов употребить их в дело. А я ни о каком миллионе ни сном, ни духом. Спрашиваю, откуда, мол, всплыла такая огромная сумма. Кучер в ответ только усмехается, говорит, что сумма огромная, но от и до фальшивая. Тут мне и стало ясно, что он дал маху, потому что я такими криминальными штучками не занимаюсь. Наоборот, моя задача как можно прибыльнее — легализовать деньги группировки.

— Заведующим прачечной, выходит, работаешь. Отмываешь грязный капитал.

— Ну, не всегда, — вроде попытался оправдаться финансист. — В общем, объяснил я Кучеру его ошибку, сказал, что эти деньги надо везти самому Седому либо Кресту. А он с перепугу возьми да ляпни, что все равно эти деньги надо сначала показать Матвею.

— Кто такой Матвей?

— Да его же весь город знает. Классный спец по липовой монете. Раньше и сам «вовочек» штамповал, да теперь рука не та стала. Но глаз прежний, наметанный. Матвей эти доллары осмотрит, даст заключение насчет уровня работы. Только после этого паханы окончательно решат, что с ними делать.

— Странно, — с удивлением заметил Викинг. — Почему надо деньги везти к Матвею, а не наоборот.

— Так у него ноги парализованы. Во время последней отсидки сбросили Матвея сверху спиной на цементный пол. Говорят, из-за того, что поцапался с кем-то из тюремных авторитетов.

— Ясно. Когда привезут деньги и где живет этот самый Матвей?

Финансист без запинки выложил и то, и другое. Викинг несколько раз повторил информацию про себя, запоминая.

— Эх, жаль, что у меня нет начальства, которому нужны финансовые гении, — заметил он, переходя к заключительной фазе допроса.

Седой сидел на стуле, крепко сжав пальцами колени и считал. Начал, естественно, с единицы, и лишь когда дошел до трехсот, почувствовал, что гнев начинает утихать, но он сменился не успокоением, а досадой — с кем связался! Его люди, не разобравшись, принялись палить друг в друга, в то время как мент преспокойно улизнул. И это лучшие бойцы. А стреляли-то как! Не то что наповал — ни одной серьезной раны. Так, кое-кого зацепило. Одного в плечо, другого в бедро. Какого черта они три раза в неделю на стрельбище мотаются? Чтобы вдали от начальства водку жрать и баб щупать? Чувствуя, что снова начинает заводиться, Седой тряхнул головой, словно пытаясь отогнать тяжелые мысли, как надоедливых мух.

— Триста сорок девять, триста пятьдесят, триста пятьдесят один. Время!

Седой встал. Пора собираться и ехать в бывшую школу. Некий архитектор, уже успевший потешить самолюбие нескольких глотовских «Ротшильдов» созданием многомиллионных вычурных громадин, передал свой проект. На бумаге все выглядело здорово. Но Седому хотелось на месте хотя бы приблизительно разобраться, как это будет выглядеть в жизни. Правда, гнев не лучший советчик в любых делах. Пахан начал подумывать о том, чтобы отменить поездку, но затем решил, что по пути сумеет развеяться.

В окружении двух лимузинов автомобиль Седого подкатил к самому входу в здание. Из машин, словно чертенята из табакерки, повыскакивали боевики, со всех сторон заслонив телами своего повелителя. Седой личным примером доказывал, что значит обеспечение безопасности.

У дверей стоял архитектор, мужчина лет пятидесяти с абсолютно лысой головой, по форме напоминающей женскую грудь — только соска сверху не хватало. Сейчас эта голова-грудь была странного, синюшно-белого цвета, словно ее только что освободили от бюстгальтера, который не снимался лет десять. Дело в том, что, получив заказ, архитектор понятия не имел, на кого именно ему предстоит работать, и поэтому выполнил проект не то чтобы кое-как, но с существенными погрешностями, устранение которых в процессе строительства потребует немалых средств.

Архитектор наивно полагал, что выполняет работу для очередного скоробогатея, который выматерит его от души и на том успокоится. Не подумал дурачок, что строительство такого специфического сооружения, как казино, невозможно без криминального капитала. И только сейчас, не видя вокруг себя ни одного человеческого лица, а только жуткие, звероподобные морды, он понял, в какую историю влип. От страха архитектор едва не бросился наутек, забыв, что от мафии не убежишь, но уже легла ему на плечо чья-то тяжелая рука.

— Не рыпайся. Видишь, хозяин приехал.

Седой огляделся по сторонам и почувствовал, как отступившее было раздражение вновь стало нарастать.

— Где Банкнот? — отрывисто бросил он.

Ныне покойный финансист обожал к месту и не к месту употреблять слово «банкнота». Урки поменяли этому слову пол, то есть перевели из женского рода в мужской, и получилось нормальное «погоняло».

— Не знаю. Я его предупреждал. Может, забыл, ему этими бумагами совсем память отшибло, — ответил Крест. — Сейчас позвоню.

— Нет, — прорычал Седой, — ты и ты, — он указал на двух боевиков, — разыщите Банкнота, освежите ему память и приволоките сюда. Только смотрите, я сказал «освежить память», а не «отшибить мозги», понятно?

Боевики исчезли. Седой с некоторым удивлением посмотрел на архитектора и невесело улыбнулся:

— Веди, Сусанин.

Архитектор юркнул внутрь. За ним двинулись Седой, Крест, Угол и четверо охранников. Остальным боевикам пахан приказал оставаться снаружи. Рассказ о своей голубой мечте Седой хотел выслушать при минимальном числе свидетелей.

Свое повествование архитектор начал очень неуверенно, путаясь в словах и спотыкаясь на цифрах. Но по мере того, как профессиональные навыки брали верх над страхом, он восстановил дикцию и все красочнее описывал будущий кусочек Лас-Вегаса в российской глубинке. По его словам выходило, что и школу с самого начала строили с таким расчетом, чтобы ее можно было с минимальными затратами превратить в гибрид игорного дома, борделя и шикарного кабака. Правое крыло идеально подходило для самого казино, левое — для ресторана, а третий этаж — для гостиницы с «нумерами» и служебных помещений. В бывшей столовой архитектор рекомендовал устроить бассейн, а спортивный зал уставить игорными автоматами для публики попроще. Конечно, работы предстояло немало, зато ничего не надо было сносить, а результат оправдывал все затраты.

«Кстати, насчет расходов. Не мешало бы послушать не только чужого, но и своего профессионала», — подумал Седой.

И словно в ответ на это мысленное пожелание к ним подлетел посланный за финансистом боевик.

— Банкнота нигде нет, — доложил он.

— Как нет? — возмутился Седой. — Где-то есть, просто плохо искали.

— Ржавый тоже исчез, — добавил боевик и на всякий случай пояснил. — Это охранник Банкнота.

— Так, ясно, — процедил Седой, хотя на самом деле до ясности в этой ситуации было далековато.

Сомнений не вызывало только одно — Банкнота он больше не увидит. Финансист был классным специалистом, а таких ценят везде: в армии, на гражданке, в уголовном мире. Скорее всего, подсуетились неведомые конкуренты. Пообещали золотые горы и умыкнули спеца. Тем более, Банкнот все время проводил за карточным столом — не исключено, что умудрился влезть в долги. Ведь среди его людей есть такие асы — любого до трусов разденут, это как минимум. Кстати, очень даже может быть, что Банкнот именно на картах и погорел. Не захотел уплатить долг, вот его и пришили. Такое сплошь и рядом случается.

Седой тяжело вздохнул и направился к выходу. День не заладился еще с ночи, теперь все пойдет наперекосяк. Крест первым уловил движение пахана, поэтому стартовал раньше остальных и, поравнявшись, шепнул на ухо.

— Думаешь, опять он?

И хотя Седой прокручивал в уме совсем иные варианты исчезновения Банкнота, суть вопроса он уловил моментально. Опять мент, сучий потрох, знает же падла, куда бить: по больному, по самым жизненно важным местам. И тут же к разочарованию из-за потери классного специалиста прибавилась тревога. Банкнот слишком много знал, и если капитан сумел вызвать его на откровенность, в чем пахан ни капли не сомневался, то настоящие проблемы у Седого еще впереди. Информация, которой располагал сейчас капитан, могла обратить в развалины стройную финансовую систему группировки с такой же легкостью, с какой ребенок разрушает карточный домик. Достаточно передать ее в областную ментовку, где своих людей у Седого почти не было. Или куда повыше. Мент наверняка уже занимается чем-то в этом роде, готовит почву для визита своры сыскарей. Надо немедленно навести порядок в финансах, бросив на это дело всех разбирающихся людей.

С немым вопросом в глазах «ну как?» к Седому подкатил архитектор. Пахан отстранил, даже, скорее, оттолкнул его рукой:

— Исчезни. Сейчас не до тебя.

Ни один здравомыслящий человек, будь то даже идеально обученный спецназовец или прошедший все ступени подготовки ниндзя, не решился бы без солидной поддержки вступить в войну с уголовниками целого города. Для этого надо быть хотя бы немножко сумасшедшим. Но Викинг таким и был. Видимо, сказывалась кровь его предков, готовых ввязаться в авантюры, на которые не отважился бы ни один смертный, даже супервоин.

Норвежец Рагнар отправился в поход на Англию только с двумя кораблями. Но не потому, что не смог набрать достаточного числа бойцов. Просто, по его словам, «никогда еще такая большая страна не была завоевана столь малым числом воинов». Дружина норвежца, естественно, потерпела поражение, Рагнара захватили в плен и бросили в колодец со змеями. Но и там, искусанный ядовитыми гадами, Рагнар спел предсмертную песню, в которой прославлял свою храбрость.

Но чаше подобные безумства сходили скандинавским воинам с рук. Отряд викингов, находившихся на службе у византийского императора, наткнулся на вражеский лагерь, окруженный, словно крепостной стеной, специально для этого устроенными телегами. Врагов было почти тридцать тысяч, викингов всего четыреста пятьдесят человек. И тем не менее северные воины решились на атаку. Они построились, закрылись щитами и без колебаний двинулись на вражеский лагерь. Им удалось в одном месте прорвать цепь телег и проникнуть внутрь. Ряды врага, перед сражением потешавшегося над малочисленностью викингов, внезапно охватила паника. Они метались внутри кольца, пытаясь выбраться из ими же построенного заграждения, и сотнями гибли под ударами боевых топоров.

В этих безумных затеях заметную роль играли берсерки. Берсерк Харольд в одиночку попытался захватить в плен предводителя вражескою войска. Он был атакован толпой телохранителей. Вместо того чтобы благоразумно отступить, берсерк принял бой. Мастерски действуя щитом и мечом, он в течение получаса сражался против сотни лучших воинов врага. Затем на этом месте насчитали восемнадцать убитых телохранителей. Но когда Харольда спрашивали, как он умудрился отражать атаки сразу нескольких десятков человек, он с усмешкой отвечал:

— А я не допускал, чтобы одновременно на меня было направлено больше двух мечей.

Таким образом берсерк отчасти предвосхитил откровение Наполеона, который в ответ на утверждение, что он способен побеждать с куда меньшим, чем у неприятеля, войском, ответил:

— Ничего подобного. Просто у меня оказывается больше солдат в нужное время и в нужном месте.

Эту тактику — быть сильнее в нужное время и в нужном месте — и избрал Викинг. Он обрушивал удары только там, где мог нанести заметный урон преступникам, имея при этом все шансы на победу. Операция по изъятию фальшивых долларов относилась именно к таким. Расправиться с двумя курьерами не составляло особого труда. Изувеченный уголовник вообще в счет не шел.

Викинг вышел из дома, одев, несмотря на жару, легкую куртку. Было еще рано, но Глеб не хотел рисковать. Он жил на одном краю города, Матвей — на другом, а транспорт ходил в час по чайной ложке. По закону подлости автобус с нужным номером подкатил почти сразу же, прибавив на бесцельную трату времени еще полчаса. Как только двери начали с шипением закрываться, в них с грехом пополам и некоторым ущербом для своей одежки втиснулся небритый субъект лет тридцати пяти.

— Это какой автобус? — спросил он, дыша, словно борзая после травли механического зайца.

— Икарус, — просветил его Викинг и на всякий случай добавил: — Венгерский, хороший.

Но мужик шуток не понимал, а тесные дверные объятия, из которых он с таким трудом вырвался, вызвали приступ раздражения.

— Тебя, сучонок, номер спрашивали. Если не знаешь, так заткни свой матюгальник, пока его набок не свернули.

Тут бы мужику и заткнуться — это оскорбление Викинг хотя и с трудом, но проглотил. Однако небритый, видя, что ответа на его реплику не последовало, принял молчание за проявление трусости и стал дальше «обрабатывать» своего оппонента. Какое-то время Викинг терпел, но когда в его адрес посыпалась матерщина, резко шагнул вперед, схватил мужика за шиворот и тряхнул с такой силой, что лязг зубов не успевшего вовремя захлопнуть пасть матерщинника разнесся по всему салону. Глеб отпустил враз присмиревшего мужика и тот бочком-бочком, словно краб, стал отползать подальше от оказавшегося не таким уж безобидным парня.

Но Викинг уже потерял к нему всякий интерес. Он был очень зол, но исключительно на самого себя. Еще хорошо, что сдержался. А если бы ударил? И сердобольные граждане потребовали от водителя остановиться у ближайшего милицейского поста? Все, конец операции. Да еще мог загреметь в тюрьму, поскольку имевшаяся у него штучка по всем статьям подпадала под холодное оружие. Слава Богу, все обошлось и получен хороший урок: если собрался на очередную вылазку, не давай никому ни малейшего повода для стычки.

За окнами автобуса вместо монотонных рядов многоэтажек замелькали живописные, типично деревенские дворики. Там стояли деревянные домишки без горячей воды, канализации и центрального отопления. Город хотя и был совсем рядом, но сюда пока не добрался и не собирался этого делать в обозримом будущем.

Викинг сошел на конечной и после немного суматошных поисков обнаружил нужную улицу. Она оказалась узенькой, кривенькой, с усыпанной щебенкой проезжей частью и пешеходными дорожками, которые правильно было бы назвать тропинками, тянувшимися вдоль заборов — то фундаментальных, высотой за два метра, то низеньких, покосившихся, готовых рухнуть в любой момент. И почти за каждым забором слышался встревоженный собачий лай.

Викингу очень не понравилось место, куда он попал. Выглядело оно, как самая обычная деревня, и уклад жизни здесь наверняка был деревенский: все друг друга знают, и появление незнакомца вызывает повышенный интерес. А если незнакомец не меньше часа без дела болтается по улице, его смогут детально описать не меньше десятка человек. И хотя Викинг снова нацепил очки и спрятал свои светлые волосы под модную шапочку с надписью «Все свободны» по-английски, становиться объектом пристального внимания ему совсем не улыбалось. Он уже нашел дом Матвея, но, не останавливаясь, двинулся дальше, пока не обнаружил то, что искал. На другой стороне улицы между двумя капитальными заборами находился узкий тупичок длиной метров десять. На выходе из него росло широкое, раскидистое дерево. За его стволом и примостился Викинг. До дома Матвея было далековато, едва ли не сто метров, но ближе не было ничего даже отдаленно напоминающего укрытие.

Целый час проторчал Викинг в ужасно неудобной позе, пока наконец из дома Матвея не вышла женщина, которая взяла на себя заботу об искалеченном уголовнике. Викинг дождался, пока она не скрылась за поворотом, и направился к другому концу улицы, который выходил на совершенно дикое, заросшее бурьяном поле. То же поле тянулось с тыла дворов той стороны улицы, на которой жил Матвей. По этому типично русскому полю Викинг добрался до забора, огораживающего участок бывшего уголовника, и небрежно перемахнул через него.

Дом Матвея оказался старой доброй планировки, с глухой задней стеной. Собака Матвея была на удивление чуткой. Хотя находилась она с противоположной — передней стороны дома, а Викинг передвигался практически бесшумно, псина что-то почувствовала и недовольно заворчала. Подождав, пока она успокоится, Глеб осторожно прокрался вдоль дома и выглянул, достав метательный нож. Пес уже угомонился и ковырялся на дне миски, пытаясь там что-то найти. Викинг заметил, что собака посажена на короткую цепь — значит хозяин не собирался встречать гостей во дворе, они сами войдут в дом. Глеб резко взмахнул рукой — и выпущенный с сумасшедшей скоростью нож вонзился собаке прямо в грудь. Она упала на землю, перед смертью успев только жалобно взвизгнуть.

Матвея Викинг убивать не хотел. При осмотре дома у него мелькнула мысль: а не закрыть ли ставни и дверь, чтобы хозяин не смог его рассмотреть или вмешаться, когда он будет разбираться с курьерами. Но тут же оставил в покое эту вздорную идею. Наверняка в доме есть телефон и, как только захлопнутся ставни, Матвей поднимет тревогу. И тогда вместо миллиона фальшивых долларов у Викинга появится столько же, но уже настоящих проблем с примчавшимися на выручку боевиками. Нет, действовать надо иначе.

Он очень аккуратно, чтобы не дай Бог не заскрипела, открыл входную дверь и нырнул в сени. Здесь пришлось с минуту постоять, привыкая к полумраку и пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук, говорящий о присутствии человека. Наконец из-за расположенных слева занавесей, по старой деревенской традиции отгораживающих в доме одно помещение от другого, послышалось тихое позвякивание. Викинг осторожно заглянул за занавески. Спиной к нему всего в нескольких шагах, наклонившись, сидел человек в кресле-каталке.

Бесшумно, словно тигр, Викинг подкрался к нему и рубанул ребром ладони чуть пониже уха. Матвей обмяк и выпустил из рук какой-то металлический предмет, глухо шмякнувшийся об пол. Викинг с любопытством взглянул на вещи, в которых ковырялся уголовник. Кроме лупы и еще пары-тройки предметов остальные были ему незнакомы. Видимо, Матвей тщательно готовился к экспертизе валюты. Что ж, придется ему отложить это увлекательное занятие до другого раза. Викинг связал уголовнику руки, надел на глаза повязку и сунул в рот кляп. Матвей окончательно выбыл из игры.

Теперь осталось разобраться с собакой. Пес был большой и тяжелый, не так-то просто оказалось затолкать его в будку. Но Викинг справился и с этим. Удовлетворенный результатами проделанной работы, он вошел в дом и стал ждать.

Этих курьеров в разведку бы не взяли, это точно. Ни один из двух парней не обратил внимания даже на то, что никто не выскочил им навстречу из будки, приветствуя хриплым злобным лаем. Видимо, сознание того, что доллары все-таки фальшивые, изрядно притупило бдительность. Парни беззаботно ввалились в дом и один из них самодовольно гаркнул:

— Эй, Матвей, принимай гостей.

Получилось неожиданно в рифму. Парни, обрадованные забавным экспромтом, коротко засмеялись. Но о дальнейших занятиях творчеством им пришлось забыть. Викинг появился внезапно, словно материализовавшись из воздуха. На свое счастье один из курьеров стоял к нему спиной. Получив точно дозированный удар в затылок, парень шмякнулся на пол, откинув в сторону руку с небольшим чемоданчиком. Второй курьер не был столь удачлив. Они с Викингом оказались буквально лицом к лицу, что и предопределило дальнейшее развитие событий. Викинг поприветствовал парня резким тычком ноги в пах, а когда тот скорчился от яростного всплеска боли в низу живота, добил выверенным ударом сомкнутых в замок рук.

Викинг открыл чемоданчик и убедился, что он доверху набит бумажками с портретами Бенджамина Франклина — единственного, кто не был президентом США из тех личностей, что изображены на долларовых купюрах всех достоинств. После этого он достал из кармана маленький сверток, на поверку оказавшийся большим полиэтиленовым пакетом, и сунул в него чемоданчик…

Разомлевший на солнышке боевик, охранявший дом Седого, словно нехотя сунул руку в карман за пачкой сигарет и вдруг сдавленно крикнул. В его сторону из-за забора летел какой-то странный темный предмет. Боевик моментально рухнул на землю, прикрыв голову руками. Однако взрыва не последовало. Боевик осторожно поднял голову, посмотрел на неизвестно откуда прилетевший предмет. В нескольких метрах от него лежал обыкновенный чемоданчик. Вскоре на почтительном удалении от загадочного явления природы собрались все присутствующие в доме, включая и самого хозяина.

— Там мина, точняк, — почему-то шепотом заявил Крест. — Начнешь открывать, а оно рванет.

— От удара о землю не взорвалось, а от такого пустяка сработает? — засомневался кто-то.

— Сейчас и не такое делают. Надо найти специалиста, — авторитетно сказал Седой.

Мастера требуемого уровня сумели доставить далеко не сразу. Он долго возился с чемоданчиком, наконец, открыл и сдавленно ахнул. Решив, что спец нечаянно привел в действие взрывной механизм, все попадали ниц. Но сапер ахал совсем по другому поводу. Чемоданчик был набит стодолларовыми купюрами в аккуратных упаковках. Седой соколом-сапсаном упал на валюту, уволок к себе и стал пересчитывать. Ровно сто упаковок — значит, миллион долларов. И тут до пахана дошло. Да это же те фальшивые баксы, которые он ждал с таким нетерпением. Но что за странные знаки виднеются рядом с бумажными полосками упаковки. Седой распотрошил одну пачку, другую, третью, яростно взвыл и стал сдирать упаковку со всех пачек подряд. Результат оказался удручающим. На каждой банкноте стояла большая жирная печать: «Годна для наших целей. Урюпинская заготовительная контора вторсырья»…

Викинг тяжело вздохнул. По молодости ему хотелось сыграть какую-нибудь злую шутку вроде этой. Но риск, риск. Да и не стоило растрачивать по пустякам свои силы и нервную энергию, поскольку подобраться к дому Седого не так-то легко. Нет, эти деньги ожидала совсем другая судьба. Им предстояло исчезнуть в огне.

Есть в мире определенная категория людей, пресмыкаться перед которыми — одно удовольствие. Опять же для другой, тоже определенной категории людей. Перстень встречался с Долгоруким нечасто, но с каждым разом становился все льстивее, угодливее и получал от такого своего поведения искреннее удовольствие. Он и сам не замечал, как его первоначальное восхищение умением москвича вести дела, его связями, могуществом, финансовой мощью переросло в откровенное холопство. Вылепленный в сознании Перстня образ всесильного босса не потускнел даже тогда, когда Долгорукий сообщил, что ввиду непредвиденного стечения обстоятельств Илье Самойловичу придется лично ублажить очередного клиента. Правда, у Перстня мелькнула мысль о том, чем может для него закончиться непосредственный контакт с покупателем оружия, если за тем ведется слежка: прекращением всей его буйной деятельности и самым большим за жизнь сроком. Да что — он. Все торговцы смертью, повязанные на арсенале Перстня, крупно погорят в этом случае. Но Кольцов не стал возмущаться опрометчивым поступком Долгорукого, а стал готовиться к скорой встрече.

В назначенное время к коттеджу Ильи Самойловича подкатил любимый автомобиль народов Кавказа — «Мерседес». Из нее выбрался высокий широкоплечий джигит с мощным крючковатым носом. Ни дать, ни взять — горный орел. Позже выяснилось, что зовут гостя Хасан и по национальности он чеченец. Правда, насчет имени визитера у Перстня возникли некоторые сомнения, зато происхождение клиента сразу бросалось в глаза. Получив от своего человека подтверждение, что «хвоста» за покупателем не было, Илья Самойлович повел гостя в дом.

Чеченец сразу дал понять, что желает ограничиться сугубо деловой беседой без всякой художественной части типа совместной выпивки или общения с женщинами. Перстня такой подход устраивал еще больше, чем клиента. По своему личному опыту он знал, что любая гулянка с незнакомым кавказцем может закончиться весьма печально.

Что же касается непосредственно дела, то Хасан оказался денежным и не торгующимся за каждую копейку клиентом. За время переговоров только однажды у договаривающихся сторон возник спор, да и то по не относящемуся к делу вопросу. Перечисляя виды и количество закупаемого оружия, Перстень сказал:

— Семь ствольных гранатометов.

— Сэм базук, — поправил его чеченец.

— Какие базуки? Я о них ничего не знаю, — заволновался Илья Самойлович.

— Э, нэ панымаэш, — презрительно бросил чеченец. — Это в России называют ствольный гранатомет, а во всем цивилизованном мире — базуки.

«Ну надо же, — усмехнулся про себя Перстень. — Вот и Чечня стала цивилизованным миром. И это при таком диком населении». Но вслух удивленно протянул.

— А я думал…

— Думат нэ надо, надо знат, — оборвал его чеченец.

Он вообще вел себя как кутила-миллионер, заскочивший в магазинчик прогорающего лавочника. Держался надменно, но денег не жалел. А чего их, собственно, жалеть. Ведь не кровные, заработанные собственным тяжелым трудом, а добытые соплеменниками Хасана разбоем в той же России. Там украли, здесь ограбили, еще где-то добыли шантажом. Картина получалась парадоксальная. На заработанные русскими людьми деньги покупалось сделанное русскими оружие для того, чтобы убивать тех же русских. И, вдобавок, покупалось у русских продавцов.

Но Перстень не забивал себе голову такими премудростями. Получив от покупателя солидный задаток и обсудив детали передачи оружия, он с облегчением расстался с покупателем, считающим себя ярким представителем цивилизованного мира.

На следующее утро Перстень с Сынком энергично суетились в арсенале. Больше никого Илья Самойлович в свое предприятие не посвящал. Даже охранники, число которых в связи с тревожной ситуацией в городе в последнее время несколько увеличилось, понятия не имели, что они сторожат. Отец и сын резво грузили оружие в фургон, которого официально, по всем данным ГАИ, в природе не существовало, не подозревая, что наверху происходят довольно неприятные события.

Уже давно Жерех приставил одного шустрого паренька следить за Перстнем. Сделано это было по двум причинам: пахан жаждал мести и в то же время надеялся разобраться в тайных делах Ильи Самойловича, отхватив порядочный куш.

Неприметно следуя за машиной Кольцова, пареньку удалось добраться до приватизированной военной части. Правда, у него хватило ума не подгонять свой «Жигуль» к воротам. Он оставил машину в лесу, а сам отправился пешком.

Обманчивое безлюдье объекта сбило с панталыку юного следопыта. Он осторожно подобрался к ограде, пытаясь выяснить, куда же делись преследуемые. В том, что подсматривать нехорошо, парень убедился через каких-то десять минут. Со стороны леса послышался шорох — шпион обернулся, но сделать ничего не успел. Один человек навалился на него сзади, еще двое, выскочив словно из-под земли, мчались со стороны объекта. Незадачливого лазутчика умело обыскали и, для начала врезав пару раз по почкам, поволокли к воротам. В принципе, охранники могли бы и сами с ним разобраться, но решили воспользоваться присутствием на месте начальства.

Перстень был неприятно поражен, когда охранники тормознули фургон и продемонстрировали ему отловленного соглядатая. Времени для того, чтобы во всем разобраться, было минут десять — слишком мало для обстоятельного разговора по душам. Но нестись сломя голову на встречу, находясь под колпаком у ментов, было бы чистым самоубийством.

— Мальчик, если ты не хочешь, чтобы тебя заставили жрать собственные потроха, будь умницей и ответь на кое-какие вопросы. Например, ты, случайно, не мент?

— Нет! — ответил не пленник, а один из людей Перстня.

— Откуда ты знаешь?

— Так менты с такими штуками не ходят! — и Перстню продемонстрировали изъятую у парня заточку.

— Отлично. Выпотрошите из него остальное, — облегчено вздохнув, Илья Самойлович шагнул к машине.

Он выяснил главное — это не милиция присела на хвост, а местные уголовники. Кто конкретно — его ребята выяснят, времени у них хватает. После этого останется только сообщить кому следует, и оборзевшим уркам мигом обломают рога.

Тем временем ребята Перстня благополучно выяснили, кому именно следует обламывать рога. Они были немножко разочарованы: не успели войти во вкус, а парень уже выложил все, что знал. Соглядатая прикончили его же собственной заточкой. Еще один любитель красивой жизни отправился искать ее в мир иной.

Погожим субботним днем жители Глотова отмечали двухсотсемидесятилетие со дня основания своего города. Сколько лет на самом деле исполнилось Глотову, никто точно не знал. Да это и не имело значения. Просто, когда вместо одной большой Родины у россиян оказалось множество малых, численно равных количеству начальников местного значения, срочно потребовалось взамен одного всенародного праздника придумать повод для своих, как сейчас говорится, региональных торжеств. И такой повод нашелся, даже особо искать не понадобилось. День города — что еще может быть ближе и понятнее его жителю?

По случаю грандиозных торжеств Глотов преобразился к лучшему с такой поспешностью, которая была бы чрезмерной даже при ловле блох. В два дня город помыли, почистили, кое-как покрасили, а местами и озеленили. Глотов стал напоминать старуху, собирающуюся на первое свидание по брачному объявлению в газете и покрывшую себя гримом, пудрой, помадой так густо, что косметика могла осыпаться при первом же резком движении. Какое счастье, что старуха уже не способна на резкие движения. Какая радость, что в эти дни Глотов обошли стороной проливные дожди, сильные ветры и прочие природные неурядицы, способные смыть наведенный лоск, обнажив истинную довольно унылую физиономию города.

В день праздника Глотов сиял, слово начищенный пятак. Повсюду висели транспаранты, все, как один, подтверждающие слова известной песни: «… много алой у нас материи». Надписи на кровавого цвета полотнищах: «Да здравствует наш замечательный город!» и «Слава жителям нашего города!» будили воспоминания о сравнительно недавних временах. Не хватало только: «Народ и мэрия — едины».

Из понатыканных там и сям динамиков вырывалось нечто нечленораздельное, но очень бодрое и по шуму не уступающее реву Ниагарского водопада, и одуревшие от этой какофонии голуби сбивались в стаи и синими облачками носились над улицами. Короче, все говорило о празднике.

Викинг в этот день тоже решил немного расслабиться — просто пройтись по улицам, никого не выслеживая и ни за кем не охотясь. Но привычка во время отдыха обязательно заговорить о деле все же взяла свое, и он поинтересовался у шагающего рядом Белова:

— Ну как, рэкетиры по-прежнему не дают покоя?

— Понимаешь, наведываются они немногим реже, чем раньше, но ведут себя совсем по-другому. Еще недавно они держались, как хозяева. Ну, знаешь: дверь ногой открыть, секретаршу за разные интимные места пощупать, послать всех куда подальше. Теперь все иначе. Ведут себя тихо и уже не столько требуют, сколько просят. Можно, сославшись на материальные проблемы, заплатить меньше положенного. И они берут, что дают. Честное слово, мне даже дышать легче стало.

— То ли еще будет, — проронил Викинг, но продолжать беседу в том же духе не стал. Он уже выяснил то, что хотел, и решил переменить тему.

— Ты посмотри, какие девушки кругом, — восхищенно сообщил он Белову.

— Так ведь кругом, а не рядом. Да и не то все это. Вот я недавно встретил одну! Представляешь: ноги прямо из ушей растут, — сообщил Белов, питавший слабость к очень длинноногим, высоким дамочкам.

— Как это? — деланно изумился Викинг. — Одни ноги и уши, и больше ничего!? Достойный экземплярчик.

— Да ну тебя, — возмутился Белов. — С тобой невозможно говорить о женщинах.

— А ты и не говори. Тем более, что к невесте собираешься.

— Сам же первый начал. И о чем же еще говорить мужикам, даже идя на встречу с любимой женщиной.

Со Светланой Белов встречался почти два года, и столько же велись разговоры о свадьбе. Но мешал проклятый бизнес. Сначала Георгий налаживал свое дело, затем убеждался, что не прогорит, теперь вот разбирался с вымогателями. Он твердо решил вступать в брак только имея некоторое состояние. Плодить детей, чтобы потом держать их впроголодь, Георгий отказывался в принципе.

Невеста терпеливо ждала, ограничиваясь регулярными свиданиями. Иногда Светлана загоралась идеей познакомить Глеба с какой-нибудь своей подружкой, и тогда Белов прихватывал с собой Викинга. Впрочем, сегодня никаких подружек не предвиделось. Просто, когда Глеб позвонил Белову и предложил пройтись, поглазеть на праздничные мероприятия, тот уже готовился к встрече с невестой, но отказывать другу не стал.

Приятели не спеша шли по городу. Времени хватало, и было приятно хоть на время отвлечься от постоянной спешки и суеты. Но судьба, видимо, решила, что раз уж Викинг принялся искать приключений на свою голову, то некоторую порцию он должен получать постоянно, независимо от того, хочет он этого или нет. Им навстречу двигались четверо парней, приблатненный вид которых заставлял прохожих обходить их стороной. На одном из парней была майка с выведенной огромными буквами надписью «жизнь — дерьмо».

— Интересно, а что же он может предложить лучше жизни? — вполголоса поинтересовался Викинг у Белова.

Увы, у парней оказался обостренный слух, а также безнадежно больное самолюбие.

— Ты чего здесь базаришь, кот помойный? — злобно спросил один из них, бесцеремонно ухватив Викинга за плечо.

— Да вот думаю, что жизнь в дерьмо превращают такие ублюдки, как ты.

— Если бы не менты, я бы тебя, паскуда, здесь и похоронил, — исходя злобой и слюной прошипел обладатель расписной майки.

Действительно, в связи с праздником по улице расхаживало непривычно много людей в форме. Но Викинг не собирался прикрываться их присутствием. Он решил достойно рассчитаться за оскорбления, и не словами, поскольку словами этих ублюдков не проймешь, наоборот, только раззадоришь, а более понятным для них способом.

— Стой здесь, — приказал он Белову, а своему обидчику предложил. — Пойдем поговорим.

И удовлетворенно заметил, как тот ошарашенно захлопал глазами. Шакалья порода: всегда готовы наброситься на слабого, беззащитного, а стоит встретить достойный отпор — сразу в кусты. Но сейчас убогий критик жизни зашел слишком далеко, и давать обратный ход было поздно. К тому же он располагал значительной поддержкой.

Викинг успел заметить, что тыльные стороны кистей рук у всех четверых неестественного зеленовато-желтого цвета и слишком утолщены, что придавало руке сходство с каким-то первобытным оружием вроде дубинки или палицы. Значит, лень было ребятишкам осваивать какой-нибудь из видов единоборств, а терроризировать окружающих очень хотелось. Вот и вкололи под кожу парафин.

Неподалеку Глеб разглядел подходящую подворотню, благо этого добра в Глотове хватало, и указал на нее своему противнику:

— Пошли.

Едва они скрылись от людских глаз, тип в майке без предупреждения ударил, целясь Викингу в челюсть:

— Получай, сука!

Викинг на лету перехватил кулак раскрытой ладонью, сжал изо всей силы и, услышав громкий хруст, отпустил то, что от кулака осталось. Его противник скорчился от боли, баюкая искалеченную кисть. Как и следовало ожидать, трое дружков оказались тут как тут. Они бросились вперед одновременно с ударом кулака, рассчитывая добивать, преимущественно ногами. Вой лидера несколько сбил атакующий порыв и сильно поколебал уверенность в том, что четверо одного всегда затопчут. Несколько выверенных ударов Викинга надолго убедили двоих из них в обратном. Впрочем, убедили они и третьего, но не в виде собственных крайне болезненных ощущений, а на чужом опыте. Глядя, как его приятели один за другим отправляются в долгую отключку, он попытался дать деру. Викинг ухватил беглеца за шиворот, развернул и почти ласково спросил:

— Деточка, хочешь я научу тебя летать?

Тот, даже не помышляя о сопротивлении, выдавил из себя что-то, отдаленно напоминающее «нет».

— Не хочешь, — с заметным сожалением сказал Викинг, — а придется.

Отправив парня в свободный полет, он повернулся к так и не успевшему ничего предпринять Белову:

— А ты как здесь оказался? Я же объяснил тебе, где меня ждать.

— Они, значит, все за тобой припустили, а я должен в сторонке прохлаждаться! — возмутился Георгий.

— Ага, а потом бы явился к любимой женщине с бланшем под глазом.

— Елки-палки, пошли скорее, а то опоздаем. — опомнился Белов.

Но они успели. Опоздала, как и следовало ожидать, представительница прекрасной половины человечества. Чмокнув Белова в щеку, Светлана критически посмотрела на Викинга и со вздохом заметила:

— Полесов как всегда в своем репертуаре. Один, как перст.

— Почему один? Вот, жениха тебе приволок. Посмотри, какой классный мужик, — Викинг похлопал по плечу Белова.

— Глеб, не паясничай. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Понимаешь, есть одна забавная особенность касательно того, как женщины выходят замуж. Первыми это умудряются сделать неказистые замухрышки, всякие малосимпатичные особы. А знаешь почему? Не потому, что отбоя от мужиков нет — совсем наоборот. Боятся, что упустят птицу счастья супружеской жизни, и соглашаются на первое же предложение. А красавицы больно привередливы, годами выбирают, все ждут своего принца. Порой до тридцати лет и больше в девках засиживаются.

— Ну, насчет девок — это ты слишком, — уточнил Викинг.

— Не надо все понимать буквально. Я же образно говорю, — слегка покраснев, возразила Светлана. — Так вот. Ты, Глеб, словно красна девица, все ждешь, когда к тебе в руки принцесса свалится.

— Да нет, принцесса — это слишком. Хватит с меня и графини, скромно ответил Викинг. — К тому же солидные женщины меня всерьез не принимают. Говорят, слишком молод.

Действительно, если не всматриваться в глаза, Викингу можно было дать не больше двадцати лет, хотя ему уже исполнилось 25. А казалось, что серьезные занятия боевой системой берсерков должны были наложить на его лицо совсем другой отпечаток.

— Это ты женщин всерьез не воспринимаешь, — запальчиво возразила Светлана и в чем-то была права.

— Ладно, Светлячок, оставь парня в покое, пусть себе делает, что хочет, — примирительно сказал Белов.

Забыв о легкой пикировке, они двинулись по залитому ласковым солнцем городу, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на выступления музыкантов, артистов, циркачей. Поблуждав пару часов, они завернули к летнему кафе, чьи столики были расставлены на террасе под навесом. За одним из них в гордом одиночестве сидела молодая девушка. Может, она и не подходила по каким-то параметрам на роль финалистки конкурса красоты — объему груди или готовности выпорхнуть в одном купальнике на сцену, где тебя пожирают сотни глаз дорвавшихся до лакомого зрелища оглоедов, — но Викинг буквально утонул в исходившей от нес ауре очарования. Все же он нашел в себе силы подшутить над внезапно нахлынувшим чувством.

— Светка, графиня! — сообщил он трагическим шепотом.

Та сориентировалась на удивление быстро подошла к столику и спросила у девушки:

— У вас свободно?

— Да, — удивленно ответила та.

Ведь в кафе были не заняты три или четыре столика. Светлана вернулась к до сих пор не сдвинувшемуся с места Викингу:

— Пошли, там свободно. Вот мужики, буквально все приходится за них делать.

Она посадила Викинга напротив очаровательной незнакомки. Стараясь не слишком досаждать ей надоедливым взглядом, Викинг осторожно любовался красавицей. Именно любовался, а не рассматривал оценивающе, изучая отдельные черты лица. Он, обычно столь внимательный к деталям, даже через час после знакомства затруднился бы сказать, какой у нее цвет глаз.

Белов сходу приволок шампанского, и после недолгих уговоров девушка присоединилась к их компании. За первым бокалом и познакомились. Звали прелестницу Дашей. Девушка, немного смущалась, оказавшись среди новых людей. Даже шампанское не сделало ее более раскованной. А Светлана нарочно не стремилась поддерживать разговор, заполняя лишь слишком затянувшиеся паузы.

Волей-неволей Викингу пришлось взять инициативу в свои руки. Благо, забавных историй за время работы в НИИ Глеб узнал предостаточно. Окончательно ледок настороженности растаял после того, как он рассказал о бригадире ремонтников, прикидывавшем, как лучше всего реконструировать институтскую тягу. Походив по лабораториям, матерый мужик с сизой, от нерушимой дружбы с сорокоградусной, физиономией искренне возмущался:

— Во люди устроились. Куда ни зайдешь — один из бутылочки в бутылочку воду переливает, другой в тетрадку что-то пишет, третий на компьютере стучит. Ну никто по-нормальному не работает. Одни бездельники. И еще за это деньги получают.

— Да, у нас до сих пор многие считают, что работа — это когда потеешь, — улыбнулась Даша.

Голос у нее был нежный, мягкий, словно мех шиншиллы. И тут Викинг насторожился. Видимо, активное общение с необремененной предрассудками Леной сделало его излишне мнительным в отношении лучшей половины человечества, и в мозгу зародилась ужасная мысль, отозвавшаяся ледяным холодом в груди.

— Скажите, а чем вы занимаетесь? — спросил Глеб чуть ли не впервые в жизни дрогнувшим голосом. «И почему вы сидели в гордом одиночестве, словно в ожидании клиента?» — добавил он мысленно.

— Учусь, — просто ответила Даша. — Я студентка.

У Викинга немного отлегло от сердца. Хотя по-прежнему было непонятно, почему такая девушка оказалась здесь без кавалера. А может она одна из тех, которые по словам Светланы, согласны не меньше, чем на принца? Глеб нахмурился. Почему человек, вместо того чтобы безмятежно наслаждаться своим счастьем, начинает изводить себя дурацкими мыслями?

— Георгий, — словно о чем-то вспомнив, воскликнула Светлана. — Мы же должны через 10 минут быть у моих родителей.

Белов с детства не обладал актерскими задатками. Еще слава Богу, что он не стал вслух удивляться словам своей невесты. Однако его вид красноречиво говорил, что о визите к родителям он слышит впервые. Парочка резко засобиралась, и Глеб с радостью заметил, что Даша пока не думает следовать их примеру. Но, оставшись вдвоем, они довольно быстро ощутили, что столик в кафе — не самое лучшее место для душевного общения двух ощутивших взаимное притяжение людей.

— Надоело сидеть, может, пойдем отсюда? — предложила Даша.

Викинг с готовностью поднялся. Не сговариваясь, они двинулись прочь от центральной улицы — туда, где было меньше всего народу. И неизвестно еще, кто кого направлял по этому курсу — Глеб девушку или она его. При этом они что-то говорили друг другу, но это не имело особого значения. В принципе, один из них мог изъясняться на хинди, а другой на языке индейцев племени ирокезов — их общение от этого не стало бы менее захватывающим. Ведь главными были не слова, а совсем другое.

Как-то незаметно влюбленные вышли к реке, но не к центральному пляжу, где сейчас зеваки наблюдали за любителями поплескаться в холодной воде и хорошо подогретыми изнутри гражданами, а к обрывистому, поросшему редкими кустиками берегу, где не было ни души. Солнце, клонившееся к закату, уже цеплялось нижним краем диска за верхушки деревьев видневшегося на том берегу леса. С реки, пуская по поверхности воды легкую рябь, время от времени совершал набеги ветерок.

Они стояли, не говоря ни слова, и это молчание было прелюдией к какому-то новому этапу их отношений, который начинается первым поцелуем. Но Глеб непростительно медлил, молчание слишком затянулось, и Даше, чтобы не показаться чересчур настойчивой, пришлось вернуться на первоначальные рубежи.

— Здесь красиво, — сказала она только для того, чтобы что-то сказать.

— Очень, — поддакнул Викинг, негодуя на свою робость.

Его нерешительность объяснялась очень просто. Ну не мог он, не имел права ради своего удовольствия подставлять девушку под удар. Ведь не может же он вечно водить уголовников за нос, в конце концов они его вычислят. Что ж, и в открытой войне он сумеет постоять за себя. Но девушка, беззащитная девушка! Урки ее жалеть не станут, убьют, предварительно вдоволь наиздевавшись, или используют в качестве живой приманки. А потом все равно убьют. Ему нельзя было с ней знакомиться. Ведь эта первая встреча так и останется единственной, по крайней мере на долгие месяцы.

Викинг проводил Дашу до дома, по дороге купив шикарный букет цветов, чтобы хоть как-то скрасить свою неловкость. У подъезда он взял девушку за руку и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

— Понимаешь, я бы больше всего на свете хотел не расставаться с тобой никогда. Но сейчас это просто невозможно. Поверь, дело совсем не в другой женщине — так сложились обстоятельства. Я не знаю, сколько это продлится, может, месяц, а может, год. Но при первой же возможности я немедленно разыщу тебя.

— Господи, Глеб, — вроде бы изумилась Даша. — К чему себя связывать. Мы ведь только-только познакомились, и ты мне ничем не обязан.

— Я просто хотел, чтобы ты знала.

— Ну, ладно, иди, а то уже любопытные из окна высовываются, — внезапно охрипшим голосом сказала Даша и вдруг уткнулась лицом в букет. Потом развернулась и бросилась прочь.

Викинг шел, непонятно почему радуясь тому, что на лепестках поставленных в вазу цветов будут блестеть не только капли росы, но и слезы любимой девушки.

Храм был божий, но собрались в нем на этот раз сплошь безбожники. Чиновничья верхушка и денежная элита Глотова отмечали день города. Почти никто из этих людей не верил в Бога, очень немногие пришли сюда, чтобы получить некий очищающий душу импульс, остальные явились в церковь как на новое, ставшее обязательным, мероприятие. Так в прежние годы почти все из них ходили на партийные собрания, садились в зале или занимали места в президиуме и с казенно-дубовой физиономией выслушивали очередной доклад. Теперь партия утратила свою былую мощь, зато Бог остался. И какая разница, как его зовут, — Иисус Христос или Владимир Ильич, каким образом его почитать и какие жертвы приносить. Главное — незыблемость традиций, постоянное наличие предмета поклонения, о котором — и это придает особое очарование всему остальному — в узком кругу проверенных лиц можно высказываться самым пренебрежительным образом.

Чем отличается «Отче наш! Иже еси на небеси…» от «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить»? Только тем, что первое трудно сразу понять, а во второе невозможно поверить. А по сути и то и другое — о вечности и месте в ней верховного повелителя. Поэтому не существовало никаких моральных преград для смены потрепанного партбилета на потертую иконку в служебном кабинете.

Денежные магнаты, чье финансовое благополучие во многом зависело от расположения городского начальства, тоже не жаждали быть уличенными в вольнодумстве. Остальные дельцы, которых держали на коротком поводке глотовские уголовники, а не официальная власть, тоже пришли в церковь. На всякий случай. А вдруг тот, кого не стало в семнадцатом году, снова воскрес. Смотришь, и сделает поблажку в каком-нибудь щекотливом дельце, если как следует попросить.

Так и кружился сатанинский хоровод в святом для верующих божьем храме.

Перстень стоял почти в самом центре толпы, брезгливо морща нос. Похоже, кто-то из новообращенных отведал поутру сомнительный деликатес из яркой заморской упаковки, и теперь приятный запах церковных благовоний был начисто вытеснен омерзительной вонью сероводорода. Но вот волны смрада ослабили свой натиск, и Илья Самойлович вернулся к своему прежнему занятию. Поскольку проповедь наскучила ему уже через пять минут, он стал разглядывать церковную утварь, прикидывая, за сколько можно было бы «толкнуть» ту или иную вещь. Сказывалась-таки профессия, которой он посвятил большую часть своей жизни. Правда, сам Перстень по церквям никогда не шарил, предпочитая избавлять от лишнего имущества состоятельных граждан, однако толк в предметах культа знал, а потому имущество местной церкви оценивал очень невысоко. Иконы, как одна, сделаны посредственно, и, похоже, нет ни одной раньше девятнадцатого века. Ритуальные предметы в лучшем случае только покрыты тонким слоем благородного металла — вон у кадила сквозь облупившуюся позолоту просматривается простецкий бочок. Перстень приценивался к церковному имуществу исключительно из профессионального интереса, красть он ничего не собирался. Более того, сегодняшним утром сам пожертвовал церкви тысячу долларов.

Поскольку Илья Самойлович лично вел дело с чеченцем, то и вознаграждение оказалось несколько больше обычного. Часть этих «лишних» денег он и решил пожертвовать на богоугодное дело. То, что предназначенные господу доллары были получены за продажу оружия, его ничуть не смущало. Человек сугубо практичный, он считал наличие этого качества обязательным и для всех остальных. Ну разве станет господь интересоваться тем, что за деньги поступили на его счет? Главное — их количество. А если и станет — с чего бы это вдруг торговля оружием не богоугодное дело? Человеконенавистническое — это да, тут никто не поспорит. Но богу-то от этого прямая выгода. Кто-то скорее попадет в рай, кто-то в ад.

Деньги Перстень передал лично батюшке, вроде бы не афишируя это дело, но сумев устроить так, что при сем оказалось несколько свидетелей.

Проповедь близилась к концу, Илья Самойлович тайком поглядывал на лица собравшихся. Удивительно, насколько схоже внешнее выражение двух очень разных чувств: отрешенность от всех земных помыслов ради поклонения своему кумиру и полнейшее безразличие человека, просто отбывающего должное и жаждущего поскорее вернуться к нормальной жизни.

Однако скука скукой, но присутствие в церкви в этот час означало принадлежность к некоему избранному кругу, точно так же, как и посещение фуршетов, презентаций, прочих новомодных мероприятий. Поэтому Илья Самойлович очень жалел, что сын наотрез отказался идти с ним. А где же еще можно познакомиться с таким количеством нужных людей, завести полезные связи, в конце концов просто примелькаться? Не вечно же Михаилу быть у него на подхвате.

Наконец, проповедь закончилась. Вся тусовка двинулась к выходу, на волю. Первым степенно шагал мэр, подле него увивались трое чиновников не самого высокого пошиба, «шестерки», как назвали бы их на преступном жаргоне. Три чиновника — три шестерки. Получалась какая-то нелепая пародия под названием «явление начальства Иисусу Христу».

У машины Перстня остановил пьяненький мужичок, чье имя-отчество никто уже не помнил, зато все отлично усвоили его прозвище — «Бухарик». В начале девяностых он украл или грабанул кругленькую сумму и сумел ею удачно распорядиться. Теперь у Бухарика было собственное дело, которым управляли знающие люди. Хозяину оставалось только получать прибыль да пить с утра до вечера, чем он, собственно, и занимался последние годы.

Этим утром Бухарик успел хватануть нужную дозу, к тому же в душной церкви его основательно развезло. Он стоял, ухватившись за машину и пошатываясь из стороны в сторону. Наконец ему надоело работать маятником и он спросил у подошедшего Перстня:

— Ну, и что ты попросил у Господа нашего?

Перстня покоробило это фамильярное тыканье, и он ответил как можно язвительнее:

— Чтобы не дал мне умереть от алкоголизма.

Но пьяному Бухарику плохо скрытая ирония была до фонаря. Заплетающимся языком он неожиданно высказал трезвую мысль:

— Тебе это не грозит. Во всех отношениях. Смотри, на какую высоту взлетел, каких людей уважать себя заставил. Они тебе этого не простят. Хорошо, если сразу пристрелят, а то ведь еще придется мучиться перед смертью. Вот о чем тебе надо Бога на коленях молить. А то придумал — алкоголизм, — Бухарик икнул и удалился прочь.

— Пьянь дешевая, — ругнулся ему вслед Илья Самойлович.

Хорошее настроение, вызванное припадком собственной щедрости, безвозвратно кануло в лету. Очень хотелось вернуться в церковь и забрать свои баксы. Вместо этого Перстень ввалился в машину и яростно громыхнул дверцей.

В 963 году французский король начал войну против нормандского герцога Ричарда. Нормандцы, как обычно, мужественно сражались, но на этот раз французам удалось собрать довольно сильную армию. В первых битвах король одержал несколько побед, и, казалось, судьба герцогства висит на волоске. Тогда Ричард послал гонцов с просьбой о помощи к конунгу Харальду Блаатанду. Тот не стал отказывать своему бывшему соотечественнику, и вскоре целая флотилия викингов устремилась к берегам Нормандии. Но военная фортуна — дама непостоянная. Вскоре после первых поражений она улыбнулась Ричарду, и дальше война проходила с переменным успехом. Когда викинги прибыли в Нормандию, они с удивлением и огорчением узнали, что враждующие стороны заключили мир. Что было делать морским бродягам? Бесславно возвращаться на свою бедную Родину? Это не могло прийти в голову ни одному уважающему себя викингу. Переплыть Ла-Манш и высадиться в Англии? Но там и так с ожесточением сражаются толпы их соотечественников. Некоторые из прибывших стали поговаривать о том, чтобы, несмотря на договор, отвести душу во владениях французского короля. А что еще оставалось делать в таком положении? И тут Ричард, маленько пораскинув мозгами, подбросил викингам славную идею. Оказывается, те лишь смутно представляли о существование Испании.

— А почему бы вам не отправиться туда? — предложил герцог. — Там есть чем поживиться.

А викингам, собственно говоря, было безразлично, кого в этот раз грабить. Испанию, так Испанию. Не мешкая, они расселись по ладьям и поплыли.

В Испании им понравилось. Местные жители, которые впервые увидели викингов, были шокированы их видом и почти не оказывали сопротивления. За короткое время северные воины захватили восемнадцать городов, обобрали их до нитки и под завязку загрузили добычей свои суда.

Но, как оказалось, праздник жизни для викингов на этом не закончился. Испанцы собрали большую армию и попытались уничтожить врага и вернуть свое добро. Кто-кто, а викинги от драки никогда не отказывались — и наголову разгромили испанцев. Трофеев оказалось так много, что победители целых три дня оставались на месте сражения. Викингам даже пришлось добывать новые суда и оставлять часть прежней добычи. И все благодаря точной наводке герцога Нормандии Ричарда.

В последнее время Викинг тоже не отказался бы от хорошей наводки. Он сделал несколько попыток ликвидировать авторитетов, входящих в ближайшее окружение паханов, но тех слишком тщательно охраняли. С авторитетами приходилось повременить. А убирать рядовых исполнителей не было ни смысла, ни желания. Как воздух требовалась информация о каком-нибудь уголовнике средней руки, но обращаться к Наумову не хотелось. Хоть и друг, но служит в органах, хоть эксперт-криминалист, но, как ни крути, мент. И надо же: тот позвонил сам.

— Сто лет не виделись. Ты бы, Глеб, заскочил как-нибудь. Тем более, я слыхал, ты сейчас у Белова какими-то таинственными делами занимаешься. Будет о чем поговорить.

Осмотрев комнату Наумова, где-то с третьей-четвертой попытки можно было догадаться, чем занимается ее хозяин. Все стены были увешаны фотографиями, но не криминалистического толка, а снимками выхваченных из жизни мгновений. Приятель Викинга с детства увлекался фотоделом и сумел нащелкать немало интересных кадров. Но Викинг почему-то больше всего ценил не запечатленные на фотобумаге красоты Крыма, Кавказа или окрестностей самого Глотова, а диптих, который он назвал «Граждане страны Советов». На двух снимках были изображены приехавшие в колыбель революции туристы из глубинки, которые, утолив голод пончиками, за неимением лучшего вытирали жирные пальцы о стены Зимнего Дворца. К сожалению, сам Наумов не считал эту работу достаточно удачной и хранил в одном из ящиков стола.

Стряхнув с кресла несколько газет, Викинг поудобнее устроился и взглянул на приятеля.

— Начнем, пожалуй.

Наумов начал издалека: с того, что еще недавно казавшееся незыблемым положение нынешнего начальника милиции вдруг стало довольно шатким. Совершенно неожиданно мэр начал доставать его бесконечными придирками. Неожиданно, но за дело. По донельзя прилизанной и далекой от полноты версии Наумова выходило, что начальник потерял интерес к работе, игнорирует многочисленные нарушения закона своими подчиненными, не интересуется последними достижениями в области борьбы с современной преступностью. Все это привело к тому, что из целой серии происшедших в городе за последнее время убийств, преимущественно уголовников, раскрыто только одно.

Рядовые сотрудники не проявляют особого рвения в раскрутке этих дел: одни считают, что не надо мешать преступникам истреблять друг друга, иные (тут Наумов замялся) не хотят обострять отношения с уголовными авторитетами. У начальника милиции есть заместитель, человек сравнительно молодой, честолюбивый, которого мэр прочит на место нынешнего. Однако, у теперешнего шефа служителей правопорядка имеется довольно серьезная поддержка в области, и он, скорее всего, удержится, если только не последуют новые убийства, которые останутся нераскрытыми.

— Все это, конечно, занятно, — заметил Викинг. — Но не представляет для меня никакого интереса.

Здесь он здорово покривил душой: информация давала обильную пищу для размышлений. Главное Глеб уловил сразу же. Если он прекратит свою деятельность санитара городских джунглей, нынешнее начальство останется на своем месте, уголовники быстро восстановят силы, и все пойдет по-старому. В случае продолжения кровопускания к власти придет новая метла, в городе будет восстановлено хоть какое-то подобие порядка, но за поиски Викинга возьмутся, засучив рукава. Вырисовывалась пренеприятная ситуация, когда из двух зол приходилось выбирать именно то, что плохо для тебя и благо для остальных, то есть продолжать войну с уголовниками, зная, что в любой момент против тебя будет открыт второй фронт.

Деланное равнодушие Викинга сильно задело Наумова.

— Помнится, совсем недавно ты чуть ли не насильно выбивал из меня информацию.

— Не надо извращать факты, — спокойно возразил Викинг. — И потом, мне нужна конкретная мелочевка, а не живописание остервенелой грызни на самом верху.

— Мелочевка? Пожалуйста, этого добра у меня хватает. Вот только что именно тебе надо? Чем ты там у Белова занимаешься?

Невинный с виду вопрос заставил Викинга еще больше насторожиться. Наумов кое-что знал о бойцовских качествах приятеля. А тут еще странный интерес к деятелям уголовного мира, появившийся у Викинга в последнее время. Сложив два и два, он пришел к выводу, что Глеб вполне может быть тем самым таинственным убийцей. До поры до времени Наумов не придавал особого значения своей догадке, но в разгоревшейся борьбе за кресло начальника милиции он, похоже, принял сторону заместителя и решил использовать Викинга как самое мощное оружие для достижения успеха. Хорошо еще, что не стал это делать тайно, а для начала обрисовал ситуацию в верхах, дав возможность Глебу сделать свой выбор.

Поведение приятеля перестало укладываться в рамки созданной Викингом схемы. Наумову в ней отводилась роль поставщика информации, Белов занимался материальным обеспечением, а всю тяжесть работы брал на себя Глеб и не собирался ни с кем делиться. Приятели могли только предполагать, чем он на самом деле занимается, но ни в коем случае не должны были пытаться найти подтверждение своим догадкам. Правда, Белов однажды попробовал дать понять, что такое положение дел его не устраивает, но Викинг без особых хлопот поставил друга на место.

Демарш Наумова выглядел куда опаснее. Он стремился не столько выяснить истину, сколько, выдавая лишь ту информацию, которую считал нужной, направлять его действия. Впрочем, раскусив его игру, Викинг мог воспользоваться услышанным по своему усмотрению. Но и в этом случае он даст Наумову пусть косвенные, но слишком убедительные доказательства того, кто является грозой глотовских авторитетов. А Викинг предпочел бы, чтобы приятель оставался на уровне догадок. Значит, ни в коем случае нельзя воспользоваться информацией, на которую так щедр сегодня Наумов. По крайней мере, в ближайшее время.

— Все это хорошо, — сказал Викинг и демонстративно зевнул. — Но ты как начал за упокой, так и продолжаешь. Ни полслова о том, как можно прищучить оседлавших Жору подонков.

— Ты слишком многого от меня хочешь, — развел руками Наумов. — Я ж тебе не оперотдел. Чем богаты, тем и рады. К тому же их, похоже, добре за задницу взяли — уже не шустрят так, как раньше.

— Их не за задницу — за горло брать надо, — поднимаясь, жестко сказал Викинг.

Расстались они с Наумовым очень недовольные друг другом.

Совершенно неожиданно выручил Белов. Викинг заскочил к нему в офис на следующий день ближе к вечеру. Георгий сидел один в комнате, деловито стуча по клавиатуре компьютера.

— Вот видишь, что значит быть капиталистом. Наемные работники уже разбежались, а я сижу, как проклятый, — улыбаясь, сказал он.

— Можешь утешаться тем, что труднее всего заработать первый миллион, дальше все идет как по маслу, — порадовал его Викинг.

Они еще немного потрепались в том же духе, после чего Белов эдак ненавязчиво сообщил:

— Между прочим, среди местных бизнесменов идет некоторое волнение. Говорят, на днях Плющ выходит.

— Волнение? Из-за какого-то вьющегося растения? — удивился Викинг.

— Остришь? А зря, — похоже, Белов возмущался совершенно искренне. — Плющ первым в этом городе серьезно занялся рэкетом в нынешнем его виде.

— Так что, люди срочно собирают вещи и пакуют чемоданы?

— Ну, до этого, конечно, не дошло, но к хорошему привыкаешь быстро. Народ уже почувствовал вкус к работе в спокойной обстановке, никто не хочет, чтобы его трясли как грушу, обещая при этом изувечить родителей или изнасиловать дочь.

Викинг задумался. Похоже, что Белов, а не Наумов, сыграл в этом акте кровавой драмы роль нормандского герцога Ричарда: именно он указал Глебу, что ему делать дальше. Хотя и Наумов, сам того не подозревая, немного помог. Именно от него Викинг узнал об одной традиции глотовских рецидивистов. Каждого освобождающегося зэка, успевшего завоевать определенный авторитет, по пути в родной город отвозили на облюбованную лесную полянку, где и отмечали выход на волю. Видимо, даже уголовники ассоциировали понятие «воля» не с душным и тесным городом, а с чистым, прозрачным воздухом, лесной свежестью, не изувеченной человеком природой.

— Так когда, говоришь, этот Плющ выходит на свободу?

— Я слыхал, вроде, в четверг. Да, точно, в четверг…Викинг, не думая о предстоящем, просто шел по лесу, разглядывая то одного, то другого его обитателя. Большинство людей судит о жизни леса средней полосы только по звукам — преимущественно по пению птиц. Викинг же умел наблюдать и успел заметить скачущую по веткам белку, спугнул затаившегося на меже между полем и лесом зайца, заставил свернуться клубком большого ежа. Природой Викингу пришлось любоваться потому, что заветная полянка была пока пуста. Нельзя было исключить того, что такой же она и останется, по крайней мере, в этот день. Глеб учитывал такую возможность, поэтому не делал из этого трагедию.

Часа полтора подышав чистым воздухом, Викинг снова повернул к цели. Уже метров за сорок он услышал доносившиеся голоса. Викинг весь подобрался. Конечно, там могли оказаться не уголовники, а совершенно случайные люди — вполне реальная, несмотря на будний день, ситуация. Бесшумно скользя от дерева к дереву, Викинг вплотную приблизился к поляне. Сквозь плавно покачивающиеся на ветру листья он заметил примерно с полдесятка человек, рассевшихся вокруг импровизированного стола. Как следует прислушавшись, можно было разобрать, о чем они говорят. Беседа касалась ситуации в Глотове с явным оттенком ностальгии о совсем недавних беззаботных денечках.

— Нам бы, Плющ, только вычислить эту падлу, а там мы его на куски порвем.

Услышав эти слова, Викинг глубоко вздохнул, расслабился и с самым беспечным видом двинулся вперед.

— Здорово, братва! — выйдя на полянку, воскликнул он, расплывшись в самой искренней улыбке.

Если, к примеру, зайти в аптеку и с самым любезным видом спросить, нет ли у них презервативов для глухонемых, то далеко не сразу аптекарша пошлет вас по вполне конкретному адресу. Ей потребуется какое-то время сообразить, что таких презервативов не существует в природе. При появлении незваного, но обрадованного встречей гостя урки безуспешно пытались вспомнить, на каком из изгибов жизненного пути они с ним встречались.

Пока длилось это всеобщее замешательство, Викинг успел подойти вплотную, присел, словно собираясь без спросу внедриться в теплую компанию, и вдруг, ухватив головы оказавшихся рядом с ним уголовников, резко ударил их друг о друга. Даже не пикнув, оба дружно завалились на изумрудную травку. А Викинг, выпрямляясь, стремительным боковым ударом ноги в голову наградил временным забвением еще одного из пировавших. В мгновение ока ряды боеспособных уголовников поредели ровно вдвое. Правда, уцелевшие уже вскочили на ноги и были готовы к драке.

Первым в атаку бросился высокий худой мужчина — насколько понял Викинг, сам Плющ. Обманно дернувшись корпусом, он попытался пристроить свою правую ногу в промежность Глебу. Викинг, естественно, посчитал, что ей там не место. Скрещенными руками он остановил выпад вражеской конечности, тут же перехватил второго уголовничка, пытавшегося нанести удар, и швырнул его на Плюща. Пока двое, злобно шипя, поднимались с земли, Викинг молниеносно переключился на третьего, в руках которого зловеще поблескивал нож. Уголовник сделал выпад, целя в живот. Викинг поймал правой вооруженную «финарем» руку врага, рванул ее вперед и немного вверх, а локтем левой рубанул по горлу противника, оставив от адамова яблока жалкие огрызки. Выхватив нож из ослабевшей кисти хрипящего уголовника, он развернулся и метнул его в единственного боеспособного напарника Плюща. Хотя на прицеливание ушли какие-то доли секунды, лезвие вошло точно в сердце.

— Ну вот, Плющ, — усмехаясь сказал Викинг. — Перед тобой та самая падла, и вычислять не надо. Так будешь рвать на куски или ну его?

С этими словами Викинг вдруг резко подпрыгнул и, впечатавшись всей массой, перебил позвонки одному из начавших шевелиться уголовников.

Но недаром Плющ заслужил репутацию одного из самых решительных и бесстрашных рэкетиров. Его не смутил вид дернувшегося в конвульсиях тела кореша. Но и нападать он не собирался, понимая, что время работает на него. Вот-вот мог очухаться любой из оставшихся в живых уголовников. Викинг сделал шаг вперед. Плющ отступил, Викинг устремился за ним, Плющ пристроился плечом к плечу к урке, пытавшемуся зарезать Глеба. Тот уже более-менее пришел в себя, но голова работала слабо. Вместо того, чтобы бежать без оглядки, уголовник озверело полез на своего обидчика. Это досадное препятствие Викинг устранил в два счета: на «раз» ушел вправо от размашистого удара, на «два» ударил в ответ, вложив вес всего тела и проломив височную кость. Но и Плющ даром времени не терял — теперь он умело поигрывал ножичком, выдернутым из трупа.

— Я буду тебя резать на очень мелкие куски, — пообещал он.

— Нет, мразь, — с холодной решимостью ответил Викинг. — Свое ты уже отрезал.

Плющ дрогнул. Ему не удалось взять «на понт» своего врага, вселить в него неуверенность, страх смерти. К тому же тюремная камера — не лучшее место для совершенствования навыков владения холодным оружием. Во всяком случае там, где довелось отбывать срок Плющу. Теперь он помышлял не о том, как расправиться с противником, а о бегстве. А с Викингом такие номера не проходили.

Холодное лезвие впустую рассекло по-летнему теплый воздух. От направленного удара ногой коленная чашечка Плюща раскололась, будто глиняная. Через несколько секунд утративший подвижность Плющ рухнул на землю и был убит несколькими точными ударами.

Викинг склонился над двумя лежащими без сознания уголовниками. Одного из них следовало привести в чувство и увести подальше отсюда, чтобы обстоятельно побеседовать в спокойной обстановке. Ведь Викингу надо было еще о многом узнать.

— Сюда этих сук немедленно! — Седой щелкнул зажигалкой, жадно затянулся «приминой». Было время — и он пытался приноровиться к новомодным «Мальборо» да «Винстону». Но не в коня корм. Может, крепости недоставало заморской отраве, а скорее всего, той типичной для наших изделий особенности, когда то жженой резиной сигареты отдают, то специфическим запашком использовавшейся для мытья сортиров половой тряпки. Короче, не хватало хваленому заморскому табачку изюминки, без которой и курение не в кайф.

Седой со скрипом вмял окурок в хрустальную пепельницу и от души, виртуозно выматерился. Хороши же его помощнички, если ему самому приходится заниматься такой чепухой: ставить на место двух потерявших всякое соображение соплячек. О причинах, заставивших обеих ведущих телевизионной программы практически одновременно подать заявления об уходе, он прекрасно догадывался и невольно восхитился своим противником, успевшим «позаботиться» даже о таких, казалось бы, мелочах.

Открылась дверь. На пороге в нерешительности застыли две привлекательные девушки. Они были явно испуганы, от присущих им раскованности и некоторой доли наглости не осталось и следа. Несомненно, эти шоу-вуменши давно знали, кто является истинным хозяином телестудии, но даже в самых ужасных фантазиях не могли себе представить, что попадут под его горячую руку. Девушки жались друг к другу, не решаясь ни ступить вперед, ни поднять глаза.

— Что вы там тискаетесь, давайте сюда, — потребовал Седой и зычно прикрикнул. — Эй, кто-нибудь, помогите им!

Чья-то заботливая, но очень тяжелая рука умело подтолкнула подруг по несчастью, и они, цокая каблучками, часто-часто засеменили по комнате.

О том, чтобы предложить дамам сесть, Седой, конечно же, не подумал.

— Что, плохо у меня работать? Мало платят, заставляют день и ночь вкалывать?

— Платят хорошо, спасибо, — робко ответила одна из девушек — крашеная блондинка с прической, как у пуделя с рекламного ролика «Педигри — мясной рацион». — Только в последнее время стало совсем мало работы. Боимся потерять квалификацию.

Работы в этом месяце у девочек и в самом деле было с гулькин нос. Городские мужи вдруг стали чураться Седого, словно в одночасье прозрели, да и сама обстановка в городе не способствовала выпуску программ, направленных на создание опекаемым Седым политикам и бизнесменам имидже радетелей за счастье народа. В такой ситуации девчонок можно было бы отпустить с миром. Но пахан не сомневался, что вскоре все утрясется. И где тогда брать новых телеведущих? В глотовской глуши как-то испокон веков привыкли обходиться без людей этой профессии. Взять знойную самочку из драмкружка и обучить? На это уйдет много времени, и нет гарантии, что все получится. В общем, придется надавить на этих подруг. Седой решил больше не играть с ними в кошки-мышки и спросил прямо в лоб:

— Интересно, что же он вам сказал, раз вы так настойчиво рветесь уйти от меня?

— Кто? Что сказал? — попыталась состроить из себя дурочку блондинка.

Но ее подруга оказалась умнее. Сообразив, что Седой обо всем догадался, она решила не злить его понапрасну.

— Назвал имена нескольких человек. Фрола, Боцмана. Посоветовал немедленно уволиться, если не хотим, чтобы с нами случилось то же самое.

— Так-так, — Седой смял пачку, хотя в ней еще оставался десяток сигарет. — Может, вы и заявления под его диктовку написали?

Ответом ему было гробовое молчание.

— Ладно. Считайте, что своего вы уже добились. С этого дня будете получать вдвое больше. За риск. В телецентре поставим охрану, по домам вас будут развозить мои люди. И запомните. Для вас куда опаснее отвергнуть мои условия, чем этого звонаря.

— Хорошо, я остаюсь, — как-то безрадостно сообщила блондинка. Почти сразу же и ее подруга без энтузиазма кивнула головой.

«Ну вот, если бы все проблемы решались так легко и просто», — подумал Седой, когда за девушками закрылась дверь.

Он подошел к окну, выглянул в сад. Немного в стороне росла большая черешня. Сейчас вся ее крона была облеплена какими-то небольшенькими птицами. Они жадно клевали зрелые ягоды, в перерывах весело щебеча.

— Дорвались на халяву, — усмехнулся Седой и вдруг, непроизвольно вздрогнув, отпрянул от окна.

Метрах в двухстах от его дома высилась девятиэтажка. Расположившись с приличной снайперской винтовкой на крыше или верхних этажах, хороший стрелок мог снять Седого в два счета. Когда сюда переезжали, о такой возможности никто серьезно не подумал — меры безопасности принимались, исходя из угрозы с гораздо меньших дистанций. Но все, увы, переменилось. Седой подумал, что было бы неплохо перенести дерево на несколько метров вправо. Тогда оно полностью закроет обзор снайперу, если таковой вдруг объявится. Надо сказать ребятам, чтобы не медлили с этим делом, но сперва переговорили со специалистом — а то засохнет черешня и толку от нее не будет.

За этими размышлениями и застал Седого Крест. Был он хмур и озабочен, что, впрочем, в последнее время стало нормой.

— Ну, подбил бабки? — вместо приветствия нетерпеливо спросил пахан.

Крест неохотно кивнул. Было видно, что разговор на эту тему он с удовольствием отложил бы до лучших времен:

— Бабок за последнее время срубили в полтора раза меньше обычного. Особенно глухо с деловыми. Не хотят платить прежнюю долю. Некоторые успели сговориться с ментами. Теперь те им «крышу» делают.

— Пришить одного — остальные мигом расколются, — рассвирепел Седой. — Не мне тебя учить.

— Опасно сейчас. И так жмуриков выше крыши. Мне уже намекнули, что нас из последних сил прикрывают.

— Что дальше? — к удивлению Креста, пахан не стал настаивать на показательной расправе над одним из торговцев.

Седой вспомнил лица своих боевиков — в них уже не было готовности разобраться с любым, кто осмелится хотя бы частично не выполнить требования уголовников. Скорее, проскальзывало желание довольствоваться малым, лишь бы без постоянной угрозы для жизни. Да, слишком много всякой швали набрал он из прикупа, именуемого городскими подворотнями. Им нравится не выискивать очередного жирного лоха и превращать его в дойную корову, а сразу же, на чужом авторитете, внушать страх и срывать легкие деньги. Их совершенно не интересует сам процесс, важен только результат. И вот когда дело коснулось чего-то серьезного, они готовы попрятаться в кусты. Седой подумал о банде, орудовавшей в Восточной Сибири. Вот кто действительно заслуживал уважения. За короткое время ребята сумели всех подчинить своей воле. И работали явно не из-за денег, поскольку даже их основной киллер, отправивший на тот свет почти два десятка человек, получал за свою работу всего-то двести пятьдесят баксов в месяц. Ему бы таких парочку — живо бы с ментом разобрались.

— После того как на рынке наших людей положили, поступлений почти не было, — прошелся по больному Крест.

— И что же нам теперь делать? — немного иронично поинтересовался Седой.

— Мы платим слишком многим чиновникам, — на полном серьезе ответил Крест. Надо внимательно пересмотреть список.

— Ни в коем случае. Нельзя заранее предугадать, чья помощь может понадобиться завтра или послезавтра.

— Но со строительством казино временно придется завязать.

— Да? А может лучше поскорее вычислить мента?

— Мы ищем, — поспешил заверить пахана Крест. — Но, похоже, он сменил внешность.

Чтобы скрыть растерянность, Седой потянулся за очередной сигаретой. Действительно, о таком ходе противника он даже не подумал. А что стоило менту сделать пластическую операцию? Небось за время отсидки он самым тщательным образом обмозговал план будущей мести. Но ничего, и мы не лыком шиты.

— Так потряси своих людей в ментовке. Там должны были сохраниться записи его голоса. Размножь их и дай прослушать нужным людям. Хоть какая-то зацепка.

На обычном листе писчей бумаги были нарисованы десятка два небольших кружков, некоторые соединены между собой прямыми линиями. Каждому кружку соответствовало определенное обозначение, выписанное кроме того внизу справа, где против всех обозначений стояли числа, преимущественно пятизначные.

Предельно простой и ясный рисунок венчал усилия Викинга по сведению воедино полученной из нескольких источников информации о городских группировках уголовников, об их сообщниках среди чиновников и деловых людей. Конечно, таблица эта грешила неполнотой, фрагментарностью, возможно, в ней были некоторые искажения, что, впрочем, не являлось виной Глеба. Он честно угробил на этот шедевр почти два дня, и хотя рисунок, скорее всего, вызвал бы снисходительную усмешку оперативника даже средней руки, на деле являлся грозным оружием. Ведь сегодня для любого розыскника главное найти не преступника, а доказательства его вины. Преступников искать не надо: вот они раскатывают по нашим дорогам на самых престижных западных лимузинах, считаясь в большинстве своем безработными. Куда сложнее с доказательством вины, поскольку сегодня жертву можно убить на глазах десятков человек и при этом не окажется ни одного свидетеля.

Вот в этом и было главное достоинство таблицы Викинга. Она не систематизировала имеющиеся улики, а представляла собой приблизительную схему организации глотовских банд с особым акцентом на тех их членах, чья смерть принесет наибольший ущерб группировкам. Викинг не собирался ничего доказывать — это уже сделали до него, перед ним стояла совсем другая задача.

Чертеж Викинга опровергал известное утверждение «нет человека — нет проблемы». Наоборот, устранение со схемы любого кружка, за каждым из которых стоял конкретный человек, в реальной жизни вызвало бы серьезные затруднения у преступников.

Резкий звонок в дверь оторвал Викинга от его увлекательного занятия. Он сунул чертеж в стол, подошел к двери, посмотрел в глазок. У порога стояла его мать.

— Как всегда вовремя, — пробормотал Глеб, открывая дверь.

— Ну, здравствуй! Как поживаешь?

— Все нормально, мама. Проходи, будь как дома, — с добродушной иронией предложил Викинг.

Мать, окинув быстрым взглядом прихожую, решительно шагнула в комнату, которую подвергла несколько более длительному изучению. Ей не составило труда убедиться, что в этой холостяцкой квартире давным-давно не ступала нога ни одной женщины. Мать уселась на стул, взглядом показав сыну, что ждет от него того же. Разговор предстоял серьезный.

— Скажи, Глеб, зачем ты поменялся с отцом, я имею в виду твоего деда, местами?

— Но, мама, это же так просто. Дед далеко не молод, за ним уход нужен. А я уже достаточно взрослый, чтобы самому о себе побеспокоиться.

— А почему ты ушел с работы?

Викинг призадумался. Он и представить себе не мог, что мать разовьет такую бурную деятельность. Интересно, что заставило ее так активно интересоваться его личной жизнью?

— Я не ушел, а взял отпуск, чтобы немного подзаработать.

— Да? Хотелось бы знать, чем ты сейчас занимаешься.

— Ничего особенного. Посильный и хорошо оплачиваемый физический труд.

— Ничего особенного? Ты думаешь, я так глупа и невежественна? Ошибаешься. Женщину не посвящают во все тайны семьи, но кое-что и ей перепадает. Особенно, если возникает опасность, что будет просто некому передать все секреты.

— Ты хочешь сказать, что дед…

— Нет, он меня не обучал боевому искусству — ты вовремя родился. Но о существовании этого искусства я знаю. И поэтому догадываюсь, чем продиктованы все твои действия в последнее время. К тому же слишком много кругом разговоров о том, что пришел час героев-одиночек. Но я не хочу, чтобы среди них оказался и мой единственный сын. Глеб, меня не интересует, кто и зачем втянул тебя в эту авантюру. Умоляю об одном — остановись.

— Ну что я могу тебе на это сказать? Только одно: никто и ни во что меня не втягивал.

— Это правда? — глаза матери как-то сразу ожили, словно их окропили живой водой.

— Да, это правда, — подтвердил Викинг.

— Значит, я могу быть уверена, что твоя нынешняя работа не представляет никакой опасности?

— Я повторяю: никто меня не втягивал ни в какие авантюры.

— Но ведь это не совсем одно и то же. Ты мог и сам…

— Мама, я сказал все, что мог. Остальное мне обсуждать не хотелось бы. К тому же, извини, но я тороплюсь.

Мать хотела заперечить, но, взглянув на Глеба, поняла — бесполезно. Сын уже шел по избранному им пути, и остановить его можно было только одним способом. Остановить навсегда, окончательно, вместе с возможностью любить, радоваться, дышать. И поэтому теперь она хотела только одного — чтобы он прошел этот путь до конца.

А до конца было еще очень далеко — куда дальше, чем до начала. Викинг это прекрасно понимал, но с прежней одержимостью готовился к нанесению очередного удара.

На этот раз своей мишенью он выбрал тот самый бордель «Ромашка», в котором спустя юбку активно трудилась его недавняя подруга. Из ее рассказов он понял, что услуги сего заведения массового отдыха пользуются повышенным спросом у значительной части обеспеченных граждан и, соответственно, приносят хорошую прибыль, немалая часть которой отстегивается уголовникам. Еще Викинг узнал, что нынешний хозяин «Ромашки» на самом деле никакой не хозяин, а так, мелкая сошка, подставное лицо. А во главе дела он был только потому, что не имел судимости.

Охота на сутенера не являлась самоцелью, она имела куда большее значение, чем просто устранение еще одного подонка. В связи с очередной вспышкой в Глотове венерических заболеваний местная пресса подняла галдеж по поводу любви за деньги. Милиция от осточертевших ей писак пока лениво отбивалась, говоря, что есть дела поважнее. А один старлей в частной беседе ехидно заметил, что работники пера потому так взъелись на проституток, что им такая любовь просто не по карману.

В общем, ситуация напоминала соревнования по перетягиванию каната, а точнее тот его момент, когда обе стороны, застыв на месте, упираются изо всех сил, тужась перетянуть соперника на свою сторону. И оставалось неясно, то ли журналисты вынудят милицию действовать, то ли милиция сумеет их угомонить. В такой ситуации убийство хозяина борделя вызовет бурю эмоций у пишущей братии и, хочешь — не хочешь, заставит представителей славных органов серьезно заняться проблемой платной любви в городе. Смотришь, и еще парочке бардаков вернут изначально девственное состояние. Значит, еще один жирный кусок уплывет из лап уголовников. Только так и надо действовать. Всех их не перебьешь, а по миру пустить можно попробовать. Многим ли подручным паханов захочется за копейки злодействовать?

Викинг не спеша шел по скупо заасфальтированной дорожке парка. Лето уже вступило в свои права, и немилосердное солнце заставляло людей прятаться в спасительной тени деревьев. Народ толпился у питьевых фонтанчиков с вяло бьющими струйками воды — казалось, им тоже было жаль расставаться с живительной влагой. Викинг миновал облюбованные людьми места отдыха и очутился у симпатичного двухэтажного здания. Проигнорировав дверь с табличкой «Фирма «Ромашка», он распахнул другую, на которой красовалась надпись «Дирекция парка культуры и отдыха имени Вавилова».

В самом помещении было пусто. Именно сейчас (и Викинг знал об этом) работники парка проводили какое-то собрание. Глеб бесшумно поднялся на второй этаж и быстро нашел нужную комнату.

Мало что еще так способствует воровству, как наша неистребимая любовь к разного рода собраниям и привычка не закрывать двери служебных помещений. Правда, Викинг не собирался ничего воровать. Он вошел в комнату и, убедившись, что в ней никого нет, открыл окно, легко вскочил на подоконник и внимательно осмотрелся вокруг, чтобы, не дай Бог, не оказаться в поле зрения какого-нибудь случайно оказавшегося здесь гуляки. Но горизонт был чист, и Викинг ступил на карниз, который отделял его от кабинета директора публичного дома. И вдруг услышал женский голос.

Примерно за четверть часа до появления Викинга в здании, в «Ромашке» оказалась женщина среднего возраста и роста, но зато необхватной, как африканское дерево баобаб, толщины. Явилась она, прямо скажем, не вовремя. Сидевший за стойкой молодой человек пребывал в самом пессимистическом состоянии духа. Вчера он на сто баксов поспорил с приятелем, что десять раз подряд попадет в пустые ворота мячом, пущенным по воздуху. И надо же, на восьмом ударе дрогнул: катнул по земле. Нервишки не выдержали — слишком много собралось вокруг друзей-приятелей. Из-за них же и остался в душе неприятный осадок. Не в баксах дело — черт с ними, деньги-то, если разобраться, смешные — а в том, что пойдет шепоток: мол, если он лопухнулся на такой мелочевке, то что же от него ждать в более серьезных делах?

Поэтому даме пришлось потоптаться не меньше минуты, прежде чем парень соизволил поднять на нее глаза:

— Вы уверены, что не ошиблись дверью? — с оскорбительной вежливостью осведомился он.

Женщина молча обшаривала его пронзительным взглядом. Парень воспринял это молчание и этот изучающий взгляд в меру своей распущенности и радостно сообщил:

— Мы не держим мальчиков для утех, а наши девочки не признают лесбийской любви.

— Вы ошибаетесь, дорогой мой, — не обращая внимания на оскорбительный тон, ответила толстуха. — Я сюда пришла не развлекаться, а работать.

Парень словно ждал именно этой фразы.

— Ты, мамаша, перепутала пастбища, — весело заявил он. — Нам здесь телки нужны, а не коровы.

Тетя весила больше центнера. Поэтому умелой оплеухой парня смело со стула, слово ураганом. Правда, голова у него оказалась из какого-то особо прочного материала, поэтому он быстро вскочил, но предпринять ничего не успел. Его остановила грозная фраза:

— Я твоя новая хозяйка, щенок. Хотя не думаю, что у меня надолго задержится такой ублюдок.

Страх потерять чудесную работу мигом охладил разгоряченную яростью голову. Рука, крепко стиснутая в готовый ударить кулак, расслабленно разжалась. Ставшими вдруг непослушными губами парень с трудом проговорил:

— Извините, я не знал, что вы — наша новая хозяйка. Такое больше никогда не повторится.

— Еще бы! Не хватало, чтобы мои служащие оскорбляли меня, когда им вздумается, — уже спокойно сказала женщина.

Все-таки большинство тучных людей очень отходчивы, они по природе своей не способны долго сердиться. Ведь и так лишний вес — тяжелая нагрузка для сердца. Поэтому природа и создала некий нейтрализатор отрицательных эмоций. Бывают, конечно, и исключения. Но злые толстяки долго не живут.

— Бывший босс у себя. Это на втором этаже. Вас проводить? — парень теперь был — сама предупредительность.

— Запомни: ты — при деле. Вот им и занимайся, — наставительно сказала женщина. — А дорогу я и сама знаю.

Она стала грузно подниматься по лестнице…

Ее голос и услышал Викинг, осторожно ступая по карнизу. Сначала он решил, что это одна из «послушниц» дает отчет о проделанной работе своему «пастырю». Но вскоре по тембру понял, что говорящая несколько старовата для жрицы любви. Впрочем, принципиального значения то, кто именно находится в комнате вместе с хозяином, не имело. В любом случае случайным жертвам не было никакого оправдания. Викинг аккуратно развернулся и пошел назад, но вдруг услышал, как хлопнула дверь в комнате, через которую он забрался на карниз. Значит, вернулись ее хозяева. Слишком коротким оказалось собрание. Верно, заболел главный докладчик. Викинг на это никак не рассчитывал. А главное — он не закрыл за собой окно, просто физически не мог этого сделать, поскольку оно открывалось вовнутрь. Сейчас это заметят, а потом, возможно, кто-то высунется из окна посмотреть, в чем дело.

У Викинга не было другого выхода. Пути назад и вперед перекрыты, а стоять на карнизе, каждую секунду рискуя быть обнаруженным, просто глупо. Оставалось одно — прыгать. Те жалкие метры, что отделяли Викинга от земли, его не пугали. Ему доводилось прыгать и с большей высоты. Несколько смущал куст сирени, вольно раскинувшийся прямо под ногами, но все обошлось. Викинг проскочил преграду, приземлился и легко встал на ноги.

Но лучше бы он проделал это на пару секунд раньше. Потому что из-за угла выплыла парочка. Заметив краем глаза неожиданный акробатический этюд, молодой человек, одной рукой держа за талию свою пассию, второй восторженно хлопнул по ляжке:

— Во мужик дает. Ну, молодец. Небось не меньше сотни баксов сэкономил.

Его избранница одарила приятеля непонимающим взглядом.

— Так там же натуральный бордель, — занялся ликбезом всезнающий молодой человек. — Этот мужик перепихнулся с бабой, а денежки решил потратить на что-то более важное. Вырубил подругу и махнул через окно. Молодец, мужик, уважаю.

Руслан Мокрецов был самым обыкновенным человеком и никакими особо выдающимися качествами не отличался. Зато у него имелся папа. И не простой, а депутат Нижней палаты Парламента России. Надо сказать, что на весь Глотов вместе с окрестностями такой папа был только у Руслана. Тихон Матвеевич Мокрецов депутатствовал уже не первый год, прочно окопался в Москве, сумел получить там служебную квартиру и в родных местах появлялся нечасто, в основном для того, чтобы оповестить избирателей об очередном своем вкладе в дело борьбы за их будущее. Но вот за какое именно будущее — этого Мокрецов-старший предпочитал не уточнять. Хотя было видно, что ему самому уже сейчас живется очень неплохо.

На первый взгляд Руслан крайне неразумно воспользовался теми преимуществами, которые давало отцово депутатство. Нормальные дети под таким мощным прикрытием создавали собственное дело либо устраивались на ключевые места в процветающие фирмы. Вместо этого Руслан с отцовского благословения основал «Глотовский фонд помощи демократии». И немедленно случилось (разумеется, с точки зрения непосвященного) чудо. Сомнительное в смысле прибыли предприятие стало приносить доход. Нежданно-негаданно в городе оказалось столько поборников демократии, что деньги в фонд хлынули как из рога изобилия. Правда, у основателей фонда немедленно возникли разногласия по поводу того, на какие цели должны пойти полученные ими средства. Папа-Мокрецов здраво рассудил, что не вечно ему депутатствовать, и поэтому планировал за счет этих поступлений обеспечить себе сытую старость. Но его отпрыск был категорически против, утверждая, что старость подождет, а деньги надо тратить, пока есть такое желание. В результате длительных препирательств стороны в конце концов сумели прийти к компромиссу, оговорив себе примерно равные доли. Теперь Руслан мог жить красиво, не оглядываясь при этом на родителя.

Вот и этот летний вечер он собирался провести в свое удовольствие. В одной из квартир дома, неподалеку от которого в данный момент стоял Руслан, его ждала женщина. Ждала, что он придет не с пустыми руками, а Мокрецов, как назло, забыл сумку. Но не беда. Он огляделся по сторонам и всего метрах в ста, причем рядом с магазином, заметил два «комка». Руслан подошел к киоскам, увешанным разноцветным хламьем, и уже нацелился на полиэтиленовый пакет с мощными ручками, как вдруг заметил симпатичную и недорогую сумочку. Сделана она была из серо-голубой замши, хотя скорее — под замшу, с фиолетовой надписью «Versachi», вся из себя изящная и в то же время вместительная. Мокрецов купил славное изделие и двинулся в магазин, над которым вместо былой вывески «Гастроном» висела ставшая столь же привычной надпись «Супермаркет». Естественно, супер здесь были только цены, все остальное — так себе.

Мокрецову пришлось основательно попыхтеть, прежде чем он выбрал приличные шампанское, коньяк, всяческую закуску, в том числе и разлапистый ананас. Когда Руслан опустил этот бронированный фрукт в сумку, ему послышался едва различимый треск. Мокрецов застыл, прислушиваясь. Вроде тихо — треск не повторялся.

— Не может быть, — успокаивал он себя. — Сумка совсем новая, а в ней всего-то кило четыре, не больше.

Но едва Руслан вышел из магазина, затрещало куда основательнее. Он еле успел ухватиться за саму сумку, как отлетели ручки. Мокрецов попробовал нести сумку, держа ее за края, но хлипкое создание вскоре затрещало по всем швам. Делать нечего — Руслан ухватил ненадежную тару, как ребенка, правой рукой прижав к груди, а левой поддерживая снизу. В таком неприглядном для солидного человека виде он и предстал перед любимой женщиной.

Будучи человеком основательным, Мокрецов не побежал выяснять отношения с продавцом «комка», всучившим ему дрянную вещь. Он пошел другим путем. Руслан прекрасно знал, откуда поступила в продажу эта вещица. Не из Турции, Китая или Польши — замшелый товар был изготовлен здесь, на месте, в самом Глотове. А наладил и возглавлял процесс фальсификации производства один тип, на которого Мокрецов уже давно имел зуб, поскольку человек этот оставался полностью равнодушен к проблемам демократии, во всяком случае, не внес в мокрецовский фонд ни цента. А ведь это был один из богатейших людей Глотова. Что ж, теперь у Руслана был повод с ним пообщаться. Поскольку они уже были, так сказать, шапочно знакомы, договориться о встрече Мокрецов решил довольно странным способом.

На следующее утро, часов в десять, еще лежа в постели, он набрал номер телефона недобросовестного производителя.

Владелец фирмы «Махаон» Репьев мирно похлебывал в своем кабинете кофе, когда раздался телефонный звонок. Репьев неторопливо снял трубку.

— Олег Игнатьевич? Что же это вы весь город своим дерьмецом завалили? За это, знаете ли, платить надо. Вернее — расплачиваться. Короче, ждите меня сегодня в семь вечера у себя дома. Прибуду с образцом вашей продукции, чтоб знали, за что раскошеливаться.

В трубке послышались частые гудки отбоя. Репьев сидел ни жив, ни мертв. Он был в курсе всех событий, связанных с уничтожением преступников, а потому в голове вертелась одна и та же паническая мысль:

— Мент, мент идет!

Дело в том, что Олег Игнатьевич давно и активно сотрудничал с глотовскими урками. А начинал он довольно нетрадиционно, вложив не слишком впечатляющую сумму в только что созданную финансовую пирамиду и изъяв все денежки вместе с громадными процентами за неделю до того, как она рухнула. Раздумывая, куда бы вложить стартовый капитал, Репьев обратил внимание на предприятия легкой промышленности, чья продукция была практически полностью вытеснена с рынка еще менее качественным, но куда более привлекательным на вид привозным товаром. Олег Игнатьевич тут же сообразил, что здесь можно по дешевке разжиться сырьем. Не составило труда нашить из него разнообразных маек, штанов, сумок и придать им приличный вид, нарядно покрасив и снабдив броскими надписями на иностранных языках. Благо, ярких, но нестойких, а потому дешевых красителей хватало. Труд глотовских мастеров стоил не больше, чем работа каких-нибудь таиландцев или турок. Зато Репьеву не надо было раскошеливаться на крайне малоэффективную «челночную» доставку и всякие таможенные сборы.

Надо отдать должное Репьеву. Когда его бизнес вошел в силу, он совершил еще один ловкий ход. Олег Игнатьевич сам, без принуждения, явился к Жереху и предложил взаимовыгодное сотрудничество. Пахан должен был защищать Репьева и его дело от поползновения посторонних вымогателей и властей, ежемесячно получая солидную долю от прибыли. Когда пришло время, ловкий бизнесмен, не задумываясь, переметнулся к Седому, который, в отличие от Жереха, куда больше внимания уделял легальному и полулегальному бизнесу. Новый пахан помог Репьеву расширить производство, выйти с продукцией далеко за пределы области. Олег Игнатьевич стал одним из самых удачливых, если не самым удачливым, бизнесменов города.

К тому же он сумел очень четко наладить дело. За производством пристально следил недавно нанятый один из лучших хозяйственников области, сбытом занимался человек, наделенный в этой сфере талантом, что называется, от Бога. При таких помощниках Репьев мог себе позволить заниматься не столько работой, сколько развлечениями. Тут он был полностью согласен со словами одного московского авторитета, сказанными незадолго до того, как авторитет взлетел на воздух вместе со своим роскошным «Линкольном»:

— Лучше год такой жизни, чем сто лет убогого существования.

Однако, в отличие от москвича, на небеса Олег Игнатьевич не торопился, поэтому выпущенный на волю джин по фамилии Истомин, безнаказанно лишавший жизни цвет глотовского преступного мира, внушал ему просто животный ужас. И хотя у Репьева были два своих охранника-профессионала, он стал лихорадочно набирать номер Креста.

— В чем дело? — недовольно спросил Крест, когда наконец узнал говорившего.

По существовавшей договоренности звонить по этому номеру Репьев мог только в крайнем случае.

— Он мне только что звонил, — зашептал Репьев, словно кто-то мог услышать.

— Кто — он? — чувствовалось, что человек на том конце провода с трудом сдерживается от искушения немедленно бросить трубку.

— Мент… Истомин! — сообщил Репьев и во второй раз за десять минут услышал короткие гудки отбоя.

— Во урод! — раздраженно воскликнул Крест, в сердцах бросая трубку.

Несмотря на все свои связи в глотовской администрации, уголовники опасались любых форм слежки за собой, в том числе и прослушивания телефонных разговоров. И вот всего за несколько секунд этот болван, считающий себя умным человеком, выдал ментам то, что им нельзя было знать ни в коем случае. Если, конечно, их слушали. Спешно мчаться сейчас к Репьеву — значит, полностью подтвердить эту информацию. А ехать надо… Или нет? Крест задумался. Уж больно просто все получается. Мент звонит дельцу, делец звонит им, они приезжают, мент приходит, они его накрывают. И такой нелепый прокол после того, как Истомин долго и умело водил их за нос. Нет, здесь что-то не то. Наверняка в нарисованную Крестом схему мент намерен ввести какие-то свои дополнения, которые уголовникам точно не понравятся.

Срочно отправив четырех боевиков к Репьеву, Крест двинулся к Седому — консультироваться. Туда же были немедленно вызваны Угол, Циркач и Ворон, способные посоветовать что-то дельное. Поначалу ничего толкового на ум не приходило, авторитеты нервничали, боясь опоздать, и мололи всякую чепуху. Но вскоре прибыл один из боевиков и сообщил, что до назначенной ментом «стрелки» куча времени. Собравшиеся успокоились и после длительного обсуждения, похоже, вычислили заготовленную для них ловушку.

— Мент после стольких удачных дел выпендриваться начал. Хочет нагло замочить делка. Он подождет, когда мы все соберемся на той хате и под каким-нибудь предлогом подошлет совершенно постороннего человечка. Наши ребята, ясное дело, не станут спрашивать, кто такой, вырубят без разговоров. А мент понимает, что кончать его на месте мы не будем, увезем подальше. Вот он спокойненько дождется, когда мы свалим, вломится в хату и пришьет мужика, — подытожил все сказанное Угол.

— Может быть, — вроде согласился Седой и спросил. — Сколько сейчас у Репья людей?

— Четверо наших и двое его, — четко ответил Крест.

— Значит, так. Пошли еще четверых, и, как только этот подсадной в хату завалится — в мешок его и, не сильно скрываясь, в тачку. Только не вздумайте кончать. Если через пару часов мент не объявится, этого в мешке — ко мне.

— Но зачем? — искренне удивились собравшиеся авторитеты.

— Боюсь, что это не мент. Просто какие-то залетные решили тряхануть жирного лоха. Так прежде, чем дать им как следует в кости, надо разобраться, кто они такие и откуда взялись.

Тем временем Мокрецов-младший, не подозревая, что ему удалось поднять на ноги одновременно стольких серьезных людей, садился за руль почти нового «Рено». Своему разговору с Репьевым Руслан не придал особого значения. Он уже привык к тому, что местные деловые люди воспринимают его как сына очень большого начальника, и лучше всего реагируют, когда с ними разговариваешь немного свысока, в пренебрежительном тоне. Мокрецов остановил машину у вычурного особняка, вошел в незапертые ворота, позвонил в дверь. Она моментально распахнулась, Руслан шагнул вперед и рухнул без чувств, лишенный сознания выверенным ударом по затылку.

В себя Мокрецов пришел от того, что его начало швырять то вниз, то вверх, поскольку машину затрясло на ухабах. Было темно и тесно. Руслан попробовал шевельнуть руками, но они были связаны. Ноги оказались свободны, но при попытке распрямить их упирались в какое-то непреодолимое препятствие. Голова раскалывалась от боли, очень хотелось оторвать ее и выбросить. Однако боль несколько поутихла, словно потеснившись и уступая место страху, когда Руслан вспомнил, что с ним произошло.

Все обстоятельства случившегося говорили о похищении. С какой целью? Однозначно — им что-то надо от отца. Если денег, то он покойник — поскольку в этом случае от заложников принято избавляться. Но вряд ли неизвестные затеяли сыр-бор ради денег. Отец силен другим: властью, связями среди людей, на долгие годы определяющих жизнь страны. Скорее всего похитителям требуется от отца помощь в каком-то щекотливом деле. Чрезвычайно щекотливом, судя по тому, каким способом они решили этой помощи добиться. Руслан приободрился. В этом случае обе стороны заинтересованы в том, чтобы их соглашение осталось в тайне. Отец выполнит просьбу похитителей, а они немедленно выпустят Руслана, даже извинения попросят.

Машина остановилась. Мокрецов почувствовал, как чьи-то сильные руки, не слишком церемонясь, подхватили его и поволокли куда-то вниз, затем небрежно, словно мешок с картошкой, швырнули на пол. Пол был цементный, холодный. Через несколько минут Руслан заворочался, пытаясь согреть застывший бок, и немедленно получил чувствительный пинок:

— Лежи смирно, падла, не ворочайся.

Такое обращение не очень-то вписывалось в нарисованную Русланом схему, но он успокоил себя: откуда рядовым исполнителям знать об истинных замыслах своего босса?

Никогда еще за всю жизнь время не тянулось для Мокрецова так медленно. Ему показалось, что прошло лет двадцать, прежде чем раздались шаги и властный голос приказал:

— Развяжите его.

Мокрецова вытряхнули из мешка грубо и бесцеремонно, как ненужный хлам. Он с трудом встал на затекшие ноги и, щурясь от света, стал оглядываться по сторонам. Помещение, скорее всего, было подвалом, обставленным со спартанской неприхотливостью. Несколько стульев, стол, ободранная чугунная ванна и еще несколько незнакомых Руслану предметов. Кроме Мокрецова, здесь находилось еще пятеро человек: двое прилично одетых мужчин и трое мордоворотов, при виде которых любого нормального человека охватывало изумление: как же можно такое родить? Руслан и не догадывался, что видит перед собой двух виднейших глотовских авторитетов и лучшего в городе заплечных дел мастера.

В свою очередь Седой, осмотрев добычу, радостно улыбнулся. Судя по виду, парень расколется в момент.

— Ты на кого работаешь? — задал он классический в такой ситуации вопрос.

Мокрецов недоумевающе уставился на говорящего. Он ждал чего угодно, только не этого вопроса.

— Молчишь, гнида? Ну ничего, ща мы тебе речь восстановим.

Два часа безрезультатного ожидания бывшего мента укрепили Седого в мысли, что на Репьева попытались наехать какие-то залетные молодцы. Ярость, накопившаяся за недели безуспешной охоты на капитана, требовала выхода. Вот почему Седому так загорелось немедленно добраться до залетных. Он жаждал их крови.

По знаку Седого двое «быков» ухватили Мокрецова за руки, а палач деловито ткнул его чем-то, напоминающим металлическую щетку. От боли, выворачивающей наизнанку все тело, Руслан зашелся в диком крике.

— Это пока так, телячьи нежности, — пояснил ему Седой. — Но если не заговоришь, будет больно по-настоящему.

От боли и страха в голове у Руслана все перемешалось, и призрачной путеводной нитью пульсировала только одна мысль: все предыдущие рассуждения не имеют никакого отношения к действительности, скорее всего, его приняли за кого-то другого. И, словно выбрасывая вперед спасительный щит, он заорал:

— Не трогайте меня, я сын Мокрецова.

Седой мог не знать в лицо сына Мокрецова. Но знать имя самого Мокрецова он был просто обязан. И ссориться с ним без серьезных на то причин не имел никакого желания.

— Это правда? — спросил он у стоявшего рядом Креста.

Тот лишь пожал плечами — Крест никогда раньше не встречался с мокрецовским отпрыском. Седой в замешательстве прошелся пару раз туда-сюда по подвалу и, наконец, в упор спросил у Руслана:

— Тогда какого хрена ты наезжал на Репьева?

— Я не наезжал, — пролепетал все еще подрагивающий от страха Мокрецов.

И, захлебываясь от переполнявших его не самых приятных чувств, подробно рассказал историю, приведшую к его захвату.

— Репья сюда! — приказал Седой и повернулся к бедному Руслану. Понимаешь, мы охраняли… этого… Олега Ивановича…

— Игнатьевича, — робко поправил Руслан.

— Ну да, Игнатьевича, — согласился пахан и махнул рукой, словно говоря, что слишком многих он охраняет, всех не упомнишь. — И вот сообщает он нам о каком-то подозрительном звонке. Ты же с ним так говорил, что запугал чуть ли не до смерти. Сам знаешь, время сейчас беспокойное, в любой момент шлепнуть могут. Мы, конечно, решили, что на него рэкет наехал, и бросились спасать. Поэтому и обошлись с тобой так круто. Ты уж извини.

В это время заявился Репьев. Увидев Мокрецова, он жалостно запричитал:

— Руслан Тихонович, дорогой. Ах, какая незадача. Вы уж простите меня, дурака. Могу ли я загладить свою вину?

— Можешь, можешь, — уверенно заявил Седой. — Молодой человек фондом руководит, демократию защищает. Вот ты и поучаствуешь в этом деле своей денежкой. А за это молодой человек пообещает забыть о сегодняшнем недоразумении. Лады?

Руслан энергично закивал головой. Он уже догадался, что это за «охранники», и был готов забыть об инциденте без всякого вознаграждения. Но если дело приняло такой оборот — тем лучше. Значит, он добился от Репьева того, чего хотел. Пусть довольно неожиданным и рискованным путем.

Нет, не удавалось Сынку приобщиться к спокойной, размеренной жизни. Надоело шататься по ресторанам, так на тебе — Винни-Пух заволок его к какому-то своему знакомому. Что там праздновали — черт его знает, да кого и когда такие пустяки интересовали?

Как обычно, гулянка началась весьма пристойно. Красиво убранный стол с живописно расставленной выпивкой и закуской, весело щебечущие дамочки, почти светские разговоры. Чинно расселись, выпили за хозяина, и пошло-поехало. Рюмки опрокидывались с непомерной для живого организма частотой, спиртное шустро добралось до извилин и немедленно приступило к диверсионной работе. Загудели нестройные разговоры, скорбно звякнул первый разбитый бокал.

Где-то после третьего перекура компания решила, что настало время порезвиться. Быстренько сдвинули столы в строну, включили музыку. К сожалению, хозяин торжества не ожидал появления Сынка, поэтому не припас на его долю напарницы, а сам Сынок не подумал о том, чтобы пригласить какую-нибудь из подружек. Поначалу он крепился, развлекаясь тем, что доводил до истерики хозяйского кота. Животное было на редкость упитанным и потому не слишком поворотливым и никак не могло ухватить привязанную к нитке бумажку, в которую был завернут кусочек восхитительно пахнущей колбасы. Но очень быстро это развлечение Сынку надоело, и он вернулся в большую комнату как раз в тот момент, когда танцующие решили сделать небольшой шаг к выпивке.

— За одиноко стоящее дерево! — провозгласил Сынок, намекая на свое одиночество.

Но, разумеется, никто его не понял. Те, кто еще не были совсем пьяны, с удивлением переглянулись. Мол, что за идиот затесался в их компанию. Остальным же было все равно, за что пить, хоть за здоровье фараона Тутанхамона — лишь бы поскорее.

После этой рюмки Сынка потянуло на женщин. Он высмотрел относительно симпатичную шатенку и решил как можно скорее ею заняться. Правда, у шатенки был кавалер, но Сынка это не останавливало. Он подошел к Винни-Пуху и сказал:

— Ты смотри, не увлекайся. Помни, за что бабки получаешь.

Винни-Пух нехотя вынул руку из-под юбки совсем пьяненькой подруги. Та вздохнула — скорее разочарованно, чем облегченно.

— Нет, — улыбнулся Сынок. — Таких жертв мне от тебя не надо. Ты, главное, следи за развитием событий. И не упусти момент.

Затем он занял позицию вблизи от облюбованной дамочки и, улучив момент, похлопал ее по ладному задку. Шатенка оказалась ябедой. Без восторга взглянув на корявую фигуру Сынка, она что-то горячо зашептала на ухо своему кавалеру. Тот помрачнел, аккуратно отодвинул ее в сторонку и, как положено, предложил Сынку:

— Выйдем!

Гордо вскинув голову, Сынок направился на кухню. Предвкушая расправу, парень двинулся за ним. Но энтузиазма у него заметно поубавилось, когда сзади на плечо легла тяжелая рука. Все же парень попытался стряхнуть ее и врезать хотя бы разок Сынку, но тут Винни-Пух ухватил его за волосы и стал поднимать вверх. Даже индейцы не додумались до такого изуверского метода снимания скальпов. Бедный парень аж встал на цыпочки, наивно рассчитывая найти в этом спасение.

— Ты сейчас соберешь свои манатки и свалишь как можно дальше отсюда. Понял? — потребовал Сынок.

— Да, только отпустите меня, — жалобно простонал парень.

По знаку Сынка Винни-Пух разжал руки. Если парень и собирался нарушить данное им слово, то, взглянув на стоявшего за своей спиной гиганта, немедленно засобирался. Чтобы исчезнуть, ему потребовалось чуть больше минуты.

Вернувшись в комнату, Сынок заметил, что подружка Винни-Пуха что-то объясняет шатенке и та ее внимательно слушает.

— Вы знаете, а ваш дружок срочно ушел и попросил меня присмотреть, чтобы вы не скучали.

Шатенка приклеилась взглядом к безумно дорогому костюму Сынка и, не поднимая глаз, ответила:

— Что ж, может, оно и к лучшему.

Вторая часть неизвестно какого праздника пролетела совсем незаметно. Сынок постоянно прикладывался к рюмке, в перерывах пытаясь отвести свою новую подружку в спальню, которую никак не мог ее найти. А шатенка не особенно стремилась принимать участие в поисках.

Теплая компания стала расходиться только за полночь. На Сынка свежий воздух поначалу подействовал как снотворное. Выйдя на улицу, он плюхнулся на стоящую рядом с подъездом скамейку и моментально уснул. Пока Винни-Пух хлопотал над телом хозяина, обе дамочки благоразумно исчезли.

Сынок проснулся где-то через час, слегка протрезвевший и готовый к активным действиям.

— Куда ты девал баб? — накинулся он на Винни-Пуха, не обнаружив рядом с собой отвоеванной шатенки.

— Смылись. Суки, — виновато ответил тот.

— Пошли искать, — Сынок неожиданно резво вскочил и, описывая ногами замысловатые математические кривые, не поддающиеся никакой научной классификации, двинулся в направлении, не известном даже ему самому.

К огромному разочарованию Сынка ни одной женщины они по дороге не встретили, зато наткнулись на статую пионера, играющего на трубе. Она представляла из себя выполненную из металла фигуру высотой примерно в три четверти человеческого роста.

Сынок зачем-то обошел статую кругом и вдруг изо всех сил вцепился в трубу.

— Дай подудеть.

Но металлический мальчик не собирался исполнять прихоти какого-то пьяного идиота. Даже не шелохнувшись, он продолжал стоять с гордо поднятой головой, невзирая на потуги сына своего классового врага. Сынок аж зашелся от бешенства.

— Винни, забери у него инструмент, — приказал он.

— А может не стоит, Мишан, он же не настоящий, — пробасил Винни-Пух.

— Делай, что тебе говорят! — злобно прикрикнул Сынок.

Винни-Пух схватил трубу и сильно дернул. Тем не менее горн остался в руках у пионера, а вот сама статуя вместе с постаментом накренилась и едва не рухнула на землю. Гигант приготовился ко второй попытке, но тут за спиной раздалось насмешливое:

— Нарушаем?

Сынок и Винни-Пух, как по команде повернулись на голос. Перед ними стоял одинокий милиционер. Черт его знает, почему он в ночное время шатался по городу один, без машины или хотя бы напарника. Может, отстал от своих или решил, как тигр, охотиться в одиночку. Если верно последнее, то зря он не подумал о возможности встречи с медведем.

Впрочем, Винни-Пух в данный момент напоминал добродушного сказочного мишку, а не свирепого шатуна. Зато Сынок походил на злобного хорька. Он был очень недоволен, что пришлось оставить понравившуюся забаву. В его шкодливом умишке зародилась очередная пакостная идея. Сынок нетвердо шагнул вперед и обхватил милиционера руками.

— Винни, держи его! — заорал он при этом.

Трезвому Винни-Пуху перспектива сражаться с представителем закона пришлась явно не по душе. Он топтался на месте, не понимая, что же ему делать в этой непростой ситуации. Все решилось, когда милиционер, освободив правую руку, отработанным движением расстегнул кобуру и нащупал рукоять пистолета. Винни-Пух шагнул вперед и размашистым ударом отправил милиционера в глубокий нокаут. Высвободившись из его объятий, Сынок посмотрел на распростертое тело, затем на статую и расплылся в хитрой улыбке пьянчуги, сумевшего утаить от собутыльников оставшуюся на донышке водку. Он нагнулся и стал вытягивать из ботинок милиционера шнурки.

— Зачем они тебе, это фуфло копеешное? — удивился Винни-Пух.

— Увидишь, — Сынок сложил оба шнурка вместе и дернул, проверяя на прочность. — Ну-ка, волоки мента к пионеру.

Винни-Пух ухватил безвольное тело и под чутким руководством Сынка пристроил его к статуе. Сынок завел руки милиционера за спину, заодно обвив их вокруг пионера, и старательно связал запястья шнурками. Заметив, что милиционер начинает приходить в себя, он пошарил у него в карманах, нашел платок и заткнул жертве рот.

— Ну вот, пусть отдохнет, а то, небось, набегался за ночь, — сказал Сынок, отойдя на пару шагов назад и любуясь своей работой.

— Мишан, а если нас потом найдут? — жалобно протянул Винни-Пух. Ведь кранты будут обоим.

— Не найдут. А если найдут — откупимся, — покровительственно похлопал его по могучему плечу Сынок.

Случайные совпадения играют заметную роль как в жизни отдельных людей, так и целых государств.

В сентябре 1066 года войско норвежского конунга Харальда Хардрады, которого называли «последним викингом», высадилось на берега Англии и осадило город Йорк. После нескольких дней осады горожане начали переговоры о сдаче.

25 сентября солнце светило по-летнему. Часть норвежского войска во главе со своим конунгом вышла из лагеря, намереваясь торжественно вступить в покорившийся город. Из-за жары воины не стали одевать кольчуги, поэтому из оборонительных доспехов у них были только щиты и шлемы. Неподалеку от города норвежцы заметили огромное облако пыли, сквозь которое пробивались отблески железа. То была английская армия во главе с королем Гарольдом. Норвежский конунг немедленно послал трех гонцов к воинам, оставшимся в лагере, а сам на вороном коне объехал свой отряд, заметив:

— Пойдем без кольчуг под острие железа. Шлемы наши блестят на солнце — храбрым людям и этого хватит.

И закипело сражение. При первом же столкновении Харальд Хардрада пал, пронзенный стрелой в горло. Одновременно англичане прорвали первую линию обороны врага. Одних щитов оказалось явно недостаточно, чтобы защитить податливую плоть от смертоносной стали. Лишенный предводителя отряд начал отступать.

В это время подоспели норвежские войска из лагеря, полностью вооруженные, но изнемогавшие от усталости после быстрого бега под палящими лучами солнца. Попав в жестокую мясорубку, они не успели оглянуться, как уже потеряли почти всех своих предводителей. Англичане захватили знамя конунга и предложили норвежцам мир. Те согласились и на двадцати трех кораблях отправились домой, поклявшись больше никогда не нападать на Англию.

Несмотря на кажущуюся легкость, с какой была добыта победа, войско короля Гарольда понесло серьезные потери.

Вильгельм-Завоеватель ничего не знал о планах норвежского конунга Харальда Хардрады. Просто по удивительному совпадению этот норманнский герцог тоже решил напасть на Англию осенью 1066 года. Узнав о появлении норманнов, Гарольд немедленно повел свою армию навстречу незваным гостям. Но потрепанное норвежцами войско имело немного шансов выстоять в открытом бою с шестидесятитысячной армией захватчиков. Гарольд укрылся в обнесенном рвом и частоколом лагере.

Утром 14 октября норманнское войско пошло в наступление. Сопровождающие армию священники и монахи взобрались на холм, чтобы оттуда во всех подробностях увидеть предстоящее сражение.

В одной из первых атак королю Гарольду стрелой выбило глаз, но он продолжал храбро сражаться. Затем норманны притворным отступлением выманили из лагеря часть английского войска и, подстроив засаду, беспощадно истребили.

Наконец воины Вильгельма сделали пролом в укреплении. В лагерь ворвались и пешие, и конные. Закипела рукопашная схватка. Английский король и оба его брата пали мертвыми у своего знамени. Так, благодаря удачному стечению обстоятельств, потомки викингов сравнительно легко добились победы над Англией.

Викинг ничего не знал об инциденте с участием Репьева. То, что он решил напасть на фабриканта подделок буквально через пару дней после разбирательства Репьева с Седым и Мокрецовым, явилось не тонким расчетом, а счастливой случайностью. Викинг взял Репьева на прицел после допроса финансиста уголовников. Тот задушевный разговор вообще прояснил довольно многое, но известие о связанном с паханами процветающем фабриканте явилось настоящим бриллиантом в драгоценной цепочке сведений о преступном мире города. Тот допрос и решил судьбу изготовителя фальшивок.

Казалось бы, устранение Репьева и на шаг не приблизит Викинга к намеченной цели — ведь в отлаженном механизме штамповки глотовских «рибоков» и «Кристиан диоров» исчезновение даже главного звена в лучшем случае приведет лишь к незначительному сбою. Очень скоро паханы найдут нового репьева, и денежки снова хлынут в их бездонные карманы.

Но нет, Викинг рассчитал все точно. Деятельность фирмы «Махаон» уже давно не балансировала на грани закона, а благополучно находилась по ту его сторону. Скупка по дешевке государственного сырья, изготовление без лицензий товаров с марками именитых фирм, уклонение от выплаты налогов — весь этот стандартный букет русского предпринимателя мог быть оценен в несколько лет лишения свободы. Но соответствующие органы смотрели на шалости Репьева сквозь пальцы и потому, что когда эти пальцы складывались в горсть, глава «Махаона» никогда не забывал отсыпать в нее из своих далеко не скудных сбережений.

Что же нужно, чтобы власти заинтересовались всей подноготной деятельности процветающей фирмы? Труп. Труп ее хозяина. Смерть владельца солидного предприятия, довольно известной в городе личности, — это не гибель нескольких закоренелых рецидивистов, известие о которой нормальные люди воспринимают с плохо скрываемым удовлетворением. Устранение Репьева вынудит засучить рукава не одного глотовского следователя по особо важным делам.

Викинг не преуменьшал степень продажности глотовской милиции, но и не преувеличивал ее. Так же, как и могущество местных паханов. Может, они и сумеют как-то помешать следствию по делу «Махаона», но только не остановить и не закрыть его. Что, по мнению сыщиков, явится причиной гибели Репьева? Конечно же, деньги. Именно они, родимые, оказываются ключом к разгадке любого мало-мальски серьезного преступления в современной России. Ступив на этот очевидный путь, следователи без особого труда доберутся до причин грандиозного финансового успеха «Махаона». Конечно, Седой заблаговременно оборвет все ведущие к нему ниточки, если таковые существуют. Но станет ли ему от этого легче? Фирма будет закрыта, ее банковские счета арестованы, и пахану придется основательно покрутиться, прежде чем будет создан новый «Махаон». Если, конечно, его не опередят шустрые конкуренты из какого-нибудь другого города.

Так что в операции с Репьевым Викинг собирался сыграть не главную, а, скорее, роль ледокола, расчищающего путь для остальных судов, или катализатора, на всю мощь запускающего казавшуюся невозможной химическую реакцию.

А Седой был очень зол на Репьева из-за инцидента с Мокрецовым. Конечно, пахан был не прочь познакомиться с членами семьи депутата Госдумы, но не при таких обстоятельствах. И еще он решил, что дважды снаряд в одну и ту же воронку не попадает, и отозвал людей, охранявших фабриканта. Пусть, мол, обходится своими телохранителями. Слишком поздно пахан сообразил, что первый выстрел — холостой — очень часто является предвестником боевого.

С точки зрения Викинга, который не мог допустить, чтобы смерть подонков сопровождалась гибелью хотя бы одного порядочного человека, ликвидации Репьева весьма благоприятствовало одно обстоятельство. Дело в том, что некоторое время тому назад местных скороспелых богатеев захлестнула эпидемия разводов. Одни разводились ради того, чтобы, избавившись от опостылевшей жены, тут же повести под венец какую-нибудь юную прелестницу лет на двадцать-тридцать моложе супруга, другие, и Олег Игнатьевич в их числе, мартовскими котярами переползали из койки в койку, но вскоре с горечью обнаруживали, что даже пресловутый «Йохимбе-экстракт» не способен привести мужскую потенцию в полное соответствие с финансовыми возможностями в смысле покупки женских ласк.

Кроме женщин и машин символами красивой жизни стали роскошные особняки. И здесь Репьев постарался не отстать от других. Кроме солидного здания в самом городе он построил симпатичную дачку на берегу реки. Располагалась она на территории национального заказника, поэтому рядом с ней стояло лишь несколько сооружений аналогичного назначения, чьи хозяева имели связи и деньги достаточные, чтобы наплевать на всякие там государственные запреты. От шоссе в этот райский уголок вела длинная и узкая грунтовая дорога.

С наступлением теплых дней Олег Игнатьевич наезжал сюда почти каждые выходные, чтобы поохотиться или половить рыбу. Женщин с собой он никогда не брал. Благо, до города всего полчаса езды, так что, если вдруг собиралась теплая мужская компания и появлялось желание не только выпивать да закусывать, не составляло труда съездить в Глотов за живым товаром.

Субботний день выдался изнурительно жарким. Казалось, что над окрестностями Глотова вдруг образовалась озоновая дыра, и жгучие солнечные лучи без всяких помех пытаются медленно изжарить любое живое существо. Викинг лежал на вершине холма, наблюдая за поворотом с шоссе на грунтовку. От травы исходил интенсивный обволакивающий запах, навевающий безмятежные, невинные мысли. Хотелось просто прогуляться по лесу, глазея по сторонам и никого не трогая.

Викинг усмехнулся. Неподалеку, если по прямой — метров двести, стояли взятые у Белова «Жигули». После маленькой технической хитрости завести машину смог бы разве что старик Хоттабыч. Место для «поломки» Викинг отыскал идеальное: узкая дорога, где вряд ли удастся разъехаться даже двум велосипедистам, справа крутой косогор, слева густой и колючий кустарник. В общем, Репьеву и его телохранителям место должно понравиться.

Прошло минут двадцать, и вот, наконец, у поворота притормозил «Вольво» кричаще-малинового цвета. Возможно, Репьев не смог достать малинового пиджака и, чтобы как-то компенсировать пробел в своем обмундировании, приобрел авто соответствующей раскраски. Викинг незаметно сполз с холма и бегом припустил к «Жигулям». Всего через несколько секунд после того, как он оказался у машины, туда же подкатил и «Вольво» Репьева. За рулем сидел один из охранников. Он зачем-то громко посигналил, хотя и так было ясно, что человек у «Жигулей» не слепой, другую машину заметил, но поделать ничего не может, поскольку что-то случилось с его «тачкой». Водитель о чем-то посовещался с Репьевым, после чего из «Вольво» вышел второй охранник.

— Браток, помоги! — метнулся к нему Викинг.

— Стоять, руки вверх! — гаркнул бдительный страж в ответ на эту просьбу.

— Да вы что, мужики. У меня и денег с собой — вам на мороженое не хватит, — попятившись, запричитал Викинг.

— Тебе сказано стоять, козел! — в руках у охранника тускло блеснул пистолет.

Викинг застыл на месте, старательно задрав руки вверх. Охранник тщательно обыскал его и крикнул сидящим в машине:

— Он чист. Что делать будем?

В ту же секунду водитель «Вольво» покинул свое место. Подойдя к Викингу, он снисходительно улыбнулся:

— Не боись, парень, мы не рэкетиры. Да и кому нужна твоя развалюха, кроме автослесарей… Что у тебя случилось?

— Да вот заглох. Может, подтолкнете?

Водитель посмотрел вперед. Сразу за машиной, где стояли «Жигули», дорога довольно круто шла в гору.

— Совсем от страха мозги заклинило. Мы что, негры, затевать такой пахаторий?

— Тогда не знаю. Может, вам попробовать в объезд? — робко предположил Викинг.

— Какой объезд! Здесь всего одна дорога!

Тут, вытирая со лба крупные капли пота, из «Вольво» показался Репьев. Видно, под бьющими сверху лучами солнца машина так раскалилась, что даже кондиционер не спасал.

— Ну что вы здесь мудохаетесь? Скиньте эту рухлядь в кусты и поедем, — недовольно морщась заявил он.

Викинг сокрушенно вздохнул. Охранники — лбы здоровые, если поднатужатся, не то что «жигуленок» — гору с дороги свернут. А те — рады стараться, уже примерялись, как бы поудобнее ухватиться.

— Ни фига себе, заявочки. Вы что, мужики, совсем сдурели. Это ж машина, она денег стоит, — засуетился он.

— Время — деньги. А твоей развалюхе — грош цена в базарный день — небрежно бросил один из охранников.

Добры молодцы, крякнув, приналегли, и шутя оторвали левую сторону машины от земли.

— Вот умницы, сами подставились! — с этими словами Викинг подскочил к одному из охранников и вонзил костяшки пальцев чуть пониже основания черепа. Тот молча рухнул на землю.

— Что, Афоня, пупок развязался? — снисходительно бросил второй охранник, в одиночку удерживая солидный вес.

Его ироничное замечание слилось с каким-то по-детски наивным восклицанием Репьева.

— Берегись, он дерется!

Охранник среагировал на предупреждение очень профессионально. Отпустив машину и отскочив в сторону, он отмахнулся ногой, одновременно потянувшись за оружием. При столкновении с обычным противником это наверняка сработало бы. Но Викинг действовал очень быстро, выбирая кратчайший путь к победе. Незаметным движением уйдя в сторону, он уклонился от удара и, в свою очередь, угостил охранника могучим прямым в голову. Тому гостинец оказался не по зубам. Полуоглушенный, охранник уже не предпринимал попыток сопротивляться. Он стоял, пошатываясь из стороны в сторону, как это обычно делают сильно выпившие люди. Викинг, словно нехотя, сделал еще одно неуловимое движение, и большое тело тряпичной куклой, опустилось на траву.

Все произошло настолько быстро, что Репьев так и остался стоять на месте, наблюдая за происходящим с нескрываемым изумлением. Он не шелохнулся даже тогда, когда к нему направился Викинг.

— Ехал сюда поохотиться. И даже не думал, что станешь дичью.

Услышав эти слова, Репьев, наконец, ожил:

— Не трогай меня. Я сделаю тебя миллионером.

— Я уже давно миллионер, — резонно ответил Викинг. — У нас страна такая: нищих миллионеров.

— Ты не понял. Я сделаю тебя настоящим, долларовым миллионером.

— Не знаю, как кому, а мне противно быть сытым, когда вокруг столько голодных.

— Постой! — теперь Репьев пытался тянуть время, надеясь, что каким-то чудом здесь появятся люди.

Но Викинг сразу раскусил уловку фабриканта. И поэтому не стал медлить.

Несколько дней Седому пришлось крутиться, как белка в колесе. К повседневным заботам, решение которых в последнее время требовало непомерных усилий, прибавились хлопоты, связанные с убийством Репьева. В этой смерти пахану некого было винить, кроме самого себя. Не лиши он фабриканта дополнительной охраны, тот, скорее всего, был бы цел и невредим. Мало того, что грозил иссякнуть один из самых полноводных денежных истоков, приходилось думать и о том, чтобы следователи не ухватились за цепочку, на одном конце которой был покойный, а на другом — люди из ближайшего окружения Седого.

Поскольку о смерти Репьева уголовники узнали значительно раньше, чем милиция успела начать серьезное следствие, им удалось без проблем ликвидировать самые компрометирующие документы. Увы, помимо «склонных к самовозгоранию» бумажек, очень много пикантных историй мог поведать следователям один человек, чья официальная роль в предприятии Репьева непременно заставила бы насторожиться сыщиков. А если учесть, что этот человек не имел опыта задушевных бесед со знающими свое дело орлами из следственного отдела… Короче, хоть и очень не хотелось Седому принимать такое решение, человек этот должен был исчезнуть. Как исчезнуть — здесь выбирать было не из чего. Не в Америку же его отправлять. Ненадежного субъекта вывезли на муниципальное место захоронения, которое назвать кладбищем язык не повернется, где покоились бомжи, нищие, бродяги и неустановленные государством личности, и «подселили» к какой-то старушке, пребывавшей под холмиком с надписью «неизв. № 13».

В день, когда холмик № 13 принял нового постояльца, у Седого состоялся разговор с угрюмым типом по кличке Хмырь. Пару недель тому назад Хмырю была поручена очень важная миссия: убедиться, не подался ли в самом деле Истомин на восток нашей необъятной родины. Результаты вояжа, что называется, окончательно сбили Седого с панталыку. Хмырь засек капитана в Хабаровске, где тому удалось устроиться на работу.

— Ты не туфтишь? Это точно он? — продолжал сомневаться Седой.

— А кто же еще!? — возмутился Хмырь. — Я его рожу на всю жизнь запомнил. Этот ментяра мне второй срок впаял.

— Чего ж его занесло в такую даль? Мог бы и где-нибудь поближе осесть.

— У него там старый кореш в начальники выбился, вот и пригрел приятеля по старой дружбе. Где еще возьмут мента после ходки в зону?

После этой оглушительной новости пахан заболел. Болезнь называлась манией преследования. В один день все ближайшие сподвижники пахана вышли из доверия. О рядовых охранниках и говорить нечего. Седой тасовал их, как опытный шулер карточную колоду, разъединяя сработавшихся партнеров и собирая вместе не слишком хорошо знакомых друг с другом «быков», подозревая в каждом таинственного убийцу. Кризис миновал, когда в один прекрасный день явился Угол и сообщил:

— Все это — грязные штучки Перстня.

— Не понял, — живо отреагировал Седой. Он действительно ничего не понял.

— Я говорю, что кроме Перстня больше никто не может охотиться на наших водей.

— Ну-ну, — во взгляде Седого по-прежнему не было понимания. Только удивление пополам с подозрением.

— Он хочет подмять под себя весь город, — с деланным спокойствием Штирлица, сообщающего Центру об очередных проделках рейхсфюрера Гиммлера, заявил Угол.

— Да кто ж ему даст! — гневно воскликнул пахан.

— Сам возьмет. Он, гад, всерьез на это нацелился. Если в ближайшее время его не остановим, будет поздно.

— Откуда у тебя такая уверенность? — Угол почувствовал, как тяжелый взгляд Седого застыл на его лице, словно говоря: «А не ты ли затеял резню и в очередной раз пытаешься все свалить на другого?»

— Посуди сам. Сейчас за Перстня подписались очень серьезные люди, проворачивают вместе с ним какие-то грандиозные дела. Перстень находится под их защитой, никто его и пальцем тронуть не смеет. Но не вечно же так будет продолжаться. Сегодня эти люди в нем заинтересованы, а завтра, смотришь, у них уже другой компаньон. Перстень не дурак, он понимает, что, когда эти люди уйдут, придется покориться твоей власти, никуда от этого не денешься. А ему, сволочи, этого ой, как не хочется. Вот и задумал он, пока в силе, аккуратненько общипать вас с Жерехом по самую гузку, чтобы потом под себя подмять. А своим покровителям он скажет, мол, идиотами оказались бывшие паханы, перебили своих людей в междуусобице, вот ему и пришлось взять власть, чтобы навести в городе порядок.

Угол замолк. Молчал и Седой, напряженно обдумывая услышанное. Прошло минут десять, прежде чем пахан заговорил:

— Похоже, ты прав. Только как это доказать?

— А зачем? — искренне удивился Угол. — Шлепнуть гада — и все дела.

— Хоть и говоришь ты иногда умные вещи, Угол, а все равно дурак. Да я же сам поклялся, что никто из наших на Перстня руки не поднимет. Если его замочить, я после этого и дня не проживу.

Угол, удивленно посмотрев на Седого, не мог остановиться: в голове рождались идеи одна заманчивее другой, которыми он тут же делился с паханом:

— А если его отловить втихаря и хорошенько побеседовать? Ведь расколется, падла, обязательно расколется. Такого ни один человек не выдержит.

— Совсем офонарел. Может, он и расколется, а потом скажет своим хозяевам, что пыток не выдержал и оговорил себя.

— Так они ему и поверят, когда все козыри у нас на руках будут — продолжал гнуть свою линию Угол.

— Еще как поверят. Время сейчас такое. Кому выгодно, с кем деньги делают, тому и верят. — Седой предупреждающе махнул рукой, остановив попытавшегося что-то сказать собеседника. — Здесь по-другому действовать надо, с умом. Следить за каждым его шагом, прессовать со всех сторон, но осторожно. И киллеров его вычислить. Вот с ними можно будет побеседовать. И утюжком, и паяльником. А когда они заговорят, наступит время и Перстнем всерьез заняться. Вот тогда и посмотрим, кто из нас круче.

Перстень не подозревал, что над его головой сгустились грозовые тучи местного значения. Он в последнее время ждал неприятностей совсем с другой стороны. Илья Самойлович сидел дома, в своей комнате, в который раз просматривая цифры и непонятные условные обозначения на мерцающем экране компьютера. Здесь были все сведения об оружии, когда-либо побывавшем на его складе: вид вооружения, когда и сколько продано, сумма, доставшаяся ему от продажи. Посторонний человек, не зная пароля, никогда бы не смог добраться до информации, записанной на этой дискете. А если бы и смог, это бы ему ничего не дало. Потому что условные обозначения расшифровывались на другой дискете, тоже снабженной своим паролем.

Раздался стук в дверь и, не дожидаясь приглашения, в комнату проник дряхлый, сгорбленный старик, отец жены.

— Совсем бабы достали, — объяснил он причину своего визита. Объяснение, мягко говоря, грешило неточностью, поскольку в квартире имелась всего одна «баба» — его собственная дочь, жена Кольцова.

— Да проходи уж, — милостиво согласился Илья Самойлович, не отрывая глаз от экрана компьютера.

«Игра в войну» как-то незаметно захватила его. Особенно порадовали Перстня последние поступления: самонаводящиеся ракеты, реагирующие комплексно на тепловое и электромагнитное излучение и металл, а также суперсовременная пулеметная установка, делающая несколько тысяч выстрелов в минуту и способная за доли секунды превратить бетонированное укрытие в кучу щебня.

— Вот бы тебе, отец, такое в русско-японскую, на куски бы разнесли самураев, — негромко сказал он старику.

— Да-да, конечно, — подтвердил тот исключительно из уважения к зятю, поскольку не разобрал ни слова.

Перстень коротко хохотнул. Но смех этот был невеселым. Впервые за все время совместной работы Илью Самойловича вызвали в Москву. Однако его деятельность по продаже оружия не включала в себя такого рода поездки. Более того, только нечто экстраординарное, вроде сомнений в его честности, могло толкнуть на этот шаг московских партнеров, поскольку были они людьми в определенных кругах широко известными и за ними могла вестись негласная слежка. Встреча грозила привести к разоблачению Кольцова, а следовательно, и к последующему обнаружению арсенала. Значит, действительно что-то случилось, если, невзирая на очевидный риск, его все-таки пригласили посетить столицу.

Основательно подготовившись к предстоящей встрече и пообещав вернуться через день-два, Илья Самойлович с утра пораньше отправился в областной аэропорт. Двести километров он преодолел за два с половиной часа, еще полтора ушло на регистрацию, ожидание и сам полет. И все это время Илья Самойлович провел как на иголках.

По прибытии его никто не встретил. Перстень воспринял это как должное — скорее, удивило бы обратное.

Добравшись до гостиницы и устроившись в номере, Илья Самойлович спустился на первый этаж, не спеша перекусил в ресторане и ровно в семь часов оказался у бокового входа в небольшой скверик. И тут же рядом с ним притормозил довольно потрепанный «Фольксваген». Открылась дверца. Перстень юркнул внутрь на заднее сиденье. Рядом оказался какой-то незнакомец.

— Здравствуйте, Илья Самойлович! — радостно улыбнулся он, протягивая руку.

— Добрый день! — ответно поприветствовал Перстень, боковым зрением уловив, что от шофера их отделяет звуконепроницаемая перегородка.

Затрапезная с виду иномарка оказалась идеальным местом для проведения конфиденциальных переговоров. Наверняка в салоне были установлены и противоподслушивающие устройства.

Собеседник повел разговор издалека. Сообщил, что их общие знакомые находятся в добром здравии и на свободе, пояснил, что некоторое повышение цен на оружие связано с очередным усилением борьбы с хищением вооружения, а, значит, расходами на подкуп новых чиновников, и похвалил Илью Самойловича за четкую работу в сложных условиях. Перстень удивился:

— Что вы имеете в виду под сложными условиями?

— Как что? Говорят, у вас полным ходом идут разборки между двумя группировками. Чуть ли не каждый день новые трупы. Развоевались не на шутку, прямо как у нас в Москве.

— Да нет никакой войны, — досадливо поморщился Перстень. — Они уже давно разобрались.

— Что, и трупов нет? — вопрос был задан с подковыркой: соврет Илья Самойлович или нет.

— Есть, есть, — поспешил обрадовать незнакомца Перстень. — Но не каждый день.

— Однако есть. И никто не знает, кто станет очередной жертвой.

— Это факт, — добродушно согласился Илья Самойлович и был просто ошеломлен следующей фразой:

— А если это будете вы? Поймите, я искренне желаю, чтобы этого не случилось, но на всякий случай хотелось бы гарантировать безопасность нашего бизнеса. Ведь сейчас доступ в арсенал открыт только для двоих: вас и вашего сына. Если с вами что-то случится, мы не сможем забрать наше оружие до того, как туда попытается забраться ваш любознательный наследник. Сумеем ли мы с ним договориться или нет — кто знает. Сами понимаете, мы не хотим рисковать миллионами.

— Не проще ли навести порядок в Глотове? — хмуро поинтересовался Перстень.

— Эх, Илья Самойлович. Да если бы это было проще, стали бы мы затевать с вами этот разговор. К сожалению, данная проблема гораздо сложнее, чем кажется. Мы не можем на таком расстоянии контролировать ход событий.

«Еще как можете!» — раздраженно подумал Перстень. Ему все стало ясно. Москвичи нашли способ совершенно законно приобрести его земли вместе с арсеналом. Теперь он становился лишним звеном, которое следовало как можно скорее убрать. Но почему, в таком случае, они с сыном до сих пор живы? Зачем москвичам коды доступа в арсенал, если можно просто взломать дверь. Ведь Долгорукий знает, где она находится и подо что замаскирована. Или опасаются подвоха с его стороны? Если так, то правильно делают.

— Не волнуйтесь, мы не собираемся в отношении вас ничего предпринимать. Наоборот, будем хранить, как зеницу ока, — словно прочитав его мысли, поспешил рассеять опасения Перстня незнакомец. — Ведь даже зная шифры, без вас мы не сможем воспользоваться этим хранилищем. А попробуй найди другое, такое же удобное во всех отношениях. Поймите, наша просьба вызвана лишь необходимостью на всякий случай перестраховаться.

— Небось, вас интересует и код отключения взрывного устройства? — как бы мимоходом спросил Перстень.

— Что за устройство? Я о нем ничего не знаю, — заволновался собеседник.

— Так о нем даже мой сын ничего не знает. Оно установлено на тот случай, если кто-то попытается взломать дверь.

— Там же ядерные материалы! — ахнул незнакомец.

— А нечего лезть куда не просят, — ощерился Перстень. Он был очень горд своей предусмотрительностью. Теперь Долгорукий и компания и в самом деле станут беречь его, как зеницу ока. Так-то. А то привыкли считать провинцию питомником идиотов.

— Это правильно… Ну так как, мы с вами договорились?

— Не совсем. Мне еще надо подумать.

— Учтите, за эту информацию мы вам заплатим…

— Хорошо заплатите, — поправил его Илья Самойлович. — Впрочем, о деталях мы договоримся, когда я приму окончательное решение.

Когда Перстень возвратился в номер, и исчез кураж, охвативший его в заключительной стадии разговора, только тогда он понял, и даже нутром ощутил, какая микроскопическая дистанция отделяла его от смерти. Возбуждение схлынуло, и он почувствовал, насколько сильно устал.

Сбросив костюм, Илья Самойлович обессиленно рухнул на кровать. Бежать, бежать отсюда скорее. В родном городе он сумеет себя защитить. И уж, во всяком случае, обеспечить стопроцентную гарантию безопасности. Для этого имеется одно старое средство: разместить в надежных местах сведения об арсенале с условием передать их в прокуратуру в случае его внезапной смерти. И намекнуть об этом Долгорукому. Пусть тогда выкручивается, как хочет.

Илья Самойлович потянулся к телефону, чтобы заказать билеты на ближайший авиарейс, и… скорчился в жутких муках.

Боли, которые человек испытывает во время приступа почечных колик, ужасны. Они приходят внезапно, разрывая тело сотнями жгучих, беспощадных импульсов, к которым невозможно притерпеться. Перстень, даже не превозмогая боль, а скорее подбрасываемый ее ударами, чудом добрался до кнопки вызова горничной и с третьей попытки нажал ее.

— «Скорую»… быстро, — простонал он, едва заметив склонившуюся над ним девушку.

Бить врага лучше всего, когда он, расслабившись и забыв об опасности, безмятежно предается радостям жизни: большим или маленьким. Очень хорошо, если при этом он считает себя неуязвимым.

На острове Форментерре высилась крутая гора, на одном из склонов которой находилась огромная пещера. Ее-то и облюбовали разбойники-арабы, которые для большей безопасности обнесли пещеру каменной стеной. Сюда они сносили добычу, награбленную в бесчисленных набегах. Кто знает, может, это убежище стало прообразом волшебной пещеры из сказки «Али-баба и сорок разбойников»?

Конунг Сигурд во время своего плавания вдоль берегов Европы высадился на этом острове и подошел к неприступному убежищу разбойников. Находясь за надежной стеной, арабы стали издеваться над викингами, показывая им золото, серебро и драгоценности. Северные воины хотели немедленно броситься на штурм, но мудрый Сигурд приказал отступать.

Обрадовавшись, что избавились от такого грозного врага, разбойники закатили грандиозный пир. Но конунг даже не думал оставлять их в покое. С противоположной стороны горы его войско взобралось на самую вершину, заодно втащив туда две самые большие ладьи. Для устойчивости по бокам обоих кораблей было вбито по два огромных бревна. И вот в ладьи уселись отборные воины конунга. Словно на санях, они спустились ко входу в пещеру, на ходу стреляя из луков и метая копья. Немногочисленные стражи, лениво бродившие вдоль стены, если и ожидали нападения, то только снизу, но никак не сверху. Внезапное появление викингов было для них, словно гром с ясного неба. Стражники даже не помышляли о сопротивлении — только о бегстве. Но спастись сумели единицы.

Викинги дружно бросились в пещеру. Однако атаман разбойников оказался человеком предусмотрительным — вход в нее преграждала еще одна стена, правда, меньше первой. Если бы арабы не налегали так усердно на запрещенное пророком вино, лихая затея Сигурда могла бы закончиться полным провалом. Лишь немногие разбойники оказались в состоянии добраться до стены и организовать хоть какое-то подобие сопротивления. Викингов эта стычка не остановила — только раззадорила. С грозным воинским кличем они ворвались вглубь пещеры, и хотя разбойников было немногим меньше, чем северных воинов, викинги разгромили их в течение нескольких минут, не понеся при этом практически никаких потерь. Лишь единицы из разбойников сумели избежать смерти, запрятавшись в самых глухих закоулках громадной пещеры.

Викинги захватили все награбленные арабами сокровища. Их было столько, что, как пишет летописец Снорри, по всему Северу ходили слухи, будто ни одному викингу не доставалось столько добычи, сколько Сигурду в этом походе.

По словам деда, Сигурд являлся одним из дальних предков Глеба. Грех было не воспользоваться славным опытом родственника, естественно, сделав поправку на определенные обстоятельства.

В преступной иерархии Глотова Штопор занимал довольно скромное место. Он не располагал ни большими деньгами, с помощью которых можно было влиять на развитие событий, ни отрядом боевиков, готовых по первому слову действовать без жалости и сомнений, ни умением планировать и осуществлять прибыльные операции. То есть, исходя из чисто практических соображений, его фигуру среди городских уголовников никак нельзя было считать ключевой. Но существовали и другие, чисто психологические факторы, и в этом смысле личность Штопора оказывалась вне конкуренции.

Возможно, на заре существования Глотова, в пору расцвета тайного приказа и трепетного отношения государства к пыткам как к универсальному методу дознания, имелся в городе заплечных дел мастер такого класса и масштаба. Да и то сомнительно. А их убогие последователи из ГПУ-НКВД, скорые на руку, но лишенные фантазии, Штопору и в подметки не годились, поскольку уголовник любил свое дело и относился к нему творчески, словно архитектор, создающий шедевр зодчества, или изобретатель, выдумавший безотказный тип вечного двигателя. Причем, Штопор не был психически больным маньяком-садистом, что подтверждали и несколько психиатрических экспертиз, а являлся нормальным человеком, для которого одинаково важен и интересен как сам процесс, так и результат. Поэтому можно было быть уверенным, что он не угробит допрашиваемого в припадке бешенства, а доведет дело до логичного конца.

Седому это сокровище досталось совершенно случайно. Долгие годы Штопор оттачивал свое искусство в Ростове, где у него было куда более обширное поле деятельности. Но хозяева этого виртуоза погорели на одной, казавшейся беспроигрышной, афере. Одна из ниточек грозила привести следствие к Штопору, и он счел за лучшее убраться от греха подальше. Так заплечных дел мастер оказался в Глотове. Здесь серьезной работы было мало, но и в мелочах Штопор сумел проявить себя во всем блеске. Его подопечные «раскалывались» в кратчайшие сроки и при этом, по крайней мере внешне, сохраняли вполне товарный вид. Скажем, бизнесмен, после общения со Штопором, соглашавшийся платить, сколько ему сказали, мог в тот же день отправляться на работу. Предшественникам Штопора для получения аналогичного результата пришлось бы минимум на месяц уложить человека на больничную койку. Как ему это удавалось — никто не знал. Штопор предпочитал работать один.

Чтобы развлечься, Штопор не жаждал шумных компаний. Для отдыха ему требовалось всего две вещи — бутылка и компаньон, причем, не для задушевных бесед за стопарем, а как существо, видящее в Штопоре не столько собутыльника, сколько палача, а потому всеми силами старающееся угодить ему, в частности, моментально и подробно отвечающее на любой вопрос. Таким образом, и развлечения являлись для Штопора своеобразным продолжением его работы.

Он соорудил в своем гараже небольшую комнатку с холодильником, телевизором, столом, диваном и стульями. Безразличие к человеческим жизням у Штопора в какой-то мере распространялось и на его собственную, поэтому о личной безопасности он шибко не задумывался, а регулярно менявшиеся собутыльники мастера пыток боялись только его и никого больше.

Уже начало темнеть, когда Викинг очутился у бетонного забора, внутри которого находились гаражи. Он легко преодолел забор и оказался внутри своеобразного автомобильного городка со своими улицами, переулками и тупиками, живущего особой, резко отличающейся от существования остального города, жизнью.

Сейчас, когда люди вернулись с работы, во всех квартирах горел свет и слышались голоса, монотонное бормотание телевизоров, здесь царили полная тишина и абсолютный покой. И немудрено. Автовладельцы, среди которых с каждым годом оказывалось все больше бизнесменов разных мастей и калибров, норовили пристроить своих железных коней в стойло засветло, поскольку в потемках гараж мог оказаться смертельно опасной ловушкой для своего хозяина. Многие, не сумев управиться с делами до наступления темноты, бросали шикарные авто посреди двора — черт с ней, с машиной, здоровье дороже. И лишь самые отчаянные рисковали нарушить этот покой, в темпе рок-н-ролла загоняя автомобиль на место и чуть ли не бегом исчезая отсюда.

Даже если бы Викинг не знал, который из гаражей принадлежит Штопору, он бы мог догадаться об этом по широкой полосе света, проникающей сквозь неплотно прикрытую дверь. Полоска эта смотрелась вызывающе на фоне маловыразительного мерцания двух фонарей, расположенных метрах в семидесяти друг от друга.

То, что дверь в гараж не была закрыта, оказалось для Викинга приятной неожиданностью. Впрочем, изнутри ее нельзя было запереть в принципе, она закрывалась только на навесные замки снаружи. Викинг взялся за ручку и осторожно потянул на себя. Дверь отозвалась негромким, деликатным скрипом. Викинг скользнул внутрь и замер, ориентируясь в обстановке. В ярком свете двух люминесцентных ламп сверкал начищенный до блеска «Опель». Вдоль одной из стен тянулся высокий, забитый разным железом металлический стеллаж. Вторая стена была свободна, поскольку здесь находился проход к расположенной в глубине гаража двери. Оттуда донеслось чье-то невнятное бормотание.

Викинг осторожно подкрался к двери, окинул ее придирчивым взглядом. Похоже, дверь была заперта изнутри на защелкивающийся замок. Смешное препятствие. Достав трезубец Одина, Викинг примерился и, подпрыгнув, ударил. Дверь с готовностью распахнулась, раскрывая перед Викингом банальную картину заурядной пьянки. И только выражения лиц собутыльников оказались явно нетипичным, поскольку в их планы не входило появление третьего, да еще с таким грохотом. Особенно ошарашенным выглядел собутыльник Штопора с застывшим у рта стопарем и вытаращенными, как у каракатицы, глазами. В один из них Викинг и ткнул двадцатисантиметровый зуб трезубца. Зародившийся в груди у мужика крик оборвался, когда зловещее жало целиком погрузилось в глазницу. Викинг выдернул трезубец, который вместе с ошметками глаза зацепил и несколько невзрачных серых комочков.

Замешательство Штопора длилось какие-то доли секунды. Пока Викинг кончал его приятеля, палач успел схватить со стола бутылку и умелым движением отбить дно. Затем он выбросил руку, вооруженную опасной стекляшкой, вперед, намереваясь продырявить горло противника. Викинг мягко отступил назад и в сторону и, легко достав кисть уголовника, без видимых усилий провел по ней трезубцем. На руке Штопора появились две длинные рваные раны. Но бутылку он не бросил, только перехватил из правой руки в левую. И атаковать уже не пытался, а просто стоял, размахивая перед собой поллитровкой, готовый отбить новый выпад Викинга. Но от трезубца Одина, да еще в опытных руках, искать спасения в бутылке просто бессмысленно. Особенно если человек не имеет понятия, на что эта штуковина способна. Еще одно неуловимо кошачье движение — и специально для этого предназначенное жало вскрыло податливые стенки сонной артерии. Боли при этом почти не было. Поэтому Штопор догадался о том, что с ним случилось, лишь тогда, когда почувствовал, что весь его левый бок залит кровью. Он попытался зажать рану правой рукой, но Викинг мазнул его трезубцем в районе локтевого сгиба, и рука повисла, как плеть.

В порыве отчаяния Штопор бросился на своего противника, но сумел сделать только один шаг, после чего рухнул на устланный линолеумом пол. Викинг аккуратно перешагнул через распростертое тело и вышел из комнаты. «Теперь, когда убит тот, кто сам являлся для преступников олицетворением смерти, уголовнички сто раз подумают, прежде чем пролить чью-то кровь», — подумал он.

В лабиринте событий, порой противоречащих друг другу, окончательно запутаться было проще пареной репы, а вот найти единственное решение, ведущее к желанной цели, временами представлялось делом абсолютно безнадежным. Когда Седой пытался разобраться в хитросплетении фактов, он сам себе казался мухой, попавшей в липкую и прочную паутину.

А ведь поначалу ничто не предвещало особых осложнений. Ребята пахана исправно вели слежку за Перстнем, отмечая каждое его подозрительное действие. Судя по поведению бывшего спеца по антиквариату, он даже не подозревал о том, что у него внезапно вырос «хвост». Так продолжалось несколько дней.

И вдруг Перстень, бросив все дела, внезапно умчался в Москву. Седой на всякий пожарный навел справки. Выяснилось, что последний раз Перстень навещал столицу несколько лет тому назад. Сомнений не оставалось: Перстень обнаружил слежку и даже сумел выяснить, кто именно его пасет. Последний вывод напрашивался сам собой. Если бы Перстень допускал хотя бы малейшую возможность того, что его личностью вплотную заинтересовалась милиция, он бы сидел тихо, не рыпаясь, и уже тем более никогда бы не решился «засветить» перед органами свои столичные связи. Раз он рванул в Москву, значит, абсолютно уверен, что пасут его уголовники, и, кроме того, догадался, что паханы раскусили его кровавые проделки. Теперь Перстень будет лезть вон из кожи, чтобы, во-первых, оправдать свои действия перед московскими покровителями, а, во-вторых, выпросить у них помощь для борьбы с паханами.

Так и только так объяснял Седой поступок своего противника. Дальнейшие события только укрепили его в этой ложной мысли. Перстень слег в больницу. Значит, москвичи колеблются — не очень им улыбается лезть в глотовские дела. А Перстень, решив на месте дождаться их окончательного решения, симулировал тяжелую болезнь. Хитер, бродяга!

Убийство Штопора явилось тем единственным штрихом, который в один момент смазал нарисованную Седым четкую и ясную картину противостояния. Если Перстень сумел уговорить москвичей, то почему они с самого начала размениваются по мелочам? При их силе и возможностях это просто несолидно. Или Перстень, потеряв терпение, решил продолжить борьбу в одиночку? Тоже глупо. Не мог же Перстень всерьез рассчитывать на то, что москвичи ничего не узнают о смерти знаменитого палача. А ничем не спровоцированное убийство — серьезная причина для того, чтобы колебания москвичей вылились в решительный отказ. А может, исполнители на месте чего-то недопоняли или решили действовать по своему усмотрению? Такое случается, когда босс, отдав предварительные распоряжения, надолго исчезает, не успев внести соответствующих поправок. Не исключал Седой и того, что авторитеты Перстню отказали, и он решил действовать самостоятельно, наивно полагая, что в страхе перед москвичами группировка воздержится от ответных действий.

Увы, пахан так и не пришел к выводу, финалом какого из перечисленных сценариев стало убийство Штопора. И тогда он решил не распутывать больше этот гордиев узел, а, по примеру Александра Македонского, разрубить его. В любом случае никуда не годилось безропотно подставлять левую щеку, когда тебе превратили в кровавый фарш правую. Следовало безотлагательно проучить зарвавшегося любителя старинных украшений, да так, чтобы он больше никогда не смел поднять руку на приличных людей.

Конечно, было бы здорово разнести в щепки принадлежавший Перстню магазин автозапчастей, но там регулярно отоваривались многие видные чиновники. Попробуй тронь — будет столько вони. По той же причине нельзя было взорвать и коттедж Перстня. Кругом виллы местного начальства. Не дай Бог залетный осколок повредит чей-нибудь дворец. Седой хорошо знал нравы этих людей. Пусть кругом убивают, грабят, насилуют — они громко возмущаются и ничего не предпринимают. Но стоит хоть немного ущемить их интересы, как они оставляют в покое свои голосовые связки и, засучив рукава, берутся за дело.

Оставалось налегать на живую силу противника, надеясь, что среди прочих им удастся избавиться и от неведомых убийц. Так планировал Седой, заодно решив подключить к образцово-карательным акциям Жереха. Но тот выдвинул контрпредложение, напомнив о принадлежавшем Перстню бывшем полигоне.

— Да были там мои люди, — недовольно поморщился Седой. — Развалины какие-то видели, больше ничего.

— А зачем он тогда все забором обнес, надписи поразвешивал? — не унимался Жерех.

— Не знаю… Мне об этом ничего не говорили.

— Я пару месяцев назад человечка на хвост Перстню повесил. Он и вышел на этот полигон. А когда во второй раз туда отправился, чтобы все разнюхать получше, исчез. Как думаешь, стали бы его из-за ерунды мочить?

— А почему нет, если Перстень наших людей за просто так в расход пускает?

— Тот парень был человеком маленьким. Его из перстневой кодлы никто и знать не знал. Нет, здесь не человека пришили, а свидетеля убрали. Думаю, он такое увидел, что нельзя было его после этого в живых оставлять.

Седой достал из кармана зажигалку и принялся щелкать ею, то гася, то зажигая огонь. К этим манипуляциям он прибегал всегда, когда требовалось быстро решить сложную проблему. Хотя, казалось бы, откуда трудности. Всего-то делов — послать несколько человек и выяснить, есть там чего или нет. Если нет — наплевать и забыть, а если есть — раскручивать это дело дальше.

Но интуиция подсказывала, что почти все дела, затеянные по инициативе Жереха в последнее время, с треском проваливались. Что поделаешь, пошла в жизни у человека черная полоса, и никуда от этого не денешься. В связи с этим и стоило хорошенько обмозговать, заваривать эту кашу или нет.

— Может, Перстень готовит там своих киллеров. Это же полигон, хоть и бывший, — как бы невзначай заметил Жерех.

Эти слова покончили с колебаниями Седого. Даже призрачная надежда посчитаться с убийцами своих приближенных заставила забыть обо всех опасениях. Пахан в последний раз щелкнул зажигалкой:

— Завтра пошлем туда людей, пусть наведут порядок…

Сидевший за рулем Хрящ притормозил «девятку», в которой, кроме него, было четверо людей Жереха. Следом остановился джип с семью молодцами Седого. Их возглавлял невысокий, но на удивление широкоплечий, выглядевший почти квадратным парень, соответственно получивший кличку Квадрат. Он жестом подозвал двоих своих бойцов:

— Прогуляйтесь, разнюхайте, что там творится.

Парни вернулись минут через двадцать:

— Ничего не видать.

— Пошли разберемся, — Квадрат зашагал к полигону, за ним потянулись остальные.

Перед проволочным забором, сделанным из добротной сетки, в рядах уголовников возникло легкое замешательство. Плевая на первый взгляд преграда неожиданно оказалась довольно серьезной. Повалить его не удалось, а перелезать, обдирая штаны на заднице, никто особо не рвался. Понаблюдав со стороны над нелепыми ужимками и прыжками корешей, Хрящ достал кусачки:

— Ну давай скорее, чего телишься! — прикрикнул на него Квадрат.

— А ты посмотри, — Хрящ ткнул кусачками в сторону объекта. — Видишь, сколько на том холмике и рядом с ним всяких обломков и прочей дряни поразбросано. А теперь глянь, какие к этому холмику подступы с нашей стороны. Ровные, гладкие, словно землю катком разравнивали.

— Ну и что? — Квадрат не мог понять, какое отношение имеет это описание к насущной потребности немного поработать кусачками.

— А то. Если в тех развалинах притаился снайпер, он на этой равнине перещелкает нас, как в тире.

— Ха! По-твоему, он здесь круглые сутки торчит на стреме. Чего ради?

Хрящ пожал плечами. Он действительно не знал, с какой целью мог скрываться в развалинах снайпер. Просто инстинктивно ощущал, что со стороны хаотично нагроможденных стройматериалов исходит смертельная угроза.

— Не знаешь? Тогда давай действуй, — Квадрат довольно грубовато подтолкнул его к ограде.

Через пять минут бойцы проскользнули на территорию полигона и, взяв на изготовку оружие, рассыпались в цепь. Хрящ шел среди своих парней, пристально вглядываясь в развалины: не блеснет ли на солнце оптический прицел. Словно компенсируя настороженность командира, его подчиненные продвигались хотя и молча, но как-то беспечно, игнорируя возможную угрозу.

Обстановка способствовала максимальной расслабленности. Все вокруг дышало спокойствием и умиротворением. После того, как на полигоне перестали разрываться снаряды, здесь наросло множество цветов, и по ним от одного к другому порхали нарядные бабочки. Спешила по своим делам ящерица, поблескивая чешуей, а в небе жизнерадостно заливался жаворонок.

И в эту мелодию живой природы диссонансом влились яростные такты отрывистой пулеметной очереди.

— А-а-а! — рухнув на землю, истошно завопил шедший справа от Хряща молодой парень. Он держался руками за живот и орал, не переставая, мешая ориентироваться в происходящем. Хрящ, тоже распластавшийся на земле, с трудом удерживался от искушения пристрелить страдальца. Наконец, парень замолк. Хрящ оглянулся по сторонам и заметил, что все бойцы лежат на земле, но большинство из них выставило вперед пистолеты, автоматы, помповые ружья — значит, живы-здоровы.

Тут один из ребят не выдержал и решил чуть-чуть проползти вперед. Тотчас же из вросшего в землю метрах в семидесяти впереди бетонного куба полыхнуло огнем. Одна из пуль приземлилась прямо перед Хрящом, обдав его лицо фонтанчиком песка. И тут же, совершив фантастический прыжок, он укрылся за телом неподвижно лежащего парня.

— Квадрат говорит, попробуй обойти его слева, — раздался дрожащий с перепугу голос.

— Он что, не соображает! Наверняка эту падлу с обеих сторон страхуют, — возмутился Хрящ и, немного успокоившись, добавил. — Передай Квадрату. Надо не дать ему стрелять. Палить изо всех стволов и под эту музыку сматываться отсюда.

Но никакого ответа на его предложение не последовало. Через несколько минут Хрящ осторожно выглянул из-за парня, судя по всему, еще живого, просто потерявшего сознание от болевого шока, и увидел, как два человека осторожно, ползком пробирались во фланг огневой точке. Пулеметчик просто обязан был заметить этот маневр, но почему-то не стрелял.

— Дожидаются, пока не поднимутся в полный рост, чтобы бить наверняка, — Хрящ подумал об обороняющемся во множественном числе, хотя пока они воевали только с одной огневой точкой.

Тем временем шустрая парочка забралась в тыл стрелку. Уверенные, что находятся вне досягаемости пулеметчика, парни поднялись в полный рост, и тут же были срезаны короткой очередью, простучавшей с противоположной стороны.

Все нападавшие наблюдали за этим кровавым финалом. Не дожидаясь команды, они поползли назад, к спасительной дыре в ограде. Тут же ожил пулемет, обрушив на отступавших настоящий свинцовый ливень. Хрящ тащил за собой бесчувственное тело. Это сильно затрудняло движение, но значительно повышало шансы на выживание. Где-то на середине пути он ощутил удар в лоб, по лицу хлынула кровь. Пуля, пронзив тело парня, значительно потеряла в скорости и убойной силе и в лоб Хрящу угодила уже на излете, к тому же по касательной. Обошлось.

Зато парень вдруг ожил. Он забился в таких жутких конвульсиях, что Хрящ не выдержал, оставил его и остаток пути преодолевал без спасительного прикрытия. К счастью, он уже успел отползти достаточно далеко, и пулеметчику под таким острым углом было трудно его прикончить.

До проема в ограде доползли только шестеро. Но Квадрат так и не добрался до спасительных деревьев. Видимо, понимая, что во многом виноват в срыве операции, в последнюю минуту он стал искать смерти и успешно ее нашел. Поэтому к машинам вышли пятеро, причем только двое — целые и невредимые. Теперь в салонах автомобилей стало очень просторно, но это, естественно, совсем не радовало.

Восхитительный аромат витал над изящным столиком с инкрустированной слоновой костью столешницей. Нашпигованное чесноком холодное мясо соседствовало с угрем нежнейшего копчения и знаменитым страсбургским паштетом. В искрящейся хрустальной салатнице краснели тонко нарезанные кружки помидоров, мелко посыпанные зеленым луком и орошенные подсолнечным маслом. Глиняный кувшин был доверху заполнен изготовленным по местному рецепту квасом. Никакие «спрайты», «фанты» и прочие «колы» по качествам своим, вкусу, запаху, пользе для здоровья рядом с этим напитком богов и близко не стояли.

Все это гастрономическое изобилие почтительно окружало литровую бутылку «Смирновской».

— Мишан, а Мишан, может, возьмем бутылочку коньяка? — настырно канючил Слоник.

Сынок, уставший доказывать, что мешать водку с коньяком способны лишь бывшие боксеры, которым по нескольку раз на день сворачивали на бок мозги, решил прибегнуть к последнему аргументу. Он скрутил из своих тощих пальцев какой-то хилый кукиш и сунул его под безразмерный нос Слоника.

— На-кася, выкуси!

После изысканных деликатесов выкусить такую гадость было просто невозможно. Слоник обиженно шмыгнул своим то ли макси-носом, то ли мини-хоботом и уткнулся им в тарелку. Две сидевшие за столом девицы прыснули со смеха. Слоник не торопясь намазывал паштет на тонюсенький, почти прозрачный кусок белого хлеба.

Внезапная болезнь отца несколько выбила Сынка из привычной жизненной колеи. Обнаружилась масса проблем, требующих немедленного решения. Конечно, все, что можно, Сынок непринужденно переложил на плечи родительских помощников. Увы, можно было не все. Нельзя было даже подумать о том, чтобы посвятить их в некоторые самые прибыльные дела. Здесь заваренную отцом кашу Сынку приходилось расхлебывать самому, постоянно обжигаясь с непривычки. Ежедневно с десяти утра до шести-семи вечера он занимался осиротевшим хозяйством, успевая разобраться лишь с верхушкой айсберга перстневых махинаций. По-настоящему этому следовало уделять вдвое больше времени. Но для Сынка и восемь часов работы были подвигом, на который ему потребовалось не меньше силы воли, чем Мересьеву для его знаменитого марш-ползка. Пятнадцать — это уже было фантастикой. Причем, явно не научной.

Изнурительный труд требовал достойного отдыха. Для этих целей Сынок выбрал небольшой уютный ресторанчик под названием «Ниагара» и почти каждый вечер приводил в изумление его хозяев и посетителей своими необузданными выходками.

С последними у Сынка проблем никогда не возникало — требовалось лишь добраться до нужного градуса. И тогда… Первый же визит Сынка в это заведение едва не привел к трагедии. Правда, хозяин и сам был частично виноват — не смог удержаться от охватившего страну поветрия содержать в ресторанах крокодилов, змей и прочих гадов. Каким-то чудом он сумел достать ядозуба — единственную ядовитую ящерицу, обитающую на юге Северной Америки. Укус этого пресмыкающегося способен убить человека. Сынок долго рассматривал неуклюжее полуметровое существо, чем-то смахивающее на пестро раскрашенный деревянный обрубок, и, наконец, с сомнением процедил:

— Вешают, гады, лапшу на уши. Надо бы проверить.

Очевидно, внешний вид и безобидные манеры ядозуба вызывали сильные подозрения насчет его ядовитости. После непродолжительных размышлений Сынок отловил проходившего мимо официанта и предложил ему за некоторое вознаграждение сунуть палец в пасть мерзкой твари. Официант, не раз лично кормивший ящерицу живыми мышами, стал активно отказываться от предложенной ему чести пасть жертвой любопытства одного из посетителей. Сынок настаивал. Он немедленно подключил к делу Слоника, который должен был затолкать несговорчивого мужика в террариум. Назревал грандиозный скандал. К счастью, у Сынка еще сохранилась капелька разума, а в подсобке ресторана — живой кролик. После титанических усилий честной компании удалось довести ядозуба до белого каления и заставить его вцепиться в неподходящую по размерам добычу. Кролик сдох, Сынок более-менее удовлетворил свое любопытство.

На этот раз Сынок был настроен миролюбиво. Он меланхолично поглаживал то свою даму сердца, то подругу Слоника и с циничной ухмылкой поглядывал на соседний столик. Сидящая там парочка давала повод для этого. За столиком полным ходом шла любовная игра по финансовым правилам рынка. Импозантный мужчина лет сорока пяти — недавний инженер, музыкант или представитель другой, гарантирующей нищенство профессии, с брезгливой учтивостью ухаживал за бабуськой лет семидесяти с гаком. Чем-то эта парочка напоминала кролика, попавшего в лапы к ядозубу.

Сынок несколькими умелыми движениями разворотил бок принесенному официантом рябчику.

— Жарко ведь. Разделись бы, что ли, — небрежно бросил он милым дамам.

— Как это? Прямо здесь? — изумленно уставились они на него.

— Можете криво, — и видя, что женщины игнорируют его пожелание, уточнил. — Я же не прошу раздеваться догола. Скиньте для начала хотя бы блузки, — с этими словами он налил еще по одной, причем, женщинам до самого верху.

Те хряпнули для храбрости, и через пару минут из одежды выше пояса на них остались только лифчики. На минутку просветлевшим взглядом Сынок окинул их ладные фигурки и снова потянулся к бутылке. Очень быстро прошла первоначальная скованность, и дамочки продолжали развлекаться как ни в чем не бывало. Сидевший за соседним столиком глотовский жиголо как-то сразу забыл о своей подопечной и уставился на красоток плотоядным взглядом. Напрасно старушка ждала того момента, когда ее кавалеру наскучит пикантное зрелище. Наконец, она не выдержала, но протест ее вылился в довольно странную форму. Вместо того чтобы приструнить ветренного поклонника, бабка сдуру запричитала:

— Совести нет, развели здесь порнографию. Вот вызову сейчас милицию — будете знать.

Сказано это было довольно громко. Сынок разобрал каждое слово и не замедлил с ответом:

— Ты, бабка, чем возмущаться, лучше бы сама разделась, порадовала своего дружка.

У старухи от возмущения отвисла челюсть, обнажив великолепные керамические зубы. Она и не подозревала, что настоящие неприятности ждут ее впереди. А Сынок, вдохновленный новой замечательной идеей, не отставал:

— Ну, давай, чего ждешь. И учти: вздумаешь отказаться или хай поднять, мы из твоего ухажера котлету по-киевски сделаем.

По знаку Сынка Слоник двинулся к соседям и положил свои пудовые кулаки прямо перед носом бабуси. Этот аргумент подействовал безотказно. Поглядев на своего побледневшего от страха кавалера, старушка нехотя стянула с себя одежки. По сравнению с подружками Сынка и Слоника выглядела она просто омерзительно. Бесформенное тело с дряблой кожей, покрытое складками, как у носорога, с какими-то пятнами и сыпью. Ее приятель, несмотря на выпитое, густо покраснел. Уж в слишком неприглядном свете оказалось выставленным на всеобщее обозрение то, с чем он постоянно имел дело ради денег. Обнаженные девицы весело хихикнули, рассчитывая подыграть этим Сынку, но просчитались.

— Чего ржете? — внезапно окрысился он. — Скоро сами такими будете, если доживете, конечно. Главный закон в отношениях мужчины и женщины гласит: любая писаная красавица в конце концов становится списанной… Все, можете одеваться.

В довершение насладившись ссорой, которая разразилась за соседним столиком из-за испытанного унижения, и допив водку, Сынок решительным жестом подозвал официанта и полез за деньгами.

— Мишан, может, еще посидим, ведь рано еще, — попытался остановить его порыв Слоник.

— Шевели задницей, мне срочно домой заскочить надо, дело есть. А там посмотрим, может, еще куда забуримся, — последовал ответ.

Дело в том, что перед походом в кабак Сынок посетил арсенал и, возвращаясь оттуда, сунул пульт управления входом в наружный карман рубашки, да так и забыл об этом. И только сейчас совершенно случайно он обнаружил свою оплошность. При всей своей безалаберности Сынок не решился продолжить веселье со столь ценной вещью в кармане. Он даже отказался от мысли отнести пульт в машину. Мало ли. Вдруг Мо, который сегодня был за водителя, работает не только на него.

Озабоченно кося глазом на наружный карман, Сынок направился к выходу. Слоник бодро шагал за ним, обхватив своими обезьяньими конечностями дам. Выйдя на улицу, Сынок был вынужден притормозить, уступая дорогу высокому светловолосому парню. Парень чуть не врезался в беззаботно шагавшую следом троицу. Находившийся в ее центре Слоник, взглянув на парня, моментально изменился в лице. Он узнал в случайном прохожем своего обидчика, который так небрежно, словно походя, отделал его во время стычки в парке.

Викинг не обратил внимания на вывалившуюся из ресторана теплую компанию. Поэтому он не видел, как с перекошенной от возбуждения физиономией Слоник что-то нашептывал Сынку, как они затолкали в «Мерседес» подруг и вместе с китайцем бросились за ним в погоню. Но даже занятый своими мыслями Глеб уловил идущее сзади ощущение угрозы. Викинг резко остановился, развернулся и в нескольких метрах от себя увидел крепко сложенного азиата. Тот был явно озадачен. Вроде бы подкрадывался абсолютно бесшумно — и на тебе, все равно не сумел остаться незамеченным.

— В чем дело, приятель? — поинтересовался Викинг.

— Засисяйся! — в ответ на эти слова предложил китаец.

— У тебя что, от перемены климата крыша поехала, теперь на каждого встречного броса… — но договорить эту фразу Глеб не успел.

Мо стремительно ринулся на него. Видимо, китайца уже успели предупредить, что соперник у него — далеко не подарок. Мо атаковал предельно собранно, используя все свое умение. Несколько молниеносных ударов в лицо и по корпусу, а затем прямой ногой в пах — хоть что-то из этой серии, как полагал китаец, должно было попасть в цель. Но противник обладал по крайней мере не худшей, чем у Мо, реакцией. Часть ударов он сумел блокировать, от остальных, не особо напрягаясь, увернулся. К тому же его техника, вначале показавшаяся корявой и примитивной, на самом деле оказалась весьма эффективной и совершенно непривычной для Мо. Ее нельзя было подогнать ни под один из известных стилей восточных единоборств.

Прошло всего несколько минут, и китаец с удивлением обнаружил, что он уже не помышляет об атаках и только прыгает, словно обезьяна, вокруг своего противника, с трудом уклоняясь от могучих ударов. Викинг быстро догадался, с кем он имеет дело — «Черной маской», победителем недавних боев без правил. На какое-то время это открытие сослужило ему плохую службу. Ведь Викингу еще не доводилось сталкиваться с настоящим мастером боевых искусств. Несколько секунд он испытывал некоторую робость, которая сковала движения и скомкала ритм боя. Но Викинг быстро взял себя в руки, и его преимущество снова стало подавляющим.

Получив несколько увесистых ударов по ребрам, Мо, возможно, впервые в жизни пожалел, что когда-то пришел в спортивный зал. Но еще обиднее было то, что его отработанные до автоматизма движения зачастую оказывались бесполезными, а то и опасными, в столкновении с этим неизвестным стилем. Его же противник, наоборот, действовал по ситуации, причем, настолько безошибочно, что сумел нанести китайцу довольно серьезные повреждения, а сам при этом почти не пропустил удары.

Сынок и Слоник, наблюдавшие за поединком, воспринимали его совершенно по-разному. Неискушенный в этих делах Сынок наивно тешил себя надеждой, что Мо намеренно затягивает поединок, чтобы доставить удовольствие зрителям. Куда более опытный Слоник мигом уловил суть происходящего и бочком-бочком стал удаляться от места схватки.

Тем временем китайцу пришла в голову вздорная мысль, что его соперник слаб в работе ногами. Он умело разорвал дистанцию и, взмывая в воздух, попытался издали достать Викинга. Но Глеб был готов к такому повороту событий и легко уклонился от всех ударов. Получилось, что Мо просто немножко поработал кондиционером, слегка охладив, гоняя воздух, разгоряченное лицо противника.

Наконец Викинг улучил момент и сам ударил ногой. Чисто внешне удар получился простецкий, но вонзившаяся в живот ступня отбросила китайца на несколько метров. Обычному человеку при этом могло разорвать кишечник, обеспечив мучительную смерть от заражения крови, но пресс китайца не подвел своего хозяина.

Mo принял оборонительную стойку, однако Викинг был теперь просто неудержим. Легко разметав защиту китайца, Глеб впечатал кулак в его правый бок. Раздавшийся хруст говорил о том, что у китайца сломано по крайней мере одно ребро. Лицо Мо при этом осталось беспристрастным, но из-за резкой боли в боку он уже не успевал отражать удары. В том числе и великолепный прямой в челюсть, после которого Мо без чувств рухнул на землю.

При виде фиаско своего телохранителя Сынок попытался дать деру, но не тут-то было. Викинг еще в начале схватки приметил заинтересованного наблюдателя и сделал правильные выводы. Теперь он ухватил Сынка за ворот рубашки и, пристально глядя в его побледневшее от страха лицо, отрывисто бросил:

— Ты на меня натравил косоглазого?

И поскольку Сынок не проронил ни слова, тряханул его с такой силой, что треснула рубашка.

— Ну же, отвечай.

От могучего рывка пульт выскочил из кармана и упал на землю. Забыв о своем страхе и оставив в руках у Глеба ошметки своей рубашки, Сынок опустился вниз в поисках бесценной вещи. Но Викинг отшвырнул Сынка прочь одним пинком ноги и сам поднял валяющуюся у его ног вещицу. Он так и не понял, почему дешевая безделушка представляет для Сынка такую огромную ценность, и потому то ли с иронией, то ли всерьез спросил:

— Там внутри бриллианты спрятаны? — И сделал вид, что пытается вскрыть коробочку.

— Не трожь! — завопил Сынок, бросаясь на Викинга.

Увесистая затрещина мигом охладила его пыл. Викинг озадаченно повертел пульт в руке.

— Что это такое? — наконец спросил он.

И тут Сынок сглупил. Он не нашел ничего лучшего, как сказать:

— Так. Пульт управления телевизором.

— Да ты за идиота меня держишь!? — вскипел Викинг. — Что я, пультов никогда не видел. Да и не стал бы ты из-за такого пустяка здоровьем рисковать. И вообще, есть у меня такое чувство, что в твоих руках эта штучка способна только зло приносить. Так что пусть пока у меня побудет. А ты иди помоги своему желтолицему другу. Что-то он никак не очухается.

Сморщив лицо, словно во рту у него лежала долька лимона, Седой слушал Федота. Федот был воронежским паханом и к Седому прибыл с претензиями.

Неделю назад в Глотове проездом очутилась группа воронежских карманников. Они собирались явиться в дом к Седому с маленькой просьбой. Карманники хотели, чтобы пахан связался с начальником милиции городского рынка и предложил ему за пару сотен долларов убрать на полдня своих людей с дежурства, чтобы карманники могли поработать в спокойной обстановке.

Этот новый вид «услуг» уже успел себя отлично зарекомендовать и распространился почти по всей России. Зная об этом, Седому, чьи финансы уже допевали последний припев романса, стало обидно, что пришлым могут достаться те деньги, которые с таким же успехом способны добыть его люди. Поэтому, прихватив с собой Креста, пахан укатил в неизвестном направлении. Воронежцы застали на месте только Циркача и попросили передать Седому их просьбу и деньги. После чего отправились готовиться к набегу, не подозревая, что об их просьбе кроме Циркача известно, в лучшем случае, одному Богу.

И когда карманники приступили к непосредственному выполнению своих обязанностей, их ждали крупные неприятности. Очень скоро погорели двое воронежцев. Одного взяли с поличным, второго намертво приперла к стенке несокрушимая комбинация из нескольких улик и железных кулаков местного следователя. Остальные воронежцы едва наскребли денег на обратные билеты.

Дело приняло серьезный оборот. Федот лично прикатил в Глотов, чтобы во всем разобраться и потребовать наказать виноватых. Седому такая активность воронежца очень не понравилась, но по авторитету Федот стоял выше его, и поэтому глотовскому пахану пришлось изо всех сил валить вину на карманников.

— Надо же и меру знать. А то привыкли везде брать нахрапом, — оправдывался он.

— Да они же первым делом к тебе пошли, чтобы разрешение получить, — резонно возразил Федот.

— Им не разрешение нужно было, а выход на ментовского командира.

— Тоже правильно. Если есть у тебя этот выход, помоги людям. Сейчас в таких мелочах никто никому не отказывает.

— Я бы и помог. Только они ко мне не обращались.

— Тот человек, к которому они обратились, тоже не в «шестерках» ходит.

— Это Циркач, что ли? Так тут вот что вышло. Аккурат в это время его человека пришили. Вот он в запарке и не успел ничего передать. Да и не занимался Циркач никогда такими делами.

— Неужели никогда в жизни чужих просьб не передавал? — ехидно осведомился Федот.

— Да нет, я имел в виду, что с чиновниками никогда не контачил.

За дверями, и Седой об этом знал, ждал окончания разговора Крест, и поэтому пахану было очень некстати толковать с заезжим авторитетом. Но Федот не отставал:

— А его никто и не просил базарить с начальством, только тебе шепнуть пару слов. Что же он не справился с делом, которое даже сопливому пацану по силам? Не смог? Или не захотел? С этим надо разобраться.

— Хорошо, хорошо, я разберусь, — пообещал Седой.

Но Федот уперся, он захотел лично участвовать в разборке. Седому пришлось приложить все силы, чтобы убедить воронежского гостя не пороть горячку и позволить ему обстоятельно и не спеша во всем разобраться самому. Федот позволил себя убедить только потому, что находился на чужой территории, но было видно, что он недоволен и считает, что Седой выгораживает своего человека. Расстались паханы глубоко разочарованные друг в друге.

— Может, хоть ты чем порадуешь? — хмуро бросил Седой своему помощнику.

— Попробую, — ответил Крест. — Ты ведь в курсе, что Маятник одно время каратэ занимался. Даже пояс какой-то имеет.

— Ну, — нетерпеливо сказал Седой. — Не тяни кота за яйца.

— А все люди, и наши, и Жереха, были убиты либо голыми руками, либо холодным оружием.

— Я это и без тебя прекрасно знаю.

— Ты погоди. Теперь главное. Маятник считает, что это сделал классный каратист. Мы тут подсуетились и выяснили, что вскоре после начала убийств у сына Перстня появился телохранитель-китаец. Я так думаю, что телохранителем он работает для отвода глаз. А на самом деле он со своим каратэ у Перстня главный мокродел.

— В Китае, между прочим, это называется не каратэ, а кун-фу, — блеснул эрудицией Седой. — И потом, как ты объяснишь первые мокрые дела, если китайца тогда еще не было в городе.

— В том-то и дело, что был. Просто Перстень его до поры до времени припрятывал, чтобы всех сбить с толку.

— Так, — Седой прикурил сигарету и принялся щелкать зажигалкой, одновременно жадно затягиваясь дымом.

Крест молчал, не мешая ему обдумывать услышанное. Наконец, пощелкивание прекратилось, Седой затянулся в последний раз, энергично затушил сигарету:

— Но планы, несомненно, разрабатывал сам Перстень. Сначала он чуть не стравил нас с Жерехом, потом сумел убедить, что нами занялся бывший мент. Интересно, что бы он выдумал еще, если бы мы его не раскусили?

— А он и так выдумал, — мрачным эхом отозвался Крест. — Скоро нам спичек не на что будет купить.

Упоминание о финансах на какое-то время вывело пахана из себя.

— Ух, я эту желторылую образину да вместе с Перстнем… — с жаром начал он, но тут же спохватился. — Ладно. Пусть Жерех грозит. Он на это дело мастер. А нам надо действовать.

— Тем более, узкоглазый — не Перстень. За него вступаться некому. Шлепнуть — и все дела, — как о чем-то давно решенном сказал Крест.

— Согласен. Только смотри, чтобы не облажались, как тогда на полигоне. Бить только наверняка.

Воинов было всего несколько сот. Несмотря на то, что все были в броне и тяжело вооружены, двигались они с легкостью снежного барса. И почти так же бесшумно. Сотни ног ступали по покрытой первой опавшей листвой земле, но не было слышно ни хруста сломавшейся под тяжестью человеческого тела ветки, ни случайного бряцанья оружия, ни хриплого от усталости дыхания.

Отряд состоял сплошь из пехотинцев. Поэтому и лошади несвоевременным ржанием не могли выдать их присутствия. Правда, несколько раз им по пути попадались случайные встречные, но воины замечали их первыми, и те не успевали даже вскрикнуть. И не было ничего удивительного в такой замечательной подготовке бойцов. В отряде находились только берсерки. И возглавлял его знаменитый воин Эрик Глиндаренна.

Когда солнце стало клониться к закату, отряд вышел к краю огромного леса. Впереди, на крутом речном берегу стоял город — цель их тайного похода. Город был обнесен прочной крепостной стеной, его защищал полуторатысячный гарнизон, но берсерков это не смутило. Глиндаренна дал своим воинам немного отдохнуть, а перед рассветом они уже оказались у самых стен города. Беспечная из-за длительного бездействия стража несла службу крайне небрежно и умудрилась буквально под своим носом не заметить целого вражеского отряда.

С первыми лучами солнца часть берсерков уже взобралась на крепостные стены. Это казалось невероятным — без лестниц и осадных башен в мгновение ока вскарабкаться на внушительную высоту. Стражники были растеряны, и их невыразительное сопротивление удалось погасить за несколько минут. Очень скоро все скандинавы оказались внутри города. Но шум стычек сделал свое дело, и к месту событий подоспели все воины гарнизона. Их было куда больше, чем незваных гостей, и, казалось, берсеркам в этой ситуации следовало немедленно убираться подобру-поздорову. Но северные воины знали себе цену и решительно бросились вперед.

Противник, опрометчиво полагавшийся на свое численное превосходство, принял бой и очень скоро пожалел об этом. Берсерки сражались со своим обычным неистовством. Они походили на разъяренных медведей, подминающих под себя свору необученных шавок. Громадные боевые топоры, с виду такие неудобные и тяжеловесные, разили с ужасающей быстротой и точностью, сверкающие мечи косили неприятеля, словно траву. Вскоре сражение превратилось в избиение, но Глиндаренна быстро прекратил резню. Не для того берсерки пересекли вражескую страну.

Город славился одними из лучших в Европе оружейниками. Именно они, а также их знания были целью предпринятого скандинавами похода. По приказу Эрика берсерки взяли в плен почти всех мастеров, потом стали грузить на захваченные здесь же телеги оружие местных умельцев. Учитывая намеченный одним из конунгов набег на эту страну, удар был нанесен мастерски: одним махом северяне обеспечили оружием себя и лишили его врага…

Викинг не собирался посягать на огневую мощь уголовников, но, подобно берсеркам, твердо решил покончить с оружейным промыслом группировки. Не следует думать, что Седой наладил массовое производство автоматов, гранатометов или снайперских винтовок. Такое российским уголовникам пока еще не по плечу. Пахан сумел поставить на поток такое немудреное и в то же время иезуитское оружие, как ручки-пистолеты.

Долгое время эти изделия создавались руками кустарей-одиночек, и нередко приносили крупные неприятности их владельцам. В Днепропетровске киллер выследил свою жертву и в толпе выстрелил в нее всего с трех метров. Но кандидат в покойники отделался одним синяком, поскольку пороховые газы не сумели разогнать пулю до нужной скорости. В Питере все закончилось и того хуже. Из-за несовершенства конструкции оружие разорвалось в руках стрелка, превратив кисть в чудовищное месиво из мяса и костей. А его предполагаемая жертва даже не перепугалась как следует. Но несмотря на множество инцидентов, слухи о которых время от времени будоражили преступный мир, ручки-пистолеты продолжали пользоваться определенной популярностью.

Седой быстро сообразил, что при серьезном отношении к выпуску этих штучек можно одним ударом убить двух зайцев: обеспечить близких и далеких корешей надежным оружием и при этом загрести неслабо деньжат. Конечно, преступный мир был насыщен куда более совершенным оружием в не меньшей степени, чем Советский Союз в шестидесятых годах — кукурузой, но, во-первых, каждому уголовнику известно, что лишнего оружия, как и денег, не бывает, а главное — уж больно специфическая у ручек-пистолетов сфера применения. Конечно, для известных банкиров или воров в законе требовалось нечто куда более солидное, типа снайперских карабинов или радиоуправляемой пластиковой мины, но для нежелательного свидетеля или отказывающегося брать взятки мелкого чиновника это было то, что надо.

Главная проблема заключалась в выполнении одного, казалось бы, нереального условия: промышленное изготовление деталей при соблюдении строгой конспирации. Месяцами простаивающие заводы позволили, не особо напрягаясь, решить эту головоломку. Почти десяток незнакомых друг с другом мастеров на заводских станках регулярно выдавали на гора заранее оговоренное количество деталей, в большинстве своем довольно безобидных с виду. Детали сдавались в камеру хранения ручной клади, и если бы милиция вздумала вычислить получателя этих «посылочек», то ее ждало бы большое разочарование, поскольку изготовитель деталей жетон никому не передавал, а, следуя строгим указаниям, выбрасывал его в ближайшую урну. «Посылочка» испарялась непосредственно из самой камеры. Детали вскоре оказывались в фирме «Золотой ключик», которая, как легко догадаться из названия, занималась изготовлением ключей и починкой замков. Под прикрытием этого довольно шумного производства в укромном помещении и происходила сборка ручек-пистолетов. Затем часть из них боевики Седого внаглую испытывали во время своих занятий на стрельбище, и получивший «добро» товар расползался по всей области и далеко за ее пределы.

«Золотой ключик» занимал две смежные комнаты на первом этаже здания электротехнического училища. С первого раза освободить эту фирму от непредусмотренных ее уставом функций Викингу не удалось из-за самой банальной случайности. Буквально рядом с входом в техникум он нос к носу столкнулся со своим бывшим одноклассником. Звали парня Владимиром, но больше он запомнился под довольно странным прозвищем «Пихну», которое чуть позже трансформировалось в «Пихтуру».

Все школьные годы Владимир был образцово-показательным троечником, который при виде четверки в своем дневнике долго потирал глаза, не понимая, что это такое и откуда оно здесь взялось. Тем не менее, где-то в девятом классе он начал утверждать, что непременно продолжит свое обучение в вузе, поскольку туда его пихнет отец, местный начальник. Друзья-одноклассники Владимира, в большинстве своем такие же разгильдяи и хулиганы, ни о каких университетах даже не помышлявшие, восприняли это заявление довольно болезненно, как вопиющую несправедливость, и в качестве ответной реакции наградили Владимира очень точной и обидной кличкой. Была в ней и издевка, и солидная доля скепсиса.

Но зря сомневались маловеры. «Пихну» в институт поступил и даже умудрился его закончить, после чего устроился в мэрии не просто маленьким, а микроскопическим начальником, зато с довольно радужными перспективами в смысле благодарности со стороны самой обеспеченной части граждан. Теперь «Пихну» было не узнать — настолько значительно, даже многозначительно он выглядел.

— Ну Глеб, рассказывай, как ты? — ухватил он бывшего одноклассника за руку.

— Да что я. Как ты? — скромно поинтересовался Викинг.

— Я… — и тут «Пихну» завелся. Он токовал долго и самовлюбленно, как все люди, достигшие высот, явно им не предназначенных ввиду скудных способностей, и, которые подспудно чувствуя это, начинают объяснять свой успех каким-то мифическим трудолюбием, забывая о других, куда менее фантастических причинах.

— Ну, а как ты? — вернулся он минут через двадцать к своему первоначальному вопросу.

— Собирался защитить диссертацию, да сейчас нет смысла, — уклончиво ответил Викинг.

— Да-да, время тяжелое, — вроде посочувствовал «Пихну». — Ты сейчас куда?

— Девушка меня ждет, — желая избавиться от неприятного собеседника, соврал Викинг.

«Пихну» поспешил распрощаться. Было видно, что он уже сказал все, что хотел, и тоже не жаждет продолжения встречи. Но свое черное дело бывший одноклассник все-таки сделал. Слишком долго они проторчали у самого входа в здание, и вздумай Викинг нагрянуть в «Золотой ключик», его приметы, скорее всего, стали бы известны следователям.

В следующий раз Викинг посетил «Золотой ключик» через несколько дней. На этот раз ему повезло. В коридоре не было ни одного человека, а единственный легальный работник фирмы увлеченно ковырялся в допотопном дверном замке. По душе Глебу пришлись и размеры окошка для посетителей, в которое можно было протолкнуть средней величины бегемота. Ухватившись за верхнюю перекладину, он мягко проскользнул в окно. Специалист по антикварным замкам все же уловил краем уха смутное шевеление, но Викинг не позволил ему обернуться, одним ударом послав в глубокий нокаут. Звякнули и покатились какие-то шайбочки, болтики, прочие деталюшечки, но поднятый ими шум очень даже вписывался в рамки рабочего процесса по изготовлению замков и ключей.

Викинг пристроил к фанерной перегородке табличку с надписью «Перерыв» и захлопнул ею окошко, на время отгородившись от внешнего мира. Затем он подошел к двери, ведущей в соседнюю комнату, и прислушался. Оттуда доносились негромкие голоса, сопровождаемые характерным звуком перетаскиваемых с места на место коробок. Викинг примерился, чтобы одним лихим ударом снести дверь, но за ней вдруг все стихло. Затем послышалось негромкое постукивание, затем снова тишина и, наконец, чья-то рука ухватилась за дверную ручку с той стороны. Щелкнул замок.

Викинг прижался к стене. Буквально в полуметре от него оказался плотно сбитый парень со средних размеров сумкой в руках. Парень обладал не только замечательной реакцией, но и умением быстро и четко соображать. Заметив навалившееся на стол бесчувственное тело мастера и зацепив взглядом закрытое в разгар рабочего дня окошко, он мигом сообразил, что к чему и, выронив сумку, с криком «атас!» сунул руку в карман, одновременно выискивая взглядом непрошеного визитера. Викинг сбоку вонзил ему носок ноги в живот, после чего рубанул согнувшегося от боли парня ребром ладони по шее. Больше времени он пока уделить ему не мог. Викинг едва успел подставить ногу, чтобы помешать кому-то неизвестному захлопнуть дверь изнутри. Затем он мощно двинул ее плечом, но этого уже не требовалось. Человек за дверью, поняв, что опоздал, не стал тягаться с Викингом в силе.

Глеб буквально ввалился в комнату, едва не налетев на стоящий посередине незнакомый ему агрегат. За агрегатом находился мужчина в летах, успевший вооружиться обломком трубы. Викинг попытался опрокинуть на незнакомца агрегат, но он был приделан к полу на совесть, не оторвать. Начались гонки по кругу. Несмотря на свои годы, мужчина оказался довольно прытким. Они успели сделать около десятка оборотов, прежде чем мужчина отпрыгнул в сторону, избежав захвата Викинга, и принялся размахивать трубой. Одновременно он отвел назад правую ногу, явно для удара. Тертый был мужик, понимал, что единственный путь Викинга к атаке — это пригнуться, пропустить головоломный снаряд над собой, после чего немедленно бросаться вперед. Поняв, чего от него ждут, Викинг чуть присел, после чего вдруг выбросил вперед и вверх правую руку, перехватив на лету трубу. Он успел заметить удивленное выражение глаз мужика, у которого так ловко умыкнули орудие защиты. Это удивление не исчезло даже тогда, когда шершавое железо с хрустом проломило череп.

Аккуратно стерев с дубинки-трубы отпечатки пальцев, Викинг вернулся в первую комнату. Сообщник убитого уже немного пришел в себя. Став на четвереньки, он вытаскивал из сумки небольшой предмет цилиндрической формы. Викинг одним прыжком оказался у него за спиной, ухватился за голову парня и резко ее крутанул. Потом заглянул в сумку и от удивления тихонько присвистнул. Там в беспорядке валялось несколько десятков ручек-пистолетов. Значит, ему крупно повезло. Он нагрянул в «Золотой ключик» в один из тех редких дней, когда отсюда вывозилась очередная партия товара. Стараясь не шуметь, он вывалил содержимое сумки на пол. Оружейному бизнесу Седого пришел конец.

Вопросы такого уровня Жерех всегда решал сам. Но сейчас был не тот случай. Хватит, один раз он уже на этом прокололся, такого перспективного пацана угробил. Надо потолковать с Седым — может, он мысль путную подбросит или парочку опытных кадров. А идея Жереха заключалась в том, чтобы, пока Перстень болеет и всеми делами заправляет его необстрелянный сын, в темпе разобраться, чем конкретно занимается их общий враг. Тогда и бороться с ним будет легче.

— Да не болеет он, а резину тянет. Ждет, когда его московские кореши согласятся нас с тобой в расход пустить, — выслушав Жереха, бросил Седой.

Он уже отдал приказ своим людям выследить и при первой же возможности убрать китайца. Согласившись с Жерехом, ему бы пришлось отказаться от задуманного. В свою очередь, действия Седого непременно сломали бы все планы Жереха, поскольку убийство Мо заставило бы насторожиться Сынка.

— А если в самом деле болеет? — не сдавался Жерех. — Ведь упустим такую возможность.

— Какую? — недовольно отозвался Седой.

— Выяснить, пока Перстня нет, с чего бы это москвичи с ним шашни водят. Может, если сработать по-умному, мы его заменить сумеем.

— И ходить у них в холуях? — поинтересовался Седой.

— Лучше у них, чем у Перстня. И не обязательно ходить перед Москвой на задних лапках. Просто они будут делать свою часть работы, а мы — свою. И еще неизвестно, кто кому нужнее окажется… Ну, чего молчишь?

Знал бы Жерех, чем вызвано молчание пахана, ни за что не стал бы его торопить. Поскольку немедленный ответ значил одно — отказ. Седой прикидывал, много ли он потеряет, согласившись с предложением Жереха. Выходило — ничего не теряет. Просто теперь, кроме китайца, следовало приставить людей к Сынку и подкинуть небольшую работенку нескольким классным ворам. Конечно, если китаец снова начнет убивать, его придется шлепнуть, после чего слежка за насторожившимся Сынком станет бесполезной. Но, возможно, они к тому моменту успеют выяснить самое главное. И еще одно обстоятельство заставило Седого переменить решение. Если Жерех займется этим делом в одиночку и, не дай Бог, преуспеет, в городе придет к власти новый пахан. Вернее, бывший пахан, так оно будет точнее.

Жерех с нетерпением ждал ответа Седого. Как ни удивительно, в жизни у Жереха всегда была какая-то цель нематериального характера: заслужить уважение корешей, завоевать авторитет в зоне, стать вором в законе. Теперь, когда он не только достиг всего того, что дано уголовнику в провинции, но даже успел кое-что из этого потерять, больше всего его грела одна мысль — отомстить Перстню. И поэтому его охватила такая всеобъемлющая радость, когда Седой сообщил:

— Хорошо, я согласен.

Пасти Сынка уркам было необременительно и интересно. Они чувствовали в нем родственную душу — Сынок даже превосходил уголовников ярко выраженным стремлением взять из окружающего мира все, не выдавая взамен ничего, кроме отходов собственной жизнедеятельности. Правда, в нем не было того животного начала, которое позволило бы ему стать настоящим бандитом. Да Сынку и не требовалось добывать преступным путем деньги на красивую жизнь. Ведь у него был замечательный папа. Поэтому проблемы возникали не с финансами, а с возможностью красиво их тратить в таком небогатом на духовные развлечения городе, как Глотов.

Урки с их убогой фантазией и скудными представлениями о радостях жизни втайне завидовали необычайной изобретательности Сынка, а его неуемная страсть получать удовольствие от страданий ближнего просто приводила их в восторг.

Увы, кроме плавно переходящего в ночь вечера существовал еще и день. Почти половину его Сынок проводил дома, еще часа полтора уделял автомагазину, а остальное время суматошно мотался по городу. А однажды махнул на полигон, и это доставило одному из наблюдателей, уже побывавшему там, и чудом сумевшему вернуться, массу неприятных воспоминаний.

Китаец почти неотлучно находился при хозяине, поэтому двойную слежку приходилось вести нечасто.

Хрящ приступил к наблюдению в девять утра. Он был один, его напарник на всякий пожарный следил за китайцем, хотя все понимали, что в такое время он никого убирать не станет, а, доделав утренний комплекс и перекусив, подгонит машину к дому хозяина. Так оно и вышло. В начале одиннадцатого Сынок плюхнулся на заднее сиденье «Мерседеса», и машина помчалась к магазину. Там Сынок пробыл около часа, причем, Хрящу показалось, что он сильно нервничает и безуспешно пытается скрыть это.

Дальше начались чудеса. Покинув магазин, Сынок отослал китайца и сам уселся за руль. Когда Седому донесли об этом, он возбужденно потер руки и воскликнул:

— Началось.

Пахан не сомневался, что китаец готовится нанести очередной удар. Немедленно несколько вооруженных боевиков отправились следить за азиатом. Но напрасно суетился пахан. После интенсивной тренировки в спортзале китаец зашился в своей квартире и вышел оттуда только для того, чтобы совершить пробежку по парку.

Хрящ продолжал следить за Сынком. Тот, попетляв немного по городу, в конце концов очутился у вокзала. Выйдя из машины и пугливо озираясь по сторонам, Сынок направился в камеру хранения. Хрящ неотступно следовал за ним. В небольшом предбаннике перед ячейками Сынок простоял минут пять, пытаясь засечь наблюдателей, но ничего подозрительного не заметил и, наконец, решился. Быстро набрав нужную комбинацию цифр одной из ячеек, он распахнул дверцу, с усилием вытащил средних размеров, но явно увесистый ящичек и заковылял к выходу. Хрящ не спускал с него глаз. После душного зала, интенсивно впитавшего в себя все ароматы расположенного рядом общественного туалета, было приятно вновь оказаться на улице, но секундная расслабленность едва не обошлась Хрящу слишком дорого.

Закинув ящичек на заднее сиденье автомобиля, Сынок вдруг развил просто сумасшедший темп. Он так шустро плюхнулся на водительское место и тронулся в путь, что только допотопный фургон с едва различимой надписью «Хлеб», загородивший дорогу, не позволил ему скрыться от преследователя. Хрящ понимал, что Сынок сейчас настороже и вести его одной машиной — дело почти безнадежное. Самое обидное — другой взяться неоткуда, и это в тот момент, когда происходит что-то экстраординарное. Оставалась надежда на то, что неказистый бежевый «жигуленок» сумеет остаться вне подозрений.

Стараясь все время пропускать между собой и «Мерседесом» хотя бы одну машину, Хрящ неотступно следовал за Сынком. Тот больше не петлял и шуровал прямо к выезду из города.

«Неужели на полигон!» — встревоженно подумал Хрящ и почувствовал, как по всему телу забегали мурашки. И тут же с облегчением заметил, что «Мерседес» повернул не направо, к полигону, а в другую сторону.

«Уф, пронесло. Теперь лишь бы не гнал. А то куда моей развалюхе тягаться с этаким машинозверем».

Но Сынок ехал спокойно, где-то в районе восьмидесяти. Хрящ успокоился и отпустил его подальше, чтобы не оказаться обнаруженным. Он уже догадался, куда намылился преследуемый, — в коттедж своего родителя. Там наверняка имеется укромное местечко, может быть даже сейф, для хранения таких вот ценных вещей. Теперь оставалось решить, действительно ли этот ящичек настолько важен, чтобы ради него сорвать дальнейшую слежку за объектом. Обидно, что ни с кем не свяжешься, не посоветуешься. Хрящ знал, что внимание остальных сосредоточено на китайце и, следовательно, все решения он должен принимать сам.

— А, была — не была! — Хрящ резко прибавил скорость и стал неуклонно приближаться к «Мерседесу».

Когда тот свернул на ведущую к коттеджам дорогу, он бросил «жигуленок» вперед, лихо подрезав импортное чудо и заставив его уткнуться в обочину. Кое-как натянув капроновый чулок и выхватив из бардачка газовый пистолет, Хрящ бросился к «Мерседесу», направив ствол прямо на Сынка.

— Открывай! — диким голосом заорал он.

Сынок прыгающими руками открыл дверцу. Он пытался что-то сказать, но из горла вылетали только какие-то клокочущие звуки. Хрящ за шиворот вытащил парня из машины, уткнул лицом в землю и быстренько обыскал.

— Лежать! — приказал Хрящ и юркнул в салон иномарки.

Ящичек весил, наверное, целый пуд. Хрящ аккуратно поставил его в тайник, оборудованный под задним сиденьем, и поехал обратно в город. Распластавшись в пыли, на дороге лежал все еще дрожащий от страха Сынок.

— Глеб, ты сошел с ума. Ты сошел с ума! — Белов повторял эти слова, словно заклинание.

Викинг смотрел на друга с пониманием, но без всякого одобрения. Он сохранил хладнокровие, причем, не просто чисто внешне, но и внутренне, хотя ситуация складывалась непростая.

Белов, чьи первоначальные подозрения насчет деятельности Викинга вскоре превратились в твердую уверенность, тем не менее, продолжал хранить молчание, пока его не озарила элементарная, в общем-то, мысль: если Глеб не остановится, его непременно убьют. Подобные мысли приходили Георгию в голову и раньше, но только в виде неуверенных догадок, предположений, и он их немедленно отгонял прочь. Мол, Глеб знает, что делает. Но сегодня эта же мысль вдруг предстала в виде теории, подкрепленной столь могучими доказательствами, что Белову стало страшно за друга. Георгий вдруг понял, что не в последнюю очередь из-за его попустительства Викинг оказался в смертельно опасном положении. Он походил на альпиниста, который выбрал себе вершину не по плечу, и все же продолжает упрямо карабкаться вверх, не понимая, что еще десяток-другой метров — и он обречен.

«Глеба надо остановить, пока не поздно, — думал Белов, направляясь домой к приятелю. — Он недооценивает этих людей. Не понимает, насколько они хитры, решительны, беспощадны, не учитывает, что на их стороне многолетний опыт подобной борьбы».

Как видно, Белов стремился остановить Глеба, опасаясь только за жизнь друга. Тот факт, что Викинг без суда и следствия отправил на тот свет больше десятка преступников, его нисколько не волновал. К новым хозяевам жизни России он относился примерно так же, как американские колонисты к индейцам (причем, с куда большим на то основанием), и вполне мог, перефразировав, повторить знаменитую фразу «хороший новый русский — мертвый новый русский».

То, что Белов так откровенно высказался о том, о чем совсем недавно предпочитал умалчивать, поначалу несколько смутило Викинга. Трудно было вот так сразу выбрать новую линию поведения. Что делать в этой ситуации? Лгать, от всего отпираясь, бесполезно: Георгий слишком много знает. Честно и откровенно признаться? Тоже глупо: Белов сразу же станет его невольным соучастником, к тому же тогда к Глебу можно будет подобраться через Георгия. Викинг попытался замять разговор.

— Я бы не хотел говорить об этом, — сухо сказал он.

— Ну надо же, «не хотел» — буквально взвился Белов. — А мне, прикажешь сматываться из города?

— Это в связи с чем?

— А как же я смогу смотреть в глаза твоим родителям после того, как тебя пристрелят?

— Ты-то здесь при чем?

— А кто же еще толкнул тебя на эту авантюру? Да разве ж я мог себе представить, во что это выльется, когда предложил тебе поработать на меня.

— Ишь, губу раскатал — он меня подтолкнул. Закатай обратно — ты здесь ни при чем. Я сам…

Все же слишком молод был Викинг, неопытен. И если в реальных поединках просчетов практически не допускал, то в словесной дуэли, да еще с лучшим другом, вошел в азарт и тут же допустил грубейший промах. По сути дела, открытым текстом подтвердил самые худшие подозрения Белова. И усугубил их довольно неуклюжей попыткой сменить тему разговора:

— Лето на дворе. Ты бы съездил куда, отдохнул. А то нервный какой-то стал, суетишься по пустякам.

— Ничего себе пустяки. Он затеял войну со всей уголовщиной города и считает это детской забавой. Да ты хоть представляешь, какие силы против тебя ополчились!?

— Пока я вижу, что против меня ополчился мой лучший друг, у которого внезапно развилась мания преследования.

— Глеб, с тобой невозможно серьезно разговаривать.

— А как я могу серьезно разговаривать с человеком, одержимым какими-то бредовыми страхами.

— Ладно, — ледяным тоном произнес Белов. — Посмотрим, что ты запоешь, когда я подробно опишу все твои художества. А хочешь, назову имя твоей будущей жертвы?

— Вот даже как. Значит все обдумано, взвешено и даже просчитано наперед?

— Именно так.

— Может ты даже составил рекомендации, как мне лучше действовать дальше?

— На это и не надейся.

— А зря. Раз уж ты залез в эту кучу, так не поучай, стоя с умным видом по уши в дерьме, а помоги его разгрести. Только учти: я не потерплю никакой самодеятельности. И сам погоришь, и меня за собой потянешь. Взаимодействие между нами останется прежним, ни о каких боевых заданиях даже не мечтай. Но поскольку у меня от тебя уже не будет секретов, тебе, возможно, иногда придется выполнять кое-какие щекотливые поручения.

Все надежды Белова рухнули в одночасье. Припертый к стенке, Викинг резко изменил тактику, моментально взял инициативу в свои руки и дал понять, что останавливаться не собирается, и если Георгий хочет его спасти, то единственная возможность для этого — посильная помощь в кровавых делах приятеля.

— Глеб, не лучше ли остановиться? — уже скорее по инерции, как-то безнадежно взмолился Белов.

— Нет, не лучше.

— Но почему?

Викинг на минуту задумался. Затем встал, принес шахматную доску, расставил фигуры, а затем убрал у черных по одному коню, слону и ладье.

— Представь: играют два шахматиста. Один из них, благодаря неожиданной домашней заготовке, добился вот такого преимущества. И вдруг он встает и говорит: «Ладно, мне что-то расхотелось сегодня играть, поэтому предлагаю ничью. Встретимся еще раз через недельку или месяц, когда вы разберетесь с моей заготовкой и найдете против нее контригру. Тогда и выясним окончательно наши отношения». Идиотизм, не так ли? А ведь ты мне предлагаешь практически то же самое. Оставить бандитов в покое, когда у них ликвидировано несколько ключевых фигур, нанесен мощнейший удар по финансам, посеян страх.

Белов внимательно выслушал друга, затем решительным жестом смел с шахматной доски все фигуры.

— Помнишь легенду о том, как один индийский раджа вздумал наградить изобретателя шахмат?

— Смутно. Но при чем здесь это?

— А ты послушай. Когда человек, выдумавший игру в шахматы, обучил ей одного индийского раджу, тому она так понравилась, что он решил по-царски наградить ее создателя и предложил выбрать любые ценности из своей сокровищницы. Мудрец долго думал над тем, чего же ему потребовать в качестве награды, и наконец заявил: «Мне не надо ни золота, ни драгоценных камней, о господин. Лучше прикажи положить на первую клеточку шахматной доски одно зернышко риса, на вторую — два, на третью — четыре, на четвертую — восемь, и так, удваивая, вплоть до шестьдесят четвертой. Вот этот рис, что придется на все клетки шахматной доски, и станет моей наградой. Ты согласен выполнить мою просьбу?» Раджа досадливо поморщился: этот человек не дает возможности продемонстрировать ему свою щедрость. Ну что он просит? Несколько горстей риса. Самое большее — мешок.

Но когда было подсчитано требуемое количество риса, раджа пришел в ужас. Столько зерна не было не только у него, но и на всем земном шаре. И всей его сокровищницы не хватило бы на то, чтобы расплатиться с мудрецом.

— Занятная история, — заметил Викинг.

— И только? А ты не находишь, что очень похож на этого раджу? Считаешь в жменях, когда надо в тоннах. Ведь тебе противостоит целый мир, населенный самыми гнусными существами. Смотри, что получается. Ты убрал одного с первой клеточки, а перед тобой уже двое. Ты убрал и их, а на третьей стоят четверо. Ты разобрался и с ними, а в результате заполучил восемь новых врагов. Даже если и они будут уничтожены, ты не сможешь прошагать все поле. Ты обречен с самого начала, и вопрос только в том, когда наступит конец: на этой клеточке, следующей или через одну.

— Но мне проще, чем радже. Моих врагов в миллиарды раз меньше, чем зерен. — Улыбнулся Викинг. — А если серьезно, то ты упускаешь одну важную деталь. Вон та, первая клеточка — она чистая. Ее теперь может занять нормальный, хороший человек. И вторую, и третью. А, даст Бог, — и пятую, и десятую. И еще. Если ты думаешь, что, прекратив войну, я таким образом сохраню себе жизнь, то приходится только удивляться твоей, мягко говоря, наивности. Слишком многим подонкам я воздал по заслугам. Паханы мне этого никогда не простят. Они не прекратят поиски, пока не найдут. Меня или свою могилу.

Седой был почему-то уверен, что в захваченном у Сынка чемоданчике окажутся наркотики. Дело прибыльное, отработанное, а географическое положение Глотова идеально подходило для создания здесь перевалочной базы. Наркотиком сейчас никого не удивишь, ими занимаются все, кому не лень. Просто, по расчетам Седого, Перстень с москвичами ворочают колоссальными объемами. Тем лучше. Доказав ненадежность перстневой группы, Седой всерьез рассчитывал занять их место.

Оказалось — не все так просто. Известие о том, что в чемоданчике находятся радиоактивные вещества, буквально ошарашило пахана. Люди, занимавшиеся радиоактивными материалами, соблюдали конспирацию куда серьезнее, чем наркодельцы. Они наверняка тысячу раз все просчитали, прежде чем подключили к этому делу Перстня. И можно не сомневаться, что никто в Глотове заменить его не сможет. Как бы Седому этого ни хотелось.

Изъятие чемоданчика было непростительной ошибкой. Москвичи бросят все силы на его розыск и не пощадят никого из тех, кто замешан в этом деле. Слишком большие ставки на кону. Тут уж не до попыток занять место Перстня. Лишь бы самому уцелеть. Что же делать? Хоть ты возвращай проклятый чемоданишко Сынку, униженно при этом извиняясь. Мол, простите нас, бестолковых, ошибочка вышла, не на того напали…

А толку? Если на минуту допустить такую фантастическую возможность, что они вернут чемодан законному владельцу, причем, до того, как Сынок оповестит о пропаже Москву, это ничего принципиально не изменит. Как отстреливал Перстень его людей, так и будет продолжать отстрел. А рыпнуться по-крупному в ответ, учитывая вскрывшиеся обстоятельства, и думать нельзя. Но ведь так в конце концов у него не останется ни одного человека. Интересная получается ситуация. И ответить нельзя — москвичи нагрянут, и не ответить нельзя — Перстень свое черное дело сделает. Что же тогда можно? Сдаться, признать свое поражение? Это ему, пахану города!

Мысли Седого вновь возвратились к отбитой у Сынка опасной вещи. Неужели никак нельзя воспользоваться этой добычей?

— Эй, Крест, — гаркнул пахан, вдохновленный внезапно пришедшей в голову идеей. — Сгоняй, приведи сюда Кощея…

— Здравствуй, Петя, — ласково встретил Седой третьего и последнего в Глотове вора в законе. — Как поживаешь?

Кощей насторожился. Ему очень не понравилось это обращение к нему по имени. Что-то нечисто.

— Все путем, — угрюмо, словно на допросе, ответил он.

— Вот и ладушки, — обрадовался пахан. — Приятно слышать, что хоть у кого-то дела идут хорошо. А то у меня одни неприятности. Правда, ты мне можешь здорово помочь. И себе, кстати, тоже. Хочешь стать вторым человеком в городе?

— А что надо? — пробасил в ответ Кощей.

— Нет, ты мне сначала скажи: хочешь помочь мне прибрать к рукам хозяйство Перстня, а потом занять место Жереха?

— Не знаю. А что от меня надо?

Седому очень не понравилось то, что Кощей юлит, избегает прямого ответа. Оно и понятно: он не слепой, видит, что в борьбе Седого с Перстнем первый терпит поражения буквально по всем позициям. В таком случае возникает закономерный вопрос: а можно ли положиться на Кощея, не предаст ли? После непродолжительных разговоров Седой решил, что можно, правда, не раскрывая всех карт. В любом случае Перстень не даст Кощею и малой части того, что тот может получить от него, Седого.

— Понимаешь, Петя, мои люди, меня не спросив, грабанули одного человека Перстня. А у того вещь была не его — чужая, очень ценная вещь. Ее обязательно нужно вернуть хозяину.

— А я-то здесь при чем? — удивился Кощей.

— Ну сам посуди. Уже пошел слушок, что я с Перстнем на ножах. Кто же поверит, что людишки действовали без моего ведома? Вот ты — совсем другое дело. Все знают, что тебе с Перстнем делить нечего, у вас мир. Скажешь, что это твои люди чемоданчику ноги приделали, а ты узнал, что в нем, и приказал вернуть на место.

— А кому это сказать надо?

— Помнишь человека, который приезжал сюда, когда Жерех нагло на Перстня наехал? Вот ему и дашь знать, что эта вещь у тебя. И смотри, упирай на то, что твои люди случайно того хмыря грабанули. Мол, вел он себя, как фраер с прикупом, вот они и решили подергать его за вымя.

— А если спросят, как же я об этом узнал?

— Любой стоящий пахан обязан знать, чем его люди занимаются.

— А если станут интересоваться, почему я именно на них вышел?

— Ясно почему. Ты же не дурак, — в душе твердо уверовавший в обратное, продолжал вдалбливать Кощею Седой. — Сообразил, раз этот человек Перстня от Жереха заслонил, значит, в его делах большой интерес имеет.

— А что за вещь? — внезапно брякнул Кощей.

— Твое дело!? — не удержавшись, вызверился Седой. — Тебе надо просто сообщить о ней и ждать гонца.

— Да как же так! А вдруг она им сто лет не нужна? — забеспокоился Кощей.

«Боится, что я его подставляю. Совсем плохо», — подумал Седой. Разговор, казавшийся таким простым, начал неуклонно переходить на тупиковый путь. Пахан принялся раздраженно щелкать зажигалкой. Как же преодолеть недоверие Кощея, какие ему дать гарантии? И тут его осенило:

— Ты вот что. Если вдруг им эта вещь не понадобится, можешь смело все валить на меня. Мол, это Седой такую подлянку заделал.

— Ага, — с готовностью кивнул головой Кощей. Такой расклад его явно устраивал.

— И запомни. Выгорит дело — третью города будешь распоряжаться, а не одним занюханным вокзалом.

Долгорукий с изрядной долей изумления посмотрел на лежащую перед ним пухлую папку с бумагами. Свой человек, внедренный в окружение Перстня в самом начале работы москвичей с Ильей Самойловичем, честно отрабатывал свой хлеб, регулярно снабжая хозяев самой разнообразной информацией. Но у Долгорукого, вопреки прозвищу, руки до нее так и не дошли. «Столько всяких дел» — оправдывал он сам себя трафаретно-банальной фразой, которую, как попугаи, повторяют в каждом интервью все известные политики и деловые люди, скромно умалчивая о другой, не менее важной причине — качественно ином, чем у обычного человека, уровне отдыха.

Если бы Юрий Михайлович, возвратившись с работы, изо дня в день, из года в год пялился в экран телевизора, он бы нашел возможность вместо очередного стандартного боевика просмотреть эту папку. Но поскольку после окончания дел Долгорукому скучать не приходилось, донесениям в его жизни места не нашлось. А зря. Возможно, теперь ему не пришлось бы с таким усердием изучать жизнеописание Сынка, старательно подготовленное референтом. До него и раньше доходили слухи, что сын Перстня в подметки не годится своему отцу. Но то были только слухи, а теперь он столкнулся с фактами. И какими! Юрий Михайлович читал и не верил своим глазам.

Осенью пьяный Сынок завалился в публичный дом, находящийся под опекой Жереха, и требовал позволения бесплатно перепробовать всех девиц, чтобы он смог выбрать лучшую, услуги которой собирался оплачивать. При этом громко орал: «клиент всегда прав», чем привлек к происходящему ненужное внимание. Двое находившихся с Сынком приятелей едва успели увести его из заведения буквально перед носом у примчавшихся по вызову людей Жереха.

Зимой, опохмелившись после вчерашнего, травил собаками четырех «моржей», заявив, что будет держать их в ледяной воде, пока у них не отрастут бивни. Кольцову-старшему пришлось изрядно раскошелиться, чтобы замять этот инцидент. Весной едва не сорвал концерт известной рок-группы, пробравшись со своим телохранителем на сцену и намереваясь стучать на барабанах вместе с ударником. Был выдворен охраной музыкантов.

— Совсем распоясался пацан. А куда смотрит Перстень? Неужели не понимает, что вконец оборзевший щенок привлекает ненужное внимание и к себе и к своему отцу, а значит — и ко всем его делам! — аж засипел от возмущения Долгорукий.

Он и не подозревал, что самое главное ему оставили на десерт. История с милиционером, привязанным к статуе пионера-героя, окончательно вывела из себя Долгорукого. Не прибавляло уважения Сынку даже то, что он сам, без помощи отца, сумел уладить это дело. Человек, участвующий в рискованном предприятии и при этом способный беспричинно конфликтовать с милицией, должен быть устранен.

И вот тут начинались сложности. Нет, сама по себе ликвидация Сынка никакой проблемы не представляла. Шлепнуть такое безалаберное существо — по плечу даже начинающему киллеру, вооруженному обычным пистолетом. Загвоздка в Перстне, который безумно любит своего разгильдяистого отпрыска. Невозможно даже представить его реакцию на смерть сына. Если он заподозрит в этой акции Долгорукого, то способен даже сдать арсенал органам. А этого ни в коем случае нельзя допустить. Но и оставлять в живых сына Перстня — чистое безумие. Даже если уговорить отца, чтобы он отстранил своего наследника от участия в делах, связанных с арсеналом, риск останется слишком большим. Подобное решение нанесет слишком мощный удар по самолюбию парня, а таких неуравновешенных типов уязвленное самолюбие толкает на абсолютно непредсказуемые действия. М-да, проблемка.

Долгорукий задумчиво перебирал лежавшие перед ним листы бумаги. Его изощренный в коварстве ум просчитывал десятки хитроумных комбинаций, отбрасывая их одну за другой. По всему выходило, что убрать Сынка и при этом сохранить хотя бы лояльное отношение к отца невозможно в принципе. Рассчитывать запугать Перстня было, по меньшей мере, наивно. Для него в этой жизни не было ничего страшнее смерти сына. Подстроить «несчастный случай»? Уже теплее, но подобные операции требуют особо тщательной подготовки, и сохранить все в тайне в таком сравнительно небольшом городе, как Глотов, очень непросто. Нанять человека со стороны, который шлепнет пацана и скроется во мраке неизвестности? Нет, если убийца останется нераскрытым, Перстень скорее всего решит, что это месть за пропажу контейнера, и затаит зло опять же на Долгорукого. Так что личность киллера или организатора покушения должна быть Перстню известна, но не иметь никакого отношения к Юрию Михайловичу.

И тут Долгорукого осенило. Простая, как и все гениальное, комбинация изящно решала проблему. Сынка должен приговорить Жерех. Жерех, который люто ненавидит Перстня и готов устроить ему любую подлость. Правда, Долгорукий обязался обеспечить защиту Перстня и его окружения от посягательств местных авторитетов, но исчезновение контейнера все изменило. Надо намекнуть кому следует, что проштрафившегося Сынка он лишает своего покровительства, и в первую очередь дать знать об этом главному пахану Глотова — Седому, чтобы не вздумал помешать Жереху отомстить. А когда все произойдет, ненавязчиво указать Перстню на убийцу сына. Пусть не сразу, но Илья Самойлович поймет, что расплатиться с Жерехом он сможет только с помощью москвичей. И ради того, чтобы отомстить убийце, будет усердно выполнять все приказы Долгорукого.

В превосходном расположении духа Юрий Михайлович принялся складывать бумаги, но неожиданная догадка испортила все настроение. Не было никакого случайного нападения на сына Перстня, а имела место тщательно спланированная Жерехом операция. Зная о деловых качествах Сынка, Жерех организовал похищение контейнера, прекрасно понимая, что за этим должно последовать. Разделаться с сыном своего врага руками его покровителя — воистину дьявольский план разработан старым авторитетом. Но в одном он крупно просчитался. Да, сейчас Жерех может торжествовать. Ему даже позволят ликвидировать Сынка своими руками. Но потом, если Перстень будет во всем послушен Долгорукому, ему помогут расквитаться с убийцами сына. Так что дни Жереха сочтены. Что ж, уже много лет тому назад было сказано: «Собрался мстить — рой сразу две могилы».

Настроение Долгорукого снова улучшилось. Жерех хотел попользоваться им, а выходит, что он попользуется Жерехом. Москвич и не подозревал, что такая стройная система его умозаключений построена исключительно на эфемерном фундаменте догадок и предположений. Это было серьезной ошибкой, за которую еще придется расплачиваться.

Глотовский вокзал строился сразу же после войны в расчете на простого советского гражданина. С того времени наш человек стал еще проще, а здание вокзала окружало эту простоту соответствующим уровнем комфорта и сервиса. По внешнему виду ему можно было дать лет триста, зайдя внутрь к этому сроку хотелось прибавить как минимум столько же. Останавливала лишь мысль о том, что первые железные дороги на Руси появились немногим больше ста пятидесяти лет назад. Те редкие детали интерьера, что хоть как-то радовали глаз, были, как сейчас говорят, приватизированы или, как говорили раньше, украдены. Даже массивные медные ручки, некогда украшавшие входную дверь, умудрились своровать, и их заменили вставленной в оставшиеся от ручек отверстия толстой проволокой. Висевшие на здании часы наверняка показывали бы точное время два раза в сутки, если бы у них была минутная стрелка. Единственным, хотя и сомнительным достоинством вокзала было удачное размещение зала ожидания, совмещенного с камерами автоматического хранения, рядом с туалетом. Бивший оттуда тугой запах взбадривал транзитных пассажиров, не давая им проспать свой поезд.

Викинг бродил по вокзалу уже минут сорок, злобно поругивая Белова. Георгий с утра умчался по каким-то срочным делам и упросил Глеба встретить своего делового партнера, впервые приезжающего в Глотов. Викинг, как идиот, приперся за пятнадцать минут до прибытия поезда, и тут его обрадовали, что тот опаздывает почти на час. Времени было, что называется, ни в пять, ни в десять. Ни домой заскочить, ни какими-нибудь делами заняться — стой и жди.

Викинг купил газету и двинулся в зал ожидания, но все мало-мальски подходящие для сидения места были заняты, да и атмосфера была куда более подходящей для использования газеты не для чтения, а для совершенно иных целей. Викинг спешно ретировался и, сложив газету трубочкой, отправился на экскурсию вдоль стоявших на прилегающей к вокзалу площади ларьков. Покупать он ничего не собирался, наоборот, чуть ли не впервые в жизни с удовольствием продал бы немножко своего времени. Но увы, время продать невозможно, поэтому приходилось его убивать. Непривычному к такому занятию Викингу это давалось с трудом, он несколько раз порывался плюнуть и уйти, но все-таки остался.

Пройдя вдоль киосков, он свернул на усаженную липами аллею и вдруг заметил на пятачке между двумя деревьями у стены, отделяющей железнодорожное полотно от остального города, сидящую на деревянном ящике девочку. Лет двенадцати, скромно, но аккуратно одетая, она посмотрела на Викинга таким не по-детски скорбным взглядом, что он немедленно повернул к ней, уверенный, что ребенку срочно требуется помощь.

— Ты что, потерялась? — озабоченно спросил он.

Девочка, ничего не говоря, отрицательно качнула головой.

— А что ты тут делаешь? — вопрос прозвучал несколько глуповато, и Викинг тут же спохватился. — Тебе не нужно помочь?

— Желаете усладить свою плоть? — раздалось сзади.

— Что-что? — Викинг обернулся и увидел невысокого субъекта с умным, но неприятным лицом в очках с одним треснувшим стеклом.

— Извиняюсь, все чрезмерная образованность, — субъект подошел к Викингу и почти зашептал. — Хотите эту девочку? Всего десять баксов в час, пятнадцать, если на нашей хате. Очень рекомендую. Товар пользуется повышенным спросом. Дешево и необычно. С утра их здесь было больше, но разобрали. Так что, если хотите, можете подождать часок-другой и взять по своему вкусу.

Эх, с каким удовольствием Викинг изувечил бы этого гада так, чтобы он больше никогда не смог заниматься торговлей живым товаром. Но сдержал себя, понимая, что не зря этот экспресс-бордель находится рядом с ларьками. Значит, где-то неподалеку «быки», несущие стражу сразу на два фронта. Но не «быков» опасался Викинг, а того, что на шум сбежится милиция. Доказать торговлю малолетними он, конечно же, не сумеет, а вот его самого элементарно могут упечь за хулиганство. Поэтому Глеб сдержался и лишь спросил:

— А как же их родители?

— Да какие у них родители? Алкаши. Разбрюхатятся — и снова за бутылку. Часть этих девочек бросили, других сами нам продали. А чего это вы родителями интересуетесь? Может, желаете прикупить девочку для, так сказать, длительного пользования. Так и это можно.

Викинг снова посмотрел на девочку. Глаза у нее по-прежнему оставались печальными, свидетельствуя о том, что произошел еще один конец света в отдельно взятой детской душе.

«А что, если мне ее действительно купить? — подумал Глеб, но, прежде чем рука потянулась к бумажнику, осознал всю нелепость подобной затеи. — Ну куплю я ее, а что дальше? Отвезти к себе домой? Так я же понятия не имею, как с такими детьми обращаться. А если уголовники меня вычислят, они же и ее убить могут. Нет, к себе ее забирать ни в коем случае нельзя. Сдать в детский приемник? Так там же первым делом спросят «где взял?» И что я отвечу? На вокзале купил? А если у этой девочки от пережитого все в голове перемешалось, и она укажет на меня как на насильника? И ведь потом ничего не докажешь. А как я с этим ребенком буду встречать беловского гостя? «Понимаете, я тут, вас ожидая, девочку прикупил, не хотите ли в подарок? »

Викинг резко повернулся и молча двинулся прочь. Но внутри у него все кипело. Растление малолетних — это еще хуже, чем убийство. Каким выродком надо быть, чтобы делать деньги на маленьких беззащитных детях. За кусок хлеба и глоток «кока-колы» заставлять их ложиться под похотливых мужиков — уродливых и старых, жирных и лысых, чесоточных и сифилитиков, короче, любых, лишь бы платили. И глупо мстить за это рядовым исполнителям. Ведь над ними тоже стоит хозяин. Насколько знал Викинг, вокзал и прилегающая к нему территория контролировались Кощеем.

Даже среди отпетых уголовников существует понятие о честных и бесчестных способах зарабатывания денег. Эксплуатация малолетних проституток относилась к числу наиболее презираемых. В некоторых тюрьмах зэки наказывали за это так же, как и за изнасилование. Ни Седой, ни Жерех никогда не стали бы добывать деньги подобным способом. Так что человека прозвали Кощеем, скорее всего, не только за худобу. И уж наверняка не за то, что он бессмертный. Во всяком случае, Викинг твердо решил доказать обратное. Решение это было продиктовано исключительно эмоциями, всколыхнувшими душу Глеба после встречи с девочкой, поскольку необходимости в ликвидации Кощея не было.

Но Викинг успокоил себя тем, что смерть вора в законе, третьего по значимости человека в преступной иерархии Глотова, будет иметь не меньший психологический эффект, чем убийство Штопора. К тому же освободится место лидера крупной преступной группировки, за него начнется грызня, что еще больше ослабит глотовский криминалитет. Существенным являлось и то, что кощееву группировку Викинг пока не трогал. Они не так бдительны, как люди Седого и Жереха, поэтому здесь с наименьшими затратами можно добиться максимального результата.

Уже на следующий день Викинг исследовал окрестности излюбленного ресторана Кощея. На другой стороне улицы, всего метрах в двадцати от входа в злачное место, находился арочный проезд во двор. Там, с метательным ножом в руках, и можно было дождаться авторитета. Во дворе располагался детский садик, а за ним — сплошь жилые дома с несчетными подворотнями и множеством разнообразных укрытий. Оторваться от погони здесь не составляло особого труда.

Один вечер прошел впустую. Видно, Кощей предпочел развлекаться где-то в другом месте. Следующий поначалу сулил удачу. Машина авторитета стояла у ресторана, да так удачно, что если убирать Кощея рядом с собственным лимузином, расстояние между охотником и жертвой сокращалось почти вдвое. С такой дистанции Викинг никогда не промахивался. Чтобы не мозолить глаза прохожим, он побродил часок по вечернему городу и вернулся минут за сорок до закрытия ресторана.

Тут и случилась мелкая неприятность. Какой-то подвыпивший мужик потребовал у Викинга закурить. Сообщение о том, что перед ним некурящий, мужик почему-то воспринял как личное оскорбление. Пришлось на время покинуть свой пост, чтобы разгоревшийся скандал не привлек к себе внимание. Когда Викинг вернулся, к ресторану вдруг подкатила милицейская машина. Четверо стражей порядка расположились у входа всерьез и надолго. Правда, было непонятно, то ли они посетителей ресторана охраняют от случайных прохожих, то ли самих прохожих от завсегдатаев этого увеселительного заведения. Валить Кощея на глазах у представителей власти было чрезмерно рискованно. Викинг вернулся домой, с грустью понимая, что повторить эту попытку он сможет не больше одного раза. Затем с ним просто-напросто начнут здороваться жители соседних домов.

На сон грядущий Глеб решил перечитать обряд «охотящийся медведь», чтобы разобраться в некоторых нюансах. Он был уверен, что достал нужную тетрадь, но когда открыл на требуемой странице, то увидел совсем другой текст. Он решил поставить тетрадь на место, но что-то подталкивало его прочитать всю страницу.

«Датский конунг Олаф затеял войну с королем Англии Ательстаном. После нескольких мимолетных стычек войска противников сошлись для решающего сражения. Но ни тот, ни другой не решался ударить первым. Англичан было заметно больше, викинги славились своим умением и отвагой в бою. Противостояние явно затягивалось, требовалось что-то предпринять.

И тогда Олаф — безумно отважный и дерзкий, переоделся музыкантом и пробрался во вражеский лагерь. В это время Ательстан с приближенными сидел за столом. Олаф развлекал собравшихся музыкой и пением, незаметно подбираясь все ближе к королю. К тому времени пирующие успели опрокинуть немало кубков, отчего повели громкие и откровенные разговоры. Олаф превосходно знал язык своего врага и в перерывах между пением сумел услышать немало полезных для себя сведений. Англичане высоко оценили его музыкальные способности и стали швырять ему монеты. Хоть и позорно для конунга принимать подачки, пришлось Олафу, скрепя сердце, подобрать деньги. Впрочем, он при первой же возможности вышвырнул их вон.

Когда пир стал близиться к концу, Олаф исчез так же незаметно, как и появился. В лагерь конунг вернулся, когда его приближенные уже начали всерьез опасаться за судьбу своего повелителя.

Но неожиданно для Олафа среди соратников Ательстана оказался один из его бывших слуг. Он и рассказал английскому королю, что за музыкант побывал на его пирушке.

— Но почему же ты не сказал об этом, когда Олаф был здесь?! возмутился Ательстан.

— Я не мог предать своего бывшего повелителя, но не могу подвергать опасности и тебя, — отвечал тот и посоветовал королю передвинуть свой отряд на другое место.

Ательстан немедленно последовал этому совету, но он не мог знать того, что его место немедленно займет епископ Ширбурнский. На следующую ночь Олаф совершил вылазку и вырезал весь отряд епископа вместе с предводителем. Так, благодаря своему вождю, викинги нанесли пусть и не смертельный, однако тяжелый урон противнику.»

Прочитав этот отрывок, Викинг достал на свет божий описания преступных авторитетов, некогда презентованные ему Наумовым. Он долго изучал характеристику Кощея, выискивая, за что здесь можно зацепиться. И только через несколько часов забрезжила искорка надежды. Выдав себя за другого, Викинг мог вплотную подобраться к авторитету.

Уже многие годы Кощей маялся радикулитом. В последнее время он, похоже, нашел управу на мерзкое заболевание. В частной клинике опытный костоправ раз в неделю колдовал над позвонками авторитета, добившись того, что они все больше занимались положенным им от природы делом и доставляли все меньше неприятностей своему хозяину.

Белов, на свою голову получивший от Викинга откровенное признание и разрешение на посильное участие в делах, был под видом клиента отправлен в эту клинику, чтобы на месте выяснить интересующие Глеба подробности.

Сам Викинг решил не упускать ни одного шанса и еще раз попробовал ликвидировать Кощея у ресторана. В этот вечер все благоприятствовало задуманному. Часов в десять хлынул дождь, который продолжался почти до половины двенадцатого. Желающих мокнуть под тугими струями воды практически не наблюдалось. Викинг мог не опасаться, что привлечет чье-то внимание. Незадолго до закрытия ресторана дождь, как по заказу, прекратился. Викинг с трепетом ждал появления милицейского наряда, но у стражей порядка на этот вечер были какие-то другие планы. Все шло к тому, что Кощею больше не жить.

И вот на ярко освещенных ступеньках, ведущих из ресторана, показался хозяин вокзала. Викинг потянулся за метательным ножом. И вдруг неподалеку громыхнуло. Видимо, собрался новый дождь, теперь уже с грозой. Громыхнуло так, что в округе разом погас свет. Викинг, который все это время фиксировал взгляд на освещенном парадном, разом ослеп. Когда его глаза приспособились к темноте, было уже поздно. Кощей скрылся в салоне своего автомобиля.

Приходилось идти более сложным и опасным путем — Викинг отправился в частную клинику. Дело было днем. Как и говорил Белов, коридоры клиники поражали чистотой, белизной и отсутствием посетителей. У кабинета костоправа тоже никого не было. Викинг дождался, когда оттуда вышел пациент, шмыгнул в мужской туалет, одел там заранее припасенные халат, шапочку и марлевую повязку и вернулся обратно. Он аккуратно приоткрыл дверь в кабинет и заметил, что костоправ, стоя спиной к нему, ковыряется в шкафу с медикаментами и разным инструментарием.

Бесшумно проскользнув в дверь, Викинг в два прыжка оказался рядом с костоправом. Тот, спинным мозгом почувствовав какое-то движение, попытался повернуться, но не успел. Оглушив и надежно связав врачевателя, Викинг отволок его в маленький смежный кабинетик. Посмотрел на часы и увидел, что до визита Кощея осталось меньше пяти минут.

Когда авторитет с несколько неожиданной для человека его положения деликатностью вошел в кабинет, Викинг предложил:

— Раздевайтесь, ложитесь.

Кощей несколько удивленно посмотрел на него, но требование выполнил. Викинг не стал медлить, понимая, что в любой момент сюда может зайти кто-нибудь из персонала клиники. Ухватив Кощея за горло так, что тот не мог даже пикнуть, Викинг снял с себя марлевую повязку и негромко зачитал приговор:

— Это тебе за то, что позволяешь бесчестить невинных детей, подонок! — и сжал горло изо всех сил.

Авторитет издал похожий на какое-то сдавленное клокотание. Кощей немного посучил ногами и обмяк. Аккуратно уложив тело на кушетку, Викинг быстренько поправил одежду, снова натянул марлевую повязку и взял в руки бикс — круглую металлическую коробку, в которой стерилизуют посуду и инструменты. Теперь он походил на студента-практиканта — мальчика на побегушках у авторитетов от медицины. Викинг приоткрыл дверь и бочком-бочком, словно опасаясь помешать священнодействующему над Кощеем костоправу, выскользнул в коридор.

Предосторожности оказались не напрасными. По обе стороны двери замерли два мордоворота — сторожевые псы покойного хозяина вокзала. Заметив вышедшего из кабинета человека, они насторожились, но вид бикса, из которого явственно слышалось позвякивание стекла, подействовал на них словно успокоительное. Было бы на кого обращать внимание. Обычный санитар, выполняющий грязную работу за господ докторов.

Викинг не спеша завернул за угол и, резко ускорив ход, дернул к туалету. В дверях он едва не столкнулся с вальяжным мужчиной. Тот лишь сочувственно покачал головой: мол, во как тебя прихватило, парень, даже бикс не в состоянии донести куда следует.

Нырнув на всякий случай в кабинку, Викинг сорвал с себя резиновые перчатки, халат, шапочку, повязку и затолкал их в полиэтиленовый пакет. Оставив бикс в кабинке, он покинул место общего пользования и размашистым шагом направился к выходу. В клинике все было тихо, о смерти Кощея еще никто и не догадывался. Викинг вышел на улицу и смешался с толпой народа, толкущейся на автобусной остановке.

Пятнадцать минут тряски в переполненном потными людскими телами салоне — и он почти дома. Оставалось только пересечь небольшой сквер. Викинг шел, поглощенный собственными мыслями, и опомнился, когда его грубо схватили за плечо.

— Ты что, глухой или притворяешься?

Прямо перед собой Викинг увидел человека в милицейской форме. В голове колокольным набатом застучала мысль: «Неужели прокололся?»

Викинг с трудом подавил в себе желание сбить милиционера с ног и броситься в бегство. А тот грубо потребовал:

— Документы!

— Нету у меня с собой. А в чем дело?

— Нету значит. Тогда пройдем в отделение, — игнорируя вопрос Глеба, заявил страж порядка.

— Я же не совершал ничего противозаконного. В чем меня обвиняют?

— Пока ни в чем. Просто ты похож на человека, находящегося в розыске. Это официально. А между нами, — мент нехорошо улыбнулся, — рыло мне твое не нравится. Подрихтовать бы не мешало.

Несмотря на наглое заявление мента, у Викинга отлегло от сердца. Значит, убийство Кощея здесь ни при чем. Дело совсем в другом. Силовая структура потому и зовется силовой, что способна при случае по стенке размазать всякого, кто бесцеремонно попирает законы. Это в идеале. То есть во всем мире норма, а для нас идеал. Наша жизнь щедра на извращения, и силовые структуры в этом смысле исключением не являются. Сотрудники милиции, призванные бороться с преступностью, предпочитают работать по мелочам, не ввязываясь в выяснение отношений с серьезными группировками. Но сама специфика работы, психология пришедших туда людей, система обучения требуют кого-то хватать, бить, сажать. И что же делать, если из-за страха или корысти рука не поднимается на настоящих преступников? На кого выплеснуть не находящую применения силу? Правильно — на законопослушного, а потому неспособного дать сдачи или взятку гражданина.

Зацепивший Викинга мент был типичным представителем этой категории стражей закона. Причем, у Глеба появилось даже не предположение, а уверенность, что эта проститутка в погонах находится на содержании у одного из паханов города. Сузившимися глазами он впился прямо в лицо милиционеру и прошипел:

— А теперь слушай сюда, мусор. Если сейчас же не исчезнешь, я шепну пару слов Седому, и будешь ты до конца своих дней жить на одну зарплату. На такие деньги, что тебе паханы отстегивают, в вашем гадючнике желающих много найдется. Ты меня понял?!

Мент понял. Он немедленно отошел в сторону и, когда Викинг отошел на достаточное расстояние, прошептал:

— Тьфу ты, черт. Видно он и в самом деле в розыске. А я, козел, хотел его на понт взять.

— Мо, эй, Мо!

— Слусаю хозяина, — просунулась в дверь голова китайца.

— Я теперь не хозяин, а ученик. А ты — мой наставник. Будешь учить меня драться, понятно?..

О пропаже контейнера Перстень узнал раньше Долгорукого. Битый жизнью, Илья Самойлович при всей своей любви к сыну понимал, что на него нельзя целиком полагаться в серьезных делах. Поэтому во время операции с контейнером Сынка подстраховывал один человек. Увы, в тайну арсенала был посвящен слишком узкий круг лиц, и среди них невозможно было выбрать профессионала на все случаи жизни. Вот и человек, подстраховывавший Сынка, при всей своей преданности Перстню имел лишь смутные представления о методах наблюдения и контрнаблюдения. Хряща он заметил слишком поздно, и когда завел машину, тот уже пропал из виду. Тогда он помчался в арсенал и после долгого ожидания понял, что Сынок здесь уже не появится. Убедившись, что Сынок жив, но находится в крайне подавленном состоянии, человек немедленно связался с Перстнем.

Илья Самойлович по-прежнему находился в одной из лучших московских клиник. Болезнь оказалась слишком серьезной. Воспалилась правая почка, и, несмотря на проводимую опытными специалистами интенсивную терапию, ситуация медленно, но верно приближалась к критической. Отслуживший свой срок орган пришлось удалять. Как это часто бывает у немолодых людей, операция явилась слишком тяжелым испытанием для уставшего за долгие годы непрерывной работы сердца. В этом смысле состояние Ильи Самойловича врачи оценивали как прединфарктное. Не могло быть и речи о возвращении домой в течение нескольких недель. Однако и прикованный к постели Перстень был в курсе всех происходящих в Глотове событий.

Известие о пропаже контейнера едва не отправило его в могилу. Илья Самойлович отлично знал, что такие проколы обычно заканчиваются ликвидацией непосредственных исполнителей. Но, во-первых, в нем еще теплилась надежда, что с контейнером ничего не случилось, а во-вторых, даже в случае его пропажи он рассчитывал убедить Долгорукого не трогать сына. Ведь в руках Перстня был арсенал — достаточно весомый аргумент в предполагаемом споре. А до этого необходимо полностью обезопасить Михаила от подосланных москвичами убийц.

Второй день Сынок маялся в четырех стенах. Он бы уже давно смылся отсюда, но… Не надеясь на его послушание, отец приставил человека, который должен был следить за безукоризненным исполнением приказа. По иронии судьбы охранником этим оказался Мо, что стало весьма чувствительным ударом для самолюбия Сынка. Легкость, с которой личный телохранитель превратился в тюремщика, слишком наглядно продемонстрировала, насколько призрачна власть сына по сравнению с отцовской. Сынок исходил желчью, заставлял китайца выполнять абсолютно бессмысленные дела, но факт оставался фактом — любая его попытка оказаться за входной дверью пресекалась вежливо, но решительно.

Ограниченность пространства компенсировалась неограниченным выбором развлечений. В принципе, Сынок мог делать все, что ему вздумается, но его стесняло присутствие матери, которой Перстень строго-настрого запретил появляться в Москве, и, хотя в гораздо меньшей степени, чувство собственной вины. Последнее обстоятельство подвигло его в первый день на занятие делами. Но возня с бумажками Сынку очень быстро наскучила. Он вызвонил Слоника, а до его появления с удивлением выяснил, что в Москве Мо научили играть в «тысячу». Когда примчался Слоник, они втроем уселись резаться в карты. Сынку в этот день везло. Правда, ставки были небольшие, но не в деньгах счастье. Просто Сынок органически не умел проигрывать. Побеждать же он мог сколько угодно. Поэтому игра затянулась до позднего вечера.

Наутро Сынок вновь почувствовал легкие угрызения совести. Чтобы приглушить, потребовалось около двух часов работы, после чего в голову пришла заманчивая идея поучиться у китайца шутя «вырубать» любого противника.

Мо уже успел разобраться в характере своего подопечного и наверняка понимал, что проще научить гадюку танцевать лезгинку, чем Сынка чему-то, требующему упорного, самоотверженного труда. Привитое с детства трепетное отношение к боевому искусству заставило китайца начать с азов. Сынок терпел такое издевательство над собой минут десять, после чего безапелляционно заявил:

— Хорош дурью маяться. Физкультура мне со школы надоела. Ты покажи, как чужие хлебальники набок сворачивать.

— Снасяла это, слебальники — потом, — терпеливо пояснил Мо.

— Завязывай лапшу на уши вешать. Я же слыхал: у вас в каждой школе свой секрет. Узнал его — и порядок, можно любого в два счета уделать.

— Семь сясов занясий каздий день — и уделывай, кого хосесь.

— Ну достал, — Сынок то ли в шутку, то ли всерьез, изобразил какую-то пародию на боксерскую стойку и с кулаками полез на китайца.

Тот легко защищался от ударов, то уклоняясь, то блокируя их. Поначалу Сынок бил играючи, особенно не стремясь попасть, но вскоре разгорячился, тем более, что Мо даже не пытался дать сдачи, и норовил заехать в лицо, да побольнее. А поскольку ни один из множества ударов не достиг цели, Сынок едва не впал в бешенство. Он вдруг прекратил изображать из себя боксера-недоучку и попытался ударить китайца ногой в пах. Мо эта шакалья выходка окончательно вывела из себя. Он молнией метнулся влево и вперед, и тут же опорная нога Сынка отправилась вслед за бьющей, а сам он рухнул вниз, пребольно ударившись копчиком. Если бы не мягкий ковер, постельный режим был бы обеспечен Сынку по крайней мере на несколько недель. Но и ковер не стал панацеей от всех бед.

— Ой, е.! — вскрикнул Сынок, кривясь от боли.

— Извини, хозяин, слуцяйно сорвалось, — беззастенчиво соврал китаец.

— Ладно, свободен, — и, поскольку Мо не понял смысла сказанного, уточнил: — иди, ты мне больше не нужен.

Удар подействовал на Сынка странным образом. Вроде и стукнулся не головой, а прямо противоположным местом, но настроение изменилось очень круто. Теперь ему захотелось уединения и интима. Сынок решил наконец-то насладиться своей новой игрушкой, купленной втайне от отца. Это была безумно дорогая вещь, но, возможно, того стоила. Называлась она «устройство кибернетического секса». Состояла эта штуковина из компакт-дискового блока, импульсного агрегата, а также датчиков, сенсоров и тому подобных финтифлюшек. Необходимый для полного комплекта компьютер уже больше года пылился в углу после того, как Сынку осточертели электронные игры.

Сынок вставил в блок компакт-диск, набрал на компьютере параметры идеальной с его точки зрения женщины. Параметров было много, несколько десятков, начиная от цвета глаз и волос и кончая полнотой икр. Затем он надел набедренную повязку со специальным генитальным блоком; несколько поясов из специального материала, снабженных тысячами миниатюрных иголочек, надувных подушечек, присосок, имитирующих тактильные ощущения при любовной игре от нежнейшего поглаживания до удара плетью; связанные с компьютером перчатки из латекса и аудиовизуальный шлем со стереоочками и наушниками. Устроившись поудобнее, Сынок нажал кнопку, и перед ним оказалась редкостной красоты женщина, одетая по пляжному варианту. Иллюзия ее присутствия была настолько полной, что Сынок невольно застонал от восхищения. Красавица, естественно, не обратила на это никакого внимания, а небрежным движением руки освободила свою роскошную грудь от обременительного присутствия лифчика. Потом она нескромной походкой приблизилась к Сынку, и он почувствовал, как изящные пальцы нежно касаются его разгоряченной щеки. Затем рука ее скользнула ниже и еще ниже. У Сынка перехватило дыхание. Он не заметил, как прелестница сняла трусики, но она сразу дала ему это почувствовать. Сынок попытался действовать ответно, но…

Увы, и в конце двадцатого века техника остается несовершенной. Женщина делала с ним что хотела (вернее — что пришло в голову автору программы), его же возможности были в этом плане куда скромнее. Но надо отдать должное этой киберблуднице: весь опыт Востока и Запада был скрупулезно проанализирован и байт к байту тщательно уложен в ее электронном арсенале. В нужном месте и с нужной силой покалывали иголочки, пульсировали подушечки, работали присоски, с каждой секундой все активнее брался за дело генитальный блок. Чудо западной сексуальной техники, предназначенное для инвалидов и лиц, лишенных свободы на длительные сроки, убедительно доказывало, что при случае ее клиентом может стать и физически здоровый человек, если у него не все в порядке с головой.

Владения конта — или, как мы сейчас говорим, графа — Нибура и ярла Гунарссона являлись приграничными в своих государствах и потому примыкали друг к другу. Конт своего соседа невзлюбил и никогда не упускал случая подстроить ему какую-нибудь мелкую пакость. Сделал бы и крупную, да все никак не подворачивалась такая возможность. Но, наконец подвернулась. Из-за недосмотра пастуха принадлежащее ярлу стадо коров забрело во владения Нибура. Конт моментально прибрал буренок к рукам. Гунарссон потребовал немедленно вернуть свое имущество и получил издевательский отказ. Тогда ярл собрал своих немногочисленных воинов и двинулся на врага. Нибур, у которого насчитывалось в несколько раз больше бойцов, с удовольствием принял вызов. Он не знал того, что Гунарссон был берсерком.

И вот противники сошлись в кровавой сече. Поскольку число сражающихся с обеих сторон не превышало нескольких сот, ни о каких тактических ухищрениях, не говоря уже о стратегии, не было и речи. Все решали сила, выучка, стойкость и мужество. В каждом из этих качеств преимущество было на стороне норманнов.

Пришлось Нибуру во главе своего разгромленного войска укрываться в огромном родовом замке-крепости, где к конту вновь вернулось хорошее настроение. Припасов в замке хватило бы и на год осады. На площади бил родник, укрытый каменным навесом. Ко всем родичам были посланы гонцы с просьбой о помощи. А главное — викинги никогда не славились умением брать крепости. Далеко им было в этом деле до французов или итальянцев, не говоря уже об арабах. Могут, конечно, начать осаду. Ну и пусть: до зимы, может, и досидят, а там уберутся как миленькие.

А ярл, похоже, действительно решил взять осажденных измором. Правда, его люди почему-то в основном расположились с одной стороны замка и, казалось, были куда больше заняты охотой в принадлежащем конту лесу. Словно они поставили перед собой цель истребить всю обитавшую там дичь. Однажды на равнину перед замком охотники выгнали громадного тура. Навстречу ему с боевым топором в руке бесстрашно двинулся ярл. Заметив перед собой одинокого противника, тур бросился в атаку. Казалось, еще миг — и он насмерть затопчет такого маленького по сравнению с ним человека. Но в последний момент Гунарссон ловко отскочил в сторону и взмахнул топором. Толстенная шея оказалась начисто перерубленной одним ударом. Тысячекилограммовая туша грянула на землю у ног берсерка, голова с огромными рогами, нелепо кувыркаясь, отлетела в сторону.

Нибур, наблюдавший эту картину со стен своего замка, был страшно поражен и напуган. Срубить туру голову одним ударом — такого он и представить себе не мог. Какое счастье, что неприступная твердыня защищает его от этого страшного человека с его ужасным оружием.

Прошло лето, настала осень. Викинги непонятно зачем все еще оставались у стен замка. Их было так мало, что осажденные без проблем общались с внешним миром. Правда, пару раз северяне вяло ходили в атаку, но были отброшены даже не дойдя до стен. Но однажды земля у внутренней стороны стены как-то странно зашевелилась, затем опала куда-то вниз и из образовавшегося отверстия на поверхность стали быстро выбираться викинги. Подкоп. Об этом никто из осажденных даже не подумал. Просто не представляли себе, что норманны знакомы с таким способом покорения крепостей.

Конт Нибур вел себя словно агнец, обреченный на заклание. Парализованный страхом, он даже не пытался вытащить из ножен меч. Перед ним стоял ярл Гунарссон. В руках у ярла был топор. Тот самый, которым он одним ударом снес туру голову…

Викинг чувствовал, что пришло время хотя бы ненадолго сменить тактику, разделаться с очередной жертвой совершенно необычным способом, чтобы сбить с толку своих противников, привести их в полную растерянность. Что же касается самого объекта, то он уже был выбран. Верный своим принципам Викинг чередовал охоту на авторитетов с ликвидацией финансовых опор группировки. После смерти Репьева главной такой опорой был господин Соболев. Он не только значительно пополнял казну Седого, но и являлся главной надеждой пахана в будущем — при переходе к легальному и полулегальному бизнесу.

Господин Соболев каким-то боком оказался причастен к добыче никеля, имевшей место за сотни километров от Глотова. Как удалось бывшему советскому деятелю уездного масштаба внедриться в такое доходное дело — не знал почти никто. Ясно было только, что без силовой поддержки, оказанной Седым, Соболеву там ничего не светило. Как и большинство предприятий, выдающих на гора продукцию, пользующуюся спросом на Западе, и потому акционированных якобы трудовыми коллективами, а на деле принадлежащих кучке воров, никеледобытчики пользовались массой всяческих льгот и налоговых послаблений, в обмен на которые щедро обещали государству поставлять из-за рубежа нужную стране продукцию. Государство, уже привыкшее кормиться обещаниями и искренне недоумевающее, почему этому никак не научится народ, меланхолично наблюдало за тем, как ценнейшее сырье бесследно исчезало, перевалив за бугор, и интеллигентно не вмешивалось.

Соболев занимал не самое главное, но наиболее стабильное место среди истинных владельцев никелевого Клондайка. За неполных два года трех его коллег, в том числе и председателя правления, убили, еще на двоих были совершены покушения. Соболеву даже не угрожали. Видели, что человек занимает именно то место, которое соответствует стоящим за его спиной силам, и ни на что больше не претендует. К тому же хитрый мужик большую часть времени проводил в родном городе, покидая Глотов только в случае крайней необходимости. Здесь между ним и Седым не то чтобы царила обстановка взаимного уважения и любви — как можно любить человека, с которым приходится делиться деньгами, да еще свободно конвертируемыми — но имело место понимание нужности друг друга в конкретном серьезном деле. Так они и жили.

Подступиться к Соболеву было непросто. Вышколенные охранники, тщательно продуманные действия, позволявшие избегать ненужного риска — уже само по себе это гарантировало определенные сложности. А ликвидация дельца каким-то конкретным и совершенно непохожим на предыдущие способом казалась просто невыполнимой. Но Викинг умел не только действовать, но и думать. К тому же Соболев, сам того не желая, значительно упростил ему задачу.

Если проанализировать образ жизни тех «новых русских», которые зарабатывают свой капитал не финкой и стволом, а другими, менее вызывающими, хотя порой и столь же кощунственными методами, можно подметить одну удивительную закономерность. Почти у всех у них имеются сравнительно дорогостоящие и довольно опасные хобби. Одни по несколько часов в день совершают опасные трюки на собственных вертолетах, другие, привязав к ногам эластичные шнуры, сигают вниз головой с умопомрачительной высоты, третьи выжимают всю мощь из моторов своих «Феррари» на заколдобистых российских дорогах. (А стоит ли упоминать о еще более опасной привычке затягивать обмывание очередной сделки вплоть до заключения следующей?!)

Господин Соболев помешался на воздухоплавании. Ему принадлежал самый первый, хотя уже не единственный в Глотове воздушный шар, а точнее тот его тип, который специалисты называют тепловым аэростатом, где подъемная сила создается за счет подогрева воздуха внутри оболочки — самый распространенный и дешевый из всех типов воздушных шаров. Викинг несколько раз наблюдал это ярко-красное чудо, степенно парящее над Глотовом. И уже тогда подметил, что человек, летящий на шаре, либо безрассудно смел, либо не успел нажить себе врагов. Что стоило конкуренту пальнуть по такой замечательной цели зажигательной пулей?

Позже Викинг узнал, кому именно принадлежит шар, а когда он решил уничтожить Соболева, то вспомнил о той своей мысли. Вскоре смутная идея переросла в законченный план. Посидев пару часов в библиотеке и проделав предварительные расчеты, он убедился, что план вполне реален.

Затем Глеб смотался в областной центр и после долгих поисков нашел то, что искал — большой и прочный воздушный шарик ярко-красного цвета, из тех, что на различных торжествах надувают гелием и под конец мероприятия с нечленораздельными возгласами запускают в небо.

Через несколько дней под вечер Викинг подошел к зданию, в котором проработал несколько лет. Как и всякое НИИ, пашущее исключительно «на гражданку», оно являлось проходным двором. Сюда мог войти всякий, кому вздумается. Правда, неизменно вяжущая старушка-вахтерша изредка спрашивала «вы куда?», но была вполне удовлетворена, если ей отвечали «туда» или вообще ничего не отвечали. Викинг неторопливо поднялся на свой этаж. Как он и рассчитывал, в нескольких комнатах еще работали люди. Именно работали, а не пили, как это случается, чаще всего по пятницам, в институтах биологического профиля, где используется в опытах спирт. Викинг смело шагнул в первую приоткрытую дверь.

— Глеб? — лицо находившейся там женщины сложилось в радостную гримаску. — Что, возвращаться надумал?

— Да нет, просто шел мимо и вспомнил, что мне здесь кое-что сделать надо для новой работы. Ты надолго?

— Уже собиралась уходить. Но здесь еще Кочетов. Ему часа полтора до конца опыта.

— Вот и хорошо, — сказал Викинг, хотя ничего хорошего в присутствии свидетеля не было. — Вместе будет веселей.

— Ну как ты? — женщине не терпелось узнать подробности о новой работе Глеба, чтобы на следующий день поделиться ими с сослуживцами.

— Извини, но пока не могу ничего сказать. Вот вернусь сюда через пару месяцев, может и поделюсь секретом зарабатывания на жизнь.

— Секреты, значит. Странное дело, как только начинает человек прилично зарабатывать, ни одного словечка не вытянешь, где это он так устроился. Видно правду говорят — кругом мафия, — женщина была явно разочарована.

— Ладно, я пойду, а то не хочется здесь до ночи куковать. Пока — Викинг выскользнул в коридор, зашел в другую комнату. — Здорово, Василий. Все кроликов насилуешь? А открыть мне триста десятую слабо?

— Надо же: явление Полесова народу. Ну, здорово. А ключи от триста десятой, между прочим, на вахте. Так что сначала давай, рассказывай.

— Да нечего мне рассказывать. И работы много, а переться сюда по второму разу нет ни времени, ни желания.

— Ладно, знай мою доброту.

Через несколько минут Викинг вошел в нужную ему комнату, включил аналитические весы, взвесил воздушный шарик, после чего уселся за калькулятор. Постоянно сверяясь со сделанными в библиотеке записями, он долго щелкал по клавишам, пока, наконец, не получил требуемый результат. Теперь предстояла самая ответственная часть работы, но Кочетов еще не ушел. От нечего делать Викинг перепроверил свои расчеты. Все сходилось. Наконец, хлопнула дверь, щелкнул замок.

— Ну все, юный натуралист, до встречи.

— Счастливо.

Увидев в окно, что Кочетов вышел из здания, Глеб надел на баллон с кислородом насадку-счетчик и задул в шарик определенное количество газа. Проникнув в свою бывшую комнату, он добавил из другого баллона точно такое же количество водорода. Гремучая смесь была готова. Сделанный из тонюсенькой, но прочной ткани турецкий баул, в скомканном виде влезающий в карман, а в раскрытом способный вместить несколько спальников, не без труда поглотил заготовленный Викингом сувенир для любителя воздушных прогулок.

Площадка с воздушным шаром находилась на краю города. Викинг остановил машину метрах в ста от нее, а сам осторожно прокрался к находившейся рядом с ней будке охранника. Тот, видимо устав бороться со сном в тесном помещении, вышел развеяться на свежий воздух. С хрустом потянувшись, он повернулся лицом к воздушному шару, подставив спину незамеченному противнику. В умении двигаться бесшумно Викинг мог бы поспорить с привидением. Охранник до последнего момента так ничего и не почувствовал. Он безмятежно приступил ко второй фазе потягивания, но она была прервана самым бесцеремонным образом. Бесчувственное тело падало на землю, а Викинг уже мчался к машине за шаром. Хотя после таких ударов люди приходят в себя не раньше, чем через час, следовало спешить. Охранник выглядел довольно крепким парнем.

Едва забрезжил рассвет. Город еще спал. Тишину нарушало только равномерное сопение газовой горелки. Да, вот что значит деловой человек, не желающий терять ни секунды своего драгоценного времени на бесцельное ожидание. Шар уже был готов к полету и работающая на минимуме горелка непрерывно поддерживала его в состоянии полной боеготовности. Пришел, отвязал трос, добавил огонька, и лети себе, наслаждайся.

Вблизи шар казался огромным. Да он и на самом деле был не маленьким, высотой чуть ли не с пресловутую «хрущобу». Викинг с сомнением посмотрел на приготовленный им сюрприз, но тут вспомнил про совсем маленькие коробочки, которые разносят на кусочки целые автобусы, сделанные из куда более прочного материала. После непродолжительного обследования он отключил горелку и запустил свой шарик в большое отверстие. Тот стал медленно подниматься, пока не добрался до самого верха, совершенно слившись с ярко-красной оболочкой воздушного шара. После этого Викинг снова включил горелку и спрыгнул с корзины. Сувенир доставлен по назначению, теперь остался заключительный штрих.

Викинг подошел ко все еще лежащему без сознания охраннику и вывернул у того все карманы. Забрав бумажник, демонстративно побросал рядом ключи, записную книжку и другие, ненужные любому грабителю вещи. Немного поколебавшись, стащил с пальца золотую печатку. Уж больно она бросалась в глаза.

Теперь все зависело от охранника. Придя в себя, он первым делом обследует воздушный шар и наверняка решит, что с ним все в порядке. И тогда охранник ухватится за лежащую на поверхности версию: целью нападения было ограбление, а жертвой — он сам. Воздушный шар к происшедшему никакого отношения не имеет. Просто незачем надевать во время работы золотые изделия — уж больно соблазнительно они выглядят, особенно в лучах восходящего солнца.

Итак, расскажет ли охранник о случившемся своему хозяину? По всем прикидкам Викинга — не должен. Ни на его теле, ни на местности не осталось сколько-нибудь заметных следов, и признавшись в том, что стал жертвой ограбления, охранник невольно давал бы повод усомниться в своих профессиональных качествах. Так что не станет он ничего говорить — себе дороже.

Викинг отправился в заранее облюбованное место и стал наблюдать. Правда, того, что происходило на самой площадке, ему видно не было, и он мог только догадываться, какой разговор состоялся у хозяина и его охранника.

И вдруг… Да, это действительно произошло вдруг, поскольку никаких приготовлений заметно не было. Огромный шар плавно, непринужденно воспарил над вершинами деревьев и стал набирать высоту. Малюсенький человечек, стоя в центре корзины, проделал несколько скоротечных манипуляций, после чего даже на таком расстоянии Викинг заметил отблески огня.

И теперь должно было произойти следующее. До сих пор теплый поток, устремлявшийся от горелки к вершинам шара, был слишком слаб, чтобы на обратном пути увлечь за собой шарик. Теперь же раскаленные струи набрали силу. К тому же воздух в шаре с каждой минутой становился все теплее, а значит и легче. В конце концов шарик начнет опускаться вниз, пока не наткнется на огненную струю горелки. А в шарике — смесь кислорода и водорода, недаром прозванная «гремучей».

Звук получился раскатистый и глухой, словно рявкнул лев, посаженный в огромную бочку. Того, на что надеялся Викинг, не случилось — оболочка шара не разорвалась, выдержала удар. Зато с одной стороны корзины лопнули ремни, связывающие ее с оболочкой. А еще взрывной волной сбило в сторону раструб горелки, и в той стороне на свою беду оказался Соболев. Что случилось дальше — кто знает? Может, бизнесмен не удержался во внезапно сильно накренившейся корзине или сам, обезумев от боли, метнулся подальше от огнедышащего раструба?..

Викинг заметил только, как от воздушного шара отделилась полыхающая точка и стремительно понеслась навстречу земле.

До чего же сильно был бы озадачен господин Долгорукий, если бы увидел реакцию Седого, получившего лицензию на отстрел Сынка. Москвич по наивности своей думал, что пахана еще потребуется уговаривать, чтобы он позволил Жереху заняться этим делом. Святая простота. Да Жерех был лишь поставлен в известность, что Седой намерен ликвидировать как одного из организаторов, так и главного исполнителя массовых убийств братвы. Мстить пахан решил сам. Тем более, что гибель Соболева отбросила все сомнения, если таковые и были, насчет личностей убийц. И плевать хотел Седой на предварительные заключения комиссии, что причиной трагедии стал несчастный случай.

У пахана на этот счет было свое, особое мнение. Китаец в последнее время почти безвылазно сидел дома: сначала у себя, затем перебрался к Перстню. Видно, заметил за собой слежку и побаивался высовываться. Но Соболев к ликвидации уже был приговорен, и либо Перстень в Москве, либо кто-то, замещающий его в Глотове, не захотел ждать и дал отмашку. Азиат в этом деле участия не принимал, потому и убрали Соболева совсем иначе, чем его предшественников.

В тот же вечер пахан наведался в центр города, туда, где еще совсем недавно активно разворачивалось строительство.

«В том, что раньше эти развалины были школой — нет сомнений, а вот станут ли они чем-то другим?» — грустно подумал он. Седой попытался представить себе здание, которое вырастет на этом месте. Из стекла, бетона и пластика, с водой бассейна — зеленовато-прозрачной, как чистейший изумруд, шикарно оборудованным казино, изысканным рестораном, заполненным элегантно одетой публикой, среди которой будут бесшумно скользить учтивые официанты. Попытался, но не смог. Вместо дивного видения перед глазами вставали унылые развалины мрачного темного здания. А тут еще эта яма, зачем-то вырытая строителями справа от входа.

Седой без всякой определенной цели заглянул в яму. По дну бегала небольшая кудлатая собачонка. Похоже, сама свалилась туда или какой-нибудь борец за чистоту улиц — таких сейчас много развелось — зашвырнул ее в яму, и теперь она не могла выбраться оттуда. Заметив человека, псина просительно заскулила, призывая на помощь. Седой непроизвольно вздрогнул. Он сам себе напоминал вот такого пса, очутившегося на самом дне и отчаянно пытающегося оттуда выбраться. Разница только в том, что у Седого появился шанс выкарабкаться, а вот у этого барбоса… И Седой, презрительно ухмыльнувшись, пошел прочь. К нему подскочил только что подъехавший Крест.

— Ну что, разобрались с этим… как его…

— Слоником, — услужливо подсказал авторитет. — Нет проблем. Готов сдать своего хозяина с потрохами.

— И что, можно под его прикрытием к Перстню на хату пробраться?

— Нет. Там внизу мент сидит. Ему сообщают, сколько человек ждут, а иногда и их фамилии.

— Мента в крайнем случае можно и мочкануть.

Крест невольно заметил, что пахан, еще недавно из нежелания подвести своего кореша из ментовки возражавший против убийств, теперь готов перебить чуть ли не весь город — лишь бы своего достичь.

— Пока не стоит, — сказал Крест. — Слоник пообещал выманить своего хозяина из берлоги.

— И ты ему веришь?

— Он хочет жить. И не дурак — понимает, что если он нас подставит, мы его потом из-под земли достанем.

— Так если он может свободно проходить к Перстню в хату, дай ему пушку, и пусть он с ним сам разберется.

— Это Слоник-то? — хихикнул Крест. — Рыло начистить — это он может, а пришить…

— Руки коротки? — закончил вместо него Седой.

— Вот именно.

— Черт с ним. Пусть выманивает, — милостиво разрешил Седой.

День за днем Сынок героически переносил вынужденное заточение, ни разу не попытавшись вырваться на волю. А было из-за чего. Регулярные выпивки со Слоником с каждым разом нагоняли все большую тоску. И то сказать — какой из Слоника собутыльник. Тупорылый мордоворот, пригодный только на то, чтобы отглянцевать неприглянувшуюся хозяину физиономию. А вот поддержать интересный разговор, рассказать что-нибудь занимательное, хотя бы не слишком плоский анекдот — на это Слоник был не способен. Но самое обидное — для Сынка выпивка пока что оставалась не целью, а средством. То есть спиртное он употреблял прежде всего для того, чтобы лихо покуражиться или вытворить с очередной подругой такое, на что никогда бы не решился в трезвом виде. Выпивать только для того, чтобы напиться и после очередного стопаря рухнуть под стол, а проснувшись утром с навсегда вычеркнутым из памяти вчерашним вечером испытать наивысшее блаженство при виде недопитой бутылки — до такого постижения сущности выпивки Сынок еще не дорос.

Устроить в родительской квартире разгуляево с девочками и танцами Сынок не решался. Не хотелось из-за этого вступать в серьезные конфликты с матерью, которая и к визитам Слоника относилась крайне неодобрительно. Еще больше страшила реакция на это отца, тем более после болезни. Не дай Бог его любовь к сыну примет более разумные формы. Перстень уже давно собирался сделать из него человека, но Сынок становиться человеком особо не рвался. Перстня-младшего полностью устраивало его нынешнее состояние.

Поэтому с девочками рисковать не стоило. Правда, у Сынка имелась его электронная подружка, но и здесь первоначальный восторг медленно, но верно сменился горьким разочарованием. Сынку не хватало ощущения нежной, гладкой кожи, запаха волос, звуков речи. А все эти присоски, иголки, подушечки — куда им против трепещущего женского тела, в котором все, что надо для любви, создано не жалкими людишками, а самим Творцом. К тому же Сынок считал удавшимся и завершенным только такое общение с женщиной, когда он успевал объяснить удовлетворившей его подружке, что она должна знать свое место, поскольку все бабы — дуры и, вообще, женщина — не человек. Электронная красавица не была рассчитана на такой способ удовлетворения самцов, что стало последней каплей, заставившей Сынка убрать импортную курву с глаз долой.

Но даже несмотря на эту потерю, Сынок дождался бы возвращения отца, если бы не Слоник. Первое время тот делал вид, что в жизни не знал лучшего времяпрепровождения, но в один прекрасный день вдруг запел совершенно другое. Причем Слоник не просто предложил смыться на вечер из дома, но даже, чего от него трудно было ожидать, придумал план, как это сделать.

— Забуримся в спортзал. Пусть Мо свои «кья» отрабатывает, а мы покайфуем с девочками.

Под спортзалом он имел в виду сравнительно небольшое помещение с отдельным входом, купленное Перстнем и уставленное различными тренажерами. К нему примыкала небольшая комнатка, где можно было устроить междусобойчик.

— Мысль, конечно, интересная, — согласился Сынок. — Вот только как Мойшу уломать? Впрочем, я, кажется, знаю.

Весь следующий день Сынок доставал китайца, соблазняя его возможностью потренироваться по-человечески, а под конец выплеснул самый главный аргумент:

— Между прочим: это из-за тебя я торчу здесь как придурок.

— Это поцему зе? — естественно поинтересовался Мо.

— Потому что тот мужик, который тебя вырубил, после этого у меня одну вещь забрал. Из-за нее.

Сынок в запале намеревался сообщить о том, что из-за этого он забыл положить на место другую, еще более ценную вещь. В результате ее забрали и началась вся эта катавасия. Но вовремя сообразил, что китайцу об этом знать незачем, и подвел черту:

— Из-за ее пропажи и пошли все неприятности.

— Я делал все, сто мог, но тот целовек — великий боесь. Дазе у меня на родине мало кто смог бы его победись, — восторженно сообщил Мо, но видно было, что ухищрения Сынка достигли цели. Китаец почувствовал себя виноватым.

Утром Сынок провел окончательную обработку китайца, а Слоник занялся подготовкой к увеселительному мероприятию. В начале пятого троица перешагнула порог спортзала. Там не было ни души. Предусмотрительный Слоник успел позаботиться и об этом.

— Скоро подруги явятся? — пробурчал Сынок, глядя, как Слоник выставляет на стол всевозможные деликатесы.

— Да зачем же им знать сюда дорогу? Я вот с этим управлюсь и подскочу за ними. Без проблем.

Через несколько минут Слоник выбежал из зала, захлопнув дверь на защелку. Сынок уселся за стол, с минуту провел в абсолютной неподвижности, налил себе рюмку, выпил. Затем от нечего делать вышел из комнаты в спортзал посмотреть на то, как китаец истязает немыслимыми растяжками свое тело. Щелкнул замок.

— А, девочки, наконец-то! — радостно улыбнувшись, Сынок двинулся навстречу гостям.

Но девочками там и не пахло. Внутрь шагнули двое парней с пистолетами в руках.

Один из стволов, удлиненный глушителем, выдохнул характерный звук и, дополняя сине-белую расцветку рубашки Сынка, на груди у него расплылось алое пятно.

— Нет! — успел вскрикнуть Сынок, — Нет… — но вторая пуля — в голову — так и не позволила узнать, с чем конкретно он не согласен.

Второй убийца тем временем пытался уложить китайца, но здесь возникли проблемы. Только первый выстрел застал Мо врасплох, да и то он успел среагировать. Вместо сердца пуля вошла ему в плечо. А затем, совершенно немыслимыми зигзагами уклоняясь от пуль, китаец стал приближаться к убийцам. Те уже палили в два ствола, но и это ничего им не дало. Будь у китайца возможность бежать, он бы наверняка остался жив. Но у зала не было другого выхода. И когда до убийц оставалось метра три, пронзившая грудь пуля остановила его порыв, а вторая бросила на землю. В третьей уже не было необходимости. Но выпустили и ее. Для верности.

Юрий Михайлович смотрел на Перстня и чувствовал, что перестарался. Впопыхах расправился с сыном, не подумав, что это способно убить и отца. И последнее, кажется, могло произойти в любую минуту. Уж больно бледен был Перстень, причем, нехорошо бледен: с какой-то мертвенной сероватостью, наводящей на самые траурные мысли. Ему бы лежать и лежать. Так нет, собирается сегодня же лететь домой. Очень может быть, что не долетит, преставится по дороге. И что тогда станет с арсеналом?

Долгорукий посторонился, уступая дорогу медсестре.

— Больной, хоть мы и сняли с себя всякую ответственность, но обязаны сделать все, чтобы сохранить вашу жизнь. Лягте на минуту, я вам сделаю укольчик, — затараторила она.

— Давай, Илья Самойлович, соглашайся. Они знают, что делают, — поддержал Долгорукий.

Перстень молча улегся на уже собранную постель, обнажил дряблый зад. Медсестра отточенным годами движением всадила иглу, мягко вжала поршень, мазнула пару раз ваткой.

— И лекарства, что вам дали, не забывайте принимать, как доктор написал, — напомнила она.

— Угу, — промычал Перстень и, натянув штаны, уже в который раз посмотрел на часы.

— Илья Самойлович, дорогой, мне кажется, вам было бы лучше остаться! — Долгорукий и сам не понял, с чего бы это он перешел на «вы».

— Завтра хоронят моего сына, — в голосе Перстня уже не осталось никаких эмоций: он напоминал запрограммированную речь робота.

— Я искренне сочувствую вашему горю, но ведь жизнь продолжается. У нас с вами впереди столько дел.

— Вы, Юрий Михайлович, извините, чушь порете. Какие могут быть дела, когда у меня убили сына.

Долгорукий уже успел забыть, когда в последний раз с ним разговаривали подобным тоном, и пролепетал нечто малоубедительное:

— Но поймите, из-за вас могут пострадать интересы многих людей.

— Раньше надо было думать об интересах людей. А то сначала сделали, а теперь за голову хватаетесь: ой, переборщили, как бы теперь на неприятность не нарваться!

Вот, наконец, и прозвучали роковые слова. Невозможно было еще прозрачнее намекнуть на то, кого именно Перстень считает организатором убийства сына. А еще стало ясно, что не все чувства угасли в душе у Ильи Самойловича. Одно из них, наоборот, разгорается все ярче и вскоре по своему накалу заменит остальные. И чувство это — жажда мести. Надо отдать должное Долгорукому — он моментально уловил изменение в состоянии Перстня и легко догадался, с чем это связано.

— Эх, дорогой Илья Самойлович. Вся беда в том, что не на кого положиться. До сих пор не пойму, кто меня окружает: то ли преданные дураки, то ли умные предатели. Вечно делают не так, как надо.

— Да, да, — эхом отозвался Перстень, мигом потерявший интерес к разговору.

— Ведь приказали этому кретину — разобраться с похитителями контейнера, — как ни в чем не бывало продолжал Долгорукий. — А он что? Не понял? Или сделал вид, что не понял? Почему поднял руку на тех, кого и пальцем не смел тронуть? Надо разобраться.

— С кем именно? — встрепенулся Перстень.

— Э, Илья Самойлович, зачем тебе его имя? — несколько на восточный манер протянул Долгорукий. — Это сильный человек. Тебе с ним не справиться, раздавит как муху.

— Но вы-то хоть с ним разберетесь?

— Кто знает, кто знает? Как это говорится: кто старое помянет тому глаз вон. Если мы решим снова с ним сотрудничать и он опять напортачит, тогда придется наказать. А за прошлое… Нет смысла. Кому это надо?

— Мне! — непроизвольно вырвалось у Перстня.

— Да? Но ты же отказываешься дальше с нами работать, — снова, тонко уловив момент, перешел на «ты» Долгорукий. — Какой тогда нам смысл заниматься таким сложным делом?

— Но ведь в этом есть и ваша вина! — в отчаянии воскликнул Перстень.

— Что-то я ее не чувствую, — цинично ответил Долгорукий. — Ошибка — возможно, но вины — никакой.

— Имя, его имя! — Перстень, казалось, был готов броситься на своего собеседника.

И Долгорукий испугался. Но совсем другого. «Чего доброго, его сейчас хватит удар», — подумал он и примирительно сказал:

— Я могу назвать его имя, но тебе от этого будет только хуже. Представь, ты знаешь убийцу своего сына, но не в состоянии отомстить ему…

— Хорошо, — сдался Перстень. — Чего вы от меня хотите?

— Для начала — сущую мелочь. Надо на время приютить консервы.

— Какие еще консервы? — изумился Перстень.

— Рыбные. Во всяком случае это все, что тебе следует о них знать.

В Таджикистане, на одном из полноводных притоков Аму-Дарьи умные и влиятельные люди, которые в это смутное время предпочли не стрелять, а делать деньги, присмотрели консервный заводик, который еще с советских времен превращал знаменитых аму-дарьинских сазанов в невыразительную, воняющую гнилыми помидорами массу, заточенную в жестянки. А вскоре из Афганистана да и самого Таджикистана потянулись к заводику курьеры с грузом опия-сырца. Здесь, в специально оборудованном цеху-лаборатории его перерабатывали в героин. Рядом установили оборудование, закупленное новыми хозяевами у своих коллег то ли в Америке, то ли на Сицилии. Хитрый агрегат до половины заполнял консервную банку героином, герметично закрывал, плюхал сверху урезаную порцию сазанов в томате и запаивал банку. Наркотик был готов к транспортировке.

Грузополучателем значилась не Россия, а более платежеспособные в данный исторический момент страны. Долгорукий тоже имел в этом деле небольшой, но лакомый кусок. Первая партия груза уже была в пути, когда произошло самое ужасное. Попух главный организатор переброски груза через границу бывшего Союза, а вместе с ним и несколько людишек поменьше. Приходилось искать новые пути, а на это время «консервы» следовало поместить в надежное место. Арсенал Перстня идеально подходил для этого.

— Ладно, я согласен, — устало вздохнул Перстень. — Имя?

— Седой.

— Странно, я думал Жерех, — равнодушно заметил Илья Самойлович и уже совсем другим тоном добавил. — В любом случае он должен как можно скорее последовать за моим сыном.

Одним из излюбленных боевых приемов викингов был следующий: выманить противника в чистое поле, заставить его атаковать, раскрыться — и нанести мощнейший ответный удар. К каким только уловкам они для этого ни прибегали.

Легендарный Рольф, гроза французских королей и основатель норманнского герцогства, воюя с фризами, придумал следующую военную хитрость. Он приказал задним рядам своего войска стать на колени, накрыться щитами и в таком положении ждать нападения неприятеля. Подошедшие фризы, решив, что имеют дело с небольшим отрядом, опрометчиво помчались в атаку. Вдруг со страшным криком викинги поднялись с колен и стремительно бросились на врага. Опростоволосившиеся фризы не знали, что им делать. Одни уже без прежнего энтузиазма двигались навстречу викингам, другие, пока не поздно, стали искать спасения в бегстве. Многим из них это удалось. Сразившимся же с викингами пришлось куда хуже. Они были жестоко разбиты. Среди пленных, помимо прочих, оказался и граф Рагинер — второй человек в войске фризов.

Знаменитым братьям Готтвилям, создавшим норманнское королевство на юге Италии и в Сицилии, не понадобилось прибегать к ухищрениям, чтобы заставить арабов атаковать себя. Ведь войско противника численно превосходило армию норманнов минимум в пять, а по словам историка Готтвилей, — в десять раз. Мусульмане были настолько уверены в победе, что некоторые двинулись вперед, не дожидаясь общего сигнала к атаке. Тем неожиданнее для них оказалось поражение, хотя вряд ли стоит верить словам историка, что в битве пало десять тысяч арабов и ни одного викинга. Однако фактом остается то, что каждый норманн, потерявший в бою лошадь, мог получить вместо нее десять новых.

Но самую изощренную хитрость продемонстрировал берсерк Торер, сумевший выманить противника с укрепленной позиции на вершине большого холма. В присутствии одного из пленных, понимавшего язык викингов, приближенные берсерка сообщили, что противник слишком испуган и слаб, и поэтому можно устроить большой праздник в честь бога Тора. Вечером «пьяный» викинг, принесший пленнику еду, «забыл» запереть дверь, и тот немедленно бежал к своим, где рассказал о предстоящей возможности разгромить врага. С первыми лучами солнца отряд спустился с холма и приблизился к лагерю, где, по их мнению, мертвецким сном спали перепившиеся норманны. И тут с леденящим кровь ревом викинги выскочили из-за изгороди и бросились вперед. Все было кончено через несколько десятков минут.

На очередной встрече Белов сообщил Викингу пренеприятнейшее известие: урки снова активизировались. Нагло лезут к законопослушным деловым людям, требуют денег, в случае отказа угрожают поджогами, избиениями, изнасилованиями и прочими мерзкими штучками из репертуара отпетых подонков.

— И все соглашаются платить? — поинтересовался Викинг.

— Трудно сказать. Во всяком случае, многие.

— Н-да… Хорошо бы найти человека, который бы им отказал. Причем без всяких там «нет денег, приходите завтра», а прямо в лоб: мол, видал я вас всех, козлы вонючие. Чтобы у бандитов руки зачесались устроить ему варфоломеевскую ночь. А когда они полезут напролом, ввалить им по самые помидоры, дабы у них после этого и в мыслях не было порядочных людей беспокоить. У тебя есть на примете такой человек? Только учти: все переговоры будешь вести сам, меня он видеть не должен.

— Кто ж его знает? Между собой в разговорах все храбрые, а вот как на деле? Ведь не шутка — рискнуть и добром, и собой, и близкими. Любой нормальный человек предпочтет вместо этого отдать то сравнительно немногое, что от него требуют.

Начатые Беловым поиски нужного человека подтвердили обоснованность его опасений. Люди, на словах готовые покончить не только с глотовской, но и всемирной преступностью, лишь только чуяли малейший намек на дело, немедленно поджимали то, что когда-то было хвостом, и норовили ускользнуть от опасного собеседника. Дело грозило зачахнуть в самом зародыше.

Помог случай. Один из наивных бизнесменов, сохранивших веру в надежность власти, побежал жаловаться в милицию, где ему пообещали принять меры и сохранить его визит в тайне. Тем же вечером жену бизнесмена изнасиловали, причем, преступники использовали не только собственное, мужское хозяйство, но и зонтик потерпевшей. Ни самих насильников, ни человека, приходившего к бизнесмену с угрозами, разумеется, не нашли.

Знание того, что искать защиту у государства бесполезно, а то и опасно — одно, а наглядный пример того же самого — совсем другое. Деловые люди Глотова окончательно убедились, что они брошены один на один с преступным миром. Теперь они стали куда с большим интересом выслушивать альтернативные предложения Белова.

Владелец автозаправочной станции Бабаев был человеком суровым и решительным, а некоторая доля восточной крови обеспечивала столь нужную для задуманного вспыльчивость. К тому же за годы работ на множестве нефтяных месторождений Бабаев так и не обзавелся семьей, а близких родственников у него в городе не было.

— Очень кстати, — обрадовался он, выслушав Белова. — Не сегодня — завтра эти подонки должны прийти ко мне за окончательным ответом. Я уже не знал, что делать. Хотел даже перестрелять их прямо на месте.

— А вот это уже ни к чему. Мы пойдем другим путем. Но предупреждаю — дело рискованное.

— А что сейчас не рискованно? Прыщик в больнице удалить — и то опасно для жизни. Заразят СПИДом — и помирай.

Роль свою Бабаев сыграл превосходно. Явившийся к нему мутноглазый ублюдок не сомневался, что после случившегося с женой одного бизнесмена остальные будут как шелковые и, ошарашенный абсолютно противоположным приемом, не сопротивлялся даже тогда, когда Бабаев за шиворот вышвырнул его вон. Да и попробовал бы сопротивляться! Владелец автозаправки был раза в полтора тяжелее, в молодости немного боксировал и обладал решительным характером.

Воспользовавшись приданным ему Бабаевым ускорением, мутноглазый немедленно помчался к своему начальнику — Маятнику. Тот уже получил все необходимые указания и поэтому не стал обращаться лишний раз к Кресту или самому Седому, а связался непосредственно с Кучером. Изнасилование женщины не требовало квалифицированных исполнителей. Хватило нескольких молодцов, у которых чувства были заменены похотью. Случай с Бабаевым выглядел несколько сложнее. Здесь требовалось либо нанести серьезный ущерб автозаправке, либо искалечить ее владельца. Люди Маятника могли с этим делом справиться, а могли и нет. Например, недостаточно серьезно навредить здоровью Бабаева или, наооборот, разгорячившись, забить его до смерти. Нет уж, пусть лучше такими делами занимаются парни Кучера. На то они и профессионалы.

Кучер, прокрутив в уме те же варианты, отдал предпочтение физическому воздействию на Бабаева. Кучер никогда не изучал психологию, но, исходя из своего предыдущего опыта, был уверен: первая карательная акция не испугала, а только озлобила местных дельцов. Значит, надо срочно провести вторую, а если понадобится, то и третью, чтобы порыв возмущения сменился страхом. Пусть у людей от ужаса душа уйдет в пятки, тогда и понесут денежки как миленькие. Только действовать надо быстро, и если Бабаев залег на дно, значит, отыграться на автозаправке. Вот она, как на ладони: и никуда не убежит, не спрячется. Приходи и круши.

Бабаев-таки залег на дно. Кучеру это очень понравилось. Значит, дурак-мужик, и нет у него никакой поддержки. Просто выпендрился не по делу и теперь надеется, что никто не тронет автозаправку: слишком много шума будет и в прямом и в переносном смысле. Простой он, как сибирский валенок. Недаром из тех краев. Уркам именно шум и нужен. Это кошельки из карманов незаметно вытаскивают. А акция устрашения без заинтересованных зрителей — что похороны без покойника.

И, выждав всего два дня, Кучер поручил своим орлам конкретное и четкое задание.

А Бабаев скрылся только после настойчивых уговоров Белова. Теперь Викинг был абсолютно спокоен: у преступников остался только один объект для нападения. А главное — в случае его ошибки не пострадает невинный человек.

После десяти вечера дорога, проходящая мимо автозаправки, становилась почти пустынной. Люминесцентная лампа освещала только небольшой пятачок возле здания, включая и несколько бензоколонок. А дальше простиралась густая, как смола, тьма.

Тихо. Только шелестели под порывами ветра деревья да лениво переквакивались лягушки. Одинокий охранник, по совместительству выполняющий роль заправщика редких машин, с отвращением засунул в плечевую кобуру газовый пистолет, отлично понимая, что в серьезной заварушке от этой пародии на оружие будет больше вреда, чем пользы, и молил Бога, чтобы эта ночь прошла так же спокойно, как и предыдущая. Но слишком много людей развелось на земле, за всеми их молитвами не уследишь.

Непонятной марки легковушка, вроде бы намеревавшаяся проследовать к одной из колонок, вдруг резко затормозила у границы света и тьмы, из нее выскочили двое в масках, выбросив прямо перед собой оружие:

— Стоять смирно, падла. Руки за голову… Вот так, теперь шагай сюда.

Охранник подошел к ним на негнущихся ногах. Один из налетчиков ткнул ему пальцем куда-то в область живота и спросил:

— Что это?

И когда охранник непроизвольно скосил вниз глаза, второй налетчик ударил ему по затылку рукоятью пистолета.

— Надо его связать и утащить отсюда подальше, а то еще поджарится. Костер здесь еще тот будет.

Налетчики так и сделали. Двое отволокли охранника за дорогу, швырнули в кювет. Третий по-прежнему сидел в машине, не выключая двигателя. Его кореши быстренько вернулись. Один ухватился за топливный шланг, ведущий от одной из бензоколонок, другой сквозь стеклянную стену что-то нашаривал взглядом внутри самой автозаправки.

Незаметно вынырнувший из-за угла здания Викинг резко взмахнул рукой, и первый налетчик, вознамерившийся щедро оросить бензином прилегающую территорию, рухнул замертво, так и не успев ничего сделать. Не прерывая движения, Викинг собирался проломить кастетом череп второму налетчику, но… И его подвела наша расхлябанность, хотя вины Глеба в этом не было. Кто-то пролил автомобильное масло, и Викинг, не разглядев в темноте, ступил в жирное пятно. Поскользнувшись, он чуть-чуть замешкался, и этого хватило его противнику, чтобы выхватить пистолет. Молниеносным ударом Викинг подбил вверх руку со смертоносной железкой, но выстрел грянул, искорежив все планы. Весь расчет строился на том, что водитель не оторвет глаз от дороги, чтобы вовремя заметить опасность. Значит, следовало без особого шума прикончить двоих на улице, а потом разобраться с водилой. И вот все сорвалось из-за нелепой случайности.

Безжалостным ударом в висок Викинг покончил со вторым противником и бросил взгляд на машину налетчиков. Слава богу, водила оставил ее и, пользуясь тем, что освещенный лампой Викинг является превосходной мишенью, наводил на него оружие. И тут Викинг перестарался. Он слишком быстро покинул опасное для жизни место. То есть сама скорость движения была не столь высока, как, скажем, у чемпиона мира на стометровке. Но оценка того, куда надо уйти и как лучше всего это сделать, была проведена так быстро, практически мгновенно, что водителю с пистолетом показалось, будто Викинг просто исчез. Так что курок он нажал машинально, посылая пулю уже в пустое место. Второго выстрела на последовало. Как-никак водила собаку съел на подобных операциях и сразу понял, чего стоит его противник. А тут еще трупы приятелей. Бандит юркнул в машину и надавил на газ.

Викинг разочарованно смотрел ему вслед. Нынешняя осечка грозила серьезными неприятностями…

— Ну и что мне с тобой после этого сделать, падаль?! — Кучер за ворот рубахи поднял со стула сидевшего перед ним парня и зло саданул в живот. — Дело просрал, корешей бросил. Задницу свою спасал.

— А что толку, если б я остался. Он бы меня враз следом за корешами отправил.

— А пушка тебе на что? В заду ковыряться?

— Толку с пушки, если не успел прицелиться — а он уже исчез.

— Ах ты, тварь! — Кучер не сдержался, ударил парня по лицу, хотя, похоже, всеми силами избегал этого. — Чему ж тебя три года учили? Ноги делать?.. Ладно, собирайся, поедем.

— Куда? — испуганно дернулся парень.

— Пахан тебя хочет видеть. Если бы не это, ты бы уже давно плавал в реке. С булыжником на шее.

Седой встретил приехавших с плохо скрываемым нетерпением.

— Вот, привез гада! — при всем своем уважении и даже боязни, с которой Кучер относился к пахану, он не мог скрыть раздражения.

— За что ж ты его так? — укоризненно покачал головой Седой и спросил у парня. — Тебя как звать-то?

— Бычком кличут.

— А скажи мне, Бычок, ты его видел, мокрушника этого?

— Конечно видел. Ведь как дело было. Я в тачке сидел, чтобы при атасе побыстрее смотаться, вдруг слышу выстрел. Я из тачки выскочил, смотрю — этот гад Лома уделал и ко мне повернулся. А сверху на него лампа светит. Ну, думаю, сейчас я его шлепну. Только прицелился, а он исчез. Тут я и решил, что надо сматываться, пока он меня не пришил.

— Вот и молодец. А ты, Кучер, не кулаками, а головой бы немножко поработал. Остался бы он там героя из себя корчить, ну и что? Стало бы у нас три покойника. А парень прикинул свои силы — и теперь у нас вместо лишнего жмурика есть свидетель… Ты, Бычок, сможешь описать этого мужика?

— Конечно смогу. У меня глаз цепкий. Только никакой он не мужик. Парень лет двадцати — двадцати пяти.

— Да? — удивленно вскинулся Седой, но тут же взял себя в руки. — Не важно. Есть у меня один спец, он с твоих слов сделает портрет.

— Как в ментовке? — хмыкнул Бычок. — Фоторобот?

— Лучше.

Выпроводив гостей, Седой нарочито тяжеловесно уселся за стол и, не глядя на Креста, разочарованно заметил:

— Похоже, с Перстнем мы дали маху.

— Во всяком случае китайца загасили напрасно — это уж точно, констатировал Крест.

Оба они уже знали, что новые жертвы ликвидированы так же, как и большинство предыдущих. А еще успели выяснить, что среди известных им людей Перстня кроме Мо классных рукопашников не имелось. Правда, был еще загадочный полигон с таинственными стрелками, но казалось невероятным, что они имели хоть какое-то отношение к владельцу автоколонки. А ведь не вызывало сомнения, что именно с его подачи разыгрались последние события.

— Надо бы тряхнуть как следует этого Бабаева. Пусть наши ребята возьмут его за жабры. Небось сразу расколется, где он этого хмыря надыбал и как его вычислить, — заявил Седой.

— Бабаев исчез. Но если и появится, нельзя его трогать. Пока он расколется, мокрушник узнает, что мы его взяли, и слиняет.

— Да разве он дурак, не понимает, что в этот раз крупно опростоволосился? Наверняка уже зашился в какую-нибудь нору. Так может Бабаев поможет ее вычислить?

— То, что прокололся — понимает, но насколько серьезно — понятия не имеет. Может даже собирается через недельку-другую снова на охоту выйти. Не стоит трогать Бабаева, еще спугнем гада, — продолжал настаивать на своем Крест.

— Ладно, посмотрим, что нам Бычок изобразит, — уступил Седой.

На следующий день разговор продолжился, только теперь в нем участвовали еще Угол и Циркач. Перед каждым лежал портрет, имевший некоторое, но далеко не идеальное сходство с Викингом.

— Пацан еще, не может быть, чтобы он голыми руками столько наших людей положил, — не поверил Циркач.

— А вот оставить тебя с ним наедине, ты бы и проверил, может или не может, — фыркнул Крест.

— Думаете, он местный, глотовский? — спросил Угол и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Так давайте его по нашему каналу покажем. Типа «их разыскивает милиция». Только надо текст придумать похитрее. Скажем, — Угол на минуту задумался. — Ага, вот. Девушка Света, по образованию художница, умоляет откликнуться парня, с которым она познакомилась в кино и чей номер телефона потеряла. Понимая, что он может не смотреть канал, девушка Света просит людей, знающих координаты парня, сообщить их в редакцию.

При этих словах Седой с Крестом переглянулись.

— Не пойдет, — веско сказал пахан. Нам надо так его вычислить, чтобы не спугнуть.

Угол, расплывшийся было в улыбке, тут же стер ее с лица. В это время решил высказаться и Циркач:

— У нас столько людей. Зуб даю, хоть один из них да что-то о нем знает.

— И вовсе не обязательно, — тут же возразил Угол. — А если он простой работяга… Хотя вряд ли… Тогда инженер или учитель. Что общего может быть у инженера с нашими людьми?

— Сейчас в «комках» сплошь инженеры сидят, за «крышу» нам платят, напомнил Циркач.

— Я имею в виду работающего инженера! — продолжил перепалку Угол.

— Ха! Где ты сейчас таких видел?

— Замолчите! — потребовал Крест и заметил. — Насчет общих дел — это идея. Надо опросить всех, кого сможем, из преподавателей единоборств. Не исключено, что он занимался у одного из них.

Урки поработали на совесть. Они прошерстили все секции каратэ, кикбоксинга, тхэквондо, даже до боксеров добрались. Если не удавалось найти контакт с тренером, выходили на учеников. Но работа оказалась напрасной. Если и находились бойцы, чем-то похожие на человека с портрета, то в конце концов выяснялась их непричастность к убийствам.

— Я так и думал, — в сердцах бросил Седой. — Уж очень он классно работает. У нас и умельцев нет, чтобы так обучить.

— А может это спецслужбы орудуют, какая-нибудь сверхсекретная операция? — предложил очередной вариант Угол. — В Москве, говорят, таким образом нескольких серьезных мужиков в расход пустили.

— Фуфло это, — оборвал его Седой. — А насчет Москвы — вообще треп. Там на деле — одни авторитеты надыбали где-то суперкиллера, чтобы загасить других авторитетов. А главное, ты ж, Угол, уже не маленький, должен понимать: чем секретнее операция, тем дороже стоит информация о ней, чем дороже информация, тем больше желание ее продать, чем больше желание, тем быстрее ее продают. Значит, чем секретнее информация, тем быстрее о ней становится известно, усек? И я не думаю, чтобы спецслужбы затеяли резню только в одном нашем городе. Им размах нужен. А я знаю, что нигде больше не идет такого, как здесь, мочилова. У нас тут с Крестом была другая задумка. Ведь с чего началась вся эта заваруха? Два жереховских придурка затоптали одного старого учителя, а через пару дней их самих замочили. Вот мы и подумали — что, если это кто-то из друзей или родственников старика. Начали искать, пока никого не нашли, но может плохо искали?

— А не было ли у этих придурков напарников? Может они что-то знают? — спросил Угол.

— Черт! — хлопнул себя по лбу Седой. — Как же мы об этом не подумали. Надо срочно переговорить с Жерехом…

Сквозняк усердно вглядывался в портрет. Черты лица казались ему знакомыми, но кому именно они принадлежали, он никак не мог вспомнить.

— Может, у тебя с Сычом и этим типом были какие-то дела? — намекнул Седой.

— Вспомнил. Видел я одного с длинными светлыми волосами, когда мы с Сычом к одному барыге ходили. Похож на этого, но не очень.

— Барыга этот еще жив? — то ли пошутил, то ли забеспокоился пахан.

— Да что с ним сделается. Барыги, они живучие, — осклабился Сквозняк.

За офисом Белова установили наблюдение. Целыми днями у входа в здание простаивали, сменяя друг друга, машины разных марок, которых роднила одна особенность — все они были с тонированными стеклами. И вскоре уркам улыбнулась удача.

— Вот он! — воскликнул Бычок, увидев Викинга.

— Ты уверен? — спросил сидевший за рулем напарник.

— Да он. Только постригся, падаль. Но я его теперь и лысым за километр узнаю.

А дальше произошло невероятное. Авторитеты считали, что Седой прикажет взять раскрытого киллера живьем, не считаясь с возможными потерями. Уж слишком накипело — и месть должна быть жестокой, с самыми изощренными пытками. Но Седой, пощелкав любимой зажигалкой, в упор спросил у Кучера:

— Смогут твои чисто сработать несчастный случай?

До авторитетов сразу не дошло. С полминуты никто не проронил ни слова. Наконец все поняли, что их злейший враг получил шанс покинуть этот мир тихо и без мучений, и стали не нагло, но настойчиво уговаривать пахана изменить решение. Но Седой был непреклонен:

— Нам и так слишком дорого обошлась эта война. Надо хоть в конце постараться обойтись без ненужных осложнений. Убить — всегда есть риск залететь. Да и лишнее убийство нам сейчас ни к чему. А несчастный случай… Даже если найдут виноватых, все, скорее всего, закончится условным сроком.

— Или назначат суд на тридцатое февраля, — ухмыльнулся Крест.

Трудно сказать, на самом ли деле получившая широкое распространение среди уголовников присказка была обязана своему возникновению реальному событию. Во всяком случае зэки утверждали, что начало процесса одной группировки, связываться с которой судьям очень не хотелось, было назначено на тридцатое февраля. Так это или не так — трудно сказать, но поразительное человеколюбие, с которым представители Фемиды подходили к отъявленным бандитам, сотни дел, рассыпавшихся из-за неявок или изменения показаний многочисленных свидетелей, давали авторитетам право считать, что даже если их уличат в преступлении, есть еще надежда на то, что суд будет назначен на отсутствующий в календаре день.

— Именно, — поддержал Креста Седой. — Но будет лучше, если люди Кучера сработают так, что ни у нас, ни у ментов к ним не будет претензий.

Викинг прекрасно понимал, что полоса удач должна когда-нибудь закончиться, и был готов к этому. Не то чтобы он не верил в свои силы — просто знал, что конечный результат, кроме всего прочего, зависит от суммы случайных обстоятельств, в просторечии называемых везением или невезением. До сих пор случайности либо играли Викингу на руку, либо не мешали ему. Но так не могло продолжаться до бесконечности.

И вот злосчастное пятно автомобильного масла, пролитое чьей-то некстати дрогнувшей рукой, стало материальным воплощением судьбы, довольно неказистым, прямо скажем, воплощением, но со своей ролью справившимся безукоризненно. Человек, одним неверным движением круто изменивший сюжет разыгравшейся драмы, и думать забыл о своей маленькой оплошности, не подозревая, что тем самым он спас от верной гибели не одного и не двух уголовников и одновременно вплотную подтолкнул к смертельной черте Викинга. Да и о чем он мог подозревать, маленький камушек, скатившийся с горы и, при всей своей ничтожности, спровоцировавший грандиозный обвал находившихся в состоянии неустойчивого равновесия гигантов. Ему даже не дано узнать, к каким глобальным результатам привело его ничтожное шевеление.

Надо сказать, что Викинг не раз с тяжелым сердцем подумывал о разнообразных случайных неприятностях, которые, возможно, поджидают его во время очередной операции. Например, о том, что не заведется в нужный момент автомобиль, или некстати подойдет милицейский наряд, или жертва, изменив многолетней, устоявшейся привычке, сделает абсолютно непредсказуемый шаг — да мало ли что еще. Викинг свято верил в непогрешимость выражения «везет сильнейшим», в то, что очень часто именно субъективные факторы ускоряют реальную расстановку сил. История, по крайней мере та ее часть, которую он отлично знал, только укрепляла эту уверенность.

В XI веке, когда походы викингов близились к закату, с ними происходило особенно много различных трагических случайностей. То в обычно тихое время года разыгрывались небывалые шторма, топившие корабли, то из-за невероятных для этих непревзойденных мореходов ошибок в навигации они исчезали в открытом океане, да и болезни стали косить воинов куда энергичнее, чем в предыдущие годы.

Викинг ни секунды не сомневался, что объективно уголовники гораздо сильнее его. Но он был уверен в том, что в каждой отдельной операции преимущество на его стороне. Они просто не в силах противостоять его внезапным могучим ударам. Нелепая осечка указала Викингу на то, что удача, до сих пор сопутствовавшая ему, решила переметнуться на сторону сильнейшего. И хотя Глеб интуитивно ждал этого момента, его не покидало ощущение, что конец везению пришел слишком рано. Много, слишком много еще предстояло сделать. А главное — он придумал новый многообещающий план. Не подозревая, что его стараниями Седой отчаянно схлестнулся с Перстнем, Викинг собирался осуществить одну хитроумную комбинацию, просто обязанную направить уголовников по очередному ложному пути, на котором они безусловно наломали бы немало дров. Но случившаяся осечка насторожила Викинга, при таких обстоятельствах он не решился на рискованнейшую операцию, которая должна была запустить механизм дьявольской игры.

Что поделаешь, боевая наука берсерков оставила свой глубокий след и в сознании Викинга. Конечно, он не верил в то, что можно предсказать судьбу по полету копья или внутренностям убитого тобой животного. Но существовал целый ряд явлений, мимо которых обычный человек пройдет, не задумываясь, заметным образом влиявших на те или иные поступки Викинга и принятие им решений. Непоколебимая вера в то, что удача сопутствует сильнейшему, заставила его отказаться от задуманного, приступить к разработке планов, в минимальной степени зависящих от случайностей.

Куда больше, чем приметам, Викинг доверял фактам. А они радовали еще меньше. Одному из уголовников, к тому же сумевшему рассмотреть и, возможно, запомнить его лицо, удалось спастись. Надежды на то, что, мчась в панике на запредельной скорости, он врезался во встречный рефрижератор или одиноко стоящее на обочине дерево, было маловато. Да и случись такое, об этом непременно раструбили бы местные журналисты. Значит, уголовник благополучно добрался до своих. Пытался ли он скрыть, что трусливо бежал, не попробовал ли выдумать какую-нибудь правдоподобную историю о том, что его вообще не было на месте событий? Ведь урки подобной трусости обычно не прощают, карают жестоко. Может быть, но на это нельзя надеяться. Исходить следует из того, что паханам все известно и теперь их люди сбивают ноги в поисках наконец-то вычисленного убийцы.

И тут Викинг с необычайной ясностью понял, что вся последняя операция с самого начала являлась ошибкой. Нельзя было связываться с Бабаевым. Таким образом он впервые за все время давал авторитетам реальный шанс выйти на него. Даже если бы он и положил на месте всех троих, уголовники непременно взялись бы за Бабаева и примитивными пытками вытрясли из него имя Белова. А там… Просто удивительно, почему этот очевидный факт так поздно пришел ему в голову. Но что сделано, то сделано. Теперь предстояло из преследователя стать преследуемым. Всякий другой человек на месте Викинга постарался бы в такой ситуации исчезнуть, уехать как можно дальше из ставшего смертельно опасным города. Но Глеб об этом даже и не думал. Он только очень коротко подстригся. Мало ли, вдруг оставшийся в живых уголовник ничего и не запомнил, кроме бросающихся в глаза длинных светлых волос. И еще одна перемена произошла в Викинге, но уже чисто внутренняя: он был готов к открытому жестокому бою.

Почти неделю все было тихо. Викинг, конечно, не обольщался, понимая, что его продолжают активно искать, но рассчитывал опередить уголовников. Он уже выбрал жертву, решив, что теперь будет наносить одиночные, безупречно просчитанные и подготовленные удары. Но его опередили.

Как-то днем, идя по не слишком многолюдной улице, Глеб ощутил угрозу. Викинг обернулся и заметил группу одинаково плечистых мелкоголовых парней, движущихся к нему ускоренным шагом. До них оставалось метров двадцать, еще чуть-чуть — и преследователи откроют стрельбу. Викинг немедленно рванул к расположенному рядом магазину, намереваясь в крайнем случае уходить через служебный ход, но, к его удивлению, парни за ним в магазин не последовали. Откуда было ему знать, что они собирались, заслонив от прохожих, толкнуть Глеба под колеса уже набиравшего ход грузовичка. Как и следовало ожидать, такой примитивный способ ликвидации опытнейшего противника не удался.

Но Кучера, персонально отвечавшего за уничтожение Викинга, это мало огорчило. Получив из разных источников довольно обстоятельные сведения об образе жизни Викинга, он заготовил сюрприз, который по всем расчетам должен был сработать безотказно.

Жаркое лето горячими солнечными лучами, словно обжигающими ударами бича, беспощадно гнало людей подальше от раскаленного асфальта, поближе к прохладной воде. Глотовцам в этом смысле крупно повезло. Широкая река неторопливо протекала рядом с городом, и большинство горожан, свободных от работы или иных способов добывания хлеба насущного, устремлялись на великолепный пляж, раскинувшийся на одном из пологих берегов.

Викинг, разумеется, не был исключением. Его, как и все живое, тянуло к воде. Но он не любил переполненного, словно троллейбус в час пик, пляжа, с вечно лузгающими семечки, шлепающими картами и звонко матерящимися отдыхающими. Глеба раздражала необходимость протискиваться между коровьими животами дебелых женщин и мужчин, почему-то обожающих торчать на мелководье по колено в воде, злило целеустремленное рвение спасателя, относящегося к каждому, пытающемуся заплыть за буек, как к злостному нарушителю государственной границы. К тому же плавал он не только ради удовольствия, а сочетал приятное с полезным. Боевая система берсерков включала в себя целый ряд специальных упражнений в воде, и проделывать их на глазах у нескольких сотен любопытных Викинг не имел ни права, ни желания.

Поэтому Глеб нашел для себя место примерно в полутора километрах выше по течению, безлюдное и по берегам поросшее кустарником. Здесь река делала весьма причудливый изгиб, надежно прикрывая его от постороннего взгляда. Тут Викинг обустроил на берегу место для занятий и летом появлялся, по крайней мере, через день.

Солнце стояло в зените, когда Викинг, сбросив с себя одежду, ринулся в воду. Он никогда не входил в нее постепенно, медленно привыкая к ее разяще контрастирующей с раскаленным воздухом прохладе, а с ходу нырял, проплывая под водой метров сорок, а то и больше, иногда выныривая чуть ли не на середине реки. На пляже подобные фокусы довели бы матроса-спасателя до белого каления.

Солнечные блики причудливо изгибались на поверхности воды в такт гонимой легким ветерком мелкой ряби. Преследуемая хищником, из воды выскочила крохотная рыбешка и с тихим шлепком вернулась в родную стихию. Глеб перевернулся на спину и, чуть шевеля руками, чтобы удержаться на поверхности, поплыл по течению.

Рев мотора громом прокатился над сонной водой. Викинг моментально развернулся. Из-за поворота вылетел катер и на всей скорости устремился к нему. Вода мириадами брызг отлетала от его серебристых крыльев, острый нос походил на лезвие гильотины. Он был задран вверх, и потому людей в катере Викинг не видел. Смертоносное средство предвижение приближалось с убийственной скоростью. Тридцать метров, двадцать, десять. Викинг набрал в легкие воздух и нырнул. Через секунду тяжелая туша катера накрыла покинутое им место, проутюжила всей своей массой, прорезала бешено вращающимся винтом.

Но опоздали ребята. Викинг вынырнул в хорошо знакомом месте, под склонившейся над водой ивой. В ее изгибающихся в воде корнях он когда-то шутки ради ловил руками мелкую рыбу, а теперь из-под свисающих ветвей следил за неведомо откуда взявшимися убийцами. Тех было трое. Заглушив мотор, они пристально вглядывались в воду. Сначала, надо думать, высматривали кровавое пятно, клочья изрубленного человеческого мяса, на худой конец снятый лопастями скальп. Ничего этого не было. Тогда троица стала пристально всматриваться да прислушиваться, надеясь заметить плывущего человека или хотя бы уловить плеск воды.

А Викинг в своем укрытии пытался ответить на вопрос: как же они, находясь за поворотом, сумели так ловко подгадать момент, когда он не только плыл на спине, но и не мог их видеть? Вывод напрашивался один: есть четвертый, направляющий их действия. Викинг смотрел на дрейфующий по воде катер и размышлял о том, как же ему выбраться из этой передряги. И вдруг… В мощном порыве, еще толком не осознав, что же он делает, Викинг бросился навстречу своим врагам. Какое-то неведомое чувство подсказало ему, куда и с какой скоростью надо плыть, чтобы вынырнуть под задранным носом катера. Отдышавшись, он заплыл сбоку и, ухватившись за борт катера, резко взметнул свое тело вверх, поинтересовавшись:

— Вы не меня ищете?

Урки не отличались сообразительностью, а их поведение полностью соответствовало реакции хищного зверя, выслеживающего добычу — немедленно схватить. Все трое, не сговариваясь, дернулись в сторону Викинга. Именно этого он и добивался. По инерции опускаясь вниз, он всем телом навалился на край катера. Судно сильно качнулось, урки кубарем покатились на борт. Энергичные усилия одного человека и пассивная масса еще троих сделали свое дело. Катер перевернулся со всей скоростью, на которую только был способен. Воспользовавшись минутным замешательством врагов, Викинг ухватил одного из них за голову и с силой несколько раз ударил о ребристый металлический борт. А когда отпустил, тот, потеряв сознание, стал медленно уходить на дно. Двое других продолжали барахтаться у катера. Один, похоже, совсем неважно плавал, а второй то ли боялся спасаться в одиночку, то ли не решался бросить кореша. Нырнув, Викинг схватил его за ноги и утащил на глубину. Там, перевернувшись в воде, он принялся месить уголовника ногами в пах. После первого же удара тот от дикой боли открыл рот, инстинктивно пытаясь хватануть ртом живительный воздух, а набрал полные легкие воды. Прикончить его после этого не составляло особого труда.

Оказавшись на поверхности, Викинг заметил, что последний уцелевший уголовник неумело, какими-то кургузыми гребками еле-еле, плыл к берегу. Викинг в два счета догнал его и, ухватив за загривок, опустил лицо глубоко в воду. Урка пытался отбиваться, нелепо дергал руками, лягался, но попасть так и не смог. Через минуту он перестал дергаться, еще через две Викинг его отпустил.

И все это время Глеб по возможности следил за берегом. Он все ждал, что оттуда прогремит выстрел, и надеялся прикрыться от него своим соперником. Но все было тихо, да и чувства не подавали ни малейших сигналов опасности. И тогда Викинг решился. Он выбрался из воды и, постоянно оглядываясь по сторонам, принялся искать четвертого сообщника. Места были Глебу прекрасно знакомы, он мог рассчитывать застать врага врасплох, но поиски ничего не дали.

Под конец Викинг поднялся на вершину небольшого холмика, возвышающегося над берегом, и сразу понял, что совсем недавно здесь лежал человек. И он не собирался стрелять, хотя, наверняка, занял эту позицию до прихода Глеба и следил за каждым его шагом. Человек только направлял действия своих приятелей. Вот почему Викинг не ощущал с этой стороны опасности. Но почему этот тип не попытался стрелять, когда жестоко расправлялись с его дружками? Видимо, по сотовому телефону связался со своими хозяевами, и те дали отбой. То ли посчитали, что не стоит и пытаться, то ли не хотели, чтобы тело Викинга было найдено вместе с трупами известных органам уголовников. Глеб быстро оделся и пошел прочь. Теперь он точно знал, что на него началась охота.

Перстень стоял в оранжерее, вдыхая необычный аромат. Это была странная оранжерея, и растения в ней произрастали удивительные, нетипичные, можно сказать, выродки растительного царства. А все началось два года тому назад, когда крупнейшая европейская компания данного профиля «Марстон экзотикс» получила из России заказ на поставку большой партии своей продукции. Перстень об этом случайно узнал и, смеха ради, заказал на свою долю двадцать экземпляров. Еще бы: впервые в России самые разнообразные растения-убийцы. Конечно, убийцы — это слишком громко сказано, но все же забавно иногда посмотреть, до каких извращений доходит природа в своем стремлении создать как можно больше видов живых существ.

Растения из коллекции Перстня — одни невзрачные, другие с яркими, пышными цветами — при выполнении основных требований по содержанию активно расправлялись со всем жужжащим и ползающим, развлекая Илью Самойловича и приводя в восторг редких гостей. Делали они это хоть и похоже, но не одинаково. Роскошная кувшинка выделяла нектар, запах которого чувствовали даже люди. На насекомых же он действовал, как сметана на кота. Аж спотыкаясь, они лезли в кувшинку, которая немедленно захлопывалась и начинала переваривать свою жертву. Сходным образом действовала и венерина мухоловка, только в отличие от кувшинки у нее на листьях были чувствительные отростки-волоски, так что вначале пойманная муха походила на посаженного за решетку арестанта. Жирянка злодействовала совершенно иначе. У нее на поверхности листа вырабатывалось клейкое вещество, и стоило насекомому попасть туда хоть одной лапкой, как оно начинало бестолково биться и влипало целиком и полностью. Но надежнее всех из-за своих маленьких размеров действовала росянка. Стоило насекомому приклеиться к выделяемому ею липкому соку, как тут же вокруг него начинало смыкаться растение.

Странное дело — раньше Перстень заходил в оранжерею от случая к случаю, а после похорон сына стал появляться здесь ежедневно и часами бродил или сидел на жестком стуле, находя в этих необычных цветах какое-то странное утешение. Дома он почти не бывал, поскольку там каждая вещь напоминала о Михаиле. К тому же как-то так выходило, что пытаясь утешать друг друга, они с женой только еще больше растравливали себе душу. А тесть одним своим видом доводил Перстня чуть ли не до сумасшествия. Как он смеет жить, трухлявый пень, когда его внук, такой молодой, уже мертв. Поэтому Илья Самойлович и предпочитал жить в коттедже, где воспоминания становились не так тягостны и всегда рядом новые друзья — растения-убийцы.

Делами он тоже почти перестал заниматься. Не срабатывала веками проверенная формула «работа отвлекает от тягостных мыслей». Стоило Перстню заняться делами, как тут же возникали одни и те же мрачные вопросы: зачем это надо?.. для кого старается?.. кому достанутся плоды его труда?

И уже совсем странное произошло во время разгрузки в арсенале «консервов». Перстню было не управиться с тяжеленными ящиками, в которые упаковали товар, и ему выделили напарника. Молодой парень либо был слишком глуп, либо свято верил в загробную жизнь. С удивлением и восхищением рассмотрев расставленное повсюду оружие, он принялся носить тяжеленную тару, весело насвистывая при этом. А Перстню вдруг стало до боли жаль его, такого молодого, полного сил и оптимизма. Он бы мог прожить еще черт знает сколько лет, но, оказавшись опасным свидетелем, вряд ли дотянет до сегодняшнего вечера. И не было в том никакой вины парня. Просто срочно потребовалось спрятать «товар», а юнец оказался первой «шестеркой», попавшей под руку. Перстню вдруг страстно захотелось спасти парня, увести его подальше от рокового выстрела, на какое-то время он даже отождествил его с погибшим сыном. Но когда волна эмоций схлынула, Илья Семенович с необычайной ясностью понял, что Михаил мертв, тут же потерял всякий интерес к дальнейшей судьбе парня, и снова все его существо заполнило только одно желание — отомстить, причем, как можно скорее.

Но самому Перстню было не справиться, а Долгорукий обещал помочь только тогда, когда Илья Самойлович сумеет заслужить право на месть. Оставалась единственная возможность ускорить дело — уступить москвичам арсенал и полностью устраниться от участия в их делах. Что он при этом теряет? Деньги? Но уже имеющихся с лихвой хватит на то, чтобы безбедно прожить остаток дней. А если потом объявятся наследники, то Илья Самойлович будет даже рад, что каким-то малознакомым личностям, погнавшимся за жирным куском, на деле достается пшик. Что еще? Власть, авторитет? Чепуха. Недаром большинство великих авантюристов, дорвавшихся до самых вершин, тот же Наполеон к примеру, стремились сделать свою власть наследственной. Без этого она, особенно на старости лет, не так сладка.

Но, распрощавшись с арсеналом, не превратится ли он, подобно тому парню, в ненужного свидетеля? Да, превратится, но предварительно подстраховавшись, он сделает так, что мертвый будет в тысячу раз опаснее, чем живой.

Однако прежде чем расставаться с арсеналом, Перстень решил прояснить одно настораживающее его обстоятельство. Почему Долгорукий назвал убийцей сына Седого? Ведь у Ильи Самойловича с паханом были ровные отношения. Может, москвич назвал его имя, опасаясь, что с Жерехом Перстень решит покончить сам? Или Седой чем-то сильно не угодил Долгорукому, и он решил убрать пахана, заодно утолив жажду мести Перстня? Но почему тогда москвич не торопит с разборками? Неужели и в самом деле Седой?

И Перстень задумал разобраться в этом деле. Точнее, как говорят урки, взять пахана на понт. Тем более, что имелся отличный повод. Последующие события как-то отодвинули в тень нападение на арсенал, но ведь сам по себе это был факт из ряда вон выходящий, и, несмотря ни на что, данный вопрос следовало прояснить. Улучив момент, Перстень лично нагрянул к Седому:

— Хотелось бы знать, с чего это твои люди полезли с пушками на мою собственность?

Седой аж опешил от такой наглости. Хоть и находящееся под опекой, но по уголовной табели о рангах существо невысокого чина осмеливается предъявлять претензии вору в законе. Да и не известно, нужен ли еще Перстень своим покровителям. Но Илья Самойлович отлично знал, на что идет, заранее все просчитал и предупредил вспышку ярости пахана небрежно замаскированной угрозой:

— Ты невольно не только меня, но и таких людей затронул, что, если они об этом узнают, мне не сдобровать, а тебе и подавно. Так что лучше нам самим разобраться и в случае чего доложить: мол, все улажено, инцидент исчерпан, виновные наказаны. И не вздумай лгать — только хуже будет… Так в чем там дело?

Если бы у Седого было время на обдумывание, он бы в конце концов сообразил, как ему выйти сухим из воды — свалить все на Жереха, ненавидящего, как всем известно, бывшего антиквара. Но Перстень наседал с такой непоколебимой уверенностью, что Седой буквально физически ощутил присутствие за его спиной мощных сил. И пахан не выдержал, раскололся, сказал хоть и не всю правду, но большую ее часть:

— Мы за гадом одним охотились, который замочил наших кентов, ну, ты же слыхал об этом. И кто-то из «шестерок» сказал, будто видел, что он на твоем полигоне залег. Я, конечно, послал ребят. А как их встретили — сам знаешь.

— Ну а что с «шестеркой» той?

— Наказали, — сказал Седой, дав понять, что на разговор с главным свидетелем рассчитывать уже не приходится.

Именно этого Перстень и ожидал. Значит, врет пахан, не говорит о том, зачем ему понадобилось штурмовать арсенал. Ну и черт с ним. Главное — Седой признал сам факт нападения. А раз он осмелился замахнуться на арсенал, значит, вполне мог и убить сына. Но почему? Ведь они с Седым никогда не враждовали. Что толкнуло пахана на такие неожиданные действия?

Перстень всегда и во всем любил докапываться до сути, и теперь, вновь погрузившись в бурную деятельность, не изменил этой старой привычке. Информации о событиях в жизни преступной общины города у него хватало, а тут еще и Седой невольно помог, сообщив о некоем типе, устроившем планомерное избиение уголовников. Похоже, это и было ключом к разгадке. Перстень мысленно восстановил ход событий. Сначала две группировки уголовников едва не схлестываются между собой, затем лихорадочно начинают искать какого-то милиционера. То есть кто-то очень умело подставляет паханам ложные мишени. Так почему бы не предположить, что очередной такой мишенью был выбран он?

Доводы казались весьма логичными. И хотя у Перстня оставались некоторые сомнения, в данной ситуации он предпочитал, чтобы пострадало сколько угодно невинных людей, лишь бы не ушел от возмездия ни один виноватый. Так список будущих жертв пополнился еще одним, пока неизвестным, человеком. Впрочем, в данной ситуации Илья Самойлович не возражал, если с анонимом разберется Седой. Если успеет, конечно. Все-таки пахану неизвестный причинил куда больше неприятностей.

В тот же день Перстень дал знать в Москву, что готов передать арсенал, если будут выполнены некоторые его условия. Ответ пришел незамедлительно: в Глотов спешно вылетел человек для ведения переговоров.

Прибывшего Илья Самойлович видел впервые в жизни. Видимо, и в Москве происходили серьезные перемены.

— Макс, — представился посланник, чей возраст не предполагал частое использование отчества.

— Илья Самойлович, — из вежливости ответил Перстень — ведь приезжему это наверняка было известно.

— Имеем ли мы право сами выбирать способ ликвидации или должны во всем подчиняться вашему желанию? — поинтересовался Макс, выслушав условия Перстня.

— Что конкретно имеется в виду? — потребовал уточнить Илья Самойлович.

— Конкретно я имею в виду Седого. У нас возникнут серьезные трудности, если вы захотите собственноручно отправить его на тот свет.

«Плевать я хотел на ваши трудности!» — едва не воскликнул Перстень, но в то же мгновение понял — если он лично расправится с Седым, об этом, как ни скрывай, обязательно узнают уголовники, и тогда…

— Ладно, пахана — на ваше усмотрение, — как бы уступил он. — Но непосредственных исполнителей, всю эту шушеру, уж будьте так добры: найдите способ живьем передать моим людям.

— Без проблем, — заверил Макс и как бы между прочим поинтересовался. — А что это за слухи, будто вы заминировали арсенал.

— Это не слухи. Каждый, кто попытается вломиться в него силой, будет сильно удивлен. Если успеет, конечно.

— Нам такие предосторожности кажутся чрезмерными.

— Не забывайте: пока хозяин арсенала я, а вы обыкновенные арендаторы. Вот выполните мои условия — и делайте там что хотите. Хоть вообще откройте для свободного посещения.

Отрезав острым перочинным ножом придирчиво выбранный им прямой, как стрела, и длинный стебель орешника, Викинг слегка обстругал его и привязал к верхушке леску с пробковым поплавком, грузилом и крючком. Импровизированная удочка была готова. Викинг намотал леску вокруг удилища и двинулся к речке. Оставив удочку на берегу, он зашел по пояс в воду и после непродолжительных поисков достал со дна замшелую корягу. Ее осмотр Викинга явно не удовлетворил. Отбросив корягу в сторону, он подошел к обрывистому берегу, долго шарил рукой в мутной воде и наконец выдернул корень со множеством, словно щупальца у осьминога, отростков. Осмотрев свою добычу, Викинг облегченно вздохнул. На отростках повсюду виднелись домики, в которых укрывались от рыб личинки ручейников — излюбленное лакомство водной живности. Викинг наугад вскрыл несколько домиков. В двух из трех хозяева оказались дома. Викинг тщательно обобрал домики с корня и вылез на берег. Проблему наживки он решил, теперь можно и порыбачить. Викинг устроился под нависшим над водой деревом и закинул снасть в воду.

Всего несколько часов тому назад Глеб мучительно размышлял о том, что же ему делать. Викингу просто необходимо было попасть в город и в то же время ни в коем случае нельзя было этого делать. Ведь после неудавшегося покушения уголовники весь день будут настороже. Конечно, вряд ли они еще раз попытаются ликвидировать его, но зато не позволят проскользнуть незамеченным и будут пристально следить за каждым шагом. И тут Викинга посетила шальная мысль — а не нанести ли в таком случае удар первым. Убрать кого-нибудь из среднего звена — скажем, бригадира вымогателей или сутенера. Он знал, где найти пару-тройку из этих типов. Выждать до вечера и под покровом темноты… Но это было бы просто убийство ради убийства. Все эти фигуры легко заменимы, и утрата даже нескольких из них заметного вреда воровской общине не нанесет. Куда важнее незаметно добраться до собственной квартиры. Но как это сделать?

И тогда Викинг решил вообще в этот день не появляться в городе. Пусть урки думают, что он, испугавшись нападения, ударился в бега. Тем более, что ему было где укрыться. Имелось в лесу заветное местечко, где он неоднократно проводил выходные. Там в тайнике хранилось все, что требовалось непритязательному человеку для отдыха и тренировок, даже одеяло, тщательно упакованное в полиэтилен. От нынешнего дома Викинга туда было около десяти километров — полтора часа нормальной ходьбы.

Толстый пробковый поплавок, резко дернувшись, чуть ушел вниз, выскочил на поверхность и снова, теперь уже медленно, нехотя, упираясь, стал погружаться в воду. Легким движением руки Викинг подсек, вытащил на поверхность небольшую рыбку и аккуратно подтащил ее к берегу. На крючок попалась красноперка — очень красивая рыбка с интенсивно-красными плавниками. Такой самое место в аквариуме. Но Викинг в данный момент руководствовался чувствами поважнее эстетических. Он с утра ничего не ел, а вскоре ему могла понадобиться вся его сила. Он насадил добычу на кукан из раздвоенной ветки ивы и, поправив чуть тронутую красноперкой личинку ручейника, снова забросил удочку в воду.

Рыбалка хороша еще и тем, что можно, обеспечивая себя пропитанием, одновременно предаваться самым разным мыслям. Не отрывая взгляда от поплавка, Викинг, естественно, обдумывал ту ситуацию, в которой он оказался. Она не сулила ничего хорошего. Уголовники оставались еще слишком сильны и шансов уцелеть в открытой борьбе с ними было немного. К тому же Викинг, периодически думая о таком варианте, как-то не удосужился разработать конкретный план действий на этот случай. Но, возможно, этого и не требовалось. Инициатива перешла к уголовникам. Теперь какие, даже самые расчудесные, планы ни изобретай, любой из них может быть перечеркнут их ответным ходом. Думать надо на шаг, максимум — два, вперед. Остальное просто не имеет смысла.

На другом берегу речки послышались голоса. Викинг насторожился. Этот приток главной водной артерии Глотова не превышал в ширину двадцати пяти метров. Викинга можно было подстрелить с того берега даже из пистолета. Но тут у воды появилась парочка. Почти дети, лет четырнадцати, заметив Викинга, они поспешили скрыться в зарослях. Глеб посмотрел на кукан. Семь рыбешек — хватит, чтобы утолить голод. Жаль, конечно, что в тайнике не оказалось фольги, а то можно было запечь улов в углях. Ну что ж, придется довольствоваться тем, что есть.

Перекусив, Викинг постелил еловых веток и, укутавшись в одеяло, лег спать. Было еще довольно рано, но он собирался встать в два часа ночи.

Седой не верил своим ушам. Чтобы безоружный пловец смог не только уцелеть после внезапной атаки быстроходного катера, но и уничтожить весь его экипаж — такое не поддавалось никакому логическому объяснению. С таким же успехом можно представить, как шкодливый подросток сбивает из рогатки боевой вертолет. Седому вспомнились слова Угла о суперзасекреченном бойце, тайной операции. Теперь это предположение не казалось пахану таким уж бредом. Ну не мог обыкновенный человек, не прошедший многолетнюю разностороннюю подготовку, с одинаковой легкостью убивать голыми руками на земле и выходить сухим, точнее, живым и невредимым, из воды. Он уже знает, что раскрыт. Что же будет, если этот супермен, спасая свою жизнь, возьмет в руки какое-нибудь огнестрельное оружие. Да он запросто перестреляет всех боевиков Кучера и в придачу тех, кто еще осмелится стать ему поперек дороги.

Седой защелкал зажигалкой.

Нет, ерунда все это. Просто у него слишком разыгралось воображение. В насквозь коррумпированной государственной системе для богатого человека не может быть ничего тайного — только явное. А фантастические успехи их противника могут во многом объясняться элементарным везением. Конечно, и выдающихся бойцовских качеств у него не отнять, но все же. И Седой в упор спросил у Кучера:

— Говоришь, там был еще и четвертый, наблюдатель. Почему же он не спасал своих корешей?

— Так там же, в воде, торчал этот дьявол.

— А что, у твоего наблюдателя не было с собой оружия?

— А как же иначе? Мои без пушек на дело редко ходят.

— Так почему же он не стрелял, твою мать?! — взорвался Седой.

Кучер вздрогнул, затем сжался в комок, словно еж, насмерть перепуганный, но все еще готовый постоять за себя.

— Сам же приказал эта… как его… инсценировать несчастный случай.

— А если бы я приказал тебе нырнуть вниз головой в бассейн, а там в последний момент спустили бы воду, — все равно бы прыгнул?

— При чем тут бассейн?

— Да ни при чем. Соображать надо. Если уж такой верняк не прошел, его следовало кончать при первом удобном случае. Мог твой наблюдатель его замочить?

— Не знаю. Наверное, мог. Но я приказал ему уходить.

Седой разочарованно вздохнул. Конечно, хорошо иметь такого бесхитростного главу боевиков. Он вряд ли устроит за спиной какую-нибудь подлянку. Но уж больно прост. Фрол был не в пример хитрее. Он мог задумать и осуществить самую головоломную комбинацию. А этот, так и будет сдавать своих бойцов поодиночке и малыми группами белобрысому вурдалаку?

Не лучше ли взять руководство операцией в свои руки? К тому же ситуация складывается далеко неординарная. Возникла явная угроза благополучию всей группировки. Интересно, понимает ли это Кучер? Или думает, что раз враг обнаружен, уничтожить его не составит труда?

— Чем сейчас заняты твои люди? — как бы между прочим спросил пахан.

— Ищут его.

— Чтобы еще раз попытаться затолкать под грузовик?

— Нет. Просто, чтобы найти, — не понял иронии Кучер. «И никогда не поймет», — заметил про себя Седой и поэтому без всяких намеков и иносказаний скомандовал.

— Пусть все твои люди, у которых есть право на ношение оружия, постоянно держат его при себе. И те, у кого такого права нет, по возможности, тоже. Как только увидят этого гада, пусть мочат, не раздумывая.

— Значит, больше никаких несчастных случаев? — на всякий случай переспросил Кучер.

— Забудь об этом, — подтвердил Седой.

— Тогда у нас есть для него просто классный подарочек, — расплылся в улыбке главарь боевиков: оказывается, и ему не была чужда ирония.

Третий час ночи. Под напором ветра тревожно шумели вершины деревьев. Викинг аккуратно сложил одеяло и спрятал в тайник, куда еще вчера, засветло, были предусмотрительно уложены все остальные вещи. Больше его здесь ничто не задерживало. Быстренько сориентировавшись на местности, Викинг двинулся к дому.

Всякий человек, находящийся один в ночном лесу, невольно испытывает чувство страха. Кто больше, кто меньше. Страх этот чисто наследственный, вызванный генетической памятью о тех очень древних временах, когда наши предки часто становились добычей разных хищников. Днем да всем скопом доисторический человек еще как-то мог от них отбиться. Но ночью он оказывался совершенно беспомощным и, если не мог немедленно присоединиться к своим, укрывался в первом подвернувшемся убежище. Если, конечно, успевал это сделать.

Викинг почувствовал, как едва заметно перехватило дыхание, биение сердца слегка ускорилось, между лопатками будто кто-то провел холодной пятерней. Но длилось это всего несколько мгновений, после чего ушло навсегда. Теперь Глеба куда больше волновало то, как в таких условиях сохранить быстроту шага и не сломать при этом ноги.

К дому Викинг добрался благополучно и в им самим назначенное время — перед рассветом. В этот час при вынужденном бодрствовании человека особенно клонит ко сну. Если уголовники установили наблюдение за его квартирой, то предрассветное время лучше всего подходит, чтобы пробраться туда незаметно. Викинг припал к углу дома и несколько минут пристально осматривался по сторонам. Конечно, наблюдатели, если они есть, следят за его квартирой издали, ничем не выдавая своего присутствия, но если они его заметят, то могут засуетиться, совершить какой-нибудь необдуманный поступок и раскрыть себя.

Ничего подобного не произошло. Викинг по стеночке устремился к своему подъезду, находившемуся в самом центре дома. Невразумительный серый свет — предвестник восходящего на востоке солнца — начал решительно вытеснять ночную тьму, превращая смутные очертания предметов в ясные контуры. Викинг уже начал различать цвета, по крайней мере, самые насыщенные из них. Но в подъезде было по-прежнему темно. Бесшумно закрыв за собой входную дверь, он на всякий случай поднялся до самого верхнего этажа. Никто не ждал его ни у дверей квартиры, ни этажом выше, чтобы напасть сзади и прикончить выстрелом в спину.

Викингу это казалось странным. Неужели авторитеты при всей их осведомленности и связях почти во всех подразделениях милиции не смогли выяснить его адрес? Или уверены, что могут обойтись и без этого? Но в таком случае они, пусть частично, оставляют инициативу в его руках. Нет, не может быть. Викинг достал из кармана коробок, чиркнул спичкой.

Еще только начав войну с группировками, Викинг принял несколько мер по обеспечению собственной безопасности. Одна из них была стара, как дверь в человеческом жилище. Именно в дверном косяке Викинг спрятал тоненькую, под цвет двери щепочку, обнаружить которую вот так, сходу, человеку непосвященному было почти невозможно.

При свете горящей спички Викинг старательно осмотрел дверной косяк. Щепочки не было. Значит, напрасно он так плохо подумал о местных авторитетах. Все-таки были у него гости, были. Может, и сейчас есть. И нет ничего удивительного в том, что он не испытывает чувства опасности. Видно, дрыхнут ребятки без задних ног или болтают вполголоса о бабах или машинах, потому и не идут от них сигналы угрозы. Там они или нет, можно проверить только одним радикальным способом.

Викинг нарочито громко вставил ключ в замок, чуть приоткрыл дверь, одновременно укрывшись за каменной стенкой. Ничего: ни шума, ни суеты, а главное — ни малейшего ощущения опасности. Зачем же тогда они сюда приходили? Ради того, чтобы посмотреть, как он живет? Абсурд. Но в квартире наверняка никого нет. Что же задумали уголовники? Викинг стал пристально вглядываться в просвет между косяком и приоткрытой дверью. Логика подсказывала, что неприятности должны ждать его у самого порога. Уголовники вряд ли ожидали, что их появление Викинг установит, еще не заходя в дом, но вполне могли допустить, что как-то наследят в квартире. Поэтому и должны установить сюрприз, который сработает до того, как хозяин успеет насторожиться.

Так и есть. С большим трудом Викинг разглядел свисающую леску, одним концом наверняка привязанную к внутренней дверной ручке. Если дверь раскрыть пошире, леска натянется, как струна. А потом? К чему привязан ее второй конец? Викинг чиркнул спичкой и осторожно пережег леску. Затем внимательно все осмотрел в поисках других ловушек и, ничего не обнаружив, медленно открыл дверь. Картина, открывшаяся перед ним, потрясала до глубины души. Один конец лески действительно крепился к дверной ручке. А вот второй… Несколькими надежными узлами он был привязан к чеке «лимонки», прижатой к полу тяжелой хрустальной вазой. Замечательное приспособление для сведения счетов с недругами. Широко распахивая дверь своего дома, человек собственноручно срывает чеку и приводит смертоносный механизм в действие. А имеющиеся после этого несколько секунд до взрыва он использует для того только, чтобы превратить себя в идеальнейшую для поражения мишень — захлопывает дверь и замирает в непосредственной близости от гранаты.

О гранатах Викинг имел очень смутное представление — не было их ни в эпоху походов викингов, ни в его семье. Только на двухмесячных военных сборах, которые благодаря наличию в институте военной кафедры заменили ему службу в армии, показывали издали, так и не дав потрогать руками. Викинг завернул опасную игрушку в газету и сунул в коробку из-под электронного будильника. Граната из орудия убийства превратилась в подводящий под статью предмет, если в дом вдруг нагрянут с обыском, и ее требовалось немедленно унести отсюда, как и некоторые другие вещи.

Викинг заглянул в кухню и в ванну, зашел в комнату. Никаких следов присутствия посторонних. Соображали урки, что после взрыва сюда прискачет целая толпа сыскарей, не хотели давать им лишних зацепок. Викинг достал ящик со свои оружием. Его количество несколько поубавилось — неизбежные издержки ликвидации авторитетов. Теперь приходилось все уносить и как можно скорее. Викинг приподнялся, чтобы сходить за сумкой, но тут раздался шум въезжающей во двор машины. До предела обостренные чувства Викинга очень живо отреагировали на это обыденное явление. Бросив ящик, он припал к окну.

Находившиеся в автомобиле люди и в самом деле повели себя подозрительно. Легковушку загнали на площадку для машин, но поставили ее так, чтобы было удобно наблюдать за подъездом Викинга. И потом — ни один человек из нее не вышел. Нехорошо улыбнувшись, Глеб выбрал из кучи холодной стали кастет и вышел из квартиры. Здесь он, как ни странно, стал не спускаться, а подниматься вверх.

Этот маневр тоже был продуман заранее, а замок чердачного люка в следующем подъезде предусмотрительно перепилен и схвачен универсальным клеем. С виду целый замок, но если хорошо рвануть… Замка на люке в подъезде Викинга, похоже, не было никогда.

Тихо выскользнув из соседнего подъезда, Викинг окольными путями подобрался к нехорошей машине с другой стороны. Еще в подъезде он проследил за двумя седоками легковушки и убедился — это по его душу. В какой-то момент из подъезда, где жил Викинг, вышел человек, и один из сидевших в машине непроизвольно потащил руку из кармана. В ней блеснул пистолет. Если бы не хранившееся в доме железо, Викинг оставил бы убийц в покое. Но сейчас требовалось расчистить путь.

Приехавшие вели себя довольно беспечно. Похоже, до них еще не дошли слухи о новом подвиге Викинга, теперь уже не на суше, а на воде. А установленная в прихожей граната вселяла твердую уверенность, что на этот раз должно обойтись без стрельбы.

Без стрельбы и обошлось. Улучив момент, когда оба приехавших уставились в противоположную сторону, Викинг бросился к машине, распахнул дверцу и заехал повернувшемуся стрелку в лоб. Тот закатил поросячьи глазки и откинулся назад. Сидевший спереди водитель оказался в очень неудобном положении — спиной к Викингу. Схватив его железной рукой за шею, Глеб грозно скомандовал:

— Руки на баранку. Одно лишнее движение — и ты покойник.

Уголовник беспрекословно повиновался. Викинг, продумавший все дальнейшие ходы, приказал:

— Поехали. Только не гони и слушай меня внимательно.

Мимоходом он обыскал стрелка, но не нашел ничего, кроме очередной бумажки, дающей право на ношение оружия.

— Сколько же вас развелось, оруженосцев. Скоро по численности перегоните всю нашу армию. — И, помахав листочком перед носом водителя, поинтересовался. — Слышь, а у тебя такая бумажка есть?

Человек за рулем отрицательно качнул головой.

— Жаль, — немного странно отреагировал на это Викинг.

При этом он не забывал давать четкие указания. Машина, прошелестев по шоссе и попетляв по лесной дороге, остановилась у небольшого озерца с топкими берегами. Викинг, завладев пистолетом, вместе с водителем вышел из машины и приказал тому открыть багажник. Там, к огромной радости Глеба, среди прочего барахла оказался и аккумулятор.

— Хочешь жить — делай, что я скажу, — заявил он водителю. — Нож есть?

Человек нырнул в машину и приволок нож с узким длинным лезвием, благоразумно не попытавшись им воспользоваться. Словно понимал, что ему умышленно дается такой шанс. Викинг, распахнув дверцу, вывалил из салона стрелка.

— Кончай его.

Водила отдернул руку с ножом.

— И ты туда же напрашиваешься? — дуло пистолета повернулось в сторону отказника.

Водитель нагнулся над телом, долго собирался с духом и, наконец, решившись, вонзил нож в сердце приятеля.

— Так и оставь. А это, — Викинг ногой подтолкнул аккумулятор к трупу, — привяжи к нему понадежнее.

Ухватив тело стрелка за руки и за ноги, они раскачали его и зашвырнули в озерцо. Когда труп ушел на дно, Викинг сбил с ног парня и ткнул носом в землю.

— Не убивай. Ты же обещал! — отчаянно заверещал тот.

— Я и не собираюсь, — заверил его Викинг. — Ну-ка правую руку — в сторону, и лежи смирно.

Уголовник повиновался и уже через секунду вопил от нестерпимой боли. Коротким ударом ноги Викинг сломал ему руку в локтевом суставе.

— А ты думал, я и дальше позволю тебе разбойничать? Ищи дурных. И запомни: еще раз у меня на пути встанешь, я тебе не руку — шею сломаю, — втолковывал урке Викинг, умело накладывая шину на им же нанесенное увечье.

Он оставил водителя в машине на дороге неподалеку от своего дома, на прощание лишив его сознания.

— Чтоб не вздумал со злости на этой тачке за мной по дворам гоняться, — пояснил он свое решение.

Дома Глеб собрал сумку и уже хотел уходить, когда зазвонил телефон. После некоторых колебаний он снял трубку.

— Глеб, ты жив? Слава богу. Немедленно приезжай! — раздался взволнованный голос матери.

Задолго до того, как Викинг разделался с явившимися по его душу уголовниками, Крест положил перед Седым лист бумаги, чуть больше чем наполовину заполненный печатным текстом. Пахан немедленно принялся за чтение.

— Так, Полесов Глеб Владимирович, родился… учился… закончил… поступил… красный диплом… принят на работу. Мать, отец. Кстати, почему здесь указано, что проживает вместе с родителями, а вычислили его совсем в другом месте. У подруги, что ли?

— Нет, там его дед жил. Совсем старик. Вот они и поменялись с ним. Кстати, совсем недавно.

— Вроде на этой бумажке вся его биография. Одно неясно — где же он убивать научился?

— Черт его знает. Вроде все время на виду был.

— Мистика какая-то. Самый обычный человек. Почти гнилой интеллигент. А вытворяет такое — никакому Ван Дамму не снилось.

— Да будь он хоть самим терминатором — нашим ребятам главное его на мушку взять.

— Э, не скажи, — возразил Седой. — Как только до них дойдет слух о последнем подвиге этого самоучки, они не то что на пистолетный, на пушечный выстрел к нему подойти не осмелятся… Мало того, что Кучер этого не понимает, так и ты туда же.

— Они же знают, что он орудует только голыми руками. К тому же даже самый плохой стрелок может убить величайшего рукопашника.

Седой ответил не сразу. Он выдержал паузу, с сожалением глядя на Креста, и только потом стал поучать его, как школьника.

— Раньше этот… Глеб Владимирович кого боялся? Не нас — ментов. Нас он презирал и мочил открыто. А менты его тормознуть могли и срок впаять за ношение. Теперь мы для него куда страшнее ментов стали. Те только посадить могут, а мы — кончить. Думаю, он при такой крайности вполне за пушку схватиться может.

— Так у него нет ее, пушки-то, — опрометчиво возразил Крест.

— Подумаешь, делов. Нашего же человека замочит и пушку возьмет. Я тебе вот что скажу. Бабы постоянной у него, похоже, нет. Это плохо. Зато имеются отец с матерью. Что для нашего дела еще лучше бабы. Ты подошли парочку человек понадежнее. Которые его стариков в укромное место оттарабанят. Может, любящий сын пожертвует собой ради родителей. Да, и пусть для начала потолкуют с его предками. Вдруг расколются, где их пацан кантуется. А то ведь, знаешь, он после того, как троих наших на дно пустил, в городе не появлялся. Может, залег где поблизости или в бега пустился.

— Сделаем, — пообещал Крест. — Без вопросов.

Родители Глеба и не подозревали, какая над ними нависла опасность. Мать на кухне плеснула на разогретую сковородку жир и он издал звук, напоминающий шипение нескольких десятков одновременно потревоженных гадюк. У отца очень не вовремя разошелся по шву ботинок и он торопливо сшивал его сапожной иглой, постоянно укалывая себе пальцы и потому громко ругаясь цензурными словами, но с типично матерными интонациями. Старика в своей, бывшей глебовой, комнате вдруг охватило непонятное беспокойство. Он даже встревоженно посмотрел на настенные часы — не остановились ли?

Входная дверь распахнулась совершенно неожиданно. Из-за стоявшего в квартире шума никто не услышал царапанья отмычки по замку. Да и Крест расстарался, в придачу к двум боевикам направил на дело лучшего специалиста по вскрыванию дверей — чтобы лишний шум не привлек внимания соседей. Трое в масках ввалились в прихожую. Один ринулся прямо по коридору на кухню, двое — по комнатам. Первой налетчика увидела мать. Она открыла рот, чтобы закричать от страха, но тот опередил ее, пригрозив:

— Не ори, пристрелю.

Говорят, человек, сильно испугавшись, кричит непроизвольно — это, мол, неконтролируемая реакция. Но мать послушно захлопнула рот и под дулом пистолета побрела в большую из двух комнат. Другой налетчик тащил за шиворот старика, ее отца. В комнате уже сидел под прицелом бледный от страха отец. Он все еще держал в руке ботинок, а вот большую иглу, видимо, по приказу налетчика, бросил на пол. Бандиты выставили в центре комнаты три стула, после чего один из них приказал матери:

— Пошли. Нам нужна длинная и прочная веревка.

Никуда ходить не понадобилось. Мать достала из тумбочки бельевой шнур. Тут же ее и отца усадили на стулья и умело связали по рукам и ногам. Старика в последний момент решили не трогать.

— Дохлый он какой-то. Того и гляди коньки отбросит, — сказал один из них и приказал старику. — Ты, старый, смотри. Сиди здесь и не рыпайся.

Мать невольно посмотрела на своего отца. Действительно, он весь скособочился, сгорбился, а руки дрожали, как у пьяницы после недельного воздержания от спиртного. Странно: ведь всего час тому назад он выглядел молодцом. Что поделать, годы берут свое.

— Так, — прервал ее размышления один из бандитов. — Сейчас мы будем вас спрашивать, а вы будете отвечать. А если вы не будете отвечать, мы вас будем пытать. После чего опять спрашивать. Так что отвечать все равно придется. До вас дошло?

До отца дошло, но как-то неправильно. Он резко дернулся, попытавшись вырваться из пут, и тут же получил по шее:

— Тихо сидеть, старый козел.

— Молодец, Косой, пусть не рыпаются, — одобрительно заявил среднего роста плотный тип, похоже, главный в этой компании.

Он прошелся перед связанными, словно выбирая с кого начать, и, наконец, спросил обоих:

— Где ваш щенок?

Родители промолчали. Уголовник остановился, посмотрел на них и уже злее, с явной угрозой повторил вопрос.

— Не знаем, — наконец выговорила мать, а отец пробурчал нечто невнятное, типа «не ваше собачье дело».

— Ах, не знаете. Это нормально. Вначале все так говорят. Но мы — ребята любознательные. То, что нам надо, все равно выясним. — Он вдруг качнулся вперед и залепил матери оглушительную пощечину. — Будь ты помоложе, сука, мы бы тебя драли во все дырки на глазах твоего муженька, пока бы он не раскололся. Но противно связываться с такой старой вешалкой. Придется действовать…

Тут уголовник прервал свою лекцию, потому что отец, возмущенный его выходкой, снова попытался освободиться от веревок. Урка повернулся к нему, демонстративно перед его носом сжал руку в кулак и нарочито медленно замахнулся.

— Нет, так никакого кайфа, — неожиданно сообщил он. — Слышь, Косой, развяжи-ка его.

Как только отец почувствовал свободу, он сам рванулся вперед, навстречу неприятностям. Уголовник встретил его натренированным ударом в живот, подождал, пока жертва придет в себя и начнет выпрямляться, после чего прямым ударом вонзил кулак отцу в нос.

— Володя! — испуганно вскрикнула мать.

— Тебе же было сказано не орать, сука, — уголовник снова хлестанул ее по лицу, после чего с нескрываемым наслаждением заехал ногой в пах беспомощному отцу. Тот резко дернулся, словно от удара электрического тока, и опустился на четвереньки.

— Это так, даже не разминка, — сообщил бандит. — Так где же ваш сын?

— Не знаем, мы и в самом деле не знаем! — мать говорила совершенно искренне, но уголовник не поверил.

— У вас в доме есть паяльник? — цинично спросил он у все еще не пришедшего в себя от боли отца.

— Нет у нас никаких паяльников! — моментально отреагировала мать, вдоволь начитавшаяся газетных статей о методах работы уголовного «гестапо».

— Нет — и не надо. Без него обойдемся. Эй, Косой, поищи инструмент. Пилочку там, гвозди, молоток. Утюжок можешь прихватить. Да ты ж знаешь, не мне тебя учить.

Косой вышел из комнаты. Главарь в очередной раз пнул ногой попытавшегося встать отца и сказал, вроде бы в пустоту:

— Бабы — они твари выносливые. Их хоть на куски режь, не захотят — не расколются. Так мы мужика твоего в оборотку возьмем. Это верняк. Либо он своих мучений не выдержит, либо ты — его.

В это время в комнату вернулся Косой, притащив кучу вещей, как оказалось, нужных не только в хозяйстве. Главарь зацепил взглядом сжавшегося на диване старика. Тут ему в голову пришла еще одна замечательная идея:

— Он тебе кем приходится? — спросил уголовник у матери.

— Отец это мой, — ответила она.

— Слышь, старый пердун, — тронул уголовник старика за плечо. Может ты знаешь, где твой внучара ошивается. Колись давай, не то мы зятя кишками твоей дочки удавим.

Косой по-лошадиному заржал. Стоявший в углу третий брезгливо дернул плечами. Он был виртуозом тонких, изощренных краж и не одобрял грубой работы.

Старик едва заметно шевельнул рукой. И тут с главарем что-то произошло. Ноги у него вдруг подкосились, и он рухнул на пол. А дед, мгновенно избавившись от своей пришибленности и скособоченности, лихо бросился на Косого, блокировал его размашистый удар и ткнул сложенными лодочкой пальцами в горло. Тот, превозмогая боль, все же протолкнул руку в карман, к неосмотрительно сунутому туда пистолету, но старик оказался проворнее. Он выхватил из кучи принесенных Косым предметов большой кухонный нож и умело всадил его между ребер прямо уголовнику в сердце.

В течение этих нескольких страшных секунд взломщик стоял, не шелохнувшись. И только когда старик с усилием выдернул нож из тела Косого, бросился вон из квартиры. Но дверь была закрыта, бандит успел только отщелкнуть замок, на остальное времени не хватило. Старик быстро пресек попытку сопротивления и одним взмахом распорол взломщику горло.

Дед хотел вернуться в комнату, разобраться с главарем, как вдруг услышал предупреждающий возглас:

— Отец, берегись!

А вслед за этим жесткое безапелляционное требование:

— Бросай оружие, старый козел, и вали сюда, иначе я им мозги вышибу.

— Западных боевиков насмотрелся, кретин, — голос деда звучал по-стариковски сипловато, но был не менее тверд и решителен. — Так здесь тебе не кино. Попробуй хоть пальцем их тронуть — и ты труп.

— Я их сейчас кончу, понял? И ничего ты мне не сделаешь.

— Сделаю, сделаю… Послушай лучше, что я скажу. Ты сейчас же положишь оружие и уберешься отсюда. Даю слово: я тебя трогать не буду, пропущу беспрепятственно. Это твой единственный шанс сохранить жизнь.

— Врешь ты все. Если я пушку брошу, ты меня сам пришьешь или ментам сдашь.

— Стар я, парень. Скоро перед Богом ответ держать. Так зачем мне лишний грех брать на душу?

Удивительно, но упоминание о Боге стало для главаря решающим аргументом.

— Ладно, добазарились, — сообщил он и вскоре вышел в коридор с демонстративно поднятыми руками.

Старик посторонился, давая ему пройти, но бандит замер, уставившись на зажатый в руке кухонный нож.

— Так ты на понт меня взял, старый козел!

Главарь был уверен, что старик успел завладеть оружием Косого. Если б он знал, что тот практически безоружен! Впрочем, и сейчас еще ничего не потеряно. Бандит не стал тратить времени на пустые угрозы — понимал, что со стариком надо покончить прежде, чем там, в комнате, оставленный не связанным отец придет в себя и схватится за пистолет. Рассчитывая исключительно на свою реакцию, главарь нанес стремительный боковой удар. Старик, неожиданно резво прогнувшись, одновременно выкинул вперед руку, вогнав нож в живот противника и, выпрямляясь, с удивительной для человека таких лет силой, протащил нож вверх и немного наискосок до самых ребер. Бандит скорчился на полу. Тело его сотрясалось не то от боли, не то в агонии. Дед критически осмотрел дело своих рук и с сожалением констатировал:

— Придется звать милицию.

Когда освобожденная от веревок мать пила одно за другим валерьянку, корвалол и еще какую-то гадость, да и отец тоже отхлебнул изрядную дозу успокоительного, правда, имеющего с лекарственными настойками только то общее, что и оно было на спирту, нагрянули сыщики. Осмотрев покойников, милиционеры подступили к Полесовым с требованием объяснить, где тот умелец, который так грамотно прирезал трех матерых уголовников. В авторство деда они категорически отказывались верить до тех пор, пока старик, обидевшись, не заявил:

— Хотите, покажу?.. — явно предлагая сомневающимся выступить в роли подопытных кроликов. Милиционеры от такой чести отказались, заявив, что они ему верят, после чего сняли отпечатки пальцев с ножа и у старика. Затем главный из сыщиков, одетый, как это повелось у них в последнее время, в штатское, попытался допросить отца с матерью, но и тут решительно вмешался дед:

— Вы что, не видите, они в шоке. Спрашивайте у меня. Я побольше ихнего и видел и слышал.

Обалдевший от такого напора мент немедленно согласился и даже уважительно добавил:

— Да вы, дедуля, орел. Небось, в войну диверсантом были.

— Да я и сейчас не имею права рассказывать, чем тогда занимался, — заявил старик. Пораженный таким ответом сыщик долго молчал, прежде чем решился задать свой вопрос:

— Скажите, а почему они полезли именно в вашу квартиру?

— Откуда я знаю? Это уж вы разбирайтесь… А может, адрес перепутали?

— Попробуй разберись, если вы ни одного в живых не оставили. Что же касается адреса, то насколько я могу судить вон по тому типу, — мент указал на тело взломщика, — они таких ошибок даже малолетками не совершали. Может, ваша дочь или зять оказались свидетелями чего-то важного?

— Если что-то вспомнят, мы вам сообщим, — вновь пресек старик попытку милиционера допросить родителей Глеба.

И, видно, было в нем нечто такое, что заставило сыщика отказаться от правила: при первом же удобном случае выжимать из свидетелей все, что они знают.

Как только милиция уехала, мать тут же бросилась к телефону.

— Не надо. Его нет дома, — уверенно сказал старик.

И был неправ.

Викинг не спеша положил трубку. Что ж, раз мать требует, надо ехать. Но это не значит, что прямо сейчас лететь сломя голову. Прежде чем попасть к родителям, необходимо наведать еще одно местечко. Спрятать железо и посмотреть, можно ли туда перебраться.

Интересная нынче у наших людей появилась черта характера. Если какую-нибудь вещь нельзя украсть или еще как-то использовать для личного обогащения, человек теряет к ней всякий интерес. Бомбоубежище как раз и относилось к категории таких вещей. Украсть его, понятное дело, было невозможно, а устроить в нем склад, дискотеку или, на худой конец, склеп для состоятельных покойников запретило высокое начальство. За все время работы в институте Викинг ни разу не видел, чтобы туда наведался хоть один человек. Прикончив Сыча с Лишаем, Глеб по наитию, еще не зная точно своих дальнейших планов, сделал дубликат ключей от входа в бомбоубежище. Пришло время ими воспользоваться. В таком месте его никогда не додумаются искать.

Положив на ножи, кастеты и дубинки кое-какие постельные принадлежности, причем, не только с целью маскировки холодного оружия, Викинг не таясь покинул дом. Искалеченный уголовник наверняка еще не сообщил своим о последних событиях, и опасаться следовало только случайной встречи со знающими его в лицо урками. Но стараниями Седого таких в Глотове наверняка развелось немало, поэтому Викинг сошел с автобуса, не доехав одной остановки, решив попетлять по парку, чтобы обнаружить возможную слежку. Но его не успели засечь.

Теперь Викингу предстояло незаметно пробраться в убежище. Конечно, ближе к вечеру, когда подавляющее большинство сотрудников уже покинуло институт, это не составило бы труда, но время поджимало.

Не суетясь, но быстрым шагом Викинг подошел к спуску в бомбоубежище и скатился вниз по щербатым ступенькам. Внутри все оставалось так, как при последнем его визите, только пыли заметно прибавилось. И откуда только она бралась в изолированном помещении? Викинг открыл дверь одной из нескольких комнатушек, расположенных по периметру главного помещения. Там в ящиках, а то и просто навалом были оставлены всякие жизненно важные для целей гражданской обороны предметы. Сумки с противогазами были частично распотрошены, видимо, какие-то части этого устройства могли пригодиться в домашнем хозяйстве. А вот на полевые дозиметры никто не позарился, только батареи повытаскивали. Викинг открыл большой деревянный ящик с этими внезапно утратившими актуальность приборами, вытащил из чехла один дозиметр, уложил на его место часть своих игрушек, а сам прибор засунул под кучу плакатов. Оставшееся оружие, которое, как считал Викинг, могло понадобиться в первую очередь, он решил припрятать в другом, не столь труднодоступном месте. Засунув чехол в самый низ, он закрыл ящик и сверху присыпал его грудой противогазов. С одной проблемой было покончено.

Затем Викинг наведался в санузел, проверил, течет ли в кранах вода. Вода потекла, правда, от чрезмерного застоя даже не ржавого, а омерзительно черного цвета. И, что удивительно, в кладовке сохранились два одеяла, прожженных посередине. Видно, потому и сохранились. Там же стояло несколько аптечек, и в каждой находилось по одному-два пакета борной кислоты.

— На тебе Боже, что нам негоже, — пробормотал Викинг, но в целом он был доволен. Главное, что судьба бомбоубежища по-прежнему никого не волнует и в нем всегда можно будет укрыться.

В родительском доме Викинга заждались. Отец обрадованно похлопал его по плечу, а мать бросилась на шею и, не выдержав, разрыдалась. Но толком поговорить им так и не удалось. Старик сразу же уволок Глеба в свою комнату.

— Сегодня три каких-то типа в масках пытались нас убить. Между прочим, из-за тебя.

— Да? И что же им помешало?

— Не учли того, что старость иногда не только знает, но и может.

— Ну дед, ты даешь!

— Я-то ладно. А вот ты что такого натворил, если из-за тебя готовы твоих близких на тот свет отправить?

— Дед, поверь, тебе этих дел лучше не касаться.

— Это ты отцу с матерью можешь отлуп давать. А я должен все знать. Может, еще тебя, сопляка, от смерти спасу.

Викинг с удивлением посмотрел на старика: никогда тот не разговаривал с ним в таком тоне. Хотя и убивать тебя приходят не каждый день. Впрочем, у Глеба сразу промелькнула мысль, что не убивать их приходили, а использовать в качестве заложников. Но не станешь же из-за этого спорить со стариком. Тем более, что его сейчас волнует совсем другое.

— Ладно, — решился он, — слушай. Но предупреждаю: такое не всякий даже во сне выдержать сможет.

И Викинг рассказал все, начиная со смерти Ревякина и кончая сегодняшним утром. Дед внимательно слушал, с каждой минутой все больше мрачнея, но при этом не впадая в панику, а стараясь вникнуть в сложившуюся ситуацию.

— Трудно тебе придется. Считай, все городские подонки мечтают с тобой рассчитаться.

— Да, положение аховое, — легкомысленный тон Викинга как-то не вязался со сказанными словами.

— Ничего, как-нибудь разберемся. Только первым делом ты должен отца с матерью спрятать в надежном месте.

— А про себя, дед, ты что, забыл? И тебя надо вместе с ними.

— Обо мне разговор особый. Тут, знаешь, как в сказке «Я тебе еще пригожусь». Кроме того, я свое уже пожил, в случае чего и умирать не так страшно.

И как ни пытался Викинг отговорить старика, тот оставался непреклонен. Они так увлеклись спором, что не обратили внимания на назойливо звонивший телефон. Трубку снял отец и через несколько секунд робко заглянул в комнату:

— Глеб, это тебя! — удивленно сказал он.

Викинг недоумевающе посмотрел на отца, а дед досадливо проворчал:

— Черт, надо было сказать, что его нет, а где он — неизвестно.

Но что сделано, то сделано. Викинг неохотно поднял трубку.

— Здравствуй, Глеб, — раздался такой знакомый женский голос. Наконец-то я тебя застала.

Табачный дым устилал комнату густой пеленой. Седой нервно расхаживал взад-вперед, пробиваясь сквозь дымовую завесу, словно самолет через облака, не выпуская изо рта чуть ли не сотую за день сигарету.

— К этому хмырю с какой стороны ни подойдешь, результат один куча трупов, — наконец, выдавил он после длительного молчания.

«Да, — подумал Крест, — четыре покойника и калека за один день — это многовато. Тем более, что день еще не закончился». А вслух сказал:

— Кто бы мог подумать, что у него вся семейка такая: убийца на убийце. Им только дай возможность порезвиться.

Уголовники еще не знали подробностей побоища и опирались на собственные догадки.

— Так выяснили бы, прежде чем соваться, — окрысился на помощника Седой и, помолчав, спросил:

— Что дальше делать будем? Может, забудем о нем, оставим в покое?

Вопрос прозвучал совершенно неуместно. Если они и перестанут охотиться на парня, то он вряд ли ответит им такой же любезностью. А главное — Крест отлично знал характер пахана и понимал, что он не остановится и готов положить всех своих людей до последнего, лишь бы отомстить. Видно, Седой решил прощупать настроение своего помощника, и Крест ответил так, как и требовалось в данной ситуации:

— Его как можно скорее кончать надо. Мои ребята раскопали кое-что очень интересное. Так что рискнем прямо сегодня.

— А не торопитесь? Сегодня и так слишком много всего свалилось на нашу голову. К тому же его еще найти надо.

— Найдем. Вряд ли он ждет, что мы после стольких неудачных попыток сразу же решимся на новую.

— Ладно, делай как знаешь. Но на всякий случай нужно прихватить его приятеля.

— Этого… Белова? — уверенно спросил Крест.

— Ага, — немного удивленный догадливостью помощника ответил пахан. — Они же с детства корешат. Может, он и подскажет, где его дружбан прячется.

— Да чего ему прятаться. Небось давно уже прискакал к своим предкам, — так и подмывало высказаться Креста, но он промолчал. Пусть ликвидация злейшего врага станет для пахана приятной неожиданностью.

Белов и не подозревал о том, что игра в кошки-мышки с уголовниками закончилась. А то, что Глеб уже третий день не дает о себе знать, его ни капли не тревожило. Бывало, что Викинг без предупреждения исчезал и на больший срок. Сейчас головной болью для Георгия стало выяснение отношений с налоговой инспекцией. Вот уж действительно, обложили, так обложили. Как волка флажками. С одной стороны — уголовный рэкет, а с другой — государственный. И куда честному бизнесмену податься? В прорубь?

Вообще, по меркам тридцать седьмого года государство являлось самым злостным в стране вредителем. Нормальных деловых людей давило налогами, врачам, учителям и прочим бюджетникам месяцами не платило зарплату, рабочих толкало на забастовки и голодовки. На кого же тогда оно работало? Получалось, что исключительно на воров и бандитов, независимо от того, где они орудовали — в темных переулках или светлых чиновничьих кабинетах. По совести, страну надо было снова переименовывать, теперь уже из России в Паханию.

Белов чертыхнулся, глядя на неподъемную кипу бумажек, в которых были отражены малейшие финансовые шевеления его фирмы, вплоть до оплаты работы художника, изобразившего ее эмблему. Тут и раздался стук в дверь, после чего она распахнулась, пропуская представителя другой, неофициальной банды рэкетиров — порядком надоевшего Белову Сквозняка.

«Легок на помине, — раздраженно подумал Георгий. — И чего приперся. Вроде не время еще».

Но Сквозняк пришел не за деньгами. У него имелся серьезный разговор.

— Хорошо, — поколебавшись, согласился Белов. — Могу уделить минут двадцать.

— Да нет. Это надо обсудить в спокойной обстановке, где-нибудь в солидном кабаке.

— А кто платить будет? У меня лишних денег нет.

— Мы заплатим, — поспешил успокоить его Сквозняк. — Дело того стоит.

— Ладно. Но я не ухожу отсюда раньше семи и сегодня делать исключений не собираюсь.

— Замечательно, — обрадовался уголовник. — Для кабака это самое время. Значит, в семь здесь внизу.

Что-то не понравилось Белову в этом разговоре, он стал подумывать о том, не увильнуть ли ему от встречи, и тут, как обычно происходит в таких случаях, нашлась причина: сегодня же день рождения матери его невесты. Надо хоть цветов ей привезти.

Частично покончив с бумажками, он в темпе покинул офис и за час до оговоренного срока спустился вниз. В последнее время Викинг не претендовал на «жигуленок», поэтому Белов использовал машину на всю катушку. Он притормозил у цветочных рядов, выбрал букет поприличнее и рванул вперед. Невеста жила на другом конце города, следовало поторопиться. Однако визит Сквозняка подсознательно насторожил Георгия, и вскоре он заметил задрыпанный «Фольксваген» мышиного цвета, неотступно следовавший за ним. Стоило попробовать оторваться, но машин на дороге было маловато, и Белов решил отложить свою затею, пока не доберется до главной городской магистрали — бывшего проспекта имени Ленина. Подъезжая туда, он обратил внимание на чрезмерное скопление гаишников. Двое из них двинулись на пересекавшую проспект улицу, по которой ехал Георгий, собираясь перекрыть движение.

Среди множества новых традиций одна особенно пришлась по душе начальникам разных уровней, партийности и половой ориентации, а также без оной. Называется она «дай дураку зеленую улицу». Руководитель даже какого-нибудь глухоманистого городишки, переезжая из дома на дачу, норовит перекрыть движение на всех подвластных ему дорогах, чтобы народ видел, какая он важная фигура. Ну и заодно прокатиться с ветерком. Что поделать. Ничтожные люди, органически не способные отличиться своими делами, стремятся выделиться любым доступным их убогому воображению способом.

Гаишники уже остановились посередине дороги. Вот-вот один из них поднимет руку в запрещающем жесте. Белов нажал на газ, лихо объехав уже замершую у перекрестка «Волгу», и, едва рука гаишника пошла вверх, выскочил на проспект. Стоявший на другой стороне перекрестка гаишник поначалу собирался тормознуть не уважающего начальство водилу, но все-таки отпустил Белова с Богом. Георгий притормозил и посмотрел в зеркало заднего обзора. «Фольк» только добрался до той стороны проспекта. Его водитель оказался мужиком наглым, и, наплевав на красноречивые позы автоментов, бросился форсировать проспект. И просчитался. Сейчас был тот редкий случай, когда гаишников интересовало не содержимое его бумажника, а порядок на дороге. Они так истово засвистели в две дудки, что водиле из опасения еще больших неприятностей пришлось остановиться. Белов к тому времени был уже далеко.

— Что-то случилось. Надо срочно найти Глеба, — думал он, гоня «жигуль» на предельно допустимой в городе скорости.

Хорошей женщине Лене в последнее время катастрофически не везло с мужчинами. Сначала без предупреждения исчез ее любимый человек, а вскоре и любовник. Причем, последний навсегда. А ведь какой удобный был мужчина. Богатый, щедрый и не особо ревнивый. Как быстро и ненавязчиво он исполнял почти все ее просьбы. Чем-то он напоминал эдакого «богатенького Буратино». И денежки свои тратил столь же легкомысленно, с той лишь разницей, что дивиденды рассчитывал получить не висящими на дереве золотыми монетами, а умелыми женскими ласками.

И фамилия у любовника была столь же роскошная, как и его дары — Соболев. Женщина Лена души в нем не чаяла. Одно ей не нравилось — увлечение немолодого ловеласа полетами на воздушном шаре. То есть наличие у Соболева какого-то постороннего увлечения как раз было ей по душе — это позволяло женщине уделять больше времени любимому мужчине. Не нравилось само занятие конкретно. Оно внушало ей сильное беспокойство. Сколько раз Лена уговаривала Соболева переключиться на что-то более безопасное, говоря, что человек, если и должен летать, то лишь во сне. Но тот в ответ говорил, что душа его требует простора, а где еще найдешь такой простор, как в небе. Допросторился. Теперь, небось, тяжко ему, когда вместо бездонного неба со всех сторон земля.

Лена оказалась в крайне сложном положении. Денег в доме было до обидного мало — год протянуть при скромной жизни. А Лена скромно жить не привыкла. Значит, придется снова идти в «Ромашку» — и прости-прощай вольная жизнь. Ежедневно ложиться под новых клиентов, со страхом думая, какая дикость может прийти любому из них в голову. Кошмар.

И в такое безумно сложное время приходилось еще мириться с исчезновением Глеба. Она время от времени звонила ему домой, и всякий раз слышала в ответ:

— Он уехал… Когда вернется, не знаем. Звоните еще.

Умом Лена понимала, что Глеб ее бросил, но чувства отказывались в это верить.

Возвращаться к прежнему занятию она не спешила. И произошло невероятное (перефразируя общеизвестное выражение): если путана не идет к сутенерше, то сутенерша идет к ней. К Лене явилась новая хозяйка «Ромашки». И не одна, а привела с собой разбитного молодого человека. Мило поговорив о том, о сем и пригласив «ночную бабочку» заходить на огонек, хозяйка исчезла, а молодой человек остался. К удивлению Лены, он оказался превосходно информирован о недавних событиях ее жизни. Более того, он знал такое, о чем Лена даже не догадывалась. Оказывается, Глеб, ее ласковый внимательный Глеб ухаживал за ней так — между делом, в первую очередь нацеливаясь уничтожить Соболева. И добился своего.

— Но ведь Соболев погиб в результате несчастного случая, — возразила Лена.

— Если считать несчастным случаем сработавшее взрывное устройство.

— Но комиссия не обнаружила никаких его признаков. Ни осколков, ни частей механизма.

— А-а, сейчас такие комиссии. Воду в реке найти не смогут, — отмахнулся молодой человек.

— Ну, допустим, было взрывное устройство. Но зачем это Глебу надо?

— Так просто. Он маньяк. Это не первая и не последняя его жертва. Между прочим, он в совершенстве владеет искусством убивать голыми руками.

Тут Лена вспомнила, как Глеб шутя расправился с двумя могучими парнями. Неужели незнакомец говорит правду? А тот вдруг сказал:

— Мы хотим его обезвредить. И вы должны нам помочь.

— Но как?

— Мы вам все объясним, когда понадобится. Лучше скажите — согласны?

Лена не обманывала себя насчет того, кто этот молодой человек. Раз его привела владелица борделя, значит — не из милиции. А то, что столь уважаемая в определенных кругах дама использовалась в качестве девочки на побегушках, говорило о том, насколько могущественные люди жаждут расправиться с Глебом. Если она откажется, ее могут убить. Но вряд ли Лена согласилась бы, если бы Глеб не обошелся с ней так жестоко. К тому же лишил ее финансовой опоры. В то, что рассказал молодой человек о гибели Соболева, она почему-то поверила сразу. И согласилась.

Ее помощь понадобилась уже на следующий день. Молодой человек вихрем ворвался к ней в дом и потребовал, чтобы она немедленно позвонила Глебу. Лена не стала говорить, что его наверняка нет дома, и набрала номер. Глеб оказался на месте.

— Сделай все, чтобы он приехал к тебе. И поболтай с ним хотя бы минут пять, — потребовал молодой человек, одновременно связываясь с кем-то по сотовому телефону.

Лена провела у телефона не пять, а все десять минут. Ей пришлось долго уговаривать Глеба, который упорно отбояривался от приглашения. Но невозможно отказать женщине, если она чего-то очень хочет.

— Он приедет, — сказала Лена, положив трубку.

— Я уже понял, — как-то буднично ответил молодой человек…

Когда Викинг положил трубку, внимательно прислушивавшийся к разговору дед буквально набросился на него:

— Ты с ума сошел. Не вздумай никуда идти. Это же ловушка.

— Скорее всего. Но если я не пойду сейчас, они не успокоятся. Так не лучше ли встретиться с опасностью, зная о ней заранее, чем подвергнуться нападению, когда не готов к нему, — рассудительно ответил Викинг.

— Будет тебе и то, и другое, — пообещал дед.

Викинг начал собираться, но через несколько минут сказал, показывая на дверь:

— Там что-то не так.

— Ага. И я сейчас почувствовал какое-то беспокойство, — согласился дед. — Видимо, решили прихватить тебя прямо здесь.

Но дальше их мнения разошлись. Викинг хотел лично разобраться с незваными гостями, а более рассудительный старик настаивал на своем варианте. В конце концов более молодой из уважения к годам, как немного иронично подчеркнул Глеб, уступил.

— Но сначала необходимо убедиться, что это не ложная тревога. Тем более, что мне не стоит здесь оставаться, если появится милиция.

— Ладно, — согласился дед, — давай. Дорога известная, хотя пока и не хоженная.

Они вышли на балкон. Дом был достаточно старый, и потому метрах в трех от балкона тянулась пожарная лестница. Викинг вскочил на перила и прыгнул. Он не боялся промахнуться, но всерьез опасался, что древнее сооружение могло насквозь проржаветь. Обошлось — конструкция со скрипом, но выдержала непривычную нагрузку. Викинг быстро спустился вниз, мимоходом заметив, как какой-то мужик, разинув рот, наблюдает за необычным акробатическим этюдом. «А, ничего страшного. Небось, подумал, что увидал развязку классической ситуации: муж внезапно вернулся из командировки».

Викинг обогнул дом и нырнул в свой подъезд. Бесшумно поднимаясь, он добрался до своего этажа и остановился, прислушиваясь. Пролетом выше явно кто-то был. Оттуда доносилось сопение, какие-то шорохи и едва различимое позвякивание.

— Что ж он, падла, так долго? — проговорил кто-то полушепотом, но так и не получил ответа.

Викингу стало все окончательно ясно.

«Ловко придумали, подлецы. Стоило бы мне ступить за порог — и они бы принялись палить из нескольких стволов. Тут уж никакое умение и реакция не спасли бы. А шишь вам.»

Следующие минут десять прошли в томительном ожидании. Викинг опасался, что бандиты, поняв бесперспективность своей затеи, уйдут или, хуже того, попытаются вломиться в квартиру. Но ребята оказались терпеливые. Наконец подкатил мерседесовский фургон, из него высыпали бравые парни в камуфляже и масках, с укороченными автоматами в руках — глотовский ОМОН.

Дальше события развивались по сценарию, который вряд ли обрадовал глотовских авторитетов. Выскочив словно из-под земли, омоновцы скомандовали заскучавшим душегубам:

— Стоять смирно, руки вверх!

Двое безропотно подчинились, у одного не выдержали нервы. Грянул одиночный выстрел. И тут же в ответ хлынул шквал автоматных очередей, заполнивший адским грохотом ограниченное пространство подъезда.

— Не стреляйте, я сдаюсь! — истошно завопил стоявший немного в стороне и потому чудом выживший бандит.

— Ну, сука, ты это зря! Ты у меня еще пожалеешь, что уцелел! — пообещал один из бойцов, уже приготовившийся прицельно выпустить в него очередь.

Когда все закончилось, Викинг вернулся в квартиру.

— А ты боялся, — сказал ему дед. — Видишь, все прошло как по маслу. Не напрасно мне тот сыскарь телефончик дал. Одного не пойму. Когда я ему позвонил и сообщил про вооруженных людей в подъезде, знаешь, что он мне сказал? Что б я не вздумал сам, до приезда милиции, их прикончить. Мол, за такое можно и срок схлопотать. Как думаешь, он шутил или всерьез?

Безукоризненно выглаженная белоснежная рубашка, строгий галстук, идеально сидящий светло-серый костюм — эта одежда делала гостя похожим на журнальный образ классического политика или делового человека. Седой в цветастой рубашоночке и немного широковатых штанах выглядел рядом с ним неотесанным мужланом, деревенщиной. Гость вел себя предупредительно и вежливо, но это была лицемерная вежливость, с которой общаются с безнадежно больным человеком, готовясь ему сообщить, что шансов на спасение нет. Дело в том, что гость приехал к пахану с очень щекотливой миссией.

— Все мы порой ошибаемся, — говорил он вкрадчиво-приторным голосом. — И надо найти в себе мужество признать эти ошибки и по возможности их исправить. Что поделаешь, мы оказались несправедливы к уважаемому Антиквару…

«Ишь ты: как они Перстня величать стали, — неприязненно подумал Седой. — А ведь совсем недавно по их приказу его щенок на тот свет отправился».

— …Сделанного, конечно, не воротишь, но нам хотелось бы хоть частично загладить свою вину. Антиквар горит желанием покарать убийц своего сына. Желание, надо признать, совершенно естественное, и было бы неплохо помочь ему его осуществить.

«Ишь ты, вина их, а отдуваться придется мне. Ведь это мои люди Сынка кончили». Седому в голову не приходило, что он является одной из потенциальных жертв мести как непосредственный организатор убийства: слишком высокое положение он занимал.

— Насколько я понимаю, акцию осуществили ваши люди. Честно говоря, мы были уверены, что вы предпочтете вообще не вмешиваться в это дело. Но раз уж так случилось, мы надеемся на ваш здравый ум. Киллеров надо передать Антиквару. Кстати, вы же понимаете, если он решит их… э… допросить и выяснит, что кто-то может избежать возмездия, нас с вами ждут крупные неприятности.

«Он что, из бывших дипломатов? Ишь, как шпарит — вроде гладко, но с туманцем». Седой посмотрел гостю прямо в глаза и, дождавшись, когда тот отвел взгляд, спросил:

— Что-то я не совсем врубился насчет возмездия и неприятностей.

— Антиквару должны быть переданы все люди, участвовавшие в убийстве его сына, — откровенно сообщил гость, про себя удивляясь непонятливости пахана.

Но Седой давно все понял. Четкое признание нужно было ему только для того, чтобы самому перейти в атаку.

— Это что же получается? Выходит, я должен своих парней только за то, что они выполнили приказ, на верную смерть послать? Он же не чаи с ними распивать будет. Нет, так дело не пойдет.

— Похоже, вы не понимаете, — по-прежнему мягко заметил гость. Это не моя просьба. В благополучном разрешении вопроса заинтересованы очень влиятельные люди.

— Знаю я этих людей. Но только их власть нашего города не касается. Здесь я хозяин.

— Зря вы отказываетесь. Для вас же это пустяк. А взамен вы можете получить нечто куда более существенное.

— Это что же?

— Например, уверенность в завтрашнем дне. Насколько мне известно, ваши люди ведут тяжелую и безрезультатную охоту за одним молодым человеком. Уже сейчас ваши потери трудно подсчитать. Все закономерно. Молодой человек профессионал, а вам никогда не приходилось сталкиваться с противником такого уровня. Ваши люди к этому не подготовлены, вы пытаетесь действовать не умением, а числом, что приводит только к новым жертвам. Это все больше смахивает на чистой воды авантюру. В такой ситуации возникает закономерный вопрос — а не было ли ошибкой смещение Жереха?

Угроза была вполне выполнимой. И Седой это знал. Поэтому он позволил себе единственное, что мог в данной ситуации — вспышку бессильного гнева:

— А если я прямо сейчас глотку тебе перережу, что ты тогда запоешь?

Человек, решивший действовать, не тратит время на пустые угрозы. Гость равнодушно пожал плечами:

— В таком случае у города какое-то время не будет хозяина.

Спустив пар, Седой утратил всякое желание сопротивляться. Вести войну на два фронта, да еще зная, что гость представляет силы, намного превосходящие его собственные, пахан не мог. Но все же попытался в последний момент ухватиться за соломинку:

— А если Перстень исчезнет?

— Если бы это решало наши проблемы, не имело смысла обращаться к вам.

— Понятно. Когда Перстень должен получить то, что хочет?

— Чем раньше, тем лучше. Хорошо бы уже сегодня.

Оставшись один, Седой приказал немедленно вызвать Кучера, а сам погрузился в крайне неприятные размышления. Эти дни оказались самыми тяжелыми в его жизни. Мало того, что он понес огромные потери, так в довершение всех бед его вынудили собственноручно отдать своих бойцов на расправу, обречь их на верную гибель. Такого унижения он еще никогда не испытывал. Да разве в одном унижении дело? Опять же — ребят жалко. Хотя моральные соображения не имели для пахана сколько-нибудь существенного значения. Главное — его положение может стать довольно шатким, если братва узнает о роли Седого в судьбе убивших Сынка людей. Никто не любит предателей, каких бы социальных слоев это ни касалось и какое бы место в своем кругу не занимал предатель. Седому оставалось радоваться тому, что у него такой, пусть и туповатый, зато преданный и исполнительный лидер боевиков. Кучер сделает все, что ему прикажут, и никогда не проболтается об этом. У пахана были все основания рассчитывать на удачный исход дела.

Когда явился Кучер, Седой коротко обрисовал ситуацию, сказав только то, что считал нужным, и подытожил:

— Придется отдать их Перстню на съедение, но так, чтобы не знала ни одна живая душа.

Кучер даже не пытался возражать, он только огорченно заметил:

— Монгола жалко.

Седому тоже было жаль Монгола. Хладнокровный, толковый, отлично подготовленный парень, короче, один из лучших. Именно он непосредственно руководил ликвидацией Сынка и китайца. Да, такого не заменишь первым попавшимся ублюдком из подворотни. Но когда на кон поставлена твоя судьба, то и жалеть имеет смысл только самого себя, единственного.

Видя, что хозяин никак не прореагировал на его слова, Кучер перешел непосредственно к делу.

— Я подберу нескольких ребят понадежнее. Начнем со Слоника, последним — Монгола.

— Нет, — оборвал его Седой. — Есть у тебя один пацан, что перешел к нам от Жереха. Вот он и сдаст Слоника, я даже знаю, как. А что касается двух других, то найди способ сообщить их имена Перстню и пусть он сам с ними разбирается, как хочет. Но, — Седой поднял вверх указательный палец, — сначала надо сдать Слоника.

Расчет пахана был прост. Когда исчезнут Монгол с напарником, достаточно будет пустить слух, что, Перстень, мол, каким-то образом узнал об участии Слоника в убийстве сына, а тот под пытками выдал сообщников. И Седой окажется вне подозрений.

Слоник в последнее время жил только надеждами. Правда, он сумел убедить Перстня в своей непричастности к убийству Сынка. Мол, улыбнулась Слонику удача: поехал за девочками, одна из них задержалась (она и в самом деле задержалась — люди Седого отловили ее в подъезде, как только она вышла из квартиры, и мурыжили минут двадцать) — вот и пронесло, а то бы он тоже получил свою порцию свинца.

Возможно, Перстень и поверил Слонику, но считал его как минимум невольным виновником убийства сына. Ведь это из-за Слоника с его развратными девками Михаил покинул дом и, сломя голову, бросился навстречу собственной смерти. Как и все родители, Перстень считал своего отпрыска невинным ангелом, которого сбило с пути истинного порочное окружение. Как следствие, Слоник в одно мгновение лишился непыльной и доходной работы. Такой поворот дела до крайности огорчил бывшего телохранителя. Он-то рассчитывал, оставаясь у Перстня, и дальше оказывать всякие мелкие услуги Седому, которого считал безусловным фаворитом в развернувшейся борьбе. Да и авторитеты после случившегося не торопились поручить Слонику даже самую завалящую работу — брезговали предателем. Оставалось одно — надеяться на лучшее.

Однажды, когда Слоник, пересчитывая оставшуюся скудную наличность, размышлял, не пора ли заняться делом, например, грабануть кого-нибудь или вломиться в чью-то хату, раздался звонок в дверь. Незнакомый парень, по габаритам не уступавший Слонику, вместо приветствия сообщил:

— Я от Седого.

Слоник посторонился, пропуская желанного гостя, но Хрящ (а это был он) дальше прихожей не пошел и деловито спросил:

— Ты коттедж Перстня хорошо знаешь?

— Как свою хату. Столько раз там гулянки закатывали, — немного приврал бывший телохранитель.

— Очень хорошо. Быстро собирайся, и поехали. — И, предупреждая возможные вопросы заинтригованного Слоника, пояснил:

— Взять там надо кое-что, пока хозяин в отъезде. Вот ты и поможешь сориентироваться на местности.

На участок Перстня они проникли без проблем, легко перемахнув через ограду, но дальше случилось непредвиденное. Массивные створки ворот подземного гаража были приоткрыты. Хрящ первым заметил это и сразу насторожился.

— Постой-ка на шухере, а я пойду разберусь, в чем там дело, — приказал он Слонику.

Через минуту из гаража донесся его призывный возглас:

— Эй ты, как там тебя, иди сюда, помоги.

Слоник опрометчиво сунулся внутрь и тут же рухнул как подкошенный от безжалостного удара по затылку. В себя он пришел в тот момент, когда посланник Седого уважительно прощался со стоявшим спиной к Слонику мужчиной. Когда мужчина повернулся, Слоник узнал в нем Перстня и в ужасе рванулся, но напрасно. Его руки были намертво прихвачены к торчащим из капитальной стены крюкам. Двое незнакомых Слонику парней стащили с него брюки и связали ими ноги.

— Ну, здравствуй, — сказал Перстень, подходя ближе. — Очень рад тебя видеть. Надеюсь, ты уже понял, что твой новый хозяин сдал тебя с потрохами… Скажи, ты жить хочешь? Вижу — хочешь. Так вот, если ты укажешь всех тех, кто участвовал в убийстве Михаила…

Тут Перстень остановился. Он взглянул в глаза Слоника, уловил в них вспыхнувший огонек надежды, дал ему разрастись и только тогда, не спеша, с расстановкой, словно выплескивая порциями накопившуюся в нем ярость, закончил:

— …То все равно подохнешь, как собака, только будешь меньше мучиться. Седой уже сообщил мне их имена. Я просто хочу выяснить, не обманывает ли старый ишак. Так вот, скажешь — сегодня же умрешь, не скажешь — пеняй на себя.

От страха Слоник не мог вымолвить ни слова. Приняв его молчание за нежелание говорить, Перстень нетерпеливо щелкнул пальцами. Тут же один из парней протянул хозяину раскаленный прут, а другой умело заклеил рот Слоника пластырем. Перстень ткнул алой точкой на конце прута под мышку своей жертве. Все тело Слоника содрогнулось от дикой боли, а Перстень, внезапно рассвирепев, принялся хлестать огнедышащим железом куда попало. Остановился он только, когда Слоник потерял сознание. Дав жертве прийти в себя и аккуратно освободив рот, Перстень вкрадчиво спросил:

— Ну что, будешь говорить?

Слоник, естественно, заговорил. Морщась и постанывая от боли, он выложил все, что знал об убийстве, естественно, не выпячивая свое в нем участие. Перстень выслушал его и горько улыбнулся:

— А что ж ты, гадина, не расскажешь о том, как пульт украл. Без этого Михаила не посмели бы тронуть.

— Какой пульт? Я ничего не знаю!

— Да? И никогда не видел у Михаила такой штучки? — Перстень сунул под нос Слонику свой пульт.

— Видел, — присмотревшись ответил тот.

И тут он вспомнил, как после стычки с неизвестным, отделавшим китайца, избитый Сынок решил излить ему свою душу:

— Морда что — поболит и пройдет. Главное — он вещь одну забрал. Мне без нее кранты.

Жажда выжить до предела обострила небогатые умственные возможности Слоника. Заметив, какое значение придает Перстень исчезнувшему пульту, он сообразил, что появился хоть какой-то шанс на спасение.

— Я знаю, кто забрал пульт. Если не станете убивать — скажу.

— Ах ты, мразь! — Перстень замахнулся еще не остывшим прутом, но парни, бдительно следившие за происходящим, немедленно вмешались. Один перехватил руку хозяина, другой вновь залепил Слонику рот.

— А то через пять минут весь поселок сбежится, — напомнил один из них. — Вот теперь мы ему пасть заткнули, можно продолжать.

Но мучительства не привели к желанному результату. Слоник очень хотел жить и ради этого был готов вытерпеть любую боль.

— Если заставите говорить, я ж и соврать могу, — пообещал он, когда с него в очередной раз содрали пластырь.

— Черт с тобой. Живи, — согласился Перстень.

Когда Слоник закончил свой рассказ, Перстень понял, что этого незнакомца надо хоть из-под земли достать. Ведь он виновен в гибели сына не меньше, чем все остальные. Что ж, пусть москвичи займутся поисками, у них это неплохо получается.

— Ну вот, теперь мы квиты, — ядовито улыбаясь, сообщил он Слонику. — Ты воспользовался доверчивостью моего сына и погубил его. А теперь я немножко попользовался твоей доверчивостью.

С этими словами он достал полиэтиленовый пакет, ловко накинул Слонику на голову и перехватил на шее поданной одним из парней бечевкой. Особый садизм заключался в том, что горловина пакета была перевязана не очень плотно — при судорожных вдохах Слонику удавалось засосать внутрь воздух, но в количестве, достаточном только для того, чтобы продлить агонию.

— С меня хватит! — решил Перстень, дождавшись, когда организм предателя устал бороться за жизнь. — С другими не буду связываться.

Нет, не идея милосердия внезапно посетила его разум, надоумив пощадить остальных убийц. Просто расправа над Слоником потребовала слишком много эмоций. На других киллеров душевных сил просто не осталось.

— Остальных — как договаривались, но только без меня. Пришить, и концы в воду, чтобы следов не осталось.

Викинг явился к Белову совершенно неожиданно и как раз в тот момент, когда Георгий, отчаявшись разыскать приятеля, строил самые мрачные предположения насчет его судьбы.

— Тебе на сборы не больше часа, — заявил Глеб безапелляционным тоном.

— Какие сборы, у меня полно работы, — начал было трепыхаться Георгий. — Дай хоть с налогами разобраться.

— Работа потерпит. В любом случае всю ее не переделаешь. А у нас крупные неприятности. Я засветился и боюсь, что уголовники в любой момент доберутся до тебя.

— Уже пытались. Я на днях чудом от «Фольксвагена» оторвался. Ну и хари в нем сидели!

— Вот видишь. Собирай манатки, предупреди кого следует, и сматываемся.

— А, может, отложим на денек. У меня завтра важная встреча.

— Так завтра ж суббота.

— Ну и что? Понимаешь, человек один приезжает, надо решить серьезный вопрос.

— А я не смогу тебя заменить? — спросил Викинг после непродолжительного раздумья.

— Вообще-то, можешь, — поколебавшись, ответил Белов. — Но лучше я сам.

— Сам ты лучше затаись на время. Что толку от договора, если потом его будет некому выполнять. — И, видя, что Георгий по-прежнему колеблется, резко спросил. — Или ты хочешь, чтобы я тебя силой за собой потащил?

Нет, Белову этого совсем не хотелось. Он достал небольшую плащевую сумку, но положить в нее ничего не успел.

— Маловата будет, — заметил Викинг. — Неужели у тебя нет ничего более подходящего?

— А что, мы надолго? — встревоженно спросил Белов.

— Не знаю. Когда можно будет вернуться, я дам телеграмму. Впрочем, зимнее можешь не брать, — милостиво разрешил Викинг.

Тяжко вздохнув, Георгий взял с антресолей вместительный баул и стал со злостью запихивать в него вещи. Викинг наблюдал за его действиями, периодически напоминая о том или ином необходимом для жизни предмете. Не прошло и часа, как они вышли из квартиры.

Викинг сам сел за руль «жигуленка» и погнал машину к родительскому дому. Остановившись у подъезда, он четырежды коротко просигналил. Через пять минут из дома показались отец с матерью. Они торопливо уселись на заднее сиденье. Попетляв по городским улицам и убедившись в отсутствии слежки, Викинг выехал за пределы Глотова.

— Куда это мы? — спросил Белов, которому Глеб до сих пор не соизволил рассказать подробности.

— В аэропорт. Да ты не волнуйся. Билеты заказаны, маршрут продуман до мелочей, место надежное. Так что все будет хорошо.

— Все путем. Ни одна падла не пронюхает, что вы здесь были, убежденно произнес Жерех.

— Очень хорошо. В нашем деле главное — конспирация, — сообщил его собеседник, тот самый человек, который вынудил Седого сдать своих людей Перстню.

Теперь москвич присматривался к Жереху, лишний раз убеждаясь, что произошла досадная ошибка. Конкурент Седого был слишком груб, необуздан и примитивен настолько, насколько может быть примитивен человек его уровня. К тому же он несколько староват. С ним будет непросто иметь дело, а ведь придется, поскольку уход Перстня вовсе не означает прекращения деятельности арсенала, скорее наооборот. И насколько же удобнее в этой ситуации была бы фигура Седого, который и умнее, и цивилизованнее, и лучше приспособлен к нынешней ситуации. А ведь предлагал он Долгорукому — давайте обвиним во всех смертных грехах Жереха и сами же его ликвидируем. Перстень нам поверит — благо, у него уже были серьезные стычки со старым паханом. Но Долгорукий заявил, что некоторый риск разоблачения существует, а если Перстень узнает, что его обманули, арсенала им не видать, как своих ушей. И приказал вести только честную игру. Ну что ж, честную, так честную. Лишь бы потом не пришлось в этом горько раскаиваться.

— У нас есть кое-какие интересы в этом городе. Только не подумайте, что мы собираемся вмешиваться в ваши дела. Ни в коем случае. Мы не намерены отбирать ваш хлеб. Но нам нужны спокойствие и порядок. А Седой никак не хочет этого понять. Устроил охоту на какого-то парня, положил при этом кучу своих людей. — Москвич тактично умолчал, что и Жерех принимал участие в этой охоте. — Но этого ему показалось мало. Он убил сына господина Кольцова, излишне понадеявшись на свои силы. А когда убедился, что не сможет одновременно охотиться на парня и воевать с Кольцовым, знаете, что он сделал?

— Не-а, — искренне ответил Жерех.

— Сдал Кольцову убивших его сына людей, чтобы не ввязываться в войну с ним.

— Фуфло тебе впарили. Гадом буду — Седой на такое не пойдет, — не поверил Жерех.

— Это легко проверить. Выясните, где сейчас Монгол и Гнутый, которые убрали сына Кольцова. Правда, люди Седого знают только, что они исчезли. Но я-то в курсе. Седой выдал их на расправу Кольцову.

— Так его за это на нож надо, паскуду! — взвился Жерех.

— Безусловно, — согласился москвич. — Но от вас сейчас требуется совсем другое. Для начала раскройте глаза братве.

— Как это? — не понял Жерех.

— Растолкуйте им или хотя бы намекните, как Седой относится к своим бойцам, сколько их послал на верную смерть по своей прихоти. И еще. Если он попросит у вас людей для охоты на того парня, откажите ему под любым предлогом. Понятно?

— Ну, это как два пальца… — заверил Жерех.

— Вот и отлично. Надеюсь, что когда вы снова станете хозяином города — а это произойдет очень скоро — мы с вами сработаемся.

— А как же тогда быть с тем парнем, на которого сейчас охотится Седой? — неожиданно спросил Жерех.

— Не беспокойтесь. У нас, в отличие от Седого, имеются настоящие профессионалы. Как только вы займете место, с ним покончат в два счета.

Викинг потянулся за лежавшей на столе связкой ключей. Он в меру своих сил разобрался с приехавшим компаньоном Белова и теперь мог с чистой совестью отправляться по своим делам. И тут зазвонил телефон. Немного поколебавшись, Викинг снял трубку.

— Господин Белов? — услышал он хорошо поставленный мужской голос.

— Его сегодня уже не будет.

— Очень жаль. Ну, тогда извините. До свидания, — и послышались частые гудки отбоя.

Положив трубку, Викинг снова потянулся за ключами, но и вторая попытка сорвалась, причем по той же самой причине.

— Извините, а с кем я говорю? — раздался уже знакомый Викингу голос.

— Я помощник Белова.

— Тоже неплохо. Тогда вы наверняка в курсе, что в последнее время у Георгия, — незнакомец назвал Белова по имени, словно старый знакомый, но Викинг уловил в интонации едва заметную фальшь, — возникли проблемы с налогами. Я юрист и обнаружил кое-что интересное, что может ему здорово помочь. Но беда в том, что я сегодня уезжаю. Не могли бы вы сейчас ко мне подскочить, чтобы я вам все объяснил?

— А вы где живете?

— Зачем вам это? Ах, да. Но вы не поняли — я сейчас на работе.

— В субботу?

— А почему это вас удивляет? Вы же тоже сейчас, как я понимаю, не на Канарах.

— И в самом деле, что же это я, — взяв на себя роль исполнительного приказчика при деловом хозяине, Викинг тут же едва не забыл о ней. — Говорите, куда я должен прийти.

Положив трубку, он задумался. Чем-то ему этот разговор не понравился. Хотя Георгий действительно говорил о проблемах с налогами и вполне мог обратиться с этим вопросом к юристу, но в поведении незнакомца были некоторые, пусть и маленькие, странности. Во-первых, человек этот, скорее всего, не знал Белова, поскольку спутать голоса Викинга и Георгия, даже по телефону, еще никому не удавалось. И тем не менее намекнул на приятельские с ним отношения. Ну ладно, это пустяки. Почему же он тогда положил трубку и тут же перезвонил? Не хотел делиться информацией ни с кем, кроме Георгия, но после некоторого раздумья переменил свое решение? Но в том-то и дело, что не было никакого раздумья. Юрист перезвонил сразу же словно вспомнив, что кроме Белова его хозяева интересовались еще одним человеком, который вполне мог находиться в офисе своего приятеля в его отсутствие. Да, похоже, здесь дело нечисто. Викинг нащупал пару метательных ножей, которые в последнее время постоянно носил с собой:

— Ладно, сходим посмотрим, что за юрист такой объявился.

Нужное здание он отыскал без проблем. Одиноко стоящее архитектурное недоразумение, предназначенное для административно-хозяйственных работников умеренного полета. Отогнав машину в жилой двор, Викинг пешком двинулся к цели.

Входные двери были открыты, и почему-то никто не контролировал вход. Не то что бравого молодца с торчащей из кобуры «пушкой» на боку, но даже древней бабушки-вахтерши, вяжущей носки малолетнему правнуку в холле не было. Это удивительное обстоятельство крайне встревожило Викинга, но он направился внутрь, поскольку не испытывал ощущения грозящей опасности. И тут же столкнулся с очередной несуразностью. Лифт, который в подобных заведениях почти всегда отключают на выходные, здесь работал. Разумеется, пользоваться лифтом Викинг не стал. Если убийцы поджидают его наверху, то они без хлопот сделают свое дело в тот момент, когда начнут раскрываться створки и он будет лишен возможности сопротивляться.

Викинг прошелся по первому этажу и вскоре нашел то, что хотел. Почти в торце здания находилась «черная» лестница. По ней он быстро поднялся на последний, шестой этаж, где находилась контора юриста. Опасения оказались напрасными. У лифта его никто не ожидал. Здесь, как и внизу, царили тишина и спокойствие.

«А может, зря я на него взъелся? Что, если он и в самом деле обычный «крючок», консультирующий юридически безграмотных бизнесменов», — подумал Викинг.

Постучав, Глеб вошел в нужную ему комнату. Вид у встретившего его юриста был несколько испуганный.

— Вы в курсе налоговых проблем вашего шефа? — первым делом спросил он.

— Честно говоря, не слишком. Но, надеюсь, с вашей помощью мы во всем разберемся.

И заметив, как облегченно вздохнул его консультант, Викинг снова насторожился: «Похоже, он сам не в курсе налоговых проблем Георгия».

Поэтому, выслушав кучу сомнительных советов, он задал контрольный вопрос:

— Вы забыли о главном. Надо ли платить налог за пивоваренную установку, привезенную из Хохляндии?

Никакой пивоваренной установки у Белова и в помине не было. Более того, Викинг очень сомневался, что их производят на Украине, и уж тем более не знал, способна ли она заинтересовать налоговые службы. Юрист вымученно улыбнулся:

— Да-да, я понимаю беспокойство вашего шефа. Это очень сложный вопрос, но я надеюсь вскоре подобрать ключик к его решению.

— Ну и отлично. Тогда я пошел, — сказал Викинг, поднимаясь.

— Разрешите вас проводить, — юрист так поспешно вскочил с кресла, словно имел дело с коронованной особой.

— Не стоит беспокоиться, — попытался остановить его порыв Викинг, но юрист продолжал упорствовать:

— Хотя бы до лифта.

— Ну, до лифта — это можно, — милостиво согласился Викинг и как-то непринужденно позволил хозяину первым выйти в коридор. На этаже по-прежнему монаршествовала тишь да гладь, но Глеб ощутил слабые сигналы опасности. Сначала он не понял, откуда они идут, и только секунд через десять догадался — снизу. Значит, его собирались убрать на максимальном удалении от логова юриста.

— Ой, я ж совсем забыл, надо еще кое-что обсудить! — вроде бы спохватился Викинг.

— Я вас слушаю, — в голосе юриста отчетливо слышалось нетерпение.

— Здесь не совсем удобно, давайте зайдем в кабинет.

Юрист приоткрыл рот, видимо, собираясь оспорить это предложение, но передумал и лег на обратный курс. Как только они вернулись в комнату, Глеб ухватил юриста за загривок и ткнул лоснящейся ряшкой в солидный кожаный диван:

— Сидеть смирно, не шевелиться. Пикнешь — убью.

Насмерть перепуганный столь внезапной переменой в своем госте, юрист беспрекословно повиновался. Викинг содрал штору, разорвал на несколько частей, две из них скрутил жгутом и связал юриста по рукам и ногам. Еще одним куском Глеб заткнул бедняге рот так, что он едва мог дышать. Обработанного таким образом юриста Викинг доволок до лифта, прислонил к углу кабины и на прощание пообещал:

— Если я ошибаюсь, верну тебя назад в самом лучшем виде. Но это вряд ли.

И нажал на кнопку первого этажа. Лифт был создан хоть и не по образу, но по подобию обитателей этого здания. Двигался он солидно и неторопливо, точнее — медлительно, словно возвращающийся с пастбища слон. Спускаясь по лестнице парадного хода, Викинг почти не отставал от лифта, несмотря на то, что, соблюдая тишину, не мог прыгать через ступеньки. Лишь спустившись чуть ниже второго этажа он позволил себе в этом смысле некоторые вольности, поскольку лифт добрался до первого. Его прибытие было обставлено не то чтобы торжественно, но очень шумно. Разом заговорили автомат и пистолет. При такой огневой мощи находящийся в лифте человек мог рассчитывать только на существование загробного мира.

Викинг поднажал. Ему следовало уловить момент, когда убийцы поймут, что человек мертв, но еще не будут знать, кого они укокошили. Выскочив из-за лифтовой коробки, он метнул нож в дальнего боевика. Тот рухнул замертво, так и не успев понять, что случилось. Его напарник, оказавшийся в метре с небольшим от Викинга, уже опустил автомат и явно намеревался приступить к осмотру тела. Викинг сходу залепил ему боковой в челюсть, вложив в удар всю массу своего тела. Боевик шмякнулся на пол — на мрачноватой светло-серой палитре мрамора появилась алая струйка. Викинг, превращая это в хорошую традицию, сломал ему руку, вытащил из груди его приятеля свой нож, тщательно вытер и внимательно осмотрел картину побоища.

«Седому это не понравится», — подытожил он, выходя из здания.

Три человека, по некоторым соображениям прибывшие в Глотов на поезде, не были знакомы лично, хотя слышали друг о друге немало, причем, такого, что в их кругу вызывало уважение. Они и не испытывали особой жажды быть представленными и уж совсем не хотели, чтобы это случилось в Глотове, поскольку их встреча означала бы возникновение непредвиденных осложнений. Но, конечно, в последнее никто из них не верил, поскольку все они были убийцами высшей квалификации, причем, если один из них мастерски владел множеством способов ликвидации себе подобных, то двое других, помимо этого, достигли вершин в одном конкретном методе убийств и практически не имели себе конкурентов. Биографии всех троих являлись немым укором российским спецслужбам и одновременно предупреждением для людей, возомнивших себя в этой стране неприкасаемыми.

Первого, как и небезызвестного пса, звали Артемоном. И наемный убийца не обижался. То ли с детства не читал произведений советского графа, то ли очень любил собак. Артемон уже несколько лет являлся штатным киллером Долгорукого. Работа его была довольно хлопотной. Просто удивительно, сколько людей мешало жить его хозяину, норовило вцепиться в кусок и что есть сил тащить его к себе, злобно огрызаясь и отбиваясь всеми четырьмя конечностями. Что обидно — не было среди них простых работяг или колхозничков, за устранение любого из которых даже самый бессовестный душегуб постыдился бы взять больше полста баксов. В врагами Долгорукого неизменно оказывались люди солидные, защищенные либо плотными рядами телохранителей, либо мощной государственной машиной. Этих наемник со стороны не решился бы тронуть не то что за полcта, но и за несколько десятков тысяч. И тогда Долгорукий звал Артемона.

Штатный убийца, в отличие от своих дрейфующих от заказчика к заказчику коллег, хозяину подчинялся беспрекословно и выполнял требуемое за минимальную плату в необходимые сроки. И не спасали жертву ни каменные стены, ни бронированные автомобили, ни идеально обученные и вооруженные охранники, ни Бог, ни дьявол. А если появлялась хоть микроскопическая возможность, Артемон делал то, что всеми профессионалами признавалось высшим пилотажем — инсценировал самоубийство. Люди, «оступившись» на лестнице, ломали себе шею, умудрялись подавиться абсолютно несъедобными предметами, «спьяну» заживо сгорали, разбивались в собственном автомобиле, и ни разу не удавалось найти доказательств причастности к их смерти постороннего человека. Но надо сказать, что и подстраховывали Артемона всегда безупречно.

Второго наемного убийцу звали Касьян. Был он некогда биатлонистом, дострелялся-добегался до почетного звания «мастер спорта международного класса», но поскольку в самый высший эшелон забраться так и не сумел, не стал гордостью советского спорта, то, соответственно, ни машины, ни отдельной квартиры ему не выделили. Повесив винтовку на кончики лыж, бросился Касьян на поиски обильного пропитания. Судьба привела его в спортзал, где он, благодаря привыкшему к нагрузкам организму и общей предрасположенности к состязательным дисциплинам, довольно быстро стал отменным рукопашником. С новым багажом стало легче вышибать монету из денежных мешков. Ведь не пойдешь с винтовкой на улицу. К тому же в спортзале он познакомился с нужными людьми, которые взяли его в бригаду. Не танковую или мотопехотную, разумеется. И началась у Касьяна новая жизнь, куда зажиточнее прежней.

Но однажды он и друзья жестоко схлестнулись с конкурентами. И по иронии судьбы единственная пуля досталась именно ему. Видимо, подобное действительно тянется к подобному. Правда, рана оказалась пустячной, даже не пришлось обращаться к помощи официальной медицины. Во время вынужденного простоя Касьяна посетил один хороший человек и поинтересовался, не надоело ли ему сшибать копейку по ларькам да частным конторам. И, получив утвердительный ответ, предложил Касьяну поработать по старой специальности, только без лыж. Так Касьян пошел на свое первое заказное убийство. Спал он после него как убитый, аппетит сохранил превосходный. В общем никаких моральных неудобств покойник Касьяну не доставил. За первым заказом последовал второй, за вторым — третий, и началась для Касьяна жизнь наемного убийцы, которому не страшны никакие следователи с прокурорами, а опасны лишь недовольство заказчика да месть пострадавшей стороны.

Последний из троицы не случайно носил прозвище Факир. Он с детства был помешан на различных устройствах, способных взрываться по мановению руки. И если первые двое одинаково любили и свое дело и деньги, то Факир был готов предаваться любимому занятию за зарплату рядового учителя даже при условии постоянной многомесячной задержки выплат. Хотя платили ему, конечно, много больше и вовремя.

Еще до того, как в американских боевиках стали показывать радиоуправляемые игрушечные автомобили, начиненные мощной взрывчаткой, для уничтожения конкурентов, Факир уже успел проделать нечто подобное. Правда, он использовал не игрушечный автомобиль, а модель самолета, которая на бреющем полете врезалась в лобовое стекло роскошного «Порше» и взрывалась уже в его салоне авто. Таким образом, Факир убедительно доказал, что враги его заказчиков, чтобы выжить, кроме охранников должны иметь в своем распоряжении хотя бы парочку истребителей-перехватчиков.

Факир творчески относился к своему делу. Взрывное устройство, подложенное во время незначительного ремонта под переднее сидение шестисотого «Мерседеса», срабатывало только тогда, когда вес усевшегося за руль человека превышал сто двадцать килограммов — именно столько весил хозяин машины. Поэтому охранник преспокойно отогнал «тачку» домой, а еще через пятнадцать минут его босс, спешивший на важную встречу, пристроил свой зад аккурат над творением Факира. Вставить ключ в замок зажигания он, естественно, не успел.

Вот такие замечательные люди явились в Глотов. И вовсе не Седой стал причиной небывалого скопления мастеров экстра-класса в одном заурядном городишке. Долгорукому очень не понравился молодой человек, за которым безуспешно охотились чуть ли не все уголовники города.

Выйдя из здания, Викинг заметил мчавшуюся в его направлении иномарку. Сомнений не возникало — уголовники послали запоздавшее подкрепление двум своим бойцам. Викинг моментально оценил ситуацию. На открытом пространстве против огнестрельного оружия у него не было никаких шансов. Он бросился за угол.

Седой действительно слишком поздно узнал, что вместо второстепенного участника событий ему придется иметь дело с главным противником. Послав двух находившихся под рукой боевиков, он начал собирать остальных. Но их оказалось не густо. Слишком много бойцов полегло в последнее время. После сдачи Монгола с партнером в распоряжении Кучера осталось всего шестеро проверенных боевиков. И двое из них уже сунулись в мясорубку. А тут еще Жерех уклончиво, но недвусмысленно дал понять, что не собирается помогать пахану в его славном начинании. Пообещав себе в будущем непременно посчитаться с этим гадом, Седой с грехом пополам наскреб еще трех человек, пригодных для серьезного дела. Остальные использовали стволы только для того, чтобы попугать обывателя — в ожесточенной заварушке они скорее могли перестрелять друг друга, а не противника. Чтобы компенсировать недостаток бойцов, Кучер решил принять личное участие в операции, усевшись в машину с тремя свежеиспеченными боевиками.

Едва они тронулись с места, ожил радиотелефон Кучера.

— Вижу его, — сообщил предводитель опередившей их четверки. Вот, черт, уходит, гнида…

— Что там у вас? — встревоженный несколько затянувшимся молчанием, спросил Кучер.

— В парк смылся. Тачка здесь не пройдет. Попробуем так догнать.

— Вы только старайтесь держаться вместе. А то он вас перещелкает по одному, как орехи.

— Он в нашу школу зашился, придурок, теперь не уйдет, — услышал Кучер после очередной паузы.

— Стойте, сами не лезьте, подождите меня, — приказал он.

— Поздно, мои парни уже там.

— Верни их немедленно.

Однако на отчаянные призывы застывшего у входа боевика отозвалось только два человека. Где-то в глубине школы грохнул приглушенный толстыми стенами выстрел, раздался исполненный муки вопль, и все опять стихло.

— Теперь у него еще и пушка, — тоскливо заметил один из боевиков. — Если он, конечно, уже не смылся отсюда.

Но Викинг и не думал уходить. Рано или поздно с уголовниками придется схлестнуться опять. Так зачем же откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Устроившись на втором этаже, он видел, как примчалась вторая машина и из нее, соблюдая максимальную осторожность, выбрались четверо. Им уже сообщили, что теперь враг опасен не только в рукопашной. Викинг улучил момент — и один из боевиков рухнул на землю. В горле у него торчал метательный нож.

Викинг тем временем спустился вниз и притаился за развороченным строителями перекрытием. Как он и надеялся, смерть кореша подвигла уголовников на слишком оптимистичные и в корне неправильные выводы. Ну не укладывалось у них в голове, что человек может решиться метнуть на таком приличном расстоянии нож, имея в руке пистолет. И думая, что по каким-то причинам оружие Викингу не досталось, урки дружно ринулись в здание. За что и поплатились.

Первым же выстрелом Викинг снял чем-то неприглянувшегося ему типа с автоматом. Еще две пули попали в цель, прежде чем нападавшие залегли и подняли хаотичную стрельбу, никуда конкретно не целясь. Однако Кучер успел заметить, как от перекрытия отделилась тень и скрылась в лабиринте из бывших классов, превращенных строителями в руины.

— Вперед! — скомандовал Кучер, но его бросок поддержали только двое.

Еще один, держась за окровавленное левое плечо, громко застонал, давая понять, что он предпочел бы другую команду — «назад». Двое пристроившихся рядышком покойников уже вообще ничего не хотели.

Трех человек было слишком мало для успешного проведения такой операции. Вынужденные держаться близко друг к другу, уголовники даже не заметили, как Викинг с пистолетом в одной руке и метательным ножом во второй зашел к ним в тыл. Находящийся по центру и чуть впереди Кучер вдруг услышал стук упавшего тела — и в то же мгновение раздался выстрел. Последнюю оставшуюся в стволе пулю Викинг использовал с максимальной эффективностью.

Гибель одного из ближайших сообщников Седого могла стать достойнейшим завершением всей эпопеи, но Хрящ, только сегодня рекрутированный в ряды боевиков, оказался не в меру самонадеян. Ему бы бежать куда глаза глядят, спасая свою жизнь, так нет же, решил в одиночку выполнить поставленную перед ними задачу. Хрящ двинулся по развалинам, держа перед собой оружие и резко поворачиваясь в сторону каждого подозрительного шороха. Бедолага, он плохо знал Викинга, иначе бы сообразил: не шорохов ему нужно опасаться, а безмолвия. Развязка наступила через несколько минут. Хрящ зацепился о кучу битого кирпича, взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие, а через мгновение пистолет, выбитый точным ударом ноги, отлетел в сторону.

— Что ты здесь потерял, дурашка? — почти ласково сказал Викинг. Шел бы домой, к маме.

Но, видно, у Хряща мозги совсем заклинило. Выхватив нож, он полез в драку. Пришлось Викингу его успокоить. Навсегда.

Черешня шумела листвой на своем старом месте. Седой так и не собрался ее пересадить и одно время спасался, завесив окно тяжеленными портьерами. Они совершенно не пропускали света, приходилось на весь день включать электричество, но зато пахан был спокоен за свою жизнь. А затем выяснилось, что в дальнем бою противник не представляет никакой опасности, портьеры вышвырнули прочь, и Седой мог наслаждаться не искусственным, а натуральным светом.

Но сегодня пахана не волновали подобные мелочи. Он с нетерпением ждал завершения грандиозной операции. А Кучер все не давал о себе знать. В волнении Седой стал расхаживать по комнате, затем остановился у распахнутого из-за жары окна и стал пристально всматриваться в даль, словно надеясь увидеть развернувшуюся где-то далеко баталию, не подозревая, что теперь как раз он сам виден, как на ладони.

Сквозь оптический прицел Касьян отлично видел замершего у окна человека и мягко тронул спусковой крючок.

Крест сразу и не понял, отчего вдруг пахан рухнул на пол. И только заметив набрякшее кровью пятно на лбу, он поднял тревогу.

О «Жигулях» Белова Викинг вспомнил, только отмахав половину расстояния до родительского дома.

— Ну и черт с ними, потом вернусь, — решил он, тем самым в очередной раз спасая свою жизнь.

Пораскинув мозгами, ликвидацию Викинга Артемон поручил Факиру. Если парень — супермен, то не проще ли подобраться к нему через машину, которая у того отнюдь не суперменистая — обычный «Жигуль», да к тому же без сигнализации. У здания, где находился офис Белова, осуществить задуманное не удалось. Заполонившие сооружение многочисленные фирмочки сообща наняли человека, который зорко стерег принадлежавший им транспорт. Но Факир оказался настырным и очень ловким преследователем: он незаметно проследил дальнейший путь Викинга и без помех установил взрывное устройство буквально на глазах у ничего не подозревающих обитателей двора. Бесхозно стоящая машина, пусть отечественная и не первой свежести, не имела никаких шансов удержаться на месте слишком долго. Только одну ночь ей и удалось пережить. А на следующую двое сомнительных типов, делающих свою жизнь отнюдь не по товарищу Держинскому и уж тем более не по христианским заветам, вскрыли замок, пробрались в салон — и пошла насмарку вся работа Факира. Ну разве стал бы он так стараться ради двух ничтожных ублюдков?!

Добравшийся до родительского дома Викинг рассказывал о своих похождениях деду. Тот, внимательно выслушав, заметил:

— Похоже, у тебя и в самом деле не было другого выхода. Но боюсь, что этим ты мало чего добился.

— Вот-вот. Надо прикончить их главного, Седого, может тогда они успокоятся.

— Это потом. А для начала тебе нужно хотя бы на недельку исчезнуть, — посоветовал старик.

— Наооборот. Бить надо сейчас, когда они, во-первых, растерялись, а во-вторых, ничего подобного не ожидают, — запальчиво возразил Глеб.

— Боюсь, что от тебя уголовники ожидают именно этого. Ведь не идиоты же они, должны были изучить твой почерк.

— А какой мне смысл прятаться? Седой меня и через год в покое не оставит.

— Осмотреться надо, выяснить, какие у них силы остались, что они конкретно решили предпринять.

— Да как же я это выясню, забившись в нору?

— А меня ты вообще в расчет не принимаешь, думаешь, слишком стар? Не бойся, у старого коня с бороздой проблем никогда не возникает.

— Дед, я уже говорил, что не собираюсь впутывать тебя в это дело, — возразил Викинг.

— А я, между прочим, уже впутался. И, кроме того, хочу повторить то, что уже говорил: пусть лучше что-то случится со мной, стариком, а не с тобой.

— Но я даже не смогу поддерживать с тобой связь, — предпринял еще одну попытку сопротивления Викинг.

— А где ты намерен укрыться? — поинтересовался дед.

— Есть одно надежное место. Бомбоубежище нашего института.

— Да ты с ума сошел. А если какая учеба. Туда же весь институт нагрянет. Как ты сможешь выпутаться из такой ситуации?

— Дед, успокойся. Об учениях уже все, кроме тебя, забыли. Там целый год вообще никого не было.

Но старик еще долго кочевряжился. Видно, крепко засели в сознании упорная борьба гражданского населения страны с условным противником, постоянные требования быть бдительным и вечно бездельничающий мужичок из первого отдела. Наконец, он успокоился и сказал:

— Ладно, согласен. А если что случится чрезвычайное, я дам тебе знать.

Исчезновение Викинга осталось незамеченным для наемных убийц прежде всего из-за чересчур громоздкой системы связи. Чтобы получить ответ на интересующий его вопрос, Артемон мог обратиться только к Перстню, и уже тот начинал суетиться во всех возможных направлениях. Такая система гарантировала достаточный уровень конспирации, но оказывалась крайне неэффективной при необходимости быстрых действий. Весть о разгроме боевиков Седого дошла до Артемона с трехчасовым опозданием, а наблюдение за квартирой Викинга установили еще через два.

Поддерживай киллер непосредственную связь с Жерехом, который от своих людей получал самую свежую информацию, все перемещения Викинга были бы немедленно взяты под контроль. Но Жерех о присутствии в городе наемных убийц высшего класса догадался только после ювелирного устранения Седого. Поняв, что Викинга они прошляпили, киллер энергично принялся за поиски.

Изучив составленное людьми Седого и невесть как оказавшееся у Перстня досье, Артемон убедился, что Викинг, как и всякий нормальный человек, отнюдь не готовился с детства стать подпольщиком и не имел множества надежных мест, где бы мог отсидеться в случае провала. На роль «тихой лежки» претендовали всего две квартиры. За одной уже было установлено наблюдение, а во вторую ставший исполнительным, как дворовый пес, Жерех подослал знакомого милиционера. Тот имел долгую беседу с дедом, показал, как укрепить окна и сделать недоступным для вражеского проникновения балкон, короче, сунул нос во все щели и убедился, что там никого нет. В наблюдаемой урками квартире также отсутствовали малейшие признаки жизни. Тогда люди Жереха нагрянули в офис Белова, но, кроме насмерть перепугавшейся секретарши, никого там не нашли.

Артемон был сильно озадачен. Вообще-то он догадывался, куда еще могло занести парня, но прочесать окрестные леса было сложнее, чем отыскать иголку в стогу сена. Пришлось ограничиться менее сложными, но более сомнительными поисками. Например, выяснить, что из себя представляет институт, в котором еще недавно работал Викинг.

Очередной жереховский мент ближайшим вечером затеял разговор с вахтершей. Кому, как не вахтерам, обязанным по ночам обходить здание, знать, не ночуют ли здесь постоянно какие-нибудь люди. Нет, никто институт в качестве гостиницы не использовал. Зато выяснилась не менее увлекательная подробность. Оказывается, работая в институте, Викинг подолгу находился в бомбоубежище.

«Так вот откуда такая классная подготовка», — подумал Жерех.

«Так вот он куда зашился, — сообразил Артемон. — Там мы, тебя, голубчик, и закопаем».

Поначалу все казалось просто, дальше некуда, — посадить Касьяна с винтовкой и снять незадачливого рукомахателя, как только он высунет нос. Но ждать-то пришлось бы не час и не два, а возможно, целую неделю. Один человек такого напряжения не выдержит. И это еще цветочки. Ягодкой, а точнее, камнем преткновения для снайпера оказалось полное отсутствие поблизости каких-либо подходящих для задуманного сооружений. Ну не рыть же с этой целью окоп для стрельбы лежа. Опять же, прохожие могут не понять. Можно было, конечно, попросить Жереха выставить у бомбоубежища людей. А если парень останется там на месяц? Кроме того, он вполне может обнаружить наблюдателя и отправить на тот свет. Значит, вариант со слежкой отпадает. Тем более, что с парнем надо покончить как можно скорее.

Поздним вечером в гостиничном номере Артемона состоялась встреча, которой ему так хотелось избежать. Как Касьян, так и Факир до этого момента не подозревали о существовании друг друга, полагая, что в городе они действуют в одиночку, руководствуясь указаниями Артемона. Оба были неприятно удивлены, убедившись в наличии еще одного профессионала. Не то чтобы они не доверяли друг другу — просто считали, что для Глотова и одного мастера такого класса многовато. То, что их согнали в кучу, свидетельствовало о некомпетентности заказчика. Это грозило возможными осложнениями в будущем. А оба наемных убийцы беспокоились за свою жизнь.

Усевшись за искалеченный многими сотнями постояльцев стол, они с некоторым волнением ждали объяснений. Артемон догадывался об их состоянии и в свою очередь испытывал беспокойство. Поймут ли оба его нынешних партнера, что имеют дело с достойным противником? Киллер насколько мог красочно описал кровавые художества Викинга. Те, похоже, прониклись. У Касьяна исчезла с физиономии гримаса недовольства, а Факир деловито поинтересовался:

— Раз ты собрал нас вместе, значит, у тебя уже есть план его ликвидации?

— Да, но в общих чертах. Пока я не хочу о нем говорить. Может вам в голову придет кое-что поинтереснее. Сейчас дело обстоит так. Он схоронился в бомбоубежище и неизвестно когда оттуда выпорхнет. Наверное, придется брать его прямо там. Как думаете?

На какое-то время наступило молчание, а затем Факир, не мыслящий жизни криминального мира без взрывчатки, предложил:

— Можно у двери поставить такую штучку. Он выйдет — и прямиком на небо.

— Ты уже поставил одну штучку в его «жигуль». И что получилось?

— Случайность. К тому же я тогда понятия не имел, что этот парень такой лихой и настолько везучий.

— Вот именно, везучий. Где гарантия, что кому-нибудь из начальства не стукнет в голову наведать заброшенный объект? Опять будет посторонний труп. А мы сейчас должны сработать наверняка. Что скажешь, Касьян?

Снайпер пожал плечами. А что он мог сказать. Ну не умеет винтовочная пуля пробивать бронированные двери. А других в солидных бомбоубежищах не делали. Как и опасался Артемон, фонтан идей не забил. Приходилось использовать собственный, довольно рискованный вариант:

— У всех сооружений такого типа есть запасной выход на тот случай, если взрывом разрушит здание и его обломки завалят главный. Я тут выяснил, что из себя этот выход представляет. Торчит метрах в сорока от здания трехметровая кирпичная фитюлька с четырьмя боковыми проемами, забранными решетками. Сколупнем одну — и вперед.

— А если на том конце хода, непосредственно перед убежищем, его перекрывает дверь с пудовым замком? — поинтересовался Факир.

— Дверь действительно есть, но замка на ней никогда не было. Вход свободный.

— А как насчет шума? — в свою очередь заинтересовался Касьян. Та же дверь. Ее, небось, с рождения не смазывали.

— Тоже без проблем. Спасибо неизвестному идиоту: включатель принудительной вентиляции установлен не в убежище, а в самом здании. Его включат за час до начала операции — пусть молодой человек насладится свистом в ушах.

Вечернюю тренировку Викинг решил дополнить комплексом силовых упражнений. А то, смешно сказать, чуть ли не замерз во время занятий. Нет, он не сачковал. Просто ни с того ни с сего такой ветродуй поднялся — настоящая буря в подземелье. Но не успел он принять исходное положение, как почувствовал отчетливое и стремительно нарастающее чувство опасности. Еще через десяток секунд Викинг определил направление, откуда оно шло. Ну конечно — запасной выход, как же еще можно сюда незаметно пробраться. Поэтому и «вытяжку» включили. Здесь это единственная возможность замаскировать посторонние шумы.

— Но как они на меня вышли? Ведь никто не знал, кроме… Дед! Неужели он сказал? Но это означает одно — старик не выдержал пыток. Сволочи! — и вновь Викинг почувствовал, как им овладевает ярость, но не затуманивающая мозги, а придающая четкость и ясность мышлению.

Он включил свет в самой дальней комнатушке, полуприкрыл дверь, чтобы свет слегка просачивался наружу, и щелкнул общим выключателем зала. Наступившая темнота не шла ни в какое сравнение с ночной темнотой улиц. Если бы не пробивавшийся из комнатушки узкий лучик, здесь было бы все равно как ходить — с открытыми или закрытыми глазами.

Даже сквозь шум басовито гудящего воздуха Глеб различил скрип открывшейся двери. С огромным трудом он различил появившиеся в зале тени. Тени, словно бабочки, бесшумно потянулись на свет. Викинг осторожно двинулся за ними. Через минуту они подкрались к приоткрытой двери и застыли, привыкая к свету. А затем по неприметному сигналу один распахнул дверь, а двое других с оружием наперевес ворвались в комнатушку. Тотчас оттуда послышался громкий стук падающих ящиков. Уж Викинг позаботился, чтобы без этого в комнатушку никто войти не смог. Под шумок он от души врезал «открывателю» кастетом в основание черепа. А в следующий момент, пока те двое не разобрались, что в комнатушке никого нет, ногой выбил пистолет у опешившего Артемона и острием кастета полоснул по кисти Касьяна. Рука у того рефлекторно разжалась, оружие упало на пол.

И вскипел рукопашный бой. Викинг отразил прямой в голову, нанесенный Артемоном, но достойно ответить не сумел, поскольку нога Касьяна нацелилась в одно из самых уязвимых у мужчин место. Викинг ушел в сторону, достал грудь Артемона свинцовой окантовкой кастета и, пока тот спиной испытывал на прочность бетонные перекрытия, огрел по темечку Касьяна, опрометчиво нагнувшегося за пистолетом. Снайпер хрюкнул и застыл в позе бедуина, в тысячный раз рассказывающего Магомету о его же собственных подвигах.

Артемон снова пошел в атаку. Теперь он бился не за выполнение заказа, а за собственную жизнь. Викингу же требовалось не убивать его, а лишить сознания, причем, до того, как очухается напарник киллера. Глеб действовал просто. «Пыром» ткнул в голень противника и в то мгновение, когда боль возобладала над всеми защитными реакциями, врезал кастетом сбоку по подбородку. Увесистым кулем Артемон шмякнулся на пол. Убрав от греха подальше мелкокалиберную артиллерию, Викинг надежно связал обоих нападавших. Одного оставил здесь, а другого оттащил в комнату на другом конце зала — чтобы слышал, как орет приятель, но не мог разобрать ни слова.

На мысль побеседовать с нападавшими Глеба натолкнула их слаженная работа в темноте, продуманность действий. У местных уголовников эти качества отсутствовали напрочь. Возникал вопрос: нанял ли их Седой или в дело вмешался кто-то третий. А главное, Викингу не терпелось узнать, что же стало с его дедом.

Допрос Глеб начал с Касьяна. Чувствовалось, что с ним будет полегче. О старике киллер явно ничего не знал, а на вопрос о Седом очень не хотел отвечать и, только когда ощутил в своем рту шершавый металл напильника, прошамкал:

— Ну я его приштшелил, так фто!

Удивленный Викинг извлек напильник и попросил повторить.

— Ну я его пристрелил, так что! — уже без дефекта дикции, но с еще большим вызовом заявил Касьян.

— Да ничего. Просто странно все это. Воевали мы с Седым. Но я же вам его убийство не заказывал. Тогда кто?

Этого снайпер не знал. Из разговора с ним стало ясно только то, что на этот раз удавку на шею Викинга попытались закинуть аж из Москвы. А затею с запасным выходом придумал Артемон, который сейчас лежит связанный в другой комнате, будь он проклят, дебил. Нет, чтобы послушаться Факира и установить взрывчатку на главную дверь, так теперь придется всем подыхать.

— Не без этого, — заверил его Викинг. — Но немножко попозже. Сначала я с вашим главным потолкую.

Артемон встретил Глеба злобными ругательствами и крайне нелепыми в его незавидном положении угрозами.

— Дурачок, ты не меня, а того, кто тебя на верную смерть послал матюгами обкладывай, — порекомендовал ему Викинг. — Кстати, кто он такой? Давай мы с тобой немножко об этом побеседуем… Не хочешь? Зря. Ты же должен понимать, я от тебя все равно не отстану.

Артемон понимал, но, очевидно, не верил, что молодой парень с таким открытым лицом способен откалывать номера почище закоренелого садиста. До него просто не доходило, что Викингу позарез нужна информация, которой располагал наемный убийца. Он даже ехидно улыбнулся, когда Глеб поднес к его рту кляп. Мол, разве возможно услышать вопли находящегося здесь человека.

— Твои — услышат! — уверенно сказал Викинг.

И эта фраза, и убежденность, с которой она была произнесена, сбили с Артемона спесь, повергли его в глубокий пессимизм. Всего двумя словами Викинг выиграл поединок характеров, надломил волю киллера, приготовил к тому, что никуда не денешься.

— Ладно, парень, все выложу, но с условием. Никто и никогда не должен узнать, как мы погорели.

— Понимаю. Три аса, а не смогли одного молокососа прикончить. Профессиональная честь. Будь спокоен, никто об этом не узнает.

В нескольких километрах от московской кольцевой дороги, на лугу между роскошным сосновым бором и живописной речушкой высилась трехэтажная вилла Долгорукого. Обнесена она была высоченным забором с вцементированными поверху мотками колючей проволоки, над которыми медленно, словно нехотя, ворочались камеры наружного наблюдения, оценивая происходящее за забором своим недобрым глазом. Единственные ворота подавляли своей монументальностью. Такими вполне можно было преграждать грешникам дорогу в рай. Не всякий БТР снес бы с разбега эти ворота. А рядом с ними виднелась будочка, в которой неизменно находились двое охранников, вооруженных не каким-нибудь газовым, а самым настоящим боевым оружием — попробуй сунься. Все эти оборонительные редуты предназначались для сбережения покоя обитателей шикарного дома, построенного по индивидуальному проекту архитектора с европейским именем. Сколько в доме комнат, наверняка не знал и сам хозяин, который лично пользовался тремя, от силы четырьмя. В остальных обитало загадочное существо по прозвищу «уровень», поскольку сам хозяин не раз говаривал:

— Мне иметь меньше комнат уровень не позволяет.

Викинга тоже не интересовало количество комнат в доме. Главное — он знал, где находится кабинет, излюбленное место хозяина дома. А еще Артемон поведал о том, что в доме имеется подземный ход на тот случай, если конкуренты навалятся слишком большими силами или нагрянет милиция. Но где именно он начинается — этого киллер не знал. Кстати, именно подземный ход в доме хозяина навел Артемона на мысль о запасном ходе в бомбоубежище.

Лежа на колкой траве под могучей сосной, Викинг пытался уловить хоть какое-то движение в особняке-крепости. Ведь там, кроме бойцов-привратников, обязательно находятся еще четыре-пять охранников. Да еще столько же невооруженной прислуги. Но в усадьбе Долгорукого, похоже, все вымерло. Никаких признаков жизни. Зато рядом с Глебом она била ключом. Дурманил летним теплом, обволакивающей истомой и натуральными запахами цветущих трав сосновый бор. Колышущиеся под легким ветерком ветви деревьев словно дирижировали хором лесных птиц. Звонко, с далекими раскатами долбил янтарный сосновый ствол дятел, не обращая никакого внимания на одинокого человека, лежащего в траве под деревом. Да и некогда ему обращать внимание на такие мелочи, главное в этой незамысловатой жизни — добыть себе пропитание. Белка с пушистым хвостом и ушками-кисточками мастерски перепрыгивала с ветки на ветку, тоже игнорируя распластавшегося двуногого великана. На верхушку соседнего дерева уселась сорока. В клюве у нее что-то поблескивало. Видно, успела украсть добычу эта любительница всего яркого и блестящего и теперь не может наглядеться.

Викинг отвернулся и вдруг почувствовал легкий удар по шее. Перед ним на траву скатилась навинчивающаяся пробка из-под водки. Так вот чем была так горда сорока. Над головой у Викинга раздался пронзительный стрекот. Птица, возмущенная тем, что не может вернуть свою игрушку, подняла дикий крик. Глеб отшвырнул пробку в сторону, но сорока, похоже, даже не заметила этого и продолжала орать во все горло. Пришлось Викингу срочно исчезнуть, чтобы не привлечь ненароком внимания охранников. Тем более, что он уже пришел к одному выводу: укрепления виллы не рассчитаны на одиночку, решившего любой ценой добраться до хозяина дома. Исходя из этого и следовало планировать дальнейшие действия.

В этот приезд Москва поразила Викинга, который не был в ней лет семь, удивительным сочетанием европейского класса витрин и азиатского убожества рядом с ними. Ему вспомнился рассказ Ревякина, который в начале пятидесятых работал в Китае, о культуре части аборигенов. Едет, рассказывал бывший учитель, китаец в своей двуколке, потом — хоп с колес, и чуть ли не на дороге справляет нужду по-крупному. Так и Москва: шагает по пути к цивилизованному городу, только путь этот почему-то сплошь усеян дерьмом.

Так получилось, что в столицу Викинг прибыл с минимумом российской наличности, в основном у него были доллары. И хотя знакомые предупреждали, что валюту нужно менять только в банках, и ни в коем случае не в обменных пунктах, Глеб пошел именно в последний, благо, наткнулся по дороге. Обменяв «полтинник», он сунул деньги в кошелек и пошел к автобусной остановке. Вдруг прямо перед ним вывернул сильно пьяный молодой человек. Сделав пару шагов, он что-то выронил и, видимо, не заметив, спокойно двинулся дальше. Викинг опустил глаза и увидел, что на земле лежит толстая пачка долларов.

— Эй! — воскликнул он, поднимая деньги и намереваясь вернуть их владельцу, но тут на его руку легла нежная девичья рука.

— Вы с ума сошли! — театральным шепотом возмутилась незнакомка. Вас что, никогда не обманывали всякие МММ, не подсовывали на рынке гнилых шмоток, не обворовывали, в конце концов. А откуда вы знаете, может, часть этих денег была украдена у вас? Думаете, этот козел их честно заработал? Да ни за что в жизни. Видели бы вы, какая у него дебильная морда. И пьян, небось, еще с утра. В конце концов, если честным людям раз в жизни улыбнулась удача, глупо от нее отказываться.

Монолог был слишком хорош для экспромта, к тому же дамочка произнесла его без запинки, на одном дыхании, вовремя подкрепляя слова жестами. Похоже, каждое утро репетировала его перед зеркалом.

«Видимо, обменные пункты и в самом деле те же точки, где бойкие ребята пасут наивных приезжих. Недаром меня об этом предупреждали, — подумал Викинг. — Но на всякий случай убежусь до конца».

— Пойдемте же туда, в кустики, и разделим наши денежки, — уже почти насильно тянула его незнакомка.

— В кустиках нормальные люди совсем другими делами занимаются, — буркнул Глеб, но больше упираться не стал.

Не успели они раскрыть целлофановый пакет, в который были упакованы деньги, как перед ними оказался хозяин наличности, выглядевший довольно трезво, что, впрочем, было объяснимо: потеря такой суммы кого хочешь приведет в чувство.

— Люди сказали, что видели, как вы украли мои деньги, — скорбно доложил он.

— Ничего мы не крали! — запальчиво взвизгнула дамочка, успевшая сунуть пакет в свою сумочку.

— Так ведь люди сказали, — жалобно протянул пострадавший, упирая на общинное сознание русского человека.

— А мы что, не люди? — резонно возразила дамочка. — Может, марсиане, или какие венерические, упаси, господи.

— Фильтруй базар, — вдруг резко изменил тональность пострадавший. — Гони баксы или пойдешь со мной в ментовку.

— В ментовку, так в ментовку, — равнодушно согласилась женщина. Только будь другом, свали на минутку, мне с человеком пошептаться надо.

Парень безропотно подчинился. Дамочка достала из сумочки деньги и попыталась сунуть их в карман Викингу:

— На, держи, чтоб менты не нашли. А мне взамен дай что-нибудь ценное.

— А зачем тебе? — вроде бы удивился Викинг.

— Даешь. А если, пока я ходить буду, ты с деньгами смоешься? Здесь же тыщи три зеленых. Надо, чтобы и мне немножко досталось. Хотя бы баксов пятьсот. Ну давай скорее, что ты тянешь? Он сейчас вернется.

— Ну, деточка, у тебя и запросы. Пятьсот долларов за Барби.

— Какую такую Барби? Ты что, шиза гоняешь?

— Раз деньги американские, то и кукла из них — Барби, — пояснил Викинг, разворачивая пакет и доставая оттуда «доллары». Верхний из них, сложенный вдвое, представлял из себя толково сделанную копию стодолларовой купюры, выполненную на обычном листе писчей бумаги. Под ней лежали резаные листы такой же бумаги, только уже абсолютно чистые.

— Зови своего дружка, вернем мы ему его «деньги». Хотя, — тут Викингу пришла на ум одна заманчивая идея, — пусть лучше они останутся у меня. На память о нашей встрече.

— Эй, Валерка, тут мужик слишком умный попался. Надо бы ему мозги поотшибать.

На зов молодой хищницы явились сразу трое. Впереди шел тот самый Валерка. Он уже не походил на убитого горем человека, потерявшего последние три тысячи баксов. Теперь это был пышущий гневом субъект, готовый на куски порвать дерзкого типа.

— Ну, клоун, — процедил он, щелкнув выкидным ножом, — гони деньги, часы и благодари Бога, что уйдешь отсюда живым.

— Господи, благодарю тебя, что ты дал мне возможность размяться перед настоящим делом, — ерничая, нараспев проговорил Викинг и вдруг прыгнул вперед, ухватил не готового к столь внезапному началу боевых действий противника за руку и повернул.

Нож упал в невысокую траву. Почти сразу же туда улегся и его владелец. Двое валеркиных приятелей замерли, не шевелясь.

— Ну-ка, ребята: ноги в руки, и чтоб я вас здесь больше не видел, — скомандовал Викинг.

Они повиновались с таким же усердием, с каким солдат-первогодок подчиняется приказу требовательного старшины. Их подруга исчезла еще раньше. Вообще дамочки такого сорта обладают удивительной способностью незаметно испаряться, как только в воздухе запахнет крупным скандалом. Викинг поднял нож, с хрустом сломал его и вышвырнул обломки. Происшествие, способное иному человеку искалечить всю оставшуюся жизнь, ему показалось забавным эпизодом перед настоящим испытанием.

Викинг, пошатываясь, стоял на дороге, серой асфальтовой змеей извивающейся по сосновому бору. Выскочив из леса, дорога раздваивалась, словно змеиное жало, одним концом всего через сотню метров упираясь в особняк Долгорукого.

Из-за поворота раздался шум мотора. Викинг вскинул вверх руки, но тут же опустил, разочарованно вздохнув:

— Черт, «Москвич». И откуда он взялся? А я думал, что вся Москва исключительно на иномарках катается.

Он сошел на обочину, пропуская родное авточучело, да там и остался, напряженно вслушиваясь в тишину. Еще дважды он вхолостую выбегал на дорогу. И только четвертая за день попытка оказалась успешной. Из-за поворота вырулил «Форд-Скорпио» — один из самых захудалых экспонатов в автоконюшне господина Долгорукого. Сидевший за рулем «Форда» молодой парень ударил по тормозам и с удивлением уставился на пьяного мужика, стоявшего посередине дороги и размахивающего поднятыми вверх руками. В правой руке алкаш сжимал толстенную пачку долларов. И не жалкие одно- или пятидолларовые бумажки, а благородные сотенные купюры. В том, что это были именно сотни, водила не сомневался. Ему ли баксов не знать.

— Эй, шеф, подбрось до гастроно… тьфу ты, черт, супермаркета, — потребовал выпивоха.

Водила не колебался. Конечно, халявные баксы — вещь заманчивая, но если хозяин узнает, что его работник подрабатывал извозчиком, да к тому же у какого-то пьяницы, вышвырнет без разговоров, да еще на прощание по голове настучать велит. А его хозяин все может узнать, если захочет.

— Ты ножками давай, ножками, — посоветовал он, высунувшись из окна.

— Да ты че, мужик? Или тебе зеленые не нужны? Не, так не бывает. Короче, глуши тачку, я уже иду.

— Свали с дороги, морда пьяная, иначе я тебя по асфальту раскатаю! — вызверился не желавший препираться водила.

— Да ладно, уже и попросить нельзя, — пьяный взмахнул рукой, но не рассчитал: слишком много страсти вложил в этот жест.

Пачка денег выскользнула из рук и шмякнулась на асфальт, но не рассыпалась, поскольку была предусмотрительно перехвачена аптекарской резинкой. Алкаш нагнулся, собираясь ее поднять, но, как это часто бывает с перенагрузившимися выпивкой людьми, забыл о существовании центра тяжести. Зад перевесил и пьяница завалился спиной на асфальт, основательно приложился к нему затылком и замер в абсолютной неподвижности. Убедившись, что он даже не пытается встать, водитель ужом выскользнул из машины и кинулся к деньгам. Он успел преодолеть больше половины расстояния, отделявшего его от купюр, как вдруг пьяница ожил, с поразительной легкостью вскочил на ноги и бросился вперед. «На защиту своих денег», — успел подумать так до сих пор ничего не понявший шофер. Он принял оборонительную стойку, не сомневаясь, что с каким-то забулдыгой тренированный боец справится в два, минимум три счета. Но не на того напал.

Видел бы шофер хоть раз Викинга в деле, вряд ли решился бы встретиться с ним, имея под рукой меньше взвода автоматчиков. Уклонившись от не самого резкого удара в лицо, Викинг тычком в живот заставил своего противника согнуться пополам и ударом ребром ладони по шее уложил на асфальт. Затем обыскал его, выудил из плечевой кобуры так и не пошедший в дело пистолет, дослал в ствол патрон и предупредил:

— Делать, что я скажу. Вздумаешь взбрыкнуть, на легкую смерть не надейся. Видишь это? — Викинг достал одноразовый шприц, заполненный светло-зеленой жидкостью. — Последняя наша разработка. Стоит вколоть — и три дня человек испытывает такие ощущения, будто ему внутрь через задницу горячие угольки подсыпают. А на четвертый подыхает. Противоядия нет. И учти: мы за вашей сворой уже не первый месяц следим, все ваши бандитские фокусы изучили досконально. Поэтому один твой неверный шаг и…

«Наша разработка», «бандитские фокусы» — Викинг не случайно использовал эти фразы. Пусть водила подумает, что Глеб представляет сверхсекретное подразделение ФСБ, легенда о котором среди низшего звена группировок оказалась чрезвычайно живучей. Поговаривали, что бойцы этих подразделений безжалостно истребляют авторитетов, а рядовых бандитов не трогают, если только эти бандиты не становятся на их пути.

Похоже, водила моментально уловил то, что хотел донести до него Викинг. Без всяких лишних вопросов он подкатил «Форд» к воротам особняка и четырежды через определенные интервалы времени просигналил. В специально поставленное зеркальце Глеб увидел, как начали бесшумно расходиться ворота. Резко выпрямившись, он прямо через лобовое стекло всадил две пули в подходившего к машине охранника, затем снял так и не успевшего опомниться второго и, вышвырнув водилу из «Форда», запрыгнул на его место. Надавив на газ, он рванул к входу в дом, лишь на секунду изменив курс, чтобы подцепить крылом выскочившего на выстрелы охранника, уже заносившего руку с оружием. Пулей вылетев из машины, Викинг рванул входную дверь и вскочил в дом, услышав, как во дворе хлопнул запоздалый выстрел. Не снижая темпа, он уверенно пробежал через холл и через секунду оказался у очередной двери, на этот раз последней на его пути.

С начала заварухи прошло секунд десять. Если бы Долгорукий разумно использовал это время, он сумел бы приготовить Глебу достойную встречу. Но Юрий Михайлович настолько привык рассчитывать на свою охрану, что в этой запарке даже не вспомнил, где же лежит его пистолет. И когда Викинг толкнул обитую красной (Боже, ну почему же везде красной, неужели современные хапуги непременно хотят подчеркнуть свое пролетарское происхождение?) кожей массивную, возможно даже из мореного дуба, дверь, он застал Долгорукого в позе, словно взятой из финальной сцены знаменитой гоголевской комедии. Зато охранники уже очухались и всем скопом ринулись в дом. Еще немного — и они начнут ломиться в дверь. Викинг тряхнул за плечо хозяина дома.

— Юрий Михалыч, отгони своих орлов-могильников. Скажи, что ты занят, пусть приходят попозже.

Долгорукий уставился на Викинга, явно не понимая, кто он такой и откуда взялся.

— Хозяин, сейчас они через дверь стрелять начнут, всю мебель переколошматят. Могут и вас того… — и, видя, что тот по-прежнему никак не реагирует, резко повысил голос. — Эй, охраннички! Ваш начальник у меня на мушке. Малейшее подозрительное движение — и он труп.

— Кто вы такой? — наконец-то опомнился Долгорукий.

Викинг ничего не ответил. Он обводил внимательным взглядом комнату, в которую попал. Дубовые панели, которыми обшиты стены, большой стол из красного дерева, книжные полки из того же благородного материала, сплошь уставленные старинными фолиантами с золотым тиснением на корешках. «Да это пустые переплеты! — твердо решил Викинг. — В старину и книг столько не выпускали».

— Красиво живешь, — сообщил он, закончив осмотр. — А другим даже просто жить не даешь.

И он резко саданул Долгорукого в солнечное сплетение.

Юрий Михайлович привык ежедневно встречаться с опасностью. Не раз органы вплотную подходили к разгадке его махинаций, а конкуренты намеревались прислать наемных убийц. Но били его в последний раз очень давно, возможно, еще в сопливом детстве. И этот удар как бы сбросил его с пьедестала, превратил в обычного смертного, которому могут походя, между делом, надавать по морде.

— Кто я такой? — повторил его вопрос Викинг. — Полесов. Может слыхал? Это по твоему приказу меня пытались убить три каких-то подонка. Один из них рассказал мне, где можно тебя найти, и вот, как видишь, я приехал поговорить по душам.

— Да, но у меня столько всяких дел, об этом я что-то не припоминаю, — решил потянуть время Долгорукий.

— Так вспоминай. Город Глотов, куда ты послал своих киллеров, некий Антиквар, каким-то боком прислонившийся к твоим делам… И вот еще для лучшей работы памяти, — с этими словами Викинг отвесил такую оплеуху, что голова Долгорукого заходила ходуном.

— Я вспомнил, — воскликнул он с таким видом, будто плюхотерапия действительно оказывала чудесное воздействие на память.

И сообщил, что один их компаньон из Глотова, возможно, тот самый Антиквар, попросил ликвидировать мешающего ему человека.

— Но подробностей я не знаю, — добавил Юрий Михайлович. — Поймите, это же не мой уровень. Такими делами занимаются помощники моих помощников.

— Ну хорошо. Я тебе сейчас покажу твой уровень! — и Викинг врезал Долгорукому ногой в пах.

Тот с пронзительным визгом скрючился на роскошном кроваво-черном ковре. И тотчас же раздался настойчивый стук в дверь.

— Босс, вы живы? — послышался встревоженный голос одного из охранников.

Юрий Михайлович издал какой-то невразумительный звук.

— Да жив, жив, — подтвердил Викинг. — Просто я его ногами слегка пинаю. Не хочет, дурачок, добровольно отвечать на мои вопросы.

— Мы еще встретимся с тобой, ублюдок! — пообещал в бессильной злобе охранник.

— В другой раз, пожалуйста. А сейчас я занят. — И Викинг повернулся к Долгорукому. — Так я жду честного и подробного рассказа. Только учти, твой Артемон выложил мне все, как на духу. Лучше не зли меня, говори правду и только правду.

— Хорошо. Но в этой истории столько всего перемешано. Даже не знаю, с чего начать.

— Ты, главное, не торопись, времени у нас хватает. А начать можешь с Перстня или, как вы его зовете, Антиквара. Почему это он вдруг стал такой важной фигурой, что твои душегубы из-за него Седого на тот свет отправили?

Долгорукий призадумался. Если этот тип знает даже о таком тщательно скрываемом деле, как ликвидация Седого, то он может быть в курсе чего угодно. И как же тогда водить его за нос? Человеку, сумевшему разговорить самого Артемона, не составит особого труда выжать из него, Долгорукого, всю информацию до капельки. Ладно, расскажем ему обо всем, кроме самого главного — существования арсенала.

— Что ж, слушайте. Только позвольте для начала я нажму на вот это, — Долгорукий указал на кнопку сбоку стола.

— Для чего? — на всякий случай поинтересовался Викинг.

— Предосторожность. Хитроумное устройство, особыми импульсами искажающее звуковые волны. Так что за кругом радиусом четыре метра будет невозможно разобрать ни одного слова из нашего разговора.

— Валяйте, — согласился Викинг. — Главное, чтобы я услышал все, что хочу.

И Долгорукий битый час рассказывал о положении дел в Глотове, довольно точно описал историю борьбы Глеба с уголовниками, выложил подробности убийства Сынка и объяснил некоторые причины, по которым Викинг попал в список смертников.

— А знаете, кто следующий в этом списке? — невинным тоном спросил Глеб.

— Кто же? — поинтересовался Долгорукий.

— Вы. Ведь вы главный виновник смерти сына Перстня. Он это прекрасно понимает и никогда вам этого не простит. Но я до сих пор так и не получил вразумительного ответа — почему вы так за него держитесь?

— Наркотики, — немного помявшись, ответил Долгорукий.

— Да? — в голосе Викинга явственно чувствовалось сомнение. — Неужели нельзя было приспособить для этой цели местных паханов? По крайней мере тогда, когда Перстень стал напрашиваться на неприятности. А может дело в другом?

Долгорукий испуганно вздрогнул. Перед его глазами оказался пульт, точно такой же, какой он несколько месяцев тому назад видел у Перстня.

Викинг задумал этот трюк давно, когда после сравнения некоторых фактов пришел к выводу, что это устройство имеет необычайно важное значение. Но поскольку Глеб не был уверен, что Долгорукий имеет хоть малейшее представление о существовании такого предмета, он вытащил пульт как бы между прочим, хотя и в один из решающих моментов разговора. И это сработало.

— Что же я могу добавить, если вам и так все известно, — осевшим голосом проговорил Долгорукий.

— Мне известно в общих чертах, а нужны конкретные сведения.

— Как вы знаете, там хранится оружие, — начал Долгорукий, не подозревая, что до этого момента Викинг ни о чем таком не догадывался.

Выслушав обстоятельный рассказ, Глеб задумался: «Долгорукого надо убирать, это однозначно. Но и Перстня нельзя оставлять в живых. Он меня со своей жаждой мести достанет. Появятся новые претенденты на арсенал, так он и их заставит на меня охотиться. Кстати, и арсенал этот не мешало бы сравнять с землей».

— Выключайте ваш хитрый приборчик, — сказал он Долгорукому, — и позовите к двери кого-нибудь из охраны.

— Так, мужики, — приказал Викинг, когда оба его требования были выполнены. — Дружно марш во двор и стоять всем с поднятыми руками, да так, чтоб я вас из окна видел. Когда через полчасика мы с вашим хозяином выйдем во двор попрощаться, думаю, даже если кто-то из вас решит пульнуть на прощание, все равно не попадет.

— Зачем вам еще полчаса? Мы же обо всем переговорили, — с мольбой в голосе простонал Долгорукий.

— Да не нужны они мне. Просто пока эти деревянные солдатики будут стоять, задрав кверху лапки, вы проведете меня по своему замечательному подземному ходу.

— И не подумаю, — сходу отрубил Долгорукий, но тут же переменил решение. — Я соглашусь, если вы оставите здесь свое оружие.

Викинг сразу почувствовал какой-то подвох. Но глупо было думать, что там, в кромешной тьме, сутками напролет дежурит вооруженный охранник. А с сюрпризами со стороны Долгорукого он уж как-нибудь разберется. Глеб демонстративно выщелкнул обойму, сунул ее себе в карман, а оружие, стерев отпечатки пальцев, уронил на ковер.

— Тогда пошли, — Долгорукий шагнул к одной из книжных полок, что-то нажал, и она плавно отошла в сторону, обнажая вроде бы гладкую стену. Но Долгорукий ткнул в едва заметную прорезь тонкую пластинку и, услышав тихий щелчок, легонько толкнул рукой. Вместо стены перед ним оказался ход с идущими вниз ступеньками. Викинг шагнул туда вслед за Долгоруким и захлопнул за собой стену-дверь.

— Что вы наделали, — запричитал Юрий Михайлович. — Как же я теперь попаду обратно?

— Предупреждать надо, — резонно ответил на это Глеб.

Осторожно ступая, они прошли несколько десятков шагов в абсолютной темноте, пока впереди не замерцал слабый отблеск дневного света. Еще немного — и можно было кое-как разобрать окружающую обстановку и больше не опираться при ходьбе о стену.

— Стойте! — вдруг воскликнул Юрий Михайлович. — Отключу фотоэлемент. Тут ведь небольшое взрывное устройство установлено. Мало ли. Вдруг кто-нибудь найдет ход и попытается через него пробраться в дом.

— А в случае бегства ты бы тоже вот так лазил фотоэлемент отключать? — засомневался Викинг, наблюдая, как Долгорукий по локоть засунул руку в какую-то нишу в стене.

Долгорукий почти успел вытащить руку обратно, но в этот момент Викинг ухватил его за голову и резко ее повернул. Юрий Михайлович рухнул на землю, сжимая в руке пистолет, так и не сказавший заключительного слова в их затянувшейся беседе. А Викинг пошел дальше — туда, где все ярче разгорался свет в конце туннеля.

И так бывает — проще самому перебить десяток головорезов, чем обратиться за помощью к старому другу. По возвращении в Глотов первым делом Викингу требовалось, чтобы Наумов выполнил ему одну работу. Без этого он просто не мог двигаться дальше. Но их последняя встреча вовсе не располагала к продолжению контактов, напротив, как бы подталкивала Глеба к окончательному разрыву всяких отношений. Лишь после мучительной борьбы с самим собой он набрал намертво вбитый в память номер телефона:

— Паша, это Глеб. Мне срочно нужна твоя помощь как эксперта-криминалиста.

Когда они встретились, Викинг удовлетворенно отметил, что с приятелем случились заметные перемены к лучшему. Он не лез с разными вопросами, больше слушал и охотно согласился помочь, тем более, что для специалиста дело казалось не самым трудным и в то же время довольно необычным. Рассуждения Викинга были весьма логичны. Раз вход в арсенал открывается с помощью определенного кода, то на кнопки пульта, обозначавшие цифры этого кода, давили чаще других. Следовательно, они должны отличаться от других кнопок, как уже побывавшая в игре колода карт от только что распечатанной. Правда, на глаз определить это было невозможно. Но на то и существует наука, а также друзья, которые эту науку представляют.

Викинг не стал объяснять, зачем ему понадобилось точно знать, какие кнопки на пульте самые потертые. А Наумов не стал этого спрашивать. Он забрал пульт с собой и в тот же вечер вернул его Глебу.

— Записывай: 0, 1, 3 и 6. Это цифры какого-то кода, и я по-прежнему не собираюсь ничего у тебя о нем спрашивать. А насчет сброса здесь вообще никаких проблем: кнопка с буквой «С».

Викинг умел ждать. Вот уже несколько часов он наблюдал за другим берегом реки, где среди разномастных, но обязательно крупногабаритных домин стояли и хоромы Перстня. Илья Самойлович отхватил неслабый участок, соток в тридцать, но жилплощадь использовал крайне непродуктивно. Словно в насмешку над некоторыми местными мини-помещиками, устроившими в своих усадьбах настоящие теннисные корты, он установил стол для пинг-понга. Неподалеку располагалась скромная оранжерея, а еще дальше — непонятного назначения приземистое сооружение с плоской крышей. Даже спутниковую тарелку — непременный атрибут коттеджной жизни — Перстень не удостоился пристроить на верхотуру своего загородного замка.

День клонился к закату. Илья Самойлович направился в оранжерею кормить своих любимцев. Двое телохранителей околачивались поблизости, нетерпеливо посматривая на часы. Ровно в девять к участку подрулил «Опель». Из него выскочила парочка сменщиков. Двое парней, сутки присматривавших за хозяином, уселись в «девятку» и рванули в город.

Викинг приободрился. Он знал, что после ликвидации Седого Жерех относится к Перстню, как к старшему брату: с почтением и даже некоторой угодливостью. При таком раскладе Перстень вполне мог бы обойтись и без охраны — все равно никто из уголовников его и пальцем тронуть не посмеет. А от других неприятностей — и Перстень должен был бы это понимать — его не спасет никакая охрана. Но Илья Самойлович всегда любил перестраховаться, тем самым порадовав Викинга. Захватить одинокого, старого, практически беспомощного человека — такое занятие было Глебу не по душе. Присутствие охранников заметно осложняло задачу — теперь придется использовать хотя бы часть своего умения. А это уже совсем другое дело.

Вскоре Перстень покинул оранжерею, немного побродил по свежему воздуху и отправился в дом. Охранники замерли у входа. К этому времени уже достаточно стемнело. Викинг, держа в поднятой вверх левой руке одежду, быстро переплыл реку, слегка обсох, оделся, после чего аккуратно пробрался к владениям Перстня. От всего прочего мира они были отгорожены невысоким заборчиком, скорее декоративным, чем несущим охранные функции, высотой около метра. Одним прыжком перемахнув через это символическое препятствие, Викинг благополучно добрался до угла дома и осторожно выглянул оттуда. Охранники по-прежнему оставались на своих местах, хотя в темноте их силуэты просматривались с большим трудом. Зато разговор можно было разобрать, не особо напрягаясь.

— Слышь, Иван, он что, каждый вечер перед сном дурью мается?

— Это так, остатки былой роскоши, — уточнил Иван. — Раньше, когда его Мишка был жив, он этой йогой перед сном по часу занимался. Говорил, что на двадцать лет продлевает активную жизнь. А сейчас, сам видишь: полчаса, от силы минут сорок. Скоро вообще ее забросит.

— И что, всегда ее в доме делал?

— Ну да.

— Странно это. Кругом природа, чистый воздух, а он…

— Брось. Не бери до головы. Сам знаешь, у богатых свои причуды. Стой лучше, охраняй его от врагов. А я пойду отолью.

Ввиду отсутствия подходящих кустиков Иван отправился справлять нужду к ближайшему углу, за которым притаился Викинг. Глеб, конечно же, не рассчитывал на такой поворот событий, но раз противник сам приближал развязку, тем хуже для него. Бедный Иван только и успел, что свернуть за угол дома — ничего другого Викинг ему сделать на позволил. Оглушенный охранник стал падать на траву, Глеб подхватил бесчувственное тело и сам, без лишнего шума, придал ему горизонтальное положение.

— С облегчением, — глупо хихикнул второй охранник, заметив вышедшего из-за дома человека.

Викинг не стал выяснять, на каком расстоянии он поймет свою ошибку: резкий бросок вперед, молниеносный тычок ноги в пах и завершающий удар, временно разлучающий сознание с физической оболочкой. Оболочку Викинг обыскал, достал пистолет и вошел в дом. Поза, в которой он застал хозяина, не имела ни малейшего отношения к одной из древнейших систем восточной культуры. Перстень лежал на пушистом ковре, подперев руками голову и уставившись в одну точку. Даже раздавшиеся сзади шаги далеко не сразу вывели его из состояния горестной задумчивости.

— Какого черта! — опомнившись, выкрикнул он, но, обернувшись, тут же замолчал, только лицо его исказила гримаса ненависти.

— Значит, узнал, — спокойно констатировал Викинг. — Только не вздумай орать. У меня есть несколько способов борьбы с этим, и все они крайне болезненные.

Перстень кричать не стал. Он поступил еще глупее. Вскочив с ковра, Илья Самойлович бросился на Викинга. У Глеба в данный момент имелись дела поважнее, чем возня со смертельно ненавидящим его стариком. Вскоре могли очухаться охранники, их надо было как можно скорее связать. Поэтому Викинг и заехал Перстню в челюсть несколько сильнее, чем следовало. Тот очухался лишь минут через сорок. Глеб уже давно покончил со всеми делами и сгорал от желания пообщаться со своим врагом.

— С добрым утром, Илья Самойлович, — радушно сказал он, заметив, что Перстень пришел в себя. — А я уж тут заждался.

Перстень ничего не ответил. Он с трудом повернул голову в сторону Викинга и плюнул, вложив в плевок всю свою ненависть.

— Ядовитая? — поинтересовался Глеб, с трудом уклонившись от неожиданного сувенира.

— Щенок! — прохрипел Перстень. — Самонадеянный щенок. Ну ничего, придет время — и до тебя доберутся.

— Если вы имеете в виду Долгорукого, то напрасно. Я его навсегда отучил соваться в мою личную жизнь.

Возможно, Перстень не знал о смерти Долгорукого. И уж, во всяком случае понятия не имел, кто именно расправился с москвичом. Поняв, что возможности Глеба еще больше, чем он предполагал, Илья Самойлович как-то сразу присмирел. Дикая злоба сменилась полнейшей апатией. Викинг и так, и этак пытался разговорить его, чтобы незаметно, исподволь подойти к волнующему его вопросу, но Перстень упорно отмалчивался. Пришлось брать быка за рога почти без предварительной подготовки.

— Вижу я, что вместе нам стало на этой земле тесно. То есть лично я не имею к вам никаких претензий, но вы ведь не успокоитесь, пока не отправите меня в могилу или сами там не окажетесь. Но если разобраться, убивать мне вас совсем не обязательно, достаточно просто вырвать ядовитый зуб, без которого вы не будете представлять никакой угрозы для окружающих и для меня в частности. Я имею в виду арсенал. Давайте я вам помогу избавиться от этой обузы, после чего забуду о вашем существовании.

— Ты чего фигней маешься? — ожил наконец Перстень. — Стукни ментам — и все дела.

— Так если бы я хоть приблизительно знал, где он находится. Сами знаете, какие нынче менты пошли: их носом ткнуть надо.

Викинг намеренно умолчал о том, что Долгорукий указал ему примерное местоположение арсенала. Но москвич упомянул и о другом факте: при попытке сломать дверь срабатывает взрывное устройство. А в арсенале отравляющие и радиоактивные вещества. Можно было, конечно, отдать пульт Наумову, объяснив ему все нюансы дела, пусть докладывает о нем начальству. Но в этом случае Павла заставят выдать источник информации, Викинг окажется в центре внимания следователей, а этого ему совсем не хотелось. К тому же существовала и другая опасность. Если дело попадет в руки людей, купленных Перстнем или москвичами, или хотя бы тем же Жерехом, то это будет стоить жизни Наумову, а быть может, и им обоим. Нет, еще рано передавать это дело в другие руки.

— Соглашайтесь, — продолжал он давление на Перстня. — Сами понимаете: в противном случае мне придется вас убить. А кто знает, что будет через год-два. Может, вам тогда захочется не мстить, а жить.

— Сам ищи, — ответил Перстень. — И запомни, не найдешь — твое счастье.

— Зря вы так. Пожалели бы хоть этих ребят, — Викинг ткнул на связанных телохранителей. — Если вас пускать в расход, то и их придется тоже, как ненужных свидетелей. Впрочем, я могу приказать им, чтобы они сами забили вас до смерти. Тело, думаю, спрятать сумеют.

— Они не посмеют, — прохрипел Перстень, но в голосе его послышалось сомнение.

— Неужели? — усмехнулся Викинг, почувствовав, что его оппонент начинает колебаться. — Они — не вы. Жить захотят, еще не то сделают.

Он не подозревал, что теперь и Перстень начал свою игру. Илья Самойлович наконец сообразил, что сохранить жизнь он может только согласившись на абсолютно неприемлемые условия. Значит — смерть. Так почему бы не прихватить с собой на тот свет и виновника своих бед. А заодно не подложить капитальную свинью москвичам? Ведь это они организовали убийство Михаила. Значит, решено. Раз этот парень так торопится навстречу собственной смерти, не станем мешать их свиданию. Наоборот, поможем.

Перстень встал, подошел к лежащим охранникам:

— Эти ребята — ровесники моего сына. А вот этот, по-моему, даже моложе. Вы действительно сохраните им жизнь, если я выполню ваше условие?

— Я не убиваю без крайней на то необходимости. Если вы согласитесь, мне будет даже выгодно сохранить им жизнь. Говорю о выгоде, поскольку на соображения нравственного порядка вам, полагаю, глубоко наплевать.

— Утром выезжаем, — сказал Перстень, игнорируя язвительное замечание Викинга.

— А почему не сейчас? Или надеетесь, что за ночь произойдут какие-то благоприятные для вас события?

— Да нет. Просто ночные визиты в арсенал предусмотрены лишь в критических ситуациях.

Перстень, конечно, врал. На самом деле жажда мести не окончательно вытеснила в нем любовь к жизни, и он надеялся, что до утра сможет придумать, как уничтожить Викинга, не жертвуя собой. Но единственным его приобретением за ночь стала жестокая головная боль.

Выехали через несколько часов после рассвета. Викинг, по рассказу Долгорукого представлявший ориентировочное расположение арсенала, вскоре убедился, что Перстень везет его именно туда. Окрестности Глотова не отличались богатырским размахом. Двадцать минут: и «Волга» свернула с шоссе на лесную дорогу, вскоре притормозив перед единственными в длиннющем проволочном заборе воротами. Они бесшумно разошлись, и Перстень, ощутив под ребрами твердую сталь пистолета, послушно тронул машину с места. Рухнула его последняя надежда. Илья Самойлович рассчитывал, что Викинг переключит свое внимание на полигон, это позволило бы ему выскочить из салона, после чего его люди изрешетили бы машину вместе с сидящим в ней человеком. Но Викинг словно догадался об этом замысле и не спускал с него глаз. Так что у Перстня не оставалось ни одного шанса выбраться живым из «Волги». А Викинг, учитывая его фантастическую удачливость, вполне мог и уцелеть. Перстня такой расклад категорически не устраивал.

Машина нырнула в лощину и остановилась у каменной стены. Викинг с удивлением убедился, что дальше дороги не было.

— Сейчас, молодой человек, вы увидите фокус похлеще, чем у Акопяна или Копперфильда, — торжественно произнес Перстень.

Он достал пульт и величественным жестом нажал на первую кнопку. Глеб внимательно следил за его действиями. Все с той же театральной позой Перстень тронул пальцем вторую кнопку. Викинг переложил оружие в левую руку, а правую сунул в карман. Скоротечная трагедия миновала экватор. Перстень надавил в третий раз. Викинг едва заметно шевельнул рукой и с улыбкой посмотрел на Илью Самойловича. Тот уже не выглядел триумфатором, лицо как-то мгновенно осунулось, на лбу выступили крупные капли пота, пальцы колотила частая и крупная дрожь. Одним из них Перстень надавил последнюю четвертую кнопку.

Сейчас рванет установленное в арсенале взрывное устройство, следом сдетонируют все хранящиеся в нем заряды, тысячи тонн камня, дерева и железа взлетят на воздух. А вместе с ними радиоактивные и отравляющие вещества, а так же смертельно опасные микроорганизмы.

Перстень инстинктивно зажмурил глаза. Но вместо оглушительного грохота он услышал озорное посвистывание мелкой пичуги, усевшейся неподалеку от машины. Перстень снова нажал на кнопку. И еще раз. И еще.

— Зря стараешься, дорогой товарищ. Не мучай себя понапрасну. Лучше посмотри, что у меня есть.

Перстень открыл глаза. Прямо перед собой в руке у Викинга он увидел еще один пульт. Палец Глеба лежал на кнопке «Сброс».

Трагедия превратилась в фарс. Одураченный Перстень с мучительным стоном откинулся на спинку сиденья.

— Пошутили — и хватит. Теперь дай мне спокойно делом заняться, сказал Викинг, ловко выхватив пульт из рук Ильи Самойловича.

Этого последнего унижения Перстень стерпеть не смог. Он повернулся и, скрючив пальцы, словно когти хищного зверя, ногтями попытался вцепиться в лицо Глеба. При этом из горла его вырвался какой-то полурев-полукрик. Держа оба пульта в правой руке, Викинг левой оттолкнул обезумевшего старика. Перстень не унимался. Он снова полез в атаку, но на полпути вдруг замер, схватился за сердце и застыл с лицом, искаженным от боли. Затем Илья Самойлович осунулся вниз, его стало рвать. Викинг выскочил из машины, выволок старика на свежий воздух. Тем временем, несмотря на жару, Перстень стал дрожать от сковавшего его тело холода. Викинг чувствовал — старик умирает, но помочь ему у Глеба не было возможности, да, честно говоря, и желания.

Он взялся за пульт. Составить неизвестную комбинацию из четырех известных цифр — задачка для первого класса. Через пять минут Викинг уже входил в арсенал. На ходу он достал выданный Наумовым фотоаппарат. Несмотря на скромные размеры, эта игрушка имела отличные характеристики, к тому же не надо было мучиться с яркостью и контрастом — аппарат наводил их автоматически. Викинг прошелся по арсеналу, выбирая самые впечатляющие экспонаты, затем отснял их. Все, дело сделано.

Ведь что бы дал анонимный звонок? Скорее всего — ничего. Слишком много у владельцев арсенала друзей и информаторов в органах. Не дали бы они развернуться делу, основанному лишь на сомнительных заверениях неизвестного. Кричали бы:

— Факты давай! Нельзя без них трогать всеми уважаемого человека. Демократия у нас, в конце концов, или проклятый большевизм?

И перекричали бы, демагоги. Либо вообще задавили бы это дело в зародыше, либо под шумок успели бы перепрятать все оружие.

С фотографиями, снабженными пояснительным текстом и обещанием на следующий день передать еще один комплект газетчикам, такой номер не пройдет. Слишком веские доказательства, чтобы попытаться их проигнорировать. А какие грандиозные перспективы откроются перед местными следователями! Можно ли вообразить тот звездный дождь, который по завершении дела хлынет на их погоны? Нет, не отмазаться теперь торговцам смертью, тайной жизни полигона пришел конец.

Букет цветов, принесенный Викингом, оказался как нельзя кстати. Вот только Глеб не знал, куда его деть. Так и стоял, словно китайский болванчик, прижимая розы к груди. А рядом набирал силу один из главных праздников в жизни любого человека. Неподалеку от дома остановился белый «Крайслер». С обеих сторон дорожки между машиной и входом в подъезд выстроились нарядно одетые мужчины и женщины, упираясь спинами в кусты. Внутри этого импровизированного коридора резвились дети, игнорируя призывные возгласы родителей. Наконец, дверца машины распахнулась, из нее выбрался свежеиспеченный муж и, подав руку, помог выйти своей жене. Не успели они толком выпрямиться, как к ним подскочил лысый мужичок с двумя рюмками водки на подносе. Молодые выпили и под бурные возгласы разбили рюмки об асфальт.

— Он за ней четыре года ухаживал, — раздался слева от Глеба старушечий голос. — А она ни в какую. Только вот с месяц тому чевой-то загрустила она. Недели три так походила, тут он снова ее упрашивать начал, а она и говорит: «Ладно, только быстро, а то раздумаю». Так и поженились.

Молодые двинулись по живому коридору. Викинг не видел, улыбалась Даша или нет, идя под руку с таким настойчивым мужем: Глеб уткнулся лицом в букет, чтобы только не встретиться с нею взглядом. Шип розы больно расцарапал щеку. Дождавшись, когда пара прошла мимо него, Викинг сунул ненужный букет в руки словоохотливой старушки:

— Передайте невесте и скажите, что зря она четыре года такого мужика пробрасывала.

В расстроенных чувствах Глеб вернулся домой. Настроение не улучшилось, когда он в своей комнате увидел деда.

— Ты же еще позавчера вернулся в свою квартиру. Или забыл об этом? — набросился на него Викинг, которому требовалось побыть одному.

— Нет, не забыл. Просто я тебе невесту нашел, — смущенно улыбаясь, ответил старик.

— Дед, ты лучше найди мне маче… то есть бабчеху. А о невесте я и сам позабочусь.

— Да ты посмотри какая красавица! — воскликнул старик, раскрывая конверт. — Между прочим, живет в Швеции. В городе Евле.

— Ну и названьице, чуть ли не матерное. Может, там и люди такие. А почему из Швеции? Разве у нас красивых девушек не осталось?

— Видишь ли, когда начался весь этот разгул демократии, я и подумал: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Ну разве у меня или твоей матери была возможность породниться с прямыми потомками настоящих берсерков? Дай, думаю, хоть внука порадую.

— Но как же ты ее нашел? Ведь нас в мире так мало. У тебя же почти не было шансов.

— А как ты одолел бандитов? У тебя ведь тоже не было шансов. В этой жизни главное — по-настоящему захотеть. Если хочешь знать, до нее на тебя уже претендовали две невесты — из Осло и Владимира. Но обе такие замухрышки — даже я бы крепко подумал, брать такую или не брать. Что уж говорить о тебе, молодом. А эта, ты только посмотри: писаная красавица, — дед, наконец, достал из конверта фотографию, протянул ее Глебу.

— А сколько ей лет? — поинтересовался Викинг, любуясь классическим образцом северной феи.

— Двадцать два.

— Так что же она при такой внешности до сих пор в девках сидит? — задал Глеб каверзный вопрос.

— Все очень просто. Даже будь она «мисс Вселенная», редкий мужчина отважился бы взять в жены представительницу тысячелетнего рода берсерков. А что касается самих берсерков, то существует одна удивительная закономерность. Если грядет война, у них рождаются в основном мальчики, если предстоит долгий мир — девочки. Сейчас, насколько я понимаю, девушек как никогда много, и им очень сложно найти себе достойного мужа.

— Конечно, она красива, — сказал Викинг, снова взглянув на снимок. — Но я бы предпочел выбирать сам.

— Кроме наших желаний существует еще и долг. Почему бы тебе хотя бы не попытаться исполнить его. К тому же никакая другая женщина не поймет тебя так, как дочь берсерков. А это одно из главных условий семейного счастья. И потом, я не уверен, что в этом городе тебе больше ничто не угрожает. Вдруг уголовники снова надумают мстить или милиция что-то раскопает. В этот момент тебе лучше оказаться подальше от них. Что в такой ситуации может быть лучше Швеции?

Услышав последнюю фразу, Викинг брезгливо поморщился. Жениться, чтобы сохранить свою шкуру? Нет, этого от него не дождутся. Но вслух он сказал совсем другое:

— Знаешь, дед, я уверен, что любая наша девушка поймет меня куда лучше какой-то шведки, пусть даже и обезьяна, от которой произошел ее род, была берсерком. И главное. Почему из-за долга варягам я должен покидать свою Родину? Ведь ей я должен гораздо больше. За то, что здесь родился, вырос, выучился. И долги свои я ей только начал отдавать. Да, я обучу своих сыновей боевому искусству берсерков. Это я обещаю. Но большего от меня требовать никто не вправе.

— Именно так я и должен ответить этой девушке? — угрюмо спросил дед.

— Нет, — ответил Викинг после длительного раздумья. — Напиши ей, что мне слишком много довелось испытать в последнее время, чтобы я мог погрузиться в их спокойную, размеренную жизнь. Хотя сможет ли она это понять?