Sharon Creech

CHASING REDBIRD

В кухне тёти Джесси копошились червяки: красные червяки над комком коричневой грязи в тарелке. Тарелка, черви и комок грязи были на вышитой крестиком картине, висящей над плитой.

Когда я научилась читать, я разобрала слова, вышитые синими буквами под миской: «Жизнь – это тарелка спагетти…» Червяки не были червяками; это были спагетти. Я мысленно представила себе, как я роюсь среди перекрученных нитей макарон. И это моя жизнь?

Там были и другие слова: «…время от времени ты получаешь фрикадельку». Этот комок грязи был фрикаделькой! В моих глазах эта фрикаделька была неким бонусом, который вы можете отыскать среди запутанных нитей спагетти вашей жизни. Нечто такое, к чему нужно стремиться, этакая награда за все ваши труды и старания – за ковыряние в тарелке с пастой.

В тринадцать лет мне доставались и фрикадельки, и комки грязи.

Меня зовут Зинни (полное имя Зинния) Тейлор. Я живу вместе с кучей братьев и сестёр и моими родителями на ферме в Бибэнксе, штат Кентукки. Наш дом прислонился к дому дяди Нейта и тёти Джесси, но, по сути, два дома соединены вместе, в единое целое. Порой на нашей половине слишком многолюдно, и тогда сам не знаешь, кто ты такой. Как будто в одной кастрюле перемешались порции спагетти всех членов семьи.

Прошлой весной я обнаружила позади нашего земельного участка тропу – старую тропу, заросшую травой и сорняками. Я сразу поняла: эта тропа моя и только моя. Чего я не знала, так это куда она ведёт, или как трудно будет разведать её, или что это превратится в такую навязчивую идею, что я стану такой же настырной, как собака, таскающая кур из курятника.

Эта тропа стала своего рода тарелкой спагетти, в которую перемешаны я сама, моя семья, дядя Нейт, тётя Джесси и Джейк Бун. Потребовалось немало усилий, чтобы распутать эту мешанину.

Перейти из нашей кухни через коридор в кухню тёти Джесси и дяди Нейта было сродни путешествию в прошлое. На нашей половине поселился настоящий зоопарк самых разных звуков: топот ног Бена, Уилла и Сэма, бегающих вверх и вниз по лестнице; бухание стереосистемы Бонни; писк компьютера Гретхен; дребезжание настенного телефона, по которому вечно треплется Мэй.

Но стоило пройти по коридору, как вы внезапно оказывались в Тихой Зоне дома тёти Джесси и дяди Нейта. Большую часть времени там тихо, как в склепе. Там вы увидите старомодные вышитые подушки и гобелены со стихами и пословицами. Нос вам будет щекотать запах корицы и мускатного ореха, а ваши пальцы пробегут по гладким столешницам и мягким стёганым одеялам.

Я подолгу бывала в Тихой Зоне. Моим братьям и сёстрам там не нравилось, но я воспринимала дядюшку Нейта и тётю Джесси, его Красную Птицу, как моих вторых родителей. У них не было детей, хотя когда-то у них была дочь по имени Роза, которая родилась в тот же месяц и год, что и я.

Когда нам с Розой было по четыре годика, я подхватила коклюш, а потом Роза подцепила его от меня. Ей становилось всё хуже и хуже. Когда она умерла, тётя Джесси сделала странную вещь. Она вытащила из своего огромного комода нижний ящик, поставила этот ящик на стол и выложила его изнутри розовым детским одеяльцем. Она положила в него Розу и зажгла на каминной полке дюжину свечей.

Тётя Джесси считала, что первой кроваткой новорождённого ребёнка должен быть выдвижной ящик (правда, вытащенный из комода), а последней кроватью человека перед тем, как его положат в гроб, тоже должен быть выдвижной ящик. Если положить умершего в ящик комода, то он заново родится невинным младенцем. У тёти Джесси были своеобразные убеждения.

Помню, я так и норовила прошмыгнуть на их половину, чтобы взглянуть на Розу, ожидая, когда она моргнёт сонными глазками и сядет. Мне говорили: «Не прикасайся к ней!», но я один раз прикоснулась. Я погладила по её руке и страшно испугалась. Это была не её рука. Это была рука куклы, жёсткая, не тёплая и не холодная. Я со страхом посмотрела на собственную руку – вдруг она превратится в руку куклы, как у Розы.

В течение двух дней люди входили и выходили из той комнаты, оплакивая Розу, лежавшую в ящике комода. Своим скудным четырёхлетним умишком я понимала: Роза оказалась в этом ящике по моей вине, и я всё ждала, когда кто-нибудь накажет меня за это. Вместо этого люди спрашивали меня, хорошо ли я себя чувствую, стало ли мне лучше, и говорили, как мне повезло. Повезло? Ну-ну. Я чувствовала себя так, будто это я лежу в том ящике, и кто-нибудь вот-вот достанет из него Розу и вместо неё положит в ящик меня.

Вы, пожалуй, подумаете, что, поскольку Роза заразилась коклюшем от меня, а я всё ещё жива, то тётя Джесси и дядя Нейт сердились на меня; но они, похоже, не сердились. Наоборот, они взяли на себя особую заботу обо мне. Я была хилой и болезненной и вечно ловила все микробы, какие только проплывали по дому. Всякий раз, стоило мне захворать, как тётя Джесси, завернув меня в одеяло, уносила на свою половину и нянчилась со мной и ухаживала за мной, пока мне не становилось лучше.

Иногда она путалась, называя меня Розой вместо Зинни, и это вызывало у меня странные чувства. Я задавалась вопросом: что если я и есть Роза, а умерла Зинни? И я была Роза, и это были мои настоящие родители.

У моей мамы была куча детей, и, возможно, она чувствовала себя виноватой, что у неё их так много, тогда как у тёти Джесси и дяди Нейта теперь не было никого. Возможно, ей казалось, как позже и мне, что мы в долгу перед тётей Джесси и дядей Нейтом. В любом случае, мои родители позволили им буквально трястись надо мной, и мне нравилось бывать у них дома, хотя я и сторонилась того ящика. Он снова был в комоде, но я представляла себе жуткие вещи, особенно покойников.

Когда я не болела, тётя Джесси и дядя Нейт брали меня с собой на оздоровительные прогулки по ферме. Дядя Нейт рассказывал мне о том, что, поскольку у красного дуба открытые поры, его древесина хороша для изготовления бочек, в которых хранят сухие сыпучие вещества, а поры белого дуба источают липкую смолу, которая их герметически закупоривает, делая водонепроницаемыми, и поэтому из древесины белого дуба можно строить корабли. И он, и тётя Джесси были настоящие ходячие энциклопедии.

– Ага, а вот и он! – восклицала тётя Джесси, наклоняясь, чтобы указать на лютик или папоротник. Бывало, подняв с земли окаменевшее растение, она рассказывала мне, как оно появилось миллионы лет назад. – Какое чудо!

Единственными созданиями, которых она не считала чудом, были змеи. Увидев кривую ветку, которую порой принимала за змею, она гадливо вздрагивала.

– Это единственная тварь, которую я терпеть не могу, – говорила она. – Для меня змея не является чудом природы. Не знаю, как Господь мог создать этих мерзких ползучих гадов.

В конце наших оздоровительных прогулок мы проходили мимо семейного кладбища, где была похоронена Роза, но они никогда не подходили слишком близко к её могилке. Лично мне это казалось странным. Они как будто стерли её из памяти. Все её игрушки исчезли, вся её одежда, все фотографии. Я с трудом вспоминала её. Как будто всё, что было связано с Розой, было спрятано в дальний ящик моей памяти, и я не могла его открыть.

Иногда я сама ходила на кладбище и клала цветы на её надгробие. Я разговаривала с ней, рассказывала ей, что у нас происходит, и спрашивала, как у неё дела. Это было для меня большим достижением, потому что я почти никогда не разговаривала с живыми людьми.

Дело не в том, что я была глупой (хотя многие учителя так думали, когда я впервые приходила на их уроки) или что я не любила людей. Просто мне казалось, будто в мире не так много вещей, о которых уже не сказал кто-то другой. Мне больше нравилось слушать.

Полгода назад нашей тёти Джесси не стало. Прохладной весенней ночью она ушла из жизни. Это было ужасное, кошмарное время.

Её смерть, такая внезапная и нежданная, повергла нас всех в смятение и ужас. Мы не знали, что делать, пытались понять, как такое может быть. Нас всех как будто прихлопнула гигантская рука, упавшая откуда-то с небес.

Дядя Нейт начал днями, а иногда и ночами, бродить по окрестностям – фотографировал всё вокруг, разговаривал сам с собой и с невидимыми людьми. В том числе и со своей Красной Птицей, тётей Джесси. Он проводил большую часть времени, пытаясь поймать её. Иногда он гонялся за ней по полям, только мы её не видели, а видели его одного, как он бегал с шишковатой палкой в руке. Нет, он не пытался её подбить. Он просто всегда носил с собой эту палку.

Палка предназначалась для того, чтобы бить змей. На нашей ферме я видела только одну змею – ту, которую я принесла с моей тропы, – но дядя Нейт продолжал практиковаться в их уничтожении. Он бил палкой по всему, что отдалённо напоминало змей. Однажды я застукала его за избиением лежащего на полу ремня, и он избил его почти до полусмерти. В другой раз я видела, как он бьёт бельевую верёвку. Я не знаю, что, по его мнению, могла делать натянутая в воздухе змея с развешанными на ней рубашками.

А ещё я считала, что тётя Джесси умерла по моей вине – из-за того, что я сделала и сказала. Вот она я, Зинния Тейлор: Рука Судьбы. Казалось, будто кто-то связал меня и бросил в самую середину болота, где я рискую утонуть, как брошенная фрикаделька. Я была как ходячая мумия, полностью запечатанная от всего мира, и я тонула, тонула, тонула.

Примерно через месяц после смерти тёти Джесси вернулся Джейк Бун. Мы всегда знали семью Джейка, как всегда знали и всех остальных здешних жителей. Четыре или пять лет назад родители Джейка расстались. Мать взяла его с собой и уехала. Отец Джейка остался один. Затем, вскоре после смерти тёти Джесси, Джейк вернулся и попытался вытащить меня из этого болота. Правда, очень странным способом.

Когда-то Джейк Бун был тощим мальчишкой («худой, как шесть часов», как говаривала тётя Джесси), и всё, что я помнила о нём, так это то, что однажды он расплакался в церкви, когда моя сестра Мэй толкнула его на живую изгородь, потому что он пытался вручить ей нарцисс. Когда Джейк уехал, я напрочь забыла о нём, и это чистая правда.

В следующий раз я увидела Джейка уже после смерти тёти Джесси, когда однажды в пятницу зашла в магазин миссис Флинт. За прилавком стоял высокий широкоплечий парень, на вид лет шестнадцати (ему столько и было), в белой футболке с закатанными рукавами. В нашем городке мальчишки футболки так не носят. Волосы у него были тёмные, коротко стриженные, и когда я вошла, он широко улыбнулся мне.

– Привет! – сказал он. – Ты которая?

Я привыкла к этому вопросу, но ничего не ответила.

– Я знаю, что ты Тейлор, – сказал он, – потому что вы все, Тейлоры, похожи. Но ты кто? Гретхен? Мэй?

– Зинни. – Я удивилась звуку собственного голоса, так как в последнее время почти им не пользовалась.

– Нет! Быть того не может! Ты была такой тощей, маленькой…

– А когда это было? – спросила я. – Чёрт, я не видела тебя с тех пор, как свиньи слопали твою бабушку.

На самом деле свиньи не ели его бабушку. Просто у нас в Бибэнксе так говорят.

– Так ты меня не узнаёшь? – спросил он.

– Может быть, узнаю, а может, и нет.

(Я не узнала.)

– Джейк… Я – Джейк!

Я окинула его взглядом с головы до ног.

– Джейк Бун?

– Ага. – Он прижал к груди ладони, как будто хотел убедиться, что он всё ещё здесь. – Это я, собственной персоной.

Он совершенно не был похож на того тощего хлюпика, которого Мэй когда-то толкнула на живую изгородь.

– На что ты уставилась? – спросил он. – Или ты не веришь, что это я?

Да, я не верила. Я решила, что это какой-то самозванец. Откуда мне было знать? В фильме, который я когда-то видела, муж одной женщины вернулся с войны, и ей потребовалось два года, чтобы окончательно понять, что этот мужчина не был её настоящим мужем.

– Тебя не узнать. Ты изменился.

– Вообще-то, как и ты, – сказал он. – Как там ваша семья? Я слышал про твою тётю. Жаль, что она умерла. Как дядя Нейт это перенёс?

– Тяжело.

– А как поживают Мэй, Бонни и Уилл? И Гретхен? Бен? Сэм?

Чёрт, а у него хорошая память.

– Нормально, – ответила я.

– А Сэл Хиддл? Вы с ней по-прежнему лучшие подруги?

– Она уехала, – сказала я. – В Огайо.

Это была ещё одна незарубцевавшаяся рана в моей жизни. Моя лучшая подруга Сэл была вынуждена переехать в Огайо с отцом. Сэл уверяла меня, что вернётся в Бибэнкс, но мне в это плохо верилось. Когда-то так говорила её мама, но её мама так и не вернулась.

– И кто сейчас живёт в их доме? Я видел там машину…

– Какие-то Батлеры. Снимают их дом, – ответила я.

– Твоя сестра Мэй… У неё всё такой же вспыльчивый характер?

– Вспыльчивее, чем у варёной совы, – сказала я.

Джейк взял муку, которую я поставила на прилавок.

– Это всё?

Джейк пробил сумму в кассовом аппарате, положил муку в пакет, схватил с полки позади него пачку печенья и бросил её в тот же пакет.

– Ты не взял с меня всю сумму, – сказала я, – и я не просила печенье.

– А у тебя острый глаз, Зинни Тейлор. – Джейк через весь прилавок подтолкнул ко мне пакет. – Сегодня у нас на муку особая скидка. Когда вы покупаете муку, то получаете бесплатно пачку печенья.

– Миссис Флинт никогда так не делает.

– Новая политика, – объяснил Джейк. – Это специальная однодневная скидка. – Я уже собралась уйти, но он добавил: – Может, как-нибудь зайду к вам повидаться.

– Кто-нибудь всегда дома, – ответила я, полагая, что он имел в виду всю нашу семью.

В тот вечер за ужином мама спросила:

– Откуда взялось это печенье – то, что на столе?

Я объяснила про однодневную скидку.

– Это сделала миссис Флинт? – спросила папа.

– Нет, Джейк Бун.

Моя сестра Мэй, которой уже шестнадцать, чем она жутко гордится, сказала:

– Джейк Бун? Он вернулся? Тот самый тощий хлюпик…

– Я слышал, что он и его мать вернулись, – сказал папа.

– Насовсем? – уточнила мама.

– Вернулись с мистером Буном? – спросила Гретхен.

– Якобы да, – ответил папа.

Пока шли эти разговоры, дядя Нейт молча сидел в конце стола. Он жестом попросил передать ему соусник, что я и сделала.

– И какой он теперь, этот мелкий хлюпик Джейк? – не унималась Мэй.

– Совсем другой, – ответила я.

– Он красивый? – спросила Гретхен, моя самая старшая сестра.

Все посмотрели на меня. Я пожала плечами.

– Не знаю. (Вообще-то я знала. Конечно, красивый.)

– И что, он придёт проведать нас? – спросила Мэй.

– Может быть, – ответила я.

– Честное слово, Зинни, – сказала Мэй, – тебе пора научиться говорить полными предложениями. Когда он придёт?

– Не знаю. Когда-нибудь.

Если Мэй положила на кого-то глаз, остальным остаётся лишь рухнуть на месте и умереть. Она добивается всех мальчиков. Всех до единого. Если вы окажетесь на её пути, она раскатает вас в лепёшку.

Центр Бибэнкса находится примерно в миле от нашего дома. Там есть три небольших школьных здания, бакалейная лавка, бензоколонка, церковь и почта. Вот и всё. Согласно указателю на окраине города, население Бибэнкса – сто двадцать два человека, и почти все живут на фермах. Дети из соседних городков ходят в наши школы. В противном случае у нас было бы всего около дюжины учеников, и большинство из них были бы Тейлорами.

За нашей фермой тянутся невысокие горы – на протяжении тридцати, сорока, а может, и пятьдесяти миль только горы, деревья и реки. Местные жители утверждают, что если подняться в горы, то можно бродить там днями, неделями, месяцами и не встретить ни единой живой души. Говорят, что в горах якобы есть места, где никогда не ступала нога человека.

Наша ферма всегда принадлежала дяде Нейту, папиному старшему брату, хотя, возможно, она принадлежала папе. Между ними шёл вечный спор о том, чья это ферма. Дядя Нейт говорил, что это ферма моего папы, папа же настаивал, что до тех пор, пока Нейт не сыграет в ящик, это будет ферма Нейта.

Дядя Нейт был человек неугомонный, прыткий, как блоха, и порой доводил тётю Джесси до белого каления тем, что путался у неё под ногами. В такие моменты она предлагала ему отправиться в поход в горы или побольше работать на ферме. Обычно он выбирал поход и говорил:

– Ты ведь не пойдёшь со мной?

Иногда она смягчалась и присоединялась к нему, но чаще вздыхала и велела ему отправляться туда одному. Она всегда говорила, что у неё слабое сердце. А ещё у неё был диабет, который она называла «мой сахар».

– Мой сахар снова подскочил, – говорила она.

И Дядя Нейт обычно говорил:

– Пожалуй, я пойду один и встречусь с моей милашкой.

Я никогда не обращала на это внимания; я понимала: он шутит.

Когда дядя Нейт уходил в горы, его порой не было дома целый день, а иногда он даже брал с собой спальный мешок и ночевал под открытым небом. Он редко выбирал работу на ферме, потому что дал себе слово, и не одно, относительно фермерства.

Однажды он пробовал выращивать кур, но затем решил, что не сможет видеть, как их убивают, и потому дал себе слово больше не разводить их. Тогда он взялся выращивать табак. Наша земля, влажная и тёмная, идеально подходит для табака; земля, которая получает достаточное количество солнечного света и влаги. Хотя дяде Нейту время от времени нравился табачный дым, он забеспокоился, когда главный врач страны заявил, что табак опасен для здоровья, и дал себе слово, что больше не будет выращивать табак.

Потом у нас какое-то время было целое стадо молочных коров, но они заболели, и мы за два дня потеряли двадцать семь голов. Дядя Нейт сказал, что не может видеть, как умирают такие милые существа, как коровки, и поэтому дал слово больше не держать коров, кроме двух, которые давали нам молоко.

Свиней, как и кур, тоже нужно было забивать на мясо, поэтому он дал себе слово не разводить свиней. Затем настала очередь кукурузы и помидоров. Дядя Нейт практически бесплатно роздал их всем желающим на рынке, так как не смог заломить за них высокую цену – ведь это было бы против его решения не обманывать людей.

В конце концов тётя Джесси сказала ему, чтобы он прекратил их сажать – мол, они только потратят все деньги на рассаду и удобрения и останутся ни с чем. Так что теперь с кукурузой и помидорами всё было в порядке: их стало не слишком много, а лишь столько, сколько мы могли съесть сами и дать соседям. Поскольку ферма дяди Нейта не приносила больших денег, хорошо, что мой папа работал полный рабочий день менеджером в аэропорту нашего округа.

Тётя Джесси была рыжей и по этой причине удостоилась от дяди Нейта прозвища Красная Птица, и из-за своих рыжих волос она выделялась среди нас. Дядя Нейт и папа выглядели вполне обычно, но все мы, дети, были похожи на мою маму: тёмные волосы, тёмные глаза, маленькие носы и уши, длинные худые ноги. Мама однажды сказала, что ощущает себя фотокопировальной машиной. Она сказала эти слова миссис Флинт в бакалейной лавке, и миссис Флинт наверняка решила, что мама жаловалась на количество детей, потому что миссис Флинт сказала:

– Вам никогда не говорили о противозачаточных средствах? Знаете, человеку не обязательно иметь миллион детей. Обратитесь к врачу и получите таблетки.

Тётя Джесси была тогда с нами и сказала:

– Доктор-шмоктор. Бог дал ей этих детей, и если Бог хочет дать ей таблетку, тогда пусть он это и сделает.

Это был деликатный вопрос, и я бы никогда не осмелилась задать его, поэтому я, как обычно, сидела, как будто набрав в рот воды.

В тот день, когда я увидела Джейка Буна в магазине, Мэй встала из-за обеденного стола и сказала:

– Я устала слышать, как люди вечно спрашивают меня, которая я из Тейлоров. Я устала слышать, как вы вечно говорите: «Бонни-Гретхен-Зинни-Мэй»… прежде чем решите, к кому вы обращаетесь.

Мэй начинала впадать в приступ ярости, но я отлично знала, что она имеет в виду. Мои родители вечно говорили: «Бон-Грет-Мэй-Зинни?» или «Уилл-Бен-Сэм?».

Мэй нырнула в ярость ещё глубже.

– Я облегчу вам задачу, – продолжила Мэй, – чтобы вы сразу видели, которая из вас я. – Она указала на полосатую ленточку в волосах. – Она многоцветная, – сказала она. – Слово «многоцветная» и Мэй начинаются с одной буквы.

Я подумала, что моя сестра слегка старовата для ленточек в волосах, но, по всей видимости, она прочитала в журнале статью про то, что ленточки снова в моде. Мэй была помешана на моде.

Тогда Гретхен, которой семнадцать лет, объявила, что будет носить только зелёный цвет. (Слово «зелёный», «грин», и «Гретхен» начинаются с одной буквы, сказала она.) Для неё это не будет большой проблемой, потому что зелёный всегда был её любимым цветом.

Одиннадцатилетняя Бонни решила, что будет носить только голубое. Это не оставило мне особого выбора. Но раз меня зовут Зинния, Бонни предложила нарисовать на всей моей одежде циннию (это цветок).

В тот вечер я так и поступила. Когда я спустилась вниз с нарисованной красной циннией на рубашке, мама удивлённо посмотрела на этот красный цветок. Своим усталым умом она, вероятно, пыталась вспомнить, назвала ли она кого-то из своих детей именем на букву Р[1]. Ребекка? Руби? Или же цветок означал, что моё имя начинается с буквы Ф? Неужели она назвала меня Фанни? Или Фрэнсис?

– Это цинния, мама. А я – Зинни.

– Я знаю, – ответила она. – Я прекрасно вас всех различаю. Просто моя голова полна других забот. Я бы даже с завязанными глазами узнала, кто из вас вошёл в комнату.

– Это как?

– Потому что я знаю, кто такая Зинни. Я знаю, как она ходит, говорит, пахнет. Я знаю, что она излучает. Я знаю, кто она такая.

Я хотел спросить: и кто же это? Но не стала.

– В любом случае, Зинни, – сказала она, – ты ведь нарисовала не циннию. Это ведь роза, правда?

Что вы об этом знаете? Я пошла и нарисовала на моей блузке розу. Это было жутко.

Мои младшие братья выбрали другой подход. Уилл (ему десять) решил есть только белую пищу (рис, картофель, хлеб, белки яиц и так далее). Бен (ему девять) будет есть только бобы, даже на завтрак. Сэм (ему семь, самый младший) выбрал суп. Это не обязательно помогло бы отличить их друг от друга, если только вы не сидели с ними за обеденным столом, но можно было рассчитывать на то, что часть еды останется на их одежде, и это послужит вам подсказкой.

Мама и папа взяли на вооружение эти подсказки, чтобы правильно называть нас по именам, а вот дядя Нейт даже не пытался. Он всегда называл мальчишек головастиками (иногда уточняя «самый маленький головастик» или «самый большой головастик») а всех нас, девочек, тыковками. Уж поверьте, Гретхен была не в восторге от того, что она «самая большая тыковка».

Не считая моего брата Бена, мои сёстры и братья любили запираться в комнате с компьютером, телевизором, стереосистемой и телефоном. Мы с Беном предпочитали свежий воздух, тем более что я стала здоровее многих. У меня годами не было простуд или чего-то подобного. Худшее наказание – убирать дом или сидеть у себя в комнате.

– Там не хватает воздуха, – обычно говорила тётя Джесси, и я была согласна с ней.

Мы с ней много чего делали на открытом воздухе: чистили картошку, сортировали бельё, проветривали одежду. Если не было дождя, мы даже гладили на улице, и у неё был удлинитель футов в двадцать, который тянулся из её кухни наружу, как раз для этой цели.

Я делила комнату с моими тремя сёстрами, и ночью, когда Мэй и Гретхен думали, что мы с Бонни спим, они шептались. Однажды я услышала, как они играют в «самых-самых». Вот как это было.

– А кто же я? – прошептала Мэй. – Ты – самая старшая и умная, Гретхен. Все это знают.

– Ты самая красивая, Мэй.

– Ты действительно так думаешь?

– Конечно. Все так считают.

– И Бонни – она самая хорошая, – сказала Мэй.

– Уилл самый сильный, а Бен самый нежный, ведь так? – спросила Гретхен.

– Да, а Сэм – самый симпатичный.

– А Зинни? – спросила Гретхен. – Мы забыли Зинни.

– Она – самая странная и самая жадная вонючка!

Они смеялись и смеялись.

На следующий день после того как я увидела в магазине миссис Флинт Джейка, была суббота. Папа и дядя Нейт были в поле, высаживали помидорную рассаду. Они оставили лоток с рассадой возле «детских» грядок за домом. Это были мини-огородики, которые устроил каждый из нас, детей. Лично я на своем на прошлой неделе по всему периметру высадила циннии. Мне не нравилось видеть коричневую землю, простую и голую, как та, что на могилке тёти Джесси.

Для наших грядок существовало три правила: мы могли сажать всё, что хотели; мы должны были заботиться о них (прополка, полив и сбор вредных насекомых); и мы могли делать всё, что душа пожелает, с тем, что мы на них вырастили, то есть главным образом съесть или продать. В первый год существования моего огородика я так пожадничала, что не позволила себе съесть ни единой ягодки из тех, что сама же вырастила. Более того, я не собиралась ни с кем делиться плодами моего труда. Потом, когда всё сгнило и мои труды пошли прахом, я горько плакала.

В ту субботу я посадила на своей грядке шесть кустиков помидорной рассады и полила их, а затем шепнула каждому, что всё будет хорошо. Тётя Джесси твёрдо верила, что, если видеть в каждом кустике рассады живое существо, оно будет более счастливым и даст вам больше помидоров.

Закончив, я тайком выскользнула из огорода, взлетела вверх по склону холма за сараем, сбежала с другой стороны холма и помчалась берегом ручья, пока не выбежала к началу моей тропы. Мне казалось, что эта тропа принадлежит мне, потому что это я её обнаружила. Если быть точной, я заново открыла её за несколько недель до смерти тёти Джесси. Тропа эта существует, по крайней мере, лет двести.

Я наткнулась на неё случайно, когда прогуливалась по берегу ручья, следуя за сонной лягушкой. Это была не очень умная лягушка, потому что она скакнула из воды в траву и вскоре запуталась в ней. Вот тогда я и наступила на что-то твёрдое, что, хлюпая в грязи, поехало у меня под ногами. Это оказался большой, плоский осколок сланца, облепленный опавшими листьями и травой.

Когда же я шагнула назад, чавкающий звук раздался снова – это я наступила на вторую плитку, уложенную на землю вплотную к первой. В течение следующих нескольких часов я убирала траву и мусор, пока не обнаружила ряд одинаковых камней, что тянулись от ручья к склону холма. Вот это да, Зинния Тейлор – исследователь!

В течение нескольких дней я держала своё открытие в тайне, желая иметь что-то своё, но Бен и Сэм однажды выследили меня, и когда они увидели мою тропу, которая к тому времени уже была длиной в полмили, то помчались домой, чтобы позвать Уилла и Бонни. Вскоре вся наша семья была там, расхаживая по камням. Все расхаживали там, повторяя: «Что это?», и «Откуда это взялось?», и «Кто это сделал?», и «Куда она ведёт?».

Молчали только дядя Нейт и тётя Джесси. Дядя Нейт пинал камни ногами и вертел головой по сторонам, словно прилетел из космоса и только что высадился на нашу планету.

– За всю мою жизнь я не встречал такой шумной ватаги головастиков и тыковок, – в конце концов изрёк он.

– Вы знаете, что это такое? – спросил папа.

– Это чёртова тропа, – сказал дядя Нейт.

– Что за чёртова тропа?

– Просто чёртова тропа. Она никуда не ведёт.

– Она должна куда-то вести, – возразил Уилл.

– Она никуда не ведёт, – вторила дяде Нейту тётя Джесси.

– Я хочу пройтись по ней, – заявила Гретхен.

– Я тоже! – поддержал её Уилл.

Не знаю даже, что на меня нашло.

– Вы не можете по ней пойти, – выпалила я. – Она закрыта. Расчищена только эта часть, потому что это я расчищала её. Она моя.

– Не будь жабой, – сказал Уилл. – Она не твоя.

Мне казалось, будто он посягнул на моё самое ценное имущество. Было в этой тропе нечто такое, чего я не могла выразить словами. Она вдруг стала настолько важна для меня, что я решила её защитить.

– Это я её обнаружила. Я её расчистила.

– Это не ты её обнаружила. Она и раньше была здесь. Ты всего лишь нашла её снова. Великое дело! Я бы тоже мог наткнуться на неё, если бы я был здесь, – заявил Уилл.

– Всю работу сделала я.

Уилл сердито посмотрел на меня.

– Ты пока ещё расчистила её не всю. Я могу расчистить остальную часть.

– Я тоже, – поддакнула Бонни.

У меня были свои виды на эту тропу, и вот теперь они отбирали её у меня.

– Она никуда не ведёт, – ещё раз повторил дядя Нейт.

Тётя Джесси выглядела недовольной – мне показалось, что она не хотела, чтобы мы все уходили в горы, но потом я поняла, что ошибалась. Дядя Нейт и тётя Джесси отлично знали, что находится на этой тропе, и они не хотели, чтобы кто-нибудь другой обнаружил это.

Вскоре после этого я нашла карты. Наш класс пошёл на экскурсию в местный исторический музей, и хотя мне неприятно в этом признаваться, но это было самое скучное место на земле. Внутри было темно и затхло, и все ходили по залам и разглядывали стеклянные витрины, в которых лежали крошечные глиняные черепки и пожелтевшие книги, а на стенах висели портреты каких-то стариков. Только я подумала, что навсегда сгину здесь, став пленницей этой тёмной комнаты, как, подойдя к витрине, я увидела внутри неё карту. Разглядев на ней пунктирную линию, я проследила её взглядом по всей карте и различила надпись: «Тропа Бибэнкс – Чоктон».

Тропа Бибэнкс – Чоктон! Я изучила карту. На ней было видно начало тропы в Бибэнксе, у дороги, что вела от нашей фермы, но самой фермы или остальной части тропы там не было. Когда я спросила у экскурсовода, есть ли ещё подобные карты, она отвела меня вниз по лестнице в тёмную комнату, заросшую по углам паутиной и с единственной лампочкой под потолком.

Здесь были атласы, отдельные карты, большие карты, маленькие карты – пыльные и пожелтевшие от времени. Потребовалось не так уж много времени, чтобы найти и другие карты тропы Бибэнкс – Чоктон, и, наконец, у нас были три отдельные карты с изображением тропы от начала до конца. Тропа была длиной в двадцать миль. Мы сделали фотокопии, и я принесла их домой и спрятала в глубине шкафа под моей коллекцией бутылочных крышечек. Туда точно никто не заглянет.

Всю следующую неделю я каждый день изучала эти карты и запомнила каждый их дюйм. Я нашла место, где сейчас стоит наша ферма, ручей и участок тропы, который я уже разведала. Это были примитивные карты, грубые наброски тропы. Условные обозначения были сделаны от руки, а названия пунктов звучали в равной степени невероятно красиво и странно. Я представляла себе, как прохаживаюсь по Девичьей Аллее и брожу по Вороньей Лощине. Я бы с удовольствием прогулялась вдоль Хребта Детского Мизинчика и подремала бы на Хребте Сонного Медведя. А вот насчёт Лощины Призраков и Хребта Тёмной Смерти я была не уверена.

Я дважды возвращалась в музей, где узнала, что изначально это была индейская тропа, затем ею пользовались охотники-трапперы, а после них – лесорубы. В наши дни тропу почти ровно посередине пересекала заброшенная узкоколейка, которую лесозаготовительная компания построила для вывоза с гор строевого леса.

Это была узкая тропа, по ней можно было проехать верхом, но для конных повозок её ширины не хватало. Низинные участки моей тропы были выложены каменными плитами. Экскурсовод из музея сказала, что это было сделано для того, чтобы по ней было легче ездить весной, когда земля раскисала от грязи. Она также сказала, что переселенцы проложили для фургонов более широкую дорогу вдоль извилистого берега реки, и со временем она превратилась в главную дорогу между Бибэнксом и Чоктоном.

В музее я также нашла выцветшие фотографии людей, едущих верхом по моей тропе, и каждый раз, когда я собиралась очистить новый участок тропы, я думала об этих людях. Кем они были? О чём думали? Почему направлялись в Бибэнкс или в Чоктон?

В тот день, когда я посадила на моём огородике помидорную рассаду, я прошла по той части тропы, которую уже расчистила, примерно милю. Внизу подо мной была ферма, наш дом, длинная гравийная дорога, ведущая к шоссе, далее виднелись бледные пологие холмы, спускавшиеся к реке Огайо, бурой после недавних апрельских дождей, смывших в неё голую почву.

Добравшись до места, где в прошлый раз закончила расчистку, я отыскала под кустом свою лопату. Лопата и мотыга были единственными инструментами, которые у меня имелись, кроме собственных рук, но это всё, что мне было нужно. Я вырывала сорняки и скребла землю, очищая по камню за один раз. Легче всего это было делать сразу после дождя, когда податливая земля рассыпалась вокруг корней сорняков или же по какой-то таинственной причине сорняки перескакивали через камень, оставив его почти голым. Но обычно всё было не так просто, и мне приходилось без конца выдёргивать и выдёргивать эти чёртовы сорняки.

Иногда я ложилась навзничь в траву, смотрела на облака и слушала шум густых тёмных лесов, что раскинулись позади меня. Тропа изгибалась в направлении этих лесов, и какая-то часть меня сгорала от желания войти в них, чтобы увидеть, куда приведёт тропа, другая же часть была трусливой. Ведь кто знает, что там может меня ожидать?

Расчистка тропы в тот день шла медленно. По дороге домой, когда я зашла за поворот, откуда была видна наша ферма, я заметила рядом с сараем грузовик мистера Буна. Когда его жена и Джейк отсутствовали, одинокий мистер Бун частенько приходил к нам домой. Но мы не видели его с тех пор, как его жена и Джейк вернулись, и я удивилась, увидев его грузовик.

Спустившись по склону холма, я сначала заглянула в огород, чтобы проверить недавно высаженную помидорную рассаду, а затем направилась к дому. Хотя это и был грузовик мистера Буна, но к нам заглянул вовсе не мистер Бун.

– Угадай, кто на крыльце, – сказала Бонни.

– Мистер Бун, – ответила я.

– А вот и неверно.

– Тогда миссис Бун.

– Тоже неверно.

– Тогда кто же это?

– Угадай.

От Бонни невозможно добиться прямого ответа.

Вся наша семья была на крыльце, даже дядя Нейт, и с ними был Джейк Бун. Все трещали без умолку, засыпая его вопросами, как будто это сам Элвис Пресли заглянул к нам в гости. Мэй устроилась на качелях рядом с ним, мечтательно на него глядя, и крутила ленточку в волосах. Они не сразу заметили меня.

– Так ты работаешь в магазине миссис Флинт? – спросил папа.

– Да, сэр, – ответил Джейк.

– И сколько же тебе платят? – довольно грубо спросил дядя Нейт. С тех пор, как умерла тётя Джесси, он порой бывал несдержан и сварлив, как будто люди раздражали его тем, что просто живы.

Джейк назвал ему свою почасовую оплату.

– Да это грабёж среди бела дня! – воскликнул дядя Нейт.

– Это минимальная заработная плата, – ответил Джейк.

– Грабёж. Да я в жизни не зарабатывал столько за целую неделю, чёрт побери. Инфляция, чёрт её подери. Этих политиков нужно взашей гнать из страны. Мы должны…

– Привет, Зинни! – сказал Джейк. Он встал, и качели ударились ему в спину. Мэй одарила меня кислым взглядом.

– Ты можешь остаться на ужин, – предложила мама.

Джейк поблагодарил её, но сказал, что ему пора на работу.

– В это время дня? – удивился дядя Нейт. – В это время магазины должны закрываться. Их вообще нельзя открывать в субботу вечером. Люди должны сидеть дома, заниматься домашними делами, проводить время со своей семьёй. Ты так и скажи миссис Флинт, слышишь?

Джейк сошёл с крыльца и ткнул меня в бок.

– Мне даже не верится, Зинни. Ты так изменилась.

Мэй увязалась за ним следом, словно хвост.

– Джейк, я тоже изменилась? – спросила она.

– Нисколечко, – ответил он, и Мэй покраснела. – Хочешь посмотреть мой грузовик, Зинни?

– Грузовик твоего отца? – сказала я. – Я его видела раньше.

– Хочу показать тебе кое-что.

– Я тоже с вами, – заявила Мэй.

На полу грузовика стояла маленькая картонная коробка. Джейк передал её мне.

Мэй потянулась за коробкой.

– Давай я открою.

На что Джейк сказал:

– Это для Зинни.

– Для Зинни?? – Мэй отпрянула, как будто он ударил её, а когда я открыла коробку, сказала: – Крышечки от бутылок?

– Ты всё ещё их собираешь? – уточнил Джейк.

– Угу. – Я не знала, что ещё сказать. Я не знала, что думать о Джейке и его подарке.

– Крышечки от бутылок? – повторила Мэй, как будто эти слова прилипли к ней.

Джейк покатил прочь. Мэй нежно помахала вслед удаляющемуся грузовику.

– Честно скажу, Зинни, ты уже не маленькая, чтобы собирать бутылочные пробки. Это просто позор. Стоя с тобой рядом, можно сгореть от стыда.

Мне вспомнился Томми Салями. Его настоящее имя было Том Саломе, но даже он называл себя Томми Салями. Три года назад он учился в школе в одном классе с Мэй, но всякий раз, когда он видел меня, то что-нибудь мне дарил. Разные мелочи: пластиковое колечко из коробки с хлопьями; старую бутылку из его сарая; или ржавый ключ, который он нашёл на дороге. В моих глазах это были подлинные сокровища. У меня голова шла кругом, стоило мне только подумать о нём.

Он обычно говорил очень странные вещи. Например, мог спросить у меня, видела ли я когда-нибудь, как ходят деревья, и хотела ли я когда-нибудь стать аквариумом.

– Аквариумом? – спросила я. – Ты имеешь в виду что-то, что в нём плавает… рыбок?

– Нет, я имею в виду весь аквариум. Всё: вода, растения, рыбы, улитки… аквариум.

Я боготворила Томми Салями. Я думала о нём днём и ночью, мечтала о нём и писала его имя во всех своих школьных учебниках. Да что там! Я считала, что это Томми Салями вешает на небо Луну и звёзды; вот каким великим я его считала.

Затем однажды я увидела, как он шагает по дорожке к нашему дому. У меня перехватило дыхание: Томми Салями шёл ко мне домой! Томми Салями шёл ко мне. Быстрее, чем собака может облизать миску, я причесала щёткой волосы, сменила блузку и сбежала по лестнице вниз. Я распахнула дверь и там, на крыльце, увидела Томми Салями. Рядом с ним стояла Мэй.

Я заползла обратно в дом и, натыкаясь на мебель, вышла наружу через заднюю дверь. Я прошлась по дороге и стала ждать. Один час. Два часа. Наконец, увидев, как уходит Томми Салями, я пошла обратно к дому.

– Зинни? – удивился он. – Откуда ты?

Я не ответила. У меня не было слов.

– Я в долгу перед тобой, – признался он. – Должно быть, ты замолвила за меня перед Мэй словечко. Она согласилась пойти со мной на танцы. Как тебе это? – У него была такая широкая улыбка, что можно было подумать, будто у него во рту набор дополнительных зубов. – Ты просто душка, Зинни.

Я же подумала о Зинни Тейлор совсем другое: идиотка. Я была готова сквозь землю провалиться от стыда. Я не сомневалась, что не переживу этого унижения и этой ночью умру во сне. Я чувствовала себя жалким плевком, полным ничтожеством.

Были и другие мальчишки вроде Томми Салями. Джерри Эббот и Микки Торк, Слим Гиблин и Роджер Поул. Все они пытались задобрить меня лестью и заваливали подарками, но в конечном итоге всё заканчивалось тем, что они назначали свидание моей сестре Мэй. С таким же успехом я могла быть поросёнком на собачьих бегах.

Я не знаю, почему эти парни не пытались подольститься к Мэй через Гретхен или Бонни или почему они не ухаживали за ней напрямую. Думаю, Гретхен всем своим видом давала понять, что не потерпит подобной ерунды, Бонни же была слишком мала. Или же эти мальчишки боялись Мэй, боялись, что она отвергнет их ухаживания. А вот меня не боялся никто. В глазах других я была тихой и безобидной, как шарик нафталина.

Но после Томми Салями я не была такой доверчивой. К тому времени, когда на горизонте появился бедняга Роджер Поул, я стала жуткой врединой. Когда он предложил мне пакет с попкорном, я закатила двойную истерику и заявила:

– Забирай свой дурацкий попкорн и подавись им.

После того как Джейк подарил мне бутылочные крышечки, мне стало грустно. В тот вечер я перебрала их. И насчитала около ста штук. Он нашёл несколько редких крышек от содовой, которые уже больше не выпускаются, и много таких, каких я никогда раньше не видела. Все они были чистыми, и, похоже, он умел выправить их изнутри, потому что все они были без вмятин. Я добавила его крышечки к тем, что уже хранились в моём шкафу.

У меня была куча разных коллекций: счастливые камешки (маленькие, гладкие и белые); семена циннии; цепочки для ключей; пуговицы; цветные карандаши; ключи; шнурки (все связаны в один длинный шнурок); бутылочки; закладки; открытки; и бутылочные пробки.

Мэй сказала, что, если я собираю такие вещи, это свидетельствует о моей скупости. Но для меня скупость тут была ни при чём. Мне казалось, что я оберегаю эти вещи. Я бы никому не позволила, чтобы с ними что-то случилось. Никому бы не позволила их забрать.

Эти коллекции хранились в отдельных коробках, втиснутые в шкаф, который я делила с Бонни. Мэй называла наш шкаф «свинарником», потому что там всё вечно было вверх дном. А вот в шкафу Мэй и Гретхен в другом конце комнаты царил такой идеальный порядок, что с трудом верилось, что им кто-то пользуется.

В тот вечер, после того как я убрала свои новые крышечки, все четверо нас, девчонок, лежали в постели. Бонни уже крепко спала, я же притворялась, будто сплю, а на самом деле слушала, как шептались Мэй и Гретхен.

– Как ты думаешь, Джейк красивый? – спросила Мэй.

– У него красивые волосы, – ответила Гретхен. – И у него крепкие мышцы.

– М-м-м.

Несколько минут они молчали, и я решила, что, может, они уснули, но затем Мэй сказала:

– И зачем только Зинни собирает всякую ерунду.

– Ты это к чему?

– Это такая… глупость, тебе не кажется?

– Я собираю зелёные вещи, – сказала Гретхен.

– Это другое. Это не глупость. Но крышечки от бутылок – это ни в какие ворота не лезет!

Они засмеялись.

Жаль, подумала я. Этот разговор придал мне ещё больше решимости продолжать и дальше собирать их. Но потом, в ночной тишине, в темноте, я подумала: может, они правы? Может, я и в самом деле веду себя, как глупый ребёнок? Подобные вопросы обычно долго не дают уснуть.

Вот почему я подумала, что тётя Джесси умерла из-за меня.

За день до смерти тёти Джесси я расчищала тропу. Я всё время думала о ней, потому что приближалась годовщина смерти Розы, и в это время тётя Джесси всегда становилась тихой, как мышка, словно её тело пыталось сохранить целостность. Она как будто застывала в пространстве и времени, чтобы пережить эту годовщину и не рассыпаться на миллион частей.

На тропе поднялся холодный ветер. Он гнал над моей головой тяжёлые облака и обрушивал на меня град. Я спряталась под сосной рядом с тропой, наблюдая, как град становится всё крупнее и крупнее. Крупные белые горошины падали с неба и, ударяясь о землю, подпрыгивали и разлетались во все стороны.

Землю вокруг меня устилал толстый слой сосновых иголок, и я водила по ним лопатой.

Внезапно лопата ударилась обо что-то твёрдое; я соскребла сосновые иголки. Это был плоский осколок сланца, вроде тех, которыми была выложена тропа. Странно. Как этот кусок оказался здесь, в двадцати футах от тропы? Я расчистила пространство вокруг него, но других не нашла.

На его обратную сторону налипли комья грязи и червяки. Когда же я начала копать землю под ним, моя лопата за что-то зацепилась. Я наклонилась и вытащила из земли маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком. Внутри лежала золотая монета.

Вот это находка! Я ощутила себя новой Зиннией Тейлор – известным археологом, единолично сделавшим открытие века. При близком рассмотрении оказалось, что это вовсе не монета, а какой-то медальон. С одной стороны был контур женской головы, с другой – голова мужчины и выгравированные инициалы: ДНСВ.

У меня возникло странное ощущение, что я уже держала этот медальон в руках раньше. Скажу честно: это меня напугало. Лежавшая на моей ладони находка напомнила мне о чём-то, но о чём? Может, я уже была здесь когда-то давно, в другой жизни? Что, если я уже держала в руках эту вещицу? Видела, как кто-то спрятал её здесь? Мне не нравилось это чувство, поэтому я сунула медальон обратно в мешочек и положила его в карман куртки, а когда град прекратился, продолжила расчистку тропы.

Увы, у меня не получалось сосредоточиться на моей работе. Я продолжала гадать, что означают эти инициалы – ДНСВ. Это инициалы какого-то человека, что-то вроде Джон Ньютон Стив Вэнс? Или это инициалы двух людей, например, Джон Ньютон и Стелла Вэнс? Или эти буквы означали что-то ещё? Давай На Свежий Воздух?

Когда вдали подняла голову вторая гряда тёмных облаков, я помчалась домой. На обратном пути по тропе скользнула безобидная травяная змейка, и я машинально схватила её. Зинния Тейлор – выдающийся биолог, исследователь редких видов. В сарае я нашла старую банку из-под кофе, засунутую за канистры с маслом, в которой хранился пакет с шурупами. Я вынула из банки пакет, положила в банку змейку и закрыла крышку, предварительно проделав в ней дырки.

У двери сарая появилась тётя Джесси.

– Я тут забеспокоилась, куда ты пропала, – сказала она. Она стояла неподвижно, прижав руки к бокам.

– Смотрите… – Я достала кожаный мешочек и протянула его ей. – Это было под камнем на той тропе.

Она развязала шнурок на мешочке и положила медальон себе на ладонь.

– И посмотрите, что ещё я нашла…

И зачем только я это сделала? Я знала, что она боится змей. Знала, но всё равно показала ей ту змейку. Наверно, я гордилась собой. Моя находка была такой маленькой, такой невинной, совсем не похожей на настоящую змею. Но, возможно, мне захотелось слегка подразнить тётю Джесси, чуть-чуть напугать, помочь ей снять напряжение, вновь превратить её в прежнюю тётю Джесси. Она перевела взгляд с мешочка с медальоном на мою змейку, отпрянула назад и испустила пронзительный вопль. Она выронила мешочек и, пошатываясь, шагнула к дверному проёму, и в тот момент вошёл дядя Нейт.

Той ночью тётя Джесси вытащила из комода нижний ящик и поставила на середину комнаты. Затем положила в него лоскутное одеяло и попыталась свернуться калачиком внутри ящика. Она явно была слегка великовата для него. Дядя Нейт сидел на краю кровати, умоляя свою Красную Птичку вылезти из ящика, но она как будто не слышала его; словно уже отправилась в своё последнее странствие.

Я знала, что означает этот ящик, и поэтому жутко перепугалась.

– Пожалуйста, – умоляла я её. – Пожалуйста…

Но она лишь что-то бормотала о руке Господа и называла меня Роза-детка, Роза-малышка. Моя мама схватила меня и отвела обратно на нашу половину дома.

По словам папы, посреди ночи тётя Джесси села в постели и закричала:

– Надеюсь, сейчас я постигну чудо!

С этими словами она откинулась на спину, закрыла глаза и умерла.

Все жутко переживали из-за тёти Джесси, но мы с дядей Нейтом, похоже, переживали сильнее всех остальных. На следующее утро мне разрешили взглянуть на неё. Её вытащили из ящика и положили на кровать. Дядя Нейт стоял рядом с ней на коленях и повторял снова и снова: «Красная Птичка, Красная Птичка». Я хотела запрыгнуть на кровать, поднять её и усадить, но она лежала неподвижно, как и Роза, и её рука была похожа на руку Розы. Мне стало не по себе. Выпустите меня отсюда. Мне нужно глотнуть свежего воздуха.

Позже в тот день я сидела одна в своей комнате (Зинния Тейлор Рука Судьбы), когда туда вошёл дядя Нейт с палкой.

– Где это? – строго спросил он.

– Где что?

– Это существо… – Он принялся стучать палкой по всей комнате, тыкая ею под кровать и комод.

– В шкафу, – сказала я. – Возьми.

Я вытащила банку из-под кофе.

– Открой, – велел он. – А теперь подними её за хвост. А теперь щёлкни ею вот так…

Он взмахнул рукой.

Я сделала, как он велел: взяв змею за хвост, взмахнула ею в воздухе. Последовал резкий щелчок, и змея безжизненно обвисла. Я уронила её, и она осталась неподвижно лежать на полу.

– Что мне делать?

– Я бы убил её, – сказал дядя Нейт.

Встав над уже мёртвой змеей, он стал бить по ней своей палкой, снова и снова и снова. Он вёл себя, как безумец; я ни разу не видела его таким. Обычно это был тишайший человек, который мухи не обидит.

Про змею не знал никто, кроме меня и дяди Нейта. Я не стала никому о ней говорить. Не хотела, чтобы кто-то узнал, что это я убила тётю Джесси. Доктор сказал, что виной всему был её диабет; мол, уровень сахара в крови резко подскочил. Но я этому не поверила. Как может такая хорошая вещь, как сахар, убить человека?

В течение нескольких недель я как воды в рот набрала. Люди роились вокруг меня, как пчёлы над банкой мёда, зная, как близки мы были с тётей Джесси, но от их внимания я чувствовала себя только хуже. Это напоминало мне о том, что я сделала; что я была Зиннией Тейлор Убийцей. По ночам мне снились жуткие-прежуткие кошмары, в которых какие-то люди преследовали меня в лесу, среди высоких, твёрдых, как камень, деревьев, и чем дальше я бежала, тем у́же становились промежутки между их стволами, так что я едва протискивалась между ними. Я боялась, что вот-вот застряну и не смогу вырваться, и тогда на меня набросятся змеи.

По дому я ходила крадучись, стараясь оставаться незамеченной, и вместе с тем надеялась, желала, молилась в душе, чтобы меня заметили.

А дядя Нейт? В некотором смысле он оставался прежним: хлопотал по дому и по двору, сидел на крыльце, разговаривал с нами, детьми, всё тем же тихим голосом. Иногда он даже говорил со мной, совсем как раньше.

– Посмотри сюда, тыковка, посмотри-ка на этот камень, который я нашёл, – говорил он.

Но были моменты, когда он смотрел на меня и, казалось, не понимал, кто я такая, и моменты, когда он называл меня Розой. И стоило ему произнести это имя, как он останавливался, оборачивался и смотрел так, как будто рядом со мной стоял кто-то ещё. Роза? Тётя Джесси? Не знаю. А ещё с ним случались приступы хандры, когда окружающий мир его раздражал, а иногда, бывало, он устремлялся в погоню за своей Красной Птичкой.

А мои родители? Они, как всегда, были заняты, и со стороны могло показаться, что они совсем не горюют по тёте Джесси. Мою маму вечно отвлекали какие-то дела: она одновременно завязывала шнурки Сэму, собирала чью-то грязную одежду, составляла список покупок и кричала на Уилла, чтобы тот не сорвался с крыши. Но теперь она сделалась слегка рассеянной, как будто кто-то раскрутил её, словно волчок, а затем отпустил, чтобы она крутилась по всему нашему дому.

Она ставила молоко в духовку, а сахар – в холодильник. В первую неделю она каждый божий день теряла ключи от машины. По крайней мере, один раз в день, когда дяди Нейта не было дома, она тайком прокрадывалась на его половину, чтобы навести там порядок, и возвращалась оттуда заплаканная, с покрасневшими от слёз глазами. Было понятно, что она плакала из-за тёти Джесси. Иногда она выходила к оголившейся границе цветочной клумбы тёти Джесси и просто стояла там, тупо глядя на землю.

Какое-то время мой папа казался растерянным и беспомощным, как опрокинутая на спину черепаха. Он много копался в саду. Обычно за ним такого не водилось, но в первые несколько недель после смерти тёти Джесси его можно было увидеть там с лопатой и мотыгой, которыми он ковырял голую землю. За обеденным столом он поворачивался туда, где обычно сидела тётя Джесси, и машинально произносил: «Джесс…» Поняв, что сказал глупость, он краснел до корней волос и пытался скрыть это, говоря: «Ну и бардак был в нашем аэропорту сегодня!» или «Надо взять ещё картошки!». Мы все опускали глаза, глядя в тарелки, и делали вид, будто не слышали его.

Мои братья и сёстры? Ну, в первые несколько дней после смерти тёти Джесси Гретхен и Мэй часто перешёптывались, но что они там говорили, я не знаю. Уилл без дела слонялся по дому и никогда не упоминал имя тёти Джесси. Я слышала, как он сказал Бену:

– Ненавижу все эти разговоры про смерть! Ненавижу! – Это были единственные его слова о смерти тёти Джесси.

Сэм, самый младший из нас, стал одержим всем, что связано с похоронами. Он хотел знать, откуда появился гроб, и из чего он был сделан, и был ли он водонепроницаемым, и почему люди посылают цветы, и много ли людей было похоронено заживо, и почему гроб положили в землю, и почему его нельзя было держать в сарае, и так далее, и тому подобное. Вскоре все начали его избегать, потому что не могли больше думать об этом даже минуту.

В каком-то смысле Бен казался самым спокойным, и сначала я подумала было, что он просто не слишком переживает. Позже я поняла, что у него был свой способ справляться с утратой.

Когда Джейк Бун приехал в город, мы только-только начинали выходить из оцепенения, словно сонные медведи после долгой и тяжёлой зимней спячки.

Через несколько дней после похорон тёти Джесси я снова вышла на тропу. Чтобы не думать о тёте Джесси, я по-прежнему пыталась представить себе людей, которые ходили по этой тропе много лет назад. Вот тогда-то у меня, подобно фейерверку, и возникла идея: я решила разведать целиком всю тропу и совершить по ней путешествие верхом на лошади.

С этим возникло несколько проблем, над которыми я тогда не задумывалась. Во-первых, разведать и очистить двадцать миль тропы было нелёгким делом, и, во‐вторых, у меня не было лошади, даже если бы я расчистила всю тропу. По крайней мере, я хотя бы знала, как ездить верхом. Этому я научилась на ферме у Сэл Хиддл, где мы с ней целыми днями катались по полям и лесам на её кобылке Иве. К сожалению, Иву продали, когда Сэл с папой переехали в Огайо.

Однако чем больше я думала про свой план, тем грандиознее он становился. Этот план терзал мне мозг; мысли носились взад-вперёд, словно пёс по гороховому полю. Я бы не только очистила тропу, но и высадила бы вдоль неё циннии, и она стала бы тропой Зинни – Бибэнкс – Чоктон, и все, кто видел бы эти циннии, думали бы обо мне, Зинни, и поражались тому, что я сделала. Но это всё равно будет моя тропа, и всем придётся спрашивать разрешение, чтобы ею пользоваться.

В то время мне казалось, что эта идея возникла из ниоткуда, и я не знала, что она станет для меня настолько важной. Мне не приходило в голову, что я от чего-то убегаю или, наоборот, за чем-то гонюсь. Мне не приходило в голову, что со стороны это будет смотреться эгоистично. Что касается цинний и наречения тропы в честь себя, любимой, – мне просто надоело быть в глазах других жадной грязнулей с поехавшей крышей, жалкой букашкой, полным ничтожеством. Я хотела, чтобы меня считали чем-то большим. Чтобы люди знали, кто я такая на самом деле – что я никакая не Зинния Тейлор Убийца.

Но тогда я всего этого не знала. Я знала лишь то, что должна это сделать. Должна, и всё тут. И мне нужно поторопиться, чтобы успеть сделать это до конца лета, потому что своим извращённым умом я верила, что если к тому времени я не завершу своё дело, то произойдёт нечто ужасное. Что бы это ни было, это будет карой за убийство тёти Джесси. Я решила, что Бог даёт мне шанс – всего один шанс – искупить мой грех.

Стоит идее вроде этой укорениться в моей голове, как она разрастается, словно лопухи на берегу реки. И мне не было причин беспокоиться о том, что мои братья или сёстры захватят мою тропу. Через несколько дней после того, как они расчищали её от мусора, они утратили к ней интерес, и она снова стала моей.

В воскресенье, на следующий день после того как я получила в подарок пробки, я копалась в своём огороде, когда к нам снова заехал Джейк. Он сказал, что заглянул к нам лишь на минуту. В его руке была маленькая коробочка с пробитыми в ней отверстиями.

– Вот, – сказал он, сунув её мне под нос.

Содержимое моего желудка закрутилось колесом, как носки в сушилке стиральной машины. Подарок от Джейка. Но в следующий миг я подумала: «Опять двадцать пять». Ещё один Томми Салями подкупает меня подарками, чтобы подлизаться к Мэй. Нет, меня больше не проведёшь.

– Открой! – сказал он. – Это тебе. Это термометр.

Я подняла крышку и тотчас вернула на место.

– Очень смешно, – произнесла я, возвращая ему коробочку. – Это больше похоже на сверчка.

Почему у него такой настойчивый вид? Зачем ему лишние труды, когда Мэй сама из кожи вон лезет, стараясь привлечь его внимание?

– Которое из этих окон твоё? Где твоя комната? – спросил он.

Я нехотя подыграла ему, притворившись, будто не знаю, что на самом деле ему нужно.

– Вон там, наверху. Я делю её с Бонни, Гретхен и… Мэй.

– Где твоя кровать?

– Возле вон того окна. Кровать Мэй возле другого окна.

Но он даже бровью не повёл, когда я упомянула её имя. Довольно! – хотелось мне крикнуть ему. Хватит притворяться! Довольно!

– Отлично, – сказал он и повёл меня к растущему рядом с домом дубу, ветви которого стучали в окно нашей спальни. – Видишь это дерево?

Он открыл коробку и наклонил её к стволу. Сверчок выскочил и вцепился в кору. Джейк был явно очень доволен собой.

– У тебя есть часы возле твоей кровати? С секундной стрелкой? – спросил он.

– Есть.

– Сегодня вечером, если ты услышишь этого сверчка, сосчитай, сколько раз он прострекотал за минуту, раздели это число на четыре и прибавь тридцать семь, и ты получишь точную температура. Разве это не круто?!

Мэй появилась после того как грузовик Джейка исчез из вида.

– Это был Джейк? Куда он поехал?

– Понятия не имею.

– Что он хотел? Что сказал?

– Всякую ерунду. Ничего особенного.

– Он спрашивал про меня? – спросила Мэй.

На улицу вышла Гретхен.

– Это был Джейк? Что он хотел?

Мэй взяла её за руку и, что-то шепча ей на ухо, повела к дому. Я не слышала, что сказала Мэй, но слова Гретхен я разобрала:

– По-моему, он просто застенчив. Скорее всего, он хотел спросить тебя, но, по всей видимости, смутился, вот и всё. Думаю, он вернётся.

Через несколько минут появилась Бонни.

– Мэй злится на тебя, – сообщила она. – Угадай, почему. – Когда я не ответила, она добавила: – Мэй говорит, что ты должна была сказать ей, что здесь был Джейк. Она говорит, что у тебя мозгов не больше, чем у блохи.

Мимо дома, размахивая палкой, пробежал дядя Нейт.

– Стой! – крикнул он. – Подожди!

– Ты за кем гонишься? – спросила его Бонни.

– За моей Красной Птицей! Вы только посмотрите на неё!

– Он действительно её видит? – спросила Бонни.

– Может быть…

– Ты когда-нибудь её видишь?

– Только мысленно… – призналась я.

– Но здесь, в доме, ты видишь тётю Джесси так, как её видит дядя Нейт?

Как жаль, что я не могла сказать «да». Если он мог видеть её, почему не могла я?

– Нет, я не знаю. А ты?

– Конечно, нет, а вот Бен видит, – ответила она. – Бен сказал, что с тех пор, как её похоронили, он видел тётю Джесси дважды. Он действительно её видел? Или ему померещилось?

Позже я нашла Бена на его огородике. Он стоял, наклоняя голову то влево, то вправо.

– Как по-твоему, они прямые? – спросил он. – Вот это третье растение, тебе не кажется, что оно кривое?

– Они все в полном порядке, Бен. Им не обязательно быть прямыми.

– Нет, обязательно.

Бен решил выращивать в своём огородике только бобы и очень бережно относился к своей грядке. Ему нравилось, чтобы там всё было, как по линейке, и он не позволял там расти никаким сорнякам. Он проверял свои бобы по два-три раза в день, и стоило ему обнаружить хотя бы крохотную травинку, пытающуюся там прорасти, как он кричал:

– Откуда ты вылезла? Ну-ка, марш отсюда!

Однажды, когда Бен был помладше, он сказал тёте Джесси, что ему также нужен «другой сорт бобов».

– И что это за сорт? – удивилась тётя Джесси.

– Человеческие бобы.

Тётя Джесси объяснила, что человеческих бобов не бывает. Есть просто люди. Бен внимательно выслушал её и сказал:

– Но, может, это действительно человеческие бобы. Например, если взять маленькое человеческое яйцо, посадить его в землю и поливать, оно прорастёт.

– И во что оно прорастёт? – спросила тётя Джесси.

– В человеческий боб, конечно.

Бен спросил, куда я собралась, на тропу или куда-то ещё.

– Да, – ответила я, – только никому не говори.

– Она, наверно, уже длинная, Зинни, – произнёс он. – А ты думала о том, что, когда она будет длиной в пять или десять миль, тебе придётся пройти пять или десять миль, чтобы расчищать её дальше, а потом снова идти назад пять или десять миль? А когда она будет в длину пятнадцать миль? Или шестнадцать? Или…

– Как-нибудь справлюсь, – ответила я.

Если честно, я даже не думала об этом. Лучше бы он об этом не упоминал, ведь теперь эта мысль весь день не будет давать мне покоя.

– Может, ты встретишь там дядю Нейта, – сказал Бен. – Он навещает свою милашку.

– Неправда.

– Нет, правда, Зинни. Он так и сказал: «Пожалуй, пойду проведаю мою милашку».

– Он шутит.

– Нет, не шутит.

– Шутит.

– Бен, ты видел тётю Джесси… недавно?

– Угу.

– Где? Что она делала?

Бен поковырял землю.

– Она просто гуляла, у сарая.

– Она тебя видела? Она что-то сказала?

– Нет.

– Наверно, тебе это померещилось, – предположила я.

– Неправда, ничего мне не померещилось.

Похоже, он даже не парился по этому поводу. В свои девять лет он считал вполне обычным делом видеть, как его мёртвая тётя Джесси расхаживает по ферме.

Я зашагала по тропе дальше. Дёргая сорняки, я думала о том, можно ли на самом деле увидеть мёртвого человека. Мне стало жутко завидно, что дядя Нейт и Бен видели её, а я нет. Может, я недостаточно усердно выглядывала её? Эх, вот если бы и мне её увидеть! Я даже вздрогнула при этой мысли. Увидеть её лицо, увидеть её странную походку, как она, бывало, ходила – медленно, быстро, медленно, быстро!

Когда на обратном пути я приблизилась к сараю, ко мне подошёл Бен. Мы увидели, как от фермы отъезжает грузовик Джейка.

– Снова он? – удивился Бен. – Ведь он уже был здесь сегодня!

На крыльце Мэй, Гретхен, Бонни, Уилл и Сэм столпились вокруг другой картонной коробки – на этот раз большой, высотой около фута.

– Что это, что это, что это?! – воскликнул Бен.

Мэй смерила меня колючим взглядом.

– Угадай, – сказала Бонни. – Это от Джейка.

В коробке на охапке сена лежала черепаха около семи дюймов в длину. Вернее, лежал её панцирь – высокий, округлый и чёрный с восемью оранжевыми пятнышками. Никаких признаков головы не было видно.

– Она живая? – спросил Бен.

– Джейк сказал, что живая, – объяснила Гретхен. – Вообще-то это он. Ещё Джейк сказал, что его зовут Поук и что он предсказатель погоды. Если Поук втягивает голову внутрь панциря, значит, погода будет хорошая. Если Поук высунет голову или начнёт ползать, значит, пойдёт дождь.

– Но ведь это полная ерунда, – сказал Бен. – Вам не кажется, что он скорее высунет голову в хорошую погоду и втянет её, когда пойдет дождь?

– Я всего лишь говорю то, что сказал Джейк, и всё, – фыркнула Гретхен.

В этот момент черепаха высунула голову, и в следующее мгновение на его панцирь упала капля дождя.

– Могу я взять её себе? – спросил Бен, вытаскивая черепаху из коробки.

– Положи на место. Это для Зинни, – сказала Бонни.

– Почему для Зинни?

– Потому что Джейк так сказал.

– Но почему для Зинни?

Мэй закатила глаза.

– Это потому, что она, как малый ребёнок, собирает все эти дурацкие штуковины. Да он принесёт любой старый мусор, какой только найдёт, и отдаст его Зинни, чтобы от него избавиться. Это просто позор!

Той ночью сверчок прощебетал сто двенадцать раз за одну минуту.

Я разделила это число на четыре, прибавила тридцать семь и получила шестьдесят пять. Встав с кровати, я спустилась на кухню и проверила прикреплённый к окну термометр. Он показывал ровно шестьдесят пять градусов по Фаренгейту.

Я посмотрела в окно, на дуб. За ним тянулись тёмные тени. Неужели тётя Джесси где-то там? Интересно, если вглядываться в темноту долго и пристально, увижу я её или нет?

Каждый вечер после ужина тётя Джесси и дядя Нейт медленно качались взад-вперёд на качелях на веранде, глядя на ясень, кусты роз перед домом и на реку вдали. Вдоль реки тянулись железнодорожные пути, и в шесть часов над долиной проплывала скорбная песнь паровозного гудка.

Иногда я сидела на качелях вместе с ними. Однажды вечером, вскоре после того как внизу прошёл поезд, на ветку ясеня опустился самец птицы-кардинала. Посидев там минуту-другую и повертев головой, как будто он кого-то ждал, ярко-красная птица перелетела к кормушке, висевшей на соседней ветке. Здесь он принялся клевать семена, раскалывая их клювом и выхватывая мягкую сердцевину. Лёгкое движение хохлатой птичьей головы – и семена, которые ему не нравятся, летят на землю.

– Где же его пара? – спросил дядя Нейт. – Он всё время один. Вот бедняга.

После смерти тёти Джесси дядя Нейт сидел на качелях один. Однажды вечером из окна наверху я услышала гудок проходящего мимо поезда. Сначала тихо, потом громче, пока наконец он не стих вдали. Затем мимо моего окна промелькнуло красное пятно – это к дереву подлетел кардинал и устроился на ветке. Он просидел там несколько минут, вертя по сторонам головой. А потом… потом появилась самочка, его пара. Помахав крыльями, она уселась с ним рядом – светло-коричневая с красными прожилками на голове и крыльях.

Самец подлетел к кормушке, схватил несколько семян и вернулся к ясеню. Расколов одно семечко, он передал его самочке.

Дядя Нейт перестал раскачиваться и подался вперёд, наблюдая.

– Счастливчик, – с завистью сказал он. – Старый счастливчик.

При звуке его голоса самочка сорвалась с ветки и упорхнула через весь двор к берёзовой роще. Самец какое-то время ждал на ветке ясеня, пока самочка не исчезла из вида, после чего сорвался с ветки и устремился к крыльцу, где сидел дядя Нейт, затем вновь взмыл в воздух и последовал за своей парой.

– Старый счастливчик, – повторил дядя Нейт.

За ясенем был розарий: двадцать кустов, посаженных дядей Нейтом в год смерти их дочки. Тётя Джесси любила эти розы. Она могла часами любоваться ими из окна спальни, и тем летом мы с ней частенько прогуливались среди роз, считая распустившиеся бутоны.

Когда в ноябре ударили первые заморозки, тётя Джесси встревожилась и посмотрела в окно на горстку оставшихся цветков, жёстких и поблекших от холода.

– Они все скоро умрут, – сказала она.

От её слов по моей спине пробежала дрожь.

После этого каждый год весной, когда распускался первый бутон, она не находила себе места от восторга и каждый год с приходом зимы погружалась в уныние, как будто не верила или не помнила, что весна придёт снова.

Через несколько лет после того как дядя Нейт посадил розы, мы всей семьёй были в субботу в магазине в Чоктоне. У каждого из нас, детей, было по доллару. Мои браться пожирали глазами конфеты, Мэй и Гретхен стояли перед витриной с косметикой, а мы с Бонни бродили по магазину, не зная, что выбрать. Как вдруг я увидела её. Она была прекрасна: красная пластмассовая роза на жёсткой зелёной ножке. Я купила её и хранила в своём шкафу до октября, когда спрятала её среди кустов роз во дворе, привязав к ветке.

Когда тётя Джесси начинала сетовать по поводу заморозков и погибающих бутонов, я каждое утро говорила:

– Осталось ещё несколько, – и, наконец, – осталась ещё одна.

На тётю Джесси это не произвело впечатления.

– Скоро погибнет и она, – услышала я в ответ.

В конце ноября у нас уже было два снегопада, и она больше не могла не замечать единственную розу в нашем розарии. Во время одной из наших прогулок она направилась к кустам.

– Хочу взглянуть на эту розу, – сказала она.

Я пыталась отговорить её, попыталась увести её в другое место, но она была непреклонна. Тётя Джесси протянула через куст руку и коснулась моей пластмассовой розы.

– Что это? – спросила она, выдёргивая её. – Что это такое?..

Она вытащила из куста мою розу. Никогда не забуду выражение её лица: разочарование, гадливость. Она с отвращением швырнула пластмассовый цветок на землю.

– Она искусственная! И кто только способен на такую подлость?

Моё собственное лицо, должно быть, выдало меня с головой.

– Ты? – сказала она. – Это ты сделала? Да как ты могла?

Сгорая со стыда, я бросилась в сарай.

Потом она извинилась, сказала, что понимает, что я не хотела делать ей больно. Просто я подумала, что ей понравится. Она сама не знала, почему так болезненно отреагировала.

– Мне так хотелось, чтобы эта роза была живой, – сказала она.

Вскоре после этого тётя Джесси вернула красную пластмассовую розу на место, и с тех пор та «цвела» круглый год. Со временем она поблёкла от непогоды, став почти белой, но её не трогали. Когда тётя Джесси умерла, дядя Нейт купил вторую искусственную розу и добавил её к первой.

Однажды, вскоре после приезда Джейка, я обошла дом и увидела дядю Нейта. Он сидел на крыльце. Я слышала, как он сказал:

– Чей же ты, малыш, мой сладенький? Где твоя мама? Неужели никто не заботится о тебе, мой хороший?

Он разговаривал с черепахой, лежавшей посреди крыльца.

– Это черепаха, дядя Нейт, – сказала я.

Он наклонился и осмотрел черепаху.

– Я это понял, – сказал он. – А где вторая?

– Какая вторая?

– Не придуривайся, – сказал дядя Нейт. – Эта черепаха – одинокая. То есть черепах. Ему нужна пара. Скажи Джейку, что я так сказал.

Два дня спустя Поук куда-то пропал. Бен был в ужасе.

– Ящик пустой! Кто-то украл Поука! – Он заглядывал под кусты, под деревья, под крыльцо, как будто Поук мог внезапно выпорхнуть из коробки. Я залезла под крыльцо, уговаривая Бена не глупить и выползти наружу. Но тут по доскам над нами постучал дядя Нейт.

– Что вы там ищете?

Я вылезла из-под крыльца.

– Мы ищем Поука. Бен думает, что он мог туда забраться…

– Ну, вы даёте! Никакой черепахи там нет.

Бен вылез из-под крыльца и принялся стряхивать с рубашки комья грязи.

– Откуда ты знаешь? Он мог спрятаться…

– Послушай, головастик, – сказал дядя Нейт. – Никуда он не прячется. В эту самую минуту он спускается к ручью в поисках…

– В поисках чего? – спросил Бен.

Дядя Нейт ударил палкой по крыльцу.

– В поисках своей милашки, вот что!

Бен заставил меня пойти с ним к ручью, чтобы посмотреть, найдём мы там Поука или нет. Мы обыскали весь берег, но так и не нашли.

– Откуда дядя Нейт знает, что Поук здесь? – спросил Бен.

– Может быть, это он отнёс его сюда.

На обратном пути к дому я обнаружила сверчка. Я принесла его и посадила на дерево за окном моей спальни. Я не заметила того сверчка, которого посадил туда Джейк, но решила, что он где-то рядом, потому что слышала каждую ночь его стрёкот.

– Бонни? Зинни? Это ты, Зинни? Ты видела дядю Нейта? – крикнула мама из окна второго этажа.

– Видела какое-то время назад на крыльце.

– Иди посмотри, что он там делает, хорошо?

Но дяди Нейта не было ни на крыльце, ни в сарае. Папа был в поле, пропалывал участок с будущими помидорами.

– Ты не видел дядю Нейта? – спросила я.

– Не скажу, что недавно. – Он выпрямился и огляделся по сторонам. – Погоди минутку… Вон он идёт…

Поднявшись на холм, дядя Нейт держал в руке палку и махал ею нашей невидимой тёте Джесси.

– Подожди, подожди меня!

– Сходи присмотри за ним, хорошо? – попросил папа. – Проследи, чтобы он не навредил себе.

Дядя Нейт сбежал вниз по склону холма, обогнул сарай, прошёлся по дорожкам мимо наших грядок и вокруг дома, дважды обошёл ясень. Мы с Беном догнали его, когда он собрался выйти на дорогу.

– Эй! – крикнул он. – Помогите мне поймать её!

Мы побежали следом за ним по подъездной дорожке. У дяди Нейта была забавная, вихляющая походка, что, однако, не мешало ему бегать довольно быстро. Он свернул в сторону и юркнул в кусты, но вскоре запутался и застрял.

– Чёртовы ветки! – кричал он, лупя палкой по кусту. – Она снова улетела!

– Ты её видел? – шепнула я Бену.

Он кивнул. Глаза у него были как два блюдца.

– Да, видел. А ты?

Я не видела. Почему же я не смогла её увидеть?

На обратном пути к дому позади нас по гравийной дороге прохрустел шинами грузовик. Мы отошли в сторонку. Догнав нас, Джейк остановился.

– Привет! Садитесь, я подвезу вас до дома, – предложил он.

– Спасибочки, – сказал дядя Нейт. – У меня дела.

– Зинни? Бен? – предложил Джейк.

– Мы присматриваем за ним, – сообщила я, наблюдая за тем, как мой дядя перешёл через дорогу и направился к ясеню.

Джейк заглушил мотор.

– Я принес тебе кое-что, Зинни.

– Зачем?

– Потому что мне так нравится. – Он сунул мне маленький пакетик из коричневой бумаги.

Дядя Нейт снова побежал куда-то.

– Я должна догнать его.

– Зинни! – окликнул меня Джейк. – Не забудь открыть его. Надеюсь, тебе понравится. – Подъехав к дому, он развернулся и уехал той же дорогой, которой приехал.

– Принеси и мне что-нибудь в следующий раз! – крикнул ему вслед Бен.

– Зинни! – позвала Мэй от входной двери. – Это был Джейк?

В пакетике, который дал мне Джейк, было четыре гладких белых «счастливых» камешка. Я сунула один в карман, а остальные три спрятала наверху, в моём шкафу. Крышечки от бутылок, сверчок, черепаха и «счастливые» камешки. На первый взгляд такие невинные подарки, и такими они и были, но одновременно последние из невинных подарков.

На следующий день Джейк принёс мне щенка бигля. Перед таким подарком устоять трудно.

– Ну, как, нравится? – спросил он.

Я погладила щенка по спинке.

– Конечно, нравится. – Я вернула его Джейку. – Но я не могу его взять.

– Что? Конечно, можешь. Он твой.

– Но почему? Почему мне? Почему не кому-то ещё?

Джейк посмотрел себе под ноги.

– Я знаю, что я старше тебя, Зинни…

– На целых три года старше, – сказала я.

– Знаю, но… я просто хочу, чтобы он у тебя был, вот и всё. – Он сунул руки в карманы. – Ты крепкий орешек, Зинни Тейлор.

С этими словами он спрыгнул с крыльца и зашагал к своему грузовику.

– Забери обратно! – крикнула я.

Я не уверена, что я имела в виду – то ли щенка, то ли его слова о том, что я крепкий орешек. Возможно, и то, и другое. Можно подумать, этим щенком он меня убедил! Ничуточки не убедил. Так я ему и поверила, что он влюблён в меня, а не в Мэй. Томми Салями приносил мне подарки долго, очень долго. И другие парни тоже. Парням нет доверия, решила я, пусть они хоть сто раз милы с вами, сколько бы подарков они ни сунули вам в руки, что бы ни говорили. Можно сказать, у меня имелось твёрдое мнение относительно Джейка Буна и его намерений.

Мэй была в ярости. Хоть накидывай на неё смирительную рубашку.

– Зачем он подарил тебе эту собаку? Что у тебя на уме, Зинни? Или нет, скорее, ты выжила из ума! У тебя нет ни капли здравого смысла, Зинни. У тебя мозги с орех!

Она сдёрнула с комода все свои ленты и швырнула их на пол. Она явно решила довести себя до белого каления.

– Не понимаю, из-за чего так психовать, – сказала я. – Я не просила Джейка приносить мне эти вещи…

Мэй принялась собирать свои ленты.

– Разве кто-то говорил что-нибудь о Джейке?

– Ты сама, разве не так?

– Неправда. – Она снова швырнула ленты на пол и безумным взглядом обвела комнату. Я испугалась, что сейчас она окончательно съедет с катушек. – Посмотри на свою кровать, ты только посмотри! Ты что, не можешь заправить свою постель по-человечески?

За ужином все только и делали, что обсуждали щенка, который свернулся калачиком на старом одеяле в углу кухни. Все по очереди вскакивали и подбегали к нему, чтобы посмотреть, всё ли с ним в порядке. У нас не было собаки вот уже два года, с тех пор как нашего последнего пёсика переехал какой-то грузовик. Папа сказал, что не против иметь собаку, но он хочет знать, кто будет о ней заботиться. Бен, Уилл, Сэм, Гретхен и Бонни уверяли, что они будут.

– А ты, Зинни? – спросил он. – Насколько я понимаю, эта собака твоя.

– Не понимаю, зачем нам собака. Она будет всё в доме грызть. Будет хватать мои вещи. Вот увидите, так оно и будет, – заявила Мэй.

– Хорошо, – сказала я. – Я верну ему щенка.

– Нет, нет, нет! – хором завопили мои братья. Они не хотели даже слышать об этом. Они лезли из кожи вон, наперебой обещая заботиться о нём.

Той ночью, после того как мои сёстры уснули, я спустилась в кухню и вытащила щенка из его одинокого уголка. Я взяла его к себе в постель, положила рядом, гладила его, пока он не уснул, и придумала ему кличку: Бинго. Эта кличка напомнила мне о том, как, наклоняясь, чтобы поднять с земли свои чудесные находки, тётя Джесси всякий раз говорила:

– Бинго!

Два дня спустя, оказавшись в магазинчике миссис Флинт, я поинтересовалась, есть ли у неё специальные предложения.

– Это что ещё за «специальные предложения»? – проворчала она.

– Ну, специальные цены – или бесплатная пачка печенья.

– Ну ты сказанула! – воскликнула она. – Бесплатная пачка печенья, это же надо! Я пытаюсь зарабатывать на жизнь… кстати, ты кто?

– Я – Зинни.

– Я пытаюсь зарабатывать на жизнь, Зинни. Бесплатная пачка печенья! Что дальше?

Выходя из магазина, я увидела на доске объявлений записку:

Когда я вернулась домой, щенок спал на одеяле на кухне.

– Гоблер! – позвала я. – Гоблер…

Его уши тотчас встали торчком, глаза открылись, и он подбежал ко мне.

К середине мая дни сделались длиннее, но у меня стало меньше времени, чтобы работать над моей тропой. Ходить туда после школы было всё труднее: расчищенная часть тропы была длиной почти две мили, и когда я добиралась до того места, где остановилась в последний раз, уже была пора возвращаться на ужин. Я не могла дождаться того дня, когда через три недели учебный год закончится и я смогу по-настоящему заняться тропой. Я уже начинала потихоньку сходить с ума. Мне казалось, что я никогда не закончу свои труды и буду обречена на неудачу.

Помидорная рассада окрепла и укоренились в поле и на наших грядках. А чтобы она лучше росла, я присыпала свою возле корней раздавленной яичной скорлупой. Именно так поступала тётя Джесси, чтобы отгонять от растений слизняков и улиток. Когда же появилась тля, я сварила секретный настой тёти Джесси: пюре из бархатцев, сигарет (за сараем, куда дядя Нейт тайком выходил покурить, всегда можно было найти несколько окурков) и луковой шелухи. Получившееся вонючее варево я разбрызгала на рассаду.

Я дважды видела Поука возле ручья, и он был не один. Он нашёл себе пару, и они вдвоём часто грелись на солнышке на старом бревне. Однажды мы с Беном увидели там дядю Нейта, он копал червей.

– Собрался на рыбалку? – спросил его Бен.

– Может быть.

Позже мы увидели Поука и его «милашку» на бревне, где они лакомились кучкой свежих червей.

Папа однажды сказал мне, что, когда Мэй была маленькой, кто-то подарил ей черепаху. Через несколько недель черепаха ей надоела, и тогда о ней стала заботиться тётя Джесси, кормить её малиной и червяками. Когда дело шло к зиме и черепаха перестала есть, тётя Джесси положила её в коробку и засунула в свой шкаф, а по весне снова вытащила её оттуда.

– Она была жива? – спросила я.

– Конечно, жива. Жива и всё время порывалась уползти.

– И что с ней стало?

– Тётя Джесси решила, что черепахе одиноко, и отнесла её к ручью.

– Она навещала её? – спросила я.

– Почти каждый день. Приносила ей малину и червей.

Сверчок обосновался на дереве за окном моей спальни и почти каждую ночь сообщал мне температуру. А щенок… в общем, щенка не стало.

На следующий день после того, как я увидела бумажку на доске объявлений в магазине миссис Флинт, мы с Бинго пошли гулять. К тому времени, когда мы добрались до Бибэнкса, он был весь в колючках и листьях, лапы покрывал слой грязи, а нос распух от укуса пчелы. Увидев грузовик Джейка возле магазина миссис Флинт, я свернула через поле, перешла через ручей и вернулась на дорогу. К этому времени я уже несла Бинго на руках. Бедняга устал, и на него было жалко смотреть. Он тотчас уснул. Пройдя мимо методистской церкви, мы с ним зашагали по Морли-роуд.

Я бывала на ферме Хиддлов так много раз, когда там жила Сэл, что дошла бы до неё с завязанными глазами. Но новых арендаторов, Батлеров, я видела только раз. Билл Батлер работал с моим отцом в аэропорту нашего округа. Это был хороший человек, и большинству людей он и его жена очень нравились, но его мать – старая миссис Батлер – определённо была с большим приветом.

Старая миссис Батлер думала, что ей шесть лет. Она носила голубые ленточки в волосах и крошечную жёлтую шляпку от загара, которая была ей мала и сидела у неё на макушке, как смятый носовой платок. Пряди волос свисали ей на спину словно серые крысиные хвостики. Мы с папой однажды нашли её в грязной яме за заправкой, где она во что-то играла, и отвезли её домой. Это был единственный раз, когда я была на бывшей ферме Хиддлов с тех пор, как Сэл уехала.

И вот теперь, пока я шагала по Морли-роуд, мне стало боязно. Я не хотела отдавать щенка. Он так мирно свернулся калачиком у меня на руках, уткнувшись носом в мой рукав. Он был очень похож на Моди Блю, пёсика Сэл. Я села под высоким клёном, чтобы всё хорошенько обдумать.

Что, если это не тот самый, пропавший щенок-бигль? И его кличка вовсе не Гоблер, хотя он отзывался на неё каждый раз, когда я его так звала. В конце концов я решила, что должна выяснить, кто этот щенок – мой Бинго или Гоблер, и зашагала в сторону фермы Хиддлов. И пока шла, всю дорогу ожидала увидеть, как мне навстречу выбежит Сэл.

Старая миссис Батлер сидела на боковой веранде и нанизывала на нитку бобы. Она всё так же была в мятом капоре и с голубыми ленточками в волосах. У её ног лежала взрослая собака породы бигль, которая тотчас вскочила и завыла. Бинго вздрогнул, проснулся и, соскочив с моих рук, неуклюже шлёпнулся на землю возле моих ног. Втянул носом воздух, заскулил в ответ и побежал.

Обе собаки встретились во дворе. Старшая нежно обнюхала Бинго. Тот подпрыгнул и потёрся об неё носом. Старая миссис Батлер хлопнула в ладоши, взвизгнула, схватила метлу и направилась ко мне.

– Кыш, кыш! – зашипела она, размахивая метлой. Но отгоняла она не собак. Её шиканье предназначалось мне. – Ступай прочь!.. Уходи!..

Старая миссис Батлер издала пронзительный смешок. Такого жуткого смеха я не слышала за всю мою жизнь. Не смех, а ржание взбесившейся лошади.

– Гоблер, Гоблер, мой Гоблер! – позвала она.

Бинго бросился на зов и, подскочив к ней, начал ласкаться к её ногам в толстых чулках, скатанных баранками до лодыжек.

Я попыталась объяснить, кто я такая, но она продолжала грозить мне метлой. Тогда я решила, что, может, ей лучше не знать, кто я такая, поэтому я сказала, что слышала, будто они потеряли щенка, и этот щенок пришёл в наш дом. Разве это ложь? Я лишь не упомянула о том, как Бинго появился у нас или кто его принёс.

– Ступай прочь!.. Уходи!..

– Но он точно ваш? – спросила я. – Это та самая собака, которую вы потеряли?

Это был ненужный вопрос. По тому, как Бинго вёл себя, было видно, что он вернулся домой и очень этому рад.

– Потеряли? – сказала старая миссис Батлер. – Живо убирайся отсюда, воровка!

Она погналась за мной, и, когда я выбежала на дорогу, мне в спину донёсся её противный визгливый смех.

Когда я вернулась домой, Бен уже был в истерике.

– Зинни, где Бинго? Ты видела его? Он сбежал!

Если честно, я хотела сказать правду, но мне не хотелось, чтобы Джейк угодил в беду. Если он украл щенка, а похоже, он его украл, я не хотела, чтобы кто-то об этом узнал. Не знаю, пыталась ли я защитить Джейка или спасти от конфуза себя.

– Я водила Бинго на прогулку, – соврала я.

Уилл схватил меня за руку.

– Тогда где он?

– Сорвался с поводка…

Все были вне себя от злости.

– Тогда пойдём искать его! Где он потерялся?

Они организовали целую поисковую группу и заставили меня показать им, где я потеряла Бинго.

Я провела их по дороге и свернула в противоположном направлении от пути, по которому я шла с Бинго. Когда мы прошли около сотни ярдов, я остановилась.

– Он бросился в лесную чащу… я там уже искала. Обыскала всё…

Как же неприятно было лгать! Я ненавидела ложь. Но ещё больше, чем ложь, я начала ненавидеть Джейка за то, что он принёс ворованного щенка. Мы там всё обшарили, но, разумеется, никаких следов Бинго не нашли и вернулись домой печальными и разочарованными.

Мне не терпелось вернуться на тропу, но в доме воцарился хаос. На протяжении всего ужина Бонни, Гретхен, Уилл, Сэм и Бен причитали и скулили и едва не свели меня с ума своими стенаниями о бедном пропавшем Бинго.

– Зинни, – сказал папа, – я почти не слышал от тебя слов о том, как это случилось. В конце концов, это была твоя собака. По тебе не скажешь, что ты сильно расстроена.

– Он тебе не нравился, Зинни? – спросил Бен.

– Конечно, нравился. Конечно, я расстроена.

И я попыталась показать им, как я расстроена. Я хмурилась, шмыгала носом, стараясь выглядеть такой же несчастной, как полудохлый мул. Я не сомневалась: если я буду и дальше врать, в меня точно попадёт молния. Я хотела сказать правду, но не смогла себя заставить.

– Быстро выкладывай, как было дело! – сказал дядя Нейт. – А потом иди и найди собаку, чёрт побери! Хватит тянуть резину!

Папа предложил мне вывесить в магазине миссис Флинт объявление о пропаже собаки, а Бонни сказала:

– Может, стоит позвонить Джейку?..

– Зачем? – спросила я, чувствуя, как сердце стучит в груди.

– Он наверняка поможет, – сказала Бонни. – Я знаю, что он…

– Пожалуйста, пока ничего не говорите Джейку, хорошо? – сказала я.

– А почему нет?

– Скорее всего, – ответила мама, – Зинни не хочет, чтобы он знал, что она потеряла его подарок. Верно я говорю, Зинни?

– Верно, – согласилась я. – Именно так.

Я была готова заползти под крыльцо и остаться там этак на годик-другой.

Весь вечер меня забрасывали вопросами. Я уже составила объявление? Мне нужна помощь? В самый разгар этой кутерьмы Бонни сказала:

– Погодите минутку! Если Зинни разместит это объявление в магазине миссис Флинт, то Джейк увидит его, потому что он там работает, а Зинни не хочет, чтобы Джейк узнал…

Я была готова расцеловать её. Вместо этого мне пришлось делать вид, что это и впрямь неразрешимая проблема.

– И что мне делать? – вскричала я. – Я не могу разместить объявление у миссис Флинт… чёрт, чёрт, чёрт.

У меня словно гора свалилась с плеч. Зато теперь мне почему-то стало легко притворяться в обратном. Зинния Тейлор – профессиональная лгунья.

Увы, моё облегчение было недолгим. Все вскоре пришли к выводу, что я обязана рассказать Джейку. Да-да, обязана, и никаких отговорок. Он поймёт, сказали они. Гретхен была тверда в этом мнении.

– Решено. Ты вешаешь завтра объявление, а затем говоришь Джейку. Он наверняка поможет нам найти Бинго.

Я приняла быстрое решение. Я составлю объявление и сделаю вид, что отнесу его миссис Флинт.

– Вот, – сказала я, набросав текст объявления. – Как вам это?

– Ты забыла указать номер нашего телефона, – сказала Гретхен. – И адрес. Давай, я допишу.

Она села за компьютер и провела за ним около часа, придумывая текст, который, на мой взгляд, слишком бросался в глаза.

– Вот! – она сказала. – Теперь гораздо лучше!

На следующий день была суббота, и после завтрака я выскользнула из дома.

– Я иду к миссис Флинт, чтобы повесить объявление, – бросила я через плечо.

– Зинни! Погоди! – крикнула Бонни. – Мама просила купить молока. Она дала мне деньги…

– Хорошо, я куплю.

– Я пойду с тобой, – сказала она.

Я чуть не задохнулась.

– Я могу сделать это сама, Бонни.

– Конечно, можешь, Зинни. Не будь дурочкой. Я просто хочу прогуляться, вот и всё.

Мои мысли скакали галопом, а Бонни трещала без умолку:

– Может, Бинго уже взял след и скоро вернётся домой. Собаки умеют это делать. Я слышала об одной семье. Они отдали свою собаку, а сами переехали на другой конец страны, за две тысячи миль, и угадай, что сделала эта собака?

Я легко могла предположить, что сделала эта собака, но у меня не было настроения играть в угадайку.

– Эта собака прошла по следу своих хозяев через всю страну. Две тысячи миль! Нет, ты только представь себе! Как ты думаешь, Зинни, как ей это удалось? Могу поспорить, что на машине был какой-то их запах, и собака его учуяла. По крайней мере, Бинго не нужно так долго идти по следу. Может, он уже нашёл дорогу и теперь идёт домой, как ты думаешь, Зинни?

Не заметив возле магазина миссис Флинт грузовика Джейка, я с облегчением вздохнула. Уфф.

– Бонни, ты купи молоко, а я повешу объявление. Я быстро, – сказала я.

– Ты которая? – спросила миссис Флинт у Бонни.

– Я – Бонни. А это Зинни. Она повесит на вашей доске наше объявление. Вы не против? За это нужно платить?

– Нет. Это совершенно бесплатная услуга, – ответила миссис Флинт.

Я кнопкой прикрепила объявление к доске, чтобы оно было частично скрыто другим.

– А знаете, почему мы вешаем объявление? – спросила Бонни у миссис Флинт. – Зинни очень расстроена. Она потеряла свою собачку.

Я чуть не задушила её.

– Какая жалость, – сочувственно произнесла миссис Флинт.

– Это такой маленький щенок-бигль, и его зовут Бинго…

– Бигль? Господи, такое впечатление, что все только и делают, что теряют своих биглей.

Я схватила Бонни за руку.

– Бонни, довольно…

– Ну ладно! Я иду. Тебе не нужно щипать меня. Хочу взглянуть на объявление. Зинни! Там его никто не увидит!

Она сняла его и повесила в самом центре доски.

– Вот. Намного лучше!

– До свидания! – сказала миссис Флинт. – Надеюсь, твой щенок отыщется.

Мы проходили мимо школы, когда мимо нас проехал Билл Батлер. Он посигналил и помахал нам рукой. Я обернулась и увидела, как он остановился перед магазином миссис Флинт. Пожалуйста, взмолилась я, пусть он не увидит это объявление!

– Бонни! Я кое-что забыла. Иди вперёд. Я догоню тебя.

Я рванула обратно к магазину и подбежала к доске объявлений.

Билл Батлер стоял у прилавка и разговаривал с миссис Флинт. Когда я вошла, он обернулся.

– Привет… ты которая из них?

– Я – Зинни, – пробормотала я, срывая с доски объявление.

– Забираешь своё объявление? – спросила миссис Флинт.

– Да, – сказал я. – Мы нашли то, что искали.

– Уже? – удивилась миссис Флинт. – Как же вам повезло! Насколько я понимаю, ты уже нашёл своего бигля, Билл? – спросила она. – Тейлоры тоже потерял бигля, верно, Зинни?

Я притворилась, будто не услышала её, и направился к двери, когда в магазин вошла Бонни.

– Я чуть не забыла! Маме нужно масло, – сообщила она.

Бонни отправилась на поиски масла. Я прилепила объявление обратно на доску. Пожалуйста, молилась я, пожалуйста, пусть миссис Флинт или Билл Батлер ничего не скажут Бонни про «найденного щенка». По крайней мере, эта моя молитва была услышана, потому что, когда Бонни подошла к прилавку, миссис Флинт грузила Билла Батлера жалобами о своём желчном пузыре. Она прервалась только один раз, когда Бонни направилась к выходу.

– Пока, Бонни, я очень рада за тебя…

– Я тоже, – сказал Билл.

– Почему они были за меня рады? – спросила Бонни, как только мы вышли за дверь.

– Должно быть, перепутали тебя с кем-то.

– Или узнали, что я победила в конкурсе орфографии? – предположила Бонни.

– Наверное…

– Как ты думаешь, откуда они узнали? Кто им мог сказать?

После этого я её не слушала. Всю дорогу домой я думала лишь об одном: про объявление, оставшееся висеть на доске. Что, если миссис Флинт заметит его? Она ведь видела, как я его сняла, слышала, как я сказала ей, что мы нашли щенка. А если Билл Батлер увидел его? А если его увидит Джейк?

Я была слишком несчастна, чтобы думать об этом дальше, и поэтому отправилась на тропу. В течение восьми часов я с остервенением дёргала сорняки и скоблила камни. Я ныряла в заросли крапивы и терновника, рылась в земле, как бешеный барсук. На меня дважды пролился дождь, вымочив меня до нитки, но я упрямо продолжала двигаться вперёд.

Я нашла семейку грибов и слопала их, надеясь, что они ядовитые и что моё наказание будет быстрым и безжалостным. У меня тотчас закружится голова, меня начнёт бить дрожь, затем меня вырвет, и я упаду замертво прямо на тропе. Моя семья отправится на мои поиски. Они найдут меня здесь, на моей тропе, и им станет жутко. Они подумают, что меня убили. Они спустятся с холма, неся моё бездыханное тело, обмоют меня, купят белое платье, опустят в обитый изнутри шёлком гроб и обложат красными цинниями. Я очень надеялась, что меня не положат в вынутый из комода ящик.

Затем в церкви состоится трогательная заупокойная служба, после которой меня отвезут на кладбище. Джейк будет громко рыдать. «Это всё из-за меня, – скажет он. – Это всё моя вина». Затем он признается всем, что это он украл Бинго, и сообщит, как я его защитила. И все скажут: «Зинни самое благородное создание на всей земле!»

Грибы, однако, оказались довольно вкусными и вполне съедобными, и я не умерла. Я решила, что мне придётся вернуться к миссис Флинт и снять объявление.

Слишком поздно, слишком поздно.

Я заковыляла назад по тропе и только зашла за поворот, откуда был виден наш дом, как сразу заметила, что от него отъехал грузовик Джейка. Я повалилась в траву. Пожалуйста, Господи, покончи со мной сейчас, молила я, и чем быстрее, тем лучше.

– Зинни, Зинни! – позвала Бонни. – Угадай, кто был здесь, угадай, что он принёс?

– Только не говори мне, что…

– Джейк! Да! Джейк был здесь, и угадай, что он принёс? Он принёс Бинго! Я знала, что он нам поможет. Джейк увидел объявление в магазине и отправился на его поиски, и, ты только подумай, нашёл его! Разве это не чудо? Бинго просто брёл по дороге. Нет, ты только представь себе! Держу пари, что он вынюхивал дорогу домой, тебе не кажется? Зинни? В чём дело? Разве ты не рада?

– Зинни, угадай, в чём дело? Ты опоздаешь в школу. Поспеши.

Я же двигалась, как робот в замедленной съёмке, дожидаясь, пока все остальные уйдут в школу, а мама пойдёт относить завтрак дяде Нейту. Тогда я собрала свои учебники, взяла Бинго и отправилась в путь. Да, я опоздаю в школу, но разберусь с этим позже.

Я остановилась возле магазина миссис Флинт и привязала Бинго снаружи. Миссис Флинт удивилась, увидев меня.

– У тебя разве нет уроков? – спросила она.

– Я немного опоздала, – соврала я, отрывая своё объявление от доски.

– Мне казалось, ты уже сняла своё объявление.

– Их было два. Я забыла вот это.

– Самое смешное, что здесь только что был мистер Батлер. Он снова потерял своего бигля! Погляди, он повесил ещё одно объявление.

Конечно же, в верхней части доски красовалось знакомое объявление:

Как только миссис Флинт отвернулась, я сорвала и это объявление.

На ферме Хиддлов, размахивая метлой, меня снова встретила миссис Батлер. Бинго-Гоблер взвыл. Бигль-мамаша ответила громким лаем и бросилась нам навстречу. Затем к собачьим радостям добавилось страшное кудахтанье старой миссис Батлер и вопль:

– Гоблер, Гоблер, Гоблер!

Уронив Бинго, я помчалась прочь, только пятки сверкали. Когда я пролетала мимо средней школы, в которой учились Мэй, Гретхен и Джейк, от меня шёл пар. Я остановилась, вырвала из учебника по естествознанию лист и кое-что написала на нём. Войдя внутрь, я передала его секретарше.

– Ты, судя по всему, Тейлор, – сказала она. – Которая из них?

– Бонни, – соврала я. – Не могли бы вы передать это лично Джейку Буну? Это очень важно. Это от его мамы.

Сказав это, я стремглав помчалась в свою школу, в квартале от этой. Я очень надеялась, что секретарша не прочитает записку. Вот что я написала:

И подписала эти слова инициалами «ЗТ». Пусть Джейк точно знает, с кем он имеет дело.

Ещё не заходя в дом, я услышала музыку. Это были безумные ритмы буги-вуги. Я не слышала их с тех пор, как умерла тётя Джесси. Они с дядей Нейтом ставили на проигрыватель свою любимую пластинку в стиле буги-вуги в особых случаях: в годовщину свадьбы, в дни рождения. Они танцевали под эту музыку как сумасшедшие – крутились и вертелись волчком, дёргались и раскачивались. Это было так не похоже на их обычное тихое, сдержанное поведение.

Тётя Джесси смеялась, откинув назад голову. Её рыжие волосы взлетали и опадали, жирок на руках подрагивал. Танцуя, дядя Нейт делал серьёзное лицо, как будто участвовал в конкурсе и боялся облажаться, но когда пластинка заканчивалась, хлопал себя по коленям и смеялся. Да что там! Хохотал до слёз.

Они обожали эту пластинку в стиле буги-вуги. Они даже повторяли друг другу строчку из песни «Буги-вуги юного горниста»[2]. Выходя из дома, дядя Нейт, обычно говорил: «Тутл-и-а-да!» А тётя Джесси отвечала: «Пусть рота вскочит! Хватит дурака валять. Тутл-и-а-да! Пусть рота вскочит!»

Войдя в дом, я поймала себя на мысли о том, что последнее время не слышала, чтобы дядя Нейт говорил: «Тутл-и-а-да!» При звуках буги-вуги мне стало так горько, что я чуть не разрыдалась.

Я прошла через кухню в коридор, а из него в комнату дяди Нейта. Там во всю мощь орал проигрыватель. Дверь была слегка приоткрыта. Дядя Нейт, как безумный, танцевал с невидимой партнёршей.

В течение недели Джейк как в воду канул. Мэй спросила у меня, не сказал ли я ему что-то такое, из-за чего он мог разозлиться, потому что он игнорировал её в школе.

– Он даже не смотрит в мою сторону, – сказала она. – Что ты сделала, Зинни?

– Ничего особенного, – ответила я.

Все остальные были убиты горем из-за того, что Бинго снова пропал.

Мы несколько раз отправлялись на его поиски, и меня заставили повесить в магазине миссис Флинт ещё одно объявление – впрочем, я быстро сняла его. Билл Батлер однажды остановил меня, когда я шла в школу, и сказал, что его щенок вернулся, но он слышал, что наш снова пропал. Судя по его голосу, он искренне нам сочувствовал. Он даже сказал, что с радостью отдал бы нам своего щенка, но его мать слишком к нему привязана.

Бонни продолжала настаивать, что Бинго в данный момент ищет дорогу домой, и каждое утро и вечер выходила во двор и звала его.

Однажды в субботу я пошла расчищать тот участок тропы, где она скрывается в ближайшей к нам части леса. Он отмечен на одной из карт как Девичья Аллея и представляет собой просеку. Впереди был настоящий туннель из буков. Над головой высился полог из веток и листьев, а внизу гладкие серо-голубые стволы напоминали двойной ряд уходящих в глубь леса колонн. Вокруг царила жутковатая тишина. Место было прохладное и тёмное, как разверстая волчья пасть.

Впервые увидев на карте слова «Девичья Аллея», я представила себе молодую женщину во всём белом, шагающую лёгкой походкой по залитой солнцем аллее. Теперь же, когда моему взору предстал этот тёмный туннель, я вообразила совершенно иную картину: растрёпанную девушку в рваной одежде, которую тащат на заклание к жертвенному алтарю. Я как наяву видела, как она отбивается и кричит, а в дальнем конце туннеля мелькают челюсти чёрного зверя, с которых капает слюна.

Опустившись на четвереньки, я принялась соскребать с камней землю, пытаясь избавить свой разум от этой кошмарной картины.

– Пусть рота вскочит, – запела я в такт ритму буги-вуги. – Тутл-и-а-да!

Мне показалось, что услышала какой-то свист. Нет, вокруг тихо.

– Тутл-и-а-да!

Вновь услышав приглушённый свист, я застыла, как вкопанная.

Свист раздёвался всё ближе и ближе. Я быстро юркнула за ствол бука и крепко прижалась к нему. Вскоре свист прекратился, но зато последовал другой звук – постукивание по земле, как будто кто-то размахивал палкой.

Наверно, это дядя Нейт, подумала я, ищет здесь тётю Джесси. Или же у него здесь с кем-то назначена встреча. Что, если здесь, в горах, у него действительно есть возлюбленная. Эта мысль была мне ненавистна. Не нужно ему никаких возлюбленных!

Я уже было направилась туда, откуда доносился стук палки, как у входа в лес появилась какая-то высокая фигура. Поскольку солнце светило мне в глаза, я видела лишь тёмный силуэт с длинной кривой палкой в руке. Это был точно не дядя Нейт. Я развернулась и дала стрекача. Я продиралась сквозь заросли ежевики, царапая кожу и цепляясь за ветки.

– Зинни, Зинни! Подожди!

Я продолжала бежать. Я узнала голос и не хотела видеть его владельца.

– Зинни!.. – он подскочил ко мне сзади и схватил меня за руку.

– Отпусти меня, Джейк Бун, или я…

– Вышибешь мне мозги?

Он был серьёзен, как утопленник.

Я высвободила руку.

– Что ты здесь делаешь? Как ты узнал, где я?

– Чёрт тебя побери, Зинни, эта чёртова тропа ведёт прямо к тебе…

– Но ведь это моя тропа. Сойди с неё.

Джейк посмотрел на свои ноги. Мы стояли на пятачке земли среди опавших листьев и сорняков, на изрядном расстоянии от расчищенной части тропы.

– С этой? – он сказал. – По мне это вообще не похоже на тропу…

– Ты знаешь, что я имею в виду. Убирайся отсюда. Это моя…

– Ты хочешь сказать, что это всё твоё? Твоё, Зинни Тейлор?

– Уходи.

Он покраснел, взмахнул палкой и пнул ногой охапку листьев.

– Зинни, прости меня за собаку. Мне стыдно…

– Ещё бы! Украсть невинного щенка у старой леди…

– Вообще-то я его не крал. Он сам увязался за мной – во всяком случае, в тот первый раз. Я привёз туда заказ, а когда поехал обратно, он побежал следом за моим грузовиком. Я остановился и поднял его, и – я не знаю… Я просто хотел, чтобы он стал твоим.

Я неподвижно застыла, не давая пару выйти из моих ушей.

– А во второй раз?

Джейк уставился в землю.

– Увидел твоё объявление, вернулся и забросил его в грузовик. Я ничего не мог с собой поделать.

– А по-моему, мог, – возразила я. – Разве кто-то приставил нож к твоему горлу и сказал: «Возьми эту собаку или я тебя зарежу?».

С этими словами я зашагала тем же путём, каким пришла сюда.

– Честное слово, с тобой ангельское терпение лопнет даже у пастора, Зинни. – Он снова взял меня за руку. – Разве тебя раньше никто никогда не любил?

– Отпусти… конечно, меня любили… я всё время кому-то нравлюсь… часто-часто… – Я была озадачена. Что он имел в виду под словом «раньше»?

– Назови хоть одно имя…

– Ты с ума сошёл? У меня есть друзья…

– Не так. Я имею в виду, был кто-то влюблён в тебя?

О да, хотела сказать я. Томми Салями, Джерри Эббот и Микки Торк – все эти лживые, фальшивые мальчишки. Не знаю, что на меня нашло. Свободной рукой я толкнула его в грудь и обозвала безмозглым червяком. Ничего более умного в тот момент мне в голову не пришло.

Похоже, я застала его врасплох. Он опустил руку в карман, вытащил маленькую коробочку, сунул её мне в руку и убежал. Я бросила эту штуку ему вслед.

– Мне она не нужна. Забери её!..

Джейк зашагал по лесу, пока не дошёл до поляны, где свернул на тропинку, ведущую к нашей ферме.

Я сыпала ему вслед всеми мыслимыми проклятиями и даже новыми, которые сама придумала. А потом пошла искать коробочку. Было бы обидно хотя бы одним глазком не взглянуть на то, что в ней было.

Не успела я войти в дом, как за мной туда ввалился дядя Нейт – волосы всклокочены, рубашка и брюки в колючках терновника. В одной руке мой дядя держал палку, в другой фотоаппарат, которым он энергично размахивал.

– Теперь у меня это есть! – выкрикнул он.

– Что именно? – спросила я.

– Доказательство! – Он осторожно положил фотоаппарат на стол. – Вот здесь, – сказал он, постукивая пальцами по фотоаппарату. – И никуда оно не убежит.

К этому времени вокруг него собрались все остальные.

– Что там? – полюбопытствовал Бен. – Какие доказательства?

– Ты имеешь в виду снимок? – задала вопрос Бонни.

– Конечно, это снимок, – сказала Мэй. – Ты же не думаешь, что он пошёл и засунул туда мешок картошки?

Бен положил руку на плечо дяди Нейта.

– Почему это доказательство, дядя Нейт? Что на твоём снимке?

Дядя Нейт посмотрел на каждого из нас и прошептал:

– Моя Красная Птичка.

Глаза Бена вылезли из орбит:

– Тётя Джесси? Ты её сфотографировал?

Дядя Нейт снова постучал по фотоаппарату.

– Я видел её. У меня есть доказательства.

Я долго искала коробочку, которую бросила в Джейка, и, наконец, обнаружила, что она застряла в кусте малины. Это была маленькая, обтянутая чёрным шёлком коробочка с закруглённым верхом и крошечной золотой петелькой сзади. Держа её перед собой, я приоткрыла крышечку, готовая сразу же захлопнуть её, если внутри окажется что-то противное. Сначала я увидела проблеск белого шёлка. Поскольку там ничего не шевелилось, я приоткрыла коробочку чуть шире.

Из прорези посреди белого шёлка выглядывало кольцо. Круглый красный драгоценный камень между двумя сверкающими прозрачными камешками на тонком золотом колечке. Оно было мне как раз.

Я быстро сунула кольцо обратно в коробочку. Никто никогда не дарил мне ничего подобного. Скажу больше: никто ни разу не дарил мне никаких украшений, кроме дешёвого пластмассового кольца, которое я получила от Томми Салями. Что же замыслил этот Джейк Бун?

Наверно, тогда мне впервые пришло в голову, что с Джейком что-то неладно. Неужели Джейк и впрямь не похож на Томми Салями и всех остальных мальчишек? Мне очень хотелось верить, что это кольцо предназначено мне, что Джейк подарил его мне потому, что я ему нравлюсь. Мне очень, ну очень хотелось в это верить. Но если я ему нравлюсь, то почему? Почему он не предпочёл Мэй?

Внезапно в моей голове всё перепуталось. Что мне теперь делать? Какие чувства я должна испытывать к Джейку? Терпеть не могу, когда у меня в голове каша. Я люблю, когда там всё разложено по полочкам.

Я шагала по тропе до тех пор, пока не пришла к тому месту, где какое-то время назад нашла закопанный под камнем кожаный мешочек. Я сдвинула камень в сторону и положила коробочку с кольцом в ямку. Когда я присыпала её землей, я вновь ощутила это ужасное, леденящее чувство. Было в этом месте что-то странное и пугающее. Но что?

Мне нужно было время, чтобы всё обдумать, но я почему-то начала думать о тёте Джесси.

На следующий день после её похорон я вспомнила про кожаный мешочек с медальоном ДНСВ. Я отправилась в сарай искать его, но так и не нашла. Неужели она снова взяла его или его подобрал кто-то другой?

За ужином на следующий день после похорон я спросила, не видел ли кто часом старый мешочек с «чем-то вроде медали» внутри. Я попыталась обратить всё в шутку, чтобы тому, кто забрал мешочек, было бы легче признаться. Но никто не признался.

– Спроси Нейта, может, он видел, – сказал папа.

– Кстати, где он? – спросил Бен.

– Ушёл в очередной поход, – ответил папа. Они с мамой обменялись взглядами – с тревогой и раздражением.

– Он слишком стар, чтобы ходить туда, – сказала мама.

Папа хмыкнул:

– Попробуй его останови.

Внутренний голос подсказывал мне, что им известно что-то такое, чего я не знала.

Пока дядя Нейт был в походе, я пробралась на их с тётей Джесси половину дома, чтобы быстро осмотреть её.

Было ужасно оказаться там без тёти Джесси. Некоторых её вещей я не увидела. Её пальто больше не висело на задней стороне двери; её тапочки не выглядывали из-под дивана; её корзина с вязаньем больше не стояла рядом с её креслом. А вот большой ящик комода вернулся на место, и мне отчаянно захотелось выдвинуть его. Внезапно у меня возникло чувство: вдруг она прячется в нём, но я так и не осмелилась это сделать.

Последней я проверила ванную комнату. Это был предмет гордости и радости тёти Джесси – новая ванная комната, законченная всего за несколько месяцев до её смерти. Ей всегда хотелось иметь розовую ванную комнату, и, наконец, она её получила. И та действительно была розовой: розовая ванна, розовая раковина, розовый коврик, розовые полотенца, розовая туалетная бумага. Дядя Нейт, когда ему нужно было в уборную, начал наведываться на нашу половину дома.

– Мне тошно от розового цвета, – признался он.

Под раковиной был шкафчик с тремя отделениями, и на одном из них, по просьбе тёти Джесси, был замок. Ума не приложу, что ей понадобилось держать взаперти в ванной, но она заставила дядю Нейта врезать в один из ящичков замок. Я попробовала открыть ящик. Определённо, заперт на замок. Я подумала, что было бы неплохо найти к нему ключ, но тотчас устыдилась. Вместо этого я вытерла раковину и отполировала до блеска краны, как ей нравилось.

Этот медальон явно кто-то прикарманил, и рано или поздно я выясню, кто. Зинния Тейлор Детектив.

Спустя неделю после того, как Джейк дал мне кольцо, из проявки прибыла фотоплёнка дяди Нейта. Когда он открыл пакет со снимками, мы все столпились вокруг, сгорая от нетерпения увидеть его «доказательство». Один за другим он переворачивал фотографии: наши коровы, сарай, ясень, птицы-кардиналы.

– Где же она, эта фотография? – спросил Бен. – Покажи её нам, дядя Нейт.

Дядя Нейт медленно перебирал фотографии.

– Не то, – бормотал он. – Тоже не то.

Далее последовали новые снимки: крыльцо, засаженное помидорами поле, черепаха на берегу ручья. Дядя Нейт перевернул изображение Поука и воскликнул:

– Вот! Вот оно! – Он посмотрел на нас, с волнением, гордостью и, я бы сказала, с вызовом.

– Что именно? – спросил Бен.

– Доказательство, чёрт возьми, доказательство!

Снимок был размыт, как будто был сделан в час утреннего тумана.

– Нейт, – мягко сказала мама. – Это твоя фотография…

– Где доказательства? – спросил Бен.

– Прямо перед твоими глазами, – ответил дядя Нейт.

– Но ведь это ты… – повторила мама.

– Знаю. Я ещё не выжил из ума.

– Но где доказательство? – умолял Бен. – Где тётя Джесси?

Дядя Нейт ухмыльнулся.

– Чёрт возьми, да ведь это она сделала этот снимок!

Посреди молчания, последовавшего за заявлением дяди Нейта, прибыла миссис Бун. Я не видела её много лет и ни за что не узнала бы, не поздоровайся с ней мама, когда она вошла. Миссис Бун, которую я помнила, была пухлой, общительной женщиной с мягкими каштановыми волосами. Новая же версия миссис Бун – или Луанны, как её назвала моя мама, – была хрупким, даже тощим созданием с волосами, похожими на жёсткую солому. Её куриная шея была вытянута вперёд, лицо избороздили морщины. Как будто кто-то вскрыл бывшую миссис Бун и выпустил наружу ту, что пряталась внутри, но там была не маленькая девочка, а маленькая старушка.

Я не могла отвести от неё глаз, пытаясь понять, та это миссис Бун или всё же другая. Но моя мама вела себя так, как будто наша гостья ничуть не изменилась, разве что только казалась расстроенной.

– Садись, Луанна, – сказала мама. – Ты выглядишь измученной.

– Верно, – согласилась миссис Бун, бросив взгляд на нас, детей. Мы всё ещё толпились вокруг дяди Нейта и его фотографий.

– Почему бы вам всем не пойти в другую комнату, чтобы мы с Луанной могли поговорить? – предложила мама.

– Думаю, одной из них стоит остаться, – сказала Луанна. Было странно услышать от неё такое. Мы все посмотрели на неё, ожидая, что она скажет дальше. – Которая из них Зинни? – спросила она.

Гретхен подтолкнула меня вперёд.

– Вот она.

– Наверно, Зинни стоит остаться, – сказала Луанна. – То, что я должна сказать, касается её.

Я подумала, а не выскочить ли мне в дверь и бежать куда глаза глядят, или упасть на пол, притвориться, будто со мной припадок и судороги, или даже потерять сознание. Все застыли на месте, желая узнать, почему Луанна Бун захотела, чтобы я осталась.

– Ступайте, – сказала мама, – займитесь чем-нибудь. Зинни, а ты останься здесь.

Все нехотя поплелись вон из кухни – все, кроме Мэй. Той почему-то вздумалось вымыть посуду.

– Мэй, ты тоже. Выйди.

– Я сначала домою эти тарелки, – сказала она.

– Выйди…

– Ну ладно, уговорила! Если тебе не нужна помощь, тем лучше для меня! – заявила Мэй и вышла, недовольно топая ногами.

Миссис Бун повертела в руках кольцо со связкой ключей и несколько раз откашлялась.

– У тебя новые шторы, – сказала она.

– Им уже три года, – ответила мама.

– А ещё мне нравится твоя новая причёска.

– Спасибо, Луанна. Твоя тоже красивая.

(Что было отнюдь не так. Просто мама проявила вежливость.)

– Так что за причина? Почему ты хотела, чтобы Зинни присутствовала при нашем разговоре?

Миссис Бун не смотрела на меня. Если честно, я струхнула.

– Надеюсь, – сказал она, – я ошибаюсь по этому поводу. Мне это совсем не по душе.

– Что именно, Луанна? О чём ты? Это касается Зинни? – Мама перевела взгляд с миссис Бун на меня. – Зинни, ты знаешь, о чём идёт речь?

– Нет, – ответила я, что было не совсем правдой. Внутренний голос подсказывал мне, что это как-то связано с Джейком. Возможно, миссис Бун узнала про щенка и решила, что это моя вина.

– Луанна?.. Расскажи нам, что тебя беспокоит, – сказала мама.

– Хорошо, расскажу, хотя мне это крайне неприятно. Ты же знаешь, я обычно не делаю таких вещей. Обычно я стараюсь избегать конфликтов. Я не жалуюсь. Я не вмешиваюсь в чужие дела. Но только не в этом случае.

Ну, давай, выкладывай! – едва не выкрикнула я. Скажи, какую ужасную вещь я сделала, и повесь меня на ветке дуба. Покончим с этим поскорее!

– Мой Джейк всё время упоминает Зинни…

При этих её словах я почувствовала, что заливаюсь краской.

– Как мило… разве нет? – сказала мама. – Он когда-нибудь упоминал Мэй?

А-а-а, подумала я. Даже мама подозревает, что его больше интересует Мэй. Я же никому не нужна. Когда она спросила про Мэй, я почувствовала себя оплёванной. Луанна покрутила уголок нашей скатерти.

– Ну, да, упоминает. Может, я их перепутала. Я думала, что Зинни старше. Может, тебе стоит позвать сюда Мэй.

Мама позвала Мэй. Та, похоже, стояла в нескольких дюймах от двери, потому что появилась мгновенно.

– Да? – произнесла она, сияя улыбкой.

Луанна плотно сжала губы и вновь покрутила уголок скатерти. Затем выпрямилась и села неподвижно, как столб. Молча, не издавая ни звука. Секундная стрелка на наших часах беспощадно скользнула к следующей секунде, затем к следующей и так далее. Я испугалась, что у нашей гостьи случился сердечный приступ.

Когда она наконец заговорила снова, я вздрогнула.

– Я сегодня перебирала вещи в комоде. В верхнем ящике, под чулками, я держу коробку с ценными вещами. У меня не так много ценных вещей, всего несколько, которые достались мне от бабушки. Я довольно часто вынимаю эту коробку и смотрю на них. Мне от этого хорошо. Мне нравится прикасаться к ним.

В глубинах моего сознания промелькнула догадка.

– Сегодня, когда я заглянула в эту коробку, я сразу поняла, что в ней чего-то не хватает – обручального кольца бабушки с бриллиантами и рубином. Я спросила мужа, не видел ли он его. Нет, он не видел. Я бы спросила у Джейка, но его всё утро не было дома, и его нет у миссис Флинт. У меня такое предчувствие, что он взял моё кольцо и отдал его Мэй или Зинни. У меня всё.

Я подумала, что ей следовало дождаться Джейка и спросить его про кольцо, но потом решила, что на неё нашло какое-то затмение. От отчаяния она не знала, что ей делать.

Мэй расплакалась. Я встала со стула и шагнула к двери. Я знала, что я в ловушке, чувствовала себя загнанный в угол.

– Зинни? – сказала мама. – Ты куда?..

Я опрометью бросилась вон из дома.

Солнце нещадно палило с высоты, но я продолжала бежать по тропе. Сердце молотом стучало в груди, ноги громко топали по каждому камню – бум-бум-бум! Птицы, похоже, решили, что в такую жару им лучше не летать, и теперь, устроившись на верхушках деревьев, лениво щебетали и чирикали.

Когда я подняла камень, которым было помечено место, где я спрятала кольцо, из травы высунула голову и безмолвно уставилась на меня светло-коричневая ящерка. Наверно, в её глазах я была огромным потным гигантом. Вам может показаться странным, но ящерка как будто пыталась мне что-то сказать. Не успела я сообразить, что именно, как она метнулась под кучку хвои. Кольцо пропало.

Я не знала, что и думать. Я рыла землю всё глубже и глубже, я разгребла вокруг ковёр из сосновых иголок. Я обыскала окружающие деревья и кусты, но так ничего и не нашла. Спускаясь вниз по холму назад, я продолжала видеть перед собой глазки-бусинки той ящерицы, в упор глядевшие на меня.

Я ворвалась в дом через кухонную дверь, готовая признаться во всём. Миссис Бун уже ушла. Мама стояла возле раковины.

– Зинни? Ты выглядишь ужасно. Успокойся. Я не виню тебя за то, что ты убежала. Луанна неправа. Я в шоке от её слов. Представь себе, она подозревает в краже собственного сына! Я сказала ей, что Джейк никогда не пойдёт на такое, но даже если бы он и украл это кольцо, – если бы он это сделал, – ни ты, ни Мэй не приняли бы от него такой подарок и обязательно рассказали бы нам о нём. Не переживай. Всё будет хорошо.

Я оторопела. Разум подсказывал мне: признайся! Признайся! Но моё жалкое сердце было благодарно маме за её утешение, и я проглотила язык. Знаю, это было эгоистично с моей стороны, но в то время мне хотелось верить, что всё будет хорошо, как она и сказала.

В тот вечер, когда я чистила зубы, я снова услышала музыку. Я вышла на улицу и заглянула в комнату дяди Нейта. Он приклеил к зеркалу фотографию – «доказательство» – и теперь крутился по всей комнате, отплясывая в ритме буги-вуги.

Было в этой музыке нечто особенное. Глядя, с каким задором дядя Нейт вертится по всей комнате, я моментально приняла решение. Я непременно найду и это кольцо, и медальон и точно выясню, что всё это значит.

Наконец учебный год завершился, и я могла всецело заняться моей тропой. С тех пор, как миссис Бун посетила нас, о Джейке ничего не было слышно, а Мэй и Гретхен бесконечно шептались по ночам.

– Ты заметила, что Джейк давно не появлялся у нас? – сказала Гретхен.

– Тссс, – прошептала Мэй. – Зинни спит?

Я затаила дыхание и прислушалась.

– Спит без задних ног, – ответила Гретхен. – Так что там насчёт Джейка?

– Мне кажется, он наконец всё понял. Ты умеешь хранить тайны?

– Конечно, я умею.

– По-моему, он лишь затем делал Зинни подарки, чтобы я ревновала, – сказала Мэй. – Кстати, ты знаешь про кольцо? Лично я вот что думаю. Я думаю, что Джейк взял это кольцо…

– Нет! – воскликнула Гретхен.

Кольцо, кольцо. Оно день и ночь не давало мне покоя. Может, я только подумала, что закопала его в той ямке. Вдруг я забросила его куда-нибудь?

– Погоди… я думаю, что он взял его и собирался подарить его мне, но потом… о, я не знаю! Может, он струсил. Или потерял его. Но я определённо думаю, что он – обещаешь никому не говорить?.. – прошептала Мэй на ухо Гретхен.

– Обещаю.

– Я уверена, что он любит меня, – хихикнула Мэй. – Знаешь, что он сделал вчера? Я была в магазине миссис Флинт, и там был Джейк, и он… ну, это было так очевидно…

– Что именно?

– Ну, то, что я ему нравлюсь, – ответила Мэй. – Он улыбнулся мне.

– Он многим улыбается, – сказала Гретхен.

– Тут было по-другому. Это было видно.

Я спрятала голову под подушку, проклиная Джейка.

Однажды вечером, когда папа с Беном смотрели по телевизору бейсбольный матч, я услышала, как Бен сказал:

– Пап, а почему Зинни всё время нет дома? Почему она вечно пропадает на этой своей тропе?

– Думаю, ей иногда нравится гулять одной, – сказал папа.

– Не иногда, а всё время!

– Когда-нибудь ей это надоест, рано или поздно.

– Но она ещё не закончила её расчищать. Там ещё не одна миля, – скулил Бен.

– Сам увидишь, она скоро устанет и бросит её расчистку.

Мой родной отец – предатель, решила я.

Проблема в том, что я уже запаниковала. По моим прикидкам, я расчистила лишь четыре мили тропы; оставалось ещё шестнадцать. По идее, я должна была закончить её этим летом – должна, но я уже сомневалась в том, что эта задача мне по плечу.

Теперь мне требовалось больше часа, чтобы дойти от моего лагеря до нерасчищенного участка. Когда же я расчищу тропу дальше, мне потребуется всё больше и больше времени, чтобы вернуться к тому месту, где я остановилась. Я была обречена на неудачу. Но затем у меня появилась идея, и однажды вечером я изложила её своим родителям.

– Зинни, да ты с ума сошла! – сказал папа.

– Лошадь! – воскликнула мама. – С тем же успехом можно попросить самолёт. У нас таких денег нет.

– Но тогда, – взмолилась я, – я могла бы ездить по тропе верхом, и у меня на это уходило бы меньше времени, и…

– Зинни, – сказал папа, – тебе не кажется, что эта твоя тропа уже превратилась в навязчивую идею?

– В навязчивую идею? Но ведь это не просто тропа. Это моя тропа. Тётя Джесси разрешила бы мне завести лошадь.

Эх, зря я это сказала. Мама расплакалась, а папа посмотрел на меня с ужасом.

– Никакой лошади! – решительно заявил он.

Я была в отчаянии. И совершила отчаянный поступок. Я повесила в магазине миссис Флинт объявление:

Денег на лошадь у меня не было, даже на самую дешёвую. Я повесила это объявление в надежде на то, что его увидит Джейк. Я надеялась, что он достанет для меня лошадь, и мне было всё равно, даже если он её украдет.

Всё шло не так, как надо. Как будто мир был в сговоре с моим отцом, который считал, что я не закончу тропу.

В тот самый день, когда я повесила у миссис Флинт объявление, я расчищала тропу и, протрудившись нескольких часов, увидела, что впереди замаячило светлое пятно. Лесная просека, известная как Девичья Аллея, заканчивалась. Устав находиться под тёмным пологом леса, я оставила свои труды и зашагала вперёд по упавшим веткам и гниющим листьям, чтобы посмотреть, что ожидает меня в предстоящие дни.

Наконец последние заросли остались позади. У меня перехватило дыхание. Передо мной простиралась прогалина около двухсот футов в поперечнике: луг, поросший высокой травой и полевыми цветами, а дальше снова начинался лес. Этот луг радовал глаз, если бы не одно «но»: его окружала крепкая ограда из колючей проволоки.

Ограда? На моей тропе? Я обвела взглядом этот луг. Никаких следов домашних животных: ни коров, ни лошадей, ни коз. Мне даже в голову не пришло проложить тропу в обход луга. Я была уверена: тропа изначально шла прямо и по какой-то не ведомой мне причине должна оставаться прямой. Я вернулась домой, чтобы обдумать свои дальнейшие действия.

Дома папа вручил мне листок бумаги.

– Зинни, что всё это значит? – Это было объявление, которое я повесила в магазине миссис Флинт. – Где ты собираешься взять деньги, чтобы заплатить за эту «дешёвую лошадь»?

– Я могла бы их заработать, – ответила я.

– Как?

– Работать.

– Когда?

– Когда угодно…

– Значит, ты бросишь расчищать тропу и станешь работать на других и зарабатывать деньги?

Я сунула бумагу в карман.

– Нет, – ответила я. – Нет, не буду. Забудьте про эту дурацкую лошадь. Лучше я стопчу до крови свои дурацкие ноги.

Теперь мне оставалось лишь надеяться, что Джейк видел это объявление до того, как папа снял его с доски.

На следующий день я рылась в ящике с инструментами в поисках пары кусачек. Чего там только не было в сарае! Косы, мотыги, топорики, вилы! И всё это валялось, как попало, среди затянутых паутиной досок. На деревянном верстаке громоздились пластмассовые банки с гвоздями, шурупами, гайками и болтами; здесь же были отвёртки, плоскогубцы и молотки; пустые банки из-под масла и кофе, запутанные мотки шпагата. Я копалась в этой невероятной мешанине, рылась под грудами всевозможных железок и даже напугала пауков и нескольких мышей.

Увидев кофейные банки, я вспомнила про ту, в которую когда-то положила змею. Я встряхнула несколько банок, чтобы посмотреть, нет ли внутри каких-нибудь инструментов. В одной из них что-то грохнуло и звякнуло. Внутри было несколько десятков монет, или, по крайней мере, я подумала, что это монеты, но когда я высыпала их, то увидела, что это не настоящие монеты, а жетоны. Большие, маленькие, серебристые, латунные. Некоторые были гладкими кружочками, на некоторых имелись рисунки или надписи. На одной была изображена корова, на другой – птица. На одной надпись Счастливчик, на другой – Свободный.

Они тотчас напомнили мне про медальон, который я нашла, но подобного медальона среди них не было. Рассматривая эти находки, я вновь ощутила леденящий страх, мрачное предчувствие чего-то ужасного, и это ужасное происходило вокруг меня. Сунув жетоны обратно в банку, я поставила её на место.

Я отправилась было обратно на тропу, но голос дяди Нейта напугал меня едва ли не до смерти. Меня как будто застукали за чем-то недостойным, но за чем именно? Я лишь взяла кусачки. И обязательно верну их на место.

– Эй! – крикнул он. – Вечно ты торчишь на этой тропе! Так не годится!

– Почему нет?

– Тебе не следует ходить туда одной. Неизвестно, на что там можно наткнуться. Это не место для девушек.

И зачем только он это сказал!

– Ты хочешь сказать, что, будь на моём месте мальчишка, это было бы хорошо? Но только не я?

Дядя Ней пожевал губу.

– Там много змей.

– Не видела ни одной – в последнее время. На что ещё я могла бы там наткнуться? – спросила я и, не знаю даже, кто дёрнул меня за язык, добавила: – На чью-нибудь милашку?

– Чушь! – ответил дядя Нейт, однако покраснел до корней волос и принялся ковырять землю носком ботинка. – Твоя тётя Джесси не одобрила бы этих твоих походов туда, вот и всё.

Моя реакция на его слова была довольно странной. Я едва не сказала: ну и что? Что было бы ужасно, ведь я не это имела в виду, верно? А потом я едва не сказала: неправда, она бы одобрила, потому что там красиво, а она любила деревья и цветы. Я внезапно ощутила себя такой маленькой и одинокой, как будто никто не понимал, что я делаю или почему это так важно для меня. Я же не могла ничего объяснить, потому что сама толком не знала, почему это для меня так важно.

Будучи не в состоянии ответить ему, я отвернулась и начала подниматься в гору.

– Тутл-и-а-да! – раздался позади меня трубный глас дяди Нейта.

Мгновенно, не задумываясь, я ответила:

– Пусть рота вскочит!

Ответила и мгновенно застыла на месте. До меня дошло, что он сказал. Дядя Нейт никому не говорил это самое «Тутл-и-а-да!», кроме тёти Джесси. Шагая по тропе, я все время думала о том, что машинально ответила ему: «Пусть рота вскочит!» Я произнесла эти слова тем же полным надежды и радости голосом, каким их всегда произносила тётя Джесси. Но что это значило: «Пусть рота вскочит!»? Кто его знает. Но то, как тётя Джесси произносила эти слова, означало следующее: «Давай! Живи! Не опускай рук!»

Почему, подумала я, когда тётя Джесси забралась в ящик комода, почему я не наклонилась к ней и не сказала:

– Пусть рота вскочит! Пусть рота вскочит!

Вдруг, скажи я ей эти слова, она бы вылезла из ящика и пустилась бы в пляс?

Перерезать колючую проволоку – дело нелёгкое, даже если у вас в руках пара крепких кусачек. Чего я только не делала: крутила, тянула, пинала, сыпала проклятиями. И в конце концов сумела-таки перерезать четыре участка двухрядной проволоки и подтянуть их к столбам. Разрушить чужой забор – этому нет прощения. Я чувствовала себя преступницей. Я выросла на ферме, и я знаю, сколько времени нужно, чтобы починить забор. Но в тот день я была, как разъярённый бык, которому подпалили хвост. Этот забор преграждал мне путь, и его следовало убрать.

Увы, как только я взялась расчищать землю, я не нашла под ней никаких камней – камней, которые, по идее, продолжали тропу под травой. Камни резко исчезали по эту сторону ограды и вновь появлялись на другом конце луга, уже за оградой. Похоже, кто-то расчистил этот участок земли от деревьев, чтобы получился луг, и при этом убрал отсюда все камни.

Я не знала, что мне делать. Я могла бы вырвать траву, и эта часть тропы стала бы просто голой землёй. Но тогда трава и сорняки быстро вернутся, и тропа вновь зарастёт. Я могла бы найти несколько камней и уложить их сама, но мне требовались большие сланцевые плитки, а единственное место, где их можно найти, – это берег ручья. Да и вообще, мне крупно повезёт, если я найду их в достаточном количестве. Затем я представила себе, как я более четырёх миль иду назад к ручью, а затем тащу оттуда камни – и так несколько раз. Да, не слишком практичная затея, она займёт уйму времени.

Я прошла вдоль ограды, которая тянулась вниз по склону вправо, чтобы посмотреть, нет ли поблизости фермы, но внизу простирался ещё один луг. Никаких признаков ни дома, ни даже сарая.

Я уже было повернула обратно, как вдруг на глаза мне с одной стороны попалась странная тёмная куча. Десятки сланцевых плит, выброшенных за ненадобностью и беспорядочно сваленных в кучу. Мне всё равно пришлось бы тащить их к тому месту, где я разрезала колючую проволоку, но, думаю, за пару дней я бы управилась.

Увы, расчищать высокую траву оказалось труднее, чем я себе представляла. Я решила вернуться домой и взять косу.

Бен ползал на коленях посреди своего огородика, ругая отросшие сорняки. Мой собственный участок являл собой печальное зрелище. Помидорные кустики, которые я на тяп-ляп закрепила на колышках, грустно клонились к земле под грузом тяжёлых зелёных помидоров. Сорняки росли гуще, чем ведьмины волосы. Высаженные по периметру огорода циннии имели жалкий вид: без регулярного полива сухие, увядшие головки безжизненно поникли под пялящим солнцем.

– На твоей грядке беспорядок, Зинни, – заявил Бен. – Ты должна с этим что-то сделать.

– Обязательно, – пообещала я.

– Тут был Джейк. Но это не я всё испортил, Зинни. Это Сэм.

– Что испортил?

– Сама увидишь.

На кухне Бонни, увидев меня, выпалила:

– Угадай, кто здесь был, и угадай, что случилось?

Сэм стоял у стола, накладывая в огромный горшок остатки вчерашней еды, чтобы сварить свой ежедневный «суп».

– Я не виноват, Зинни, – сказал он.

– В чём?

Сэм принялся яростно размешивать своё варево.

– Я толком не помню. Я не обращал внимания.

Тут вошла Гретхен и, увидев меня, остановилась.

– Здесь был Джейк. Он кое-что принёс для Мэй.

– А может, и нет, – возразила Бонни. – Может, и не для Мэй…

– Но ведь…

– Откуда ты знаешь?..

Сэм остервенело размешивал свой суп.

– Я тут ни при чём.

– Здесь был Джейк, – сказала Бонни, – и он что-то принёс, и Сэм был единственным, кто был рядом, поэтому он отдал эту вещь Сэму, но Сэм не помнит, кому Джейк велел её отдать.

– Я его плохо слушал, – захныкал Сэм.

– Мэй говорит, что это для неё, – сказала Гретхен.

– Не обязательно…

Я направилась к сараю с инструментами. Бонни увязалась за мной по пятам.

– Неужели тебе не интересно, что это было? – спросила она. – Разве тебе не любопытно? Вдруг это было для тебя?

Я остановилась.

– Хорошо. Что это было?

Бонни схватила мою руку.

– Лошадь.

Я бросилась вверх по склону к сараю, толкнула скрипучую деревянную дверь и застыла, вдыхая знакомый запах сена и навоза. Когда мои глаза привыкли к темноте, я прошла к стойлам, в надежде услышать фырканье нового животного.

Какой замечательный парень, этот Джейк, подумала я. Не Джейк, а подарок судьбы.

Увы, стойла были пусты. На пастбище лишь две наши коровы методично жевали траву. Я повернулась и осмотрела остальную часть фермы. Бонни взбиралась ко мне на холм, а внизу, в огородике, Бен ухаживал за своими бобами.

– И где же она? – спросила я у Бонни, когда она подошла ко мне.

– Кто она?

– Лошадь!

Бонни огляделась по сторонам.

– Какая лошадь?

– Честное слово, Бонни! Лошадь, которую привёл Джейк!

– Зинни, какая же ты глупая! – сказала она. – Это не настоящая лошадь. Это деревянная лошадка.

Найдя в сарае косу, я зашагала назад по тропе. Ну и болван же этот Джейк, чертыхнулась я.

Я с яростью работала косой, скашивая луговую траву. Если честно, толком обращаться с косой я не умела и несколько раз едва не отсекла себе ногу, но в конце концов вошла в ритм, и мне даже стало казаться, будто мои разум и тело, коса и трава стали единым целым. Я прокладывала себе путь по лугу и, дойдя до ограды на другой его стороне, даже удивилась, что работа выполнена, а мои обе ноги по-прежнему целы. Разрезав колючую проволоку на дальнем конце забора, я взялась таскать снизу, из кучи, камни.

Что со мной творится? Почему я так надеялась, что Джейк что-нибудь украдёт для меня? Обычно я считала, что воровство – это нехорошо. Может, мне хотелось удостовериться, что я ему нравлюсь. Как же это некрасиво – рассчитывать на то, что кто-то совершит нехороший поступок, чтобы доказать мне, что я ему нравлюсь! Я чувствовала себя капризным маленьким ребёнком, который капризничает, требуя конфет: «Я хочу! Хочу прямо сейчас!» Только я хотела не конфет. Я хотела лошадь, а ещё я хотела знать, кто из нас – я или Мэй – на самом деле нравится Джейку. Я мысленно слышала голос Мэй: «Зинни, ты совсем как ребёнок!»

Той ночью, лёжа в постели, я слушала, как на дереве стрекочет сверчок. На улице было 70 градусов по Фаренгейту[3], и тёплый ветер колыхал занавески. На тумбочке Мэй на другом конце комнаты стояла небольшая коричневая коробка, а рядом с ней – миниатюрная деревянная лошадка.

Лошадка предназначалась мне, и меня так и подмывало схватить её. Ведь эту вещь Джейк подарил мне, верно? Но потом я подумала, почему Мэй была так уверена, что подарок предназначался ей, и что сказал Джейк, и не передумал ли он.

Той ночью мои сны были полны странных образов. На деревьях мерцали золотые медальоны и рубиновые кольца, в воздухе трепетали на ветру медные жетоны. По лесу, преследуя биглей и ящерок с глазами-бусинками, мчались галопом крошечные коричневые лошадки. В гуще всего этого моя тётя Джесси танцевала на тропе под ритмы буги-вуги, а в это время за деревом пряталась другая женщина, одетая во всё красное.

Большая часть следующего дня ушла у меня на разработку нового плана, который я вечером представила родителям. Моё предложение было таково: я проведу остаток лета в палатке на тропе. Таким образом, мне не придётся каждый день ходить туда-сюда, что существенно ускорит ход работы.

– Зинни, – сказал папа, – я не уверен, что тебе следует жить там одной.

– Это почему? – спросила я. – Вокруг ни души. Там только я, деревья и птицы.

– А как же львы и тигры? – спросил Сэм.

– Здесь нет львов и тигров, Сэм, – ответила мама. – А вот рыси – да, а также олени, или даже медведь-другой может встретиться в лесу.

Оленей я не боялась. Я слышал о рысях и медведях, но решила, что это лишь россказни.

– Никогда не видела там ничего подобного, – сказала я. – И вообще, если их не беспокоить, они не будут беспокоить меня.

– Ты слишком юная, – сказал папа.

– Слишком юная? Тебе не было и одиннадцати лет, когда ты проехал на грузовике дяди Нейта отсюда до Миссисипи!

– Видишь ли, – замялся он, – тогда были другие времена.

– А тебе, мама, не было и двенадцати лет, когда ты с рюкзаком за плечами исходила весь Кентукки.

– Мне было всего двенадцать? Тогда были другие времена…

– Это всего лишь горы, – сказала я. – Деревья, холмы и земля.

– Зинни, – сказал папа, – я не вижу никакого смысла в этой затее.

– Это не затея…

Папа нахмурился.

– Когда ты отказывалась разговаривать, с тобой было легче. Ты знаешь это?

– Не говори так, пусть выговорится, – оборвала его мама.

– Ладно, – уступил он. – Но ведь ты наверняка вторгнешься на чужую землю. А если люди не хотят, чтобы кто-то рылся в их владениях?

– Согласно закону, тропы принадлежат всем, – ответила я.

– Неужели? Откуда ты знаешь?

– Так сказала работница музея. Эта тропа указана на всех картах…

– Что за карты?

И я показала им карты, и хотя на самом деле дама в музее ничего не говорила про тропы, как только я это сказала, мои слова прозвучали разумно для меня самой, и чем больше я настаивала на этом, тем больше я сама в это верила.

На родителей карты произвели впечатление.

– Это надо же, – сказал папа. – Она тянется до самого Чоктона.

– Зинни, – сказала мама, – я понятия не имела… Но почему бы тебе не взять себе кого-то в помощники для выполнения этого проекта?

– Это не проект…

– Мне не нравится, что ты будешь там одна, – настаивал папа. – Может, ты всё-таки возьмёшь с собой кого-нибудь, скажем, одного из братьев или Гретхен?

– Ни за что! – крикнула из соседней комнаты Гретхен.

– Я не хочу никого с собой брать. Я хочу всё сделать одна. Это моя тропа…

– Зинни, это не твоя тропа, – поправила меня мама.

– Нет, моя. И я никого не возьму с собой.

– А если с тобой что-то случится? Если ты поранишься?

– Тогда я вернусь домой.

– А если ты не сможешь дойти до дома? Если ты вдруг потеряешь сознание? Или тебя укусит змея? Или сломаешь ногу?

– Боже мой, – сказала я. – Или если на меня рухнет самолёт? Или торнадо подхватит меня и унесёт в Канаду? Или…

Так продолжалось ещё какое-то время.

– Похоже, Зинни, – сказала мама, – тебе не терпится уйти из дома…

– Ещё как! – ответила я. – Здесь слишком многолюдно и слишком шумно. Здесь нет ничего моего. Бонни носит мои туфли, Сэм забрал подушку с моей кровати, у меня никогда нет своего полотенца, никто не знает моего имени, в шкафу никогда не найдёшь чистого стакана, и кто-то умыкнул мою зубную щётку. – Я не стала упоминать о том, что, если не закончу расчищать тропу, меня сразит рука Господня.

Родители удивлённо посмотрели на меня.

– Мы ни разу не слышали, чтобы ты так говорила… ты никогда с нами не разговаривала, – сказала мама.

– А вы со мной!

Они оба отпрянули, как будто я выплеснула им в лицо полную ванну воды. По идее, мне полагалось устыдиться, но мои мысли скакали, как горох на раскалённой лопате.

– Но ты вечно проводила время у Джесси, ты говорила с ней… – сказала мама.

И почему только я не дала ей договорить фразу до конца?

– На тропе всё моё, – перебила я её, – деревья, трава, воздух, цветы. Как говаривала, бывало, тётя Джесси, тебе нужны гиацинты.

– О чём это она? – спросил папа.

– Видишь ли, – устало сказала мама, – Джесси сама была как те гиацинты.

Подозреваю, что, хотя мама и любила тётю Джесси и горевала по ней, ей надоело слышать, что для меня слова тёти Джесси – это истина в последней инстанции.

– Что за гиацинты? – спросил папа.

– На гобелене тёти Джесси. Где она вышила высказывание о гиацинтах: человеку нужны хлеб и гиацинты. Первый, чтобы насытить тело, вторые, чтобы насытить душу.

Я мысленно увидела этот гобелен. Изречение было вышито крестиком внизу, а вверху были три картинки: каравай хлеба, букет гиацинтов, а над хлебом и гиацинтами рука – большая рука. Я невольно вздрогнула. Тётя Джесси говорила, что это рука Господа.

Я мгновенно вспомнила, как тётя Джесси время от времени говорила:

– Господь дал, Господь взял.

Всякий раз, когда она это говорила, я видела эту руку Господа. Как он раздаёт хлеб и гиацинты, а потом мгновенно отбирает их. Мне стало жутко при одной мысли об этом.

– Что стало с этой вышивкой? – спросил пала.

– Зинни положила её ей в гроб, или ты забыл? – напомнила мама.

– Ах, да. – Папа побарабанил пальцами по столу. – Зинни, всё это как-то связано с тётей Джесси? Эта твоя расчистка тропы?

– Я не понимаю, о чём ты, – ответила я.

– Мы все тоскуем по ней, – сказал он. – Но ты не найдёшь её там…

И тут мама удивила меня, сказав:

– Может, и найдёт. Может, Зинни нужно некоторое время побыть одной.

Нас прервал Уилл, который нёс четыре яйца, а Бен бежал следом за ним и крикнул Уиллу:

– Отдай!

Уилл остановился рядом с мамой.

– Вы только посмотрите! Бен собирался зарыть их в землю… на своей грядке.

– Бен, это правда? – спросила мама.

– Да.

– Ты не против, если я спрошу, почему ты хотел их зарыть?

Бен покраснел.

– Это эксперимент. Я хотел посмотреть, что из них вырастет.

Уилл как с цепи сорвался.

– Вы верите ему? Он и вправду думал, что, если зарыть их в землю, из них вылупятся цыплята.

– Может, и не цыплята, – сказал Бен. – Может, куриный боб.

– Что это, чёрт возьми, за куриный боб? – спросил папа.

– Может, мы всё же вернёмся ко мне? – спросила я. – Тропа. Палатка. Я. Помните?

Но тут с крыльца раздался громкий стук, а затем крик дяди Нейта:

– Вот же дьявол! Вот же дьявол!

Мы все выскочили в дверь. Дядя Нейт яростно бил палкой свёрнутую в кольцо верёвку.

Я застыла, наблюдая, как дядя Нейт лупит палкой верёвку. Не знаю даже, чего мне хотелось больше – обнять его или влепить ему пощёчину. Я тоже по ней тоскую, едва не крикнула я. Я тоскую по ней больше вас всех!

Мои мысли прервал папа.

– Ну ладно, Зинни, давай… – сказал он.

– Давай? Ты имеешь в виду, что я могу пойти?

– Нет, – ответил он. – Я имею в виду, что нам нужно несколько дней, чтобы всё обдумать. Мы не говорим «да» и не говорим «нет».

Держа в руках яйца, Бен прошмыгнул к своему огородику, а я коснулась плеча дяди Нейта.

– По-моему, она уже мёртвая, – сказала я.

Три дня спустя, когда я уже убедила себя, что родители забыли про мой план и мне придётся попросить их ещё раз, они удивили меня, сказав, что я могу идти. От удивления я чуть не свалилась с крыльца. Однако были выдвинуты условия:

1. Прежде чем я отправлюсь в путь, они хотели увидеть моё снаряжение и настояли на том, чтобы я взяла с собой некоторые предметы для личной безопасности и первой помощи: фонарик, ракетницу, спички, нож и аптечку с лекарством от укуса змеи.

2. Я должна продумать разумное питание и, хотя они дадут денег на покупку продуктов, я должна сама их купить и аккуратно сложить.

3. Я должна пообещать не делать глупостей.

4. Я должна пообещать, что буду возвращаться домой один раз в десять дней (первоначально они настаивали, чтобы я делала это раз в неделю, но я выторговала десять дней), чтобы они могли убедиться, что я жива.

5. Если меня съест медведь, я должна оставить записку с объяснением, что произошло. (Последнее условие было их представлением о юморе.)

На то, чтобы всё подготовить, у меня ушло два дня. Первым делом я составила списки продуктов и снаряжения, гордая тем, что смогу обойтись столь малым количеством предметов, но моя семья предлагала всё новые и новые дополнения.

– Как насчёт воды? – сказала Бонни. – Разве тебе не нужна вода?

– Наверное, нужна, – согласилась я и добавила в список питьевую воду.

– А как насчёт фруктов и овощей? – спросила мама. – Ты ведь не можешь есть одни лишь консервированные бобы.

Я добавила в список фрукты и овощи.

– А спальный мешок? – сказал папа. – Ты ведь не можешь спать на голой земле. Вдруг станет холодно?

– И палатка, – добавила мама, – или, по крайней мере, брезент, если пойдёт дождь.

Мой список пополнили спальный мешок и кусок брезента.

Я отказалась от большого фонаря, так как у меня уже имелся карманный фонарик. Я также отказалась от переносной печки – я все равно бы не дотащила её туда вместе со всем остальным снаряжением. Скрепя сердце я включила в список смену одежды, и то лишь потому, что Гретхен закатила сцену, заявив, как это отвратительно ходить в одном и том же целых десять дней.

– А как, по-твоему, в своё время жили пионеры-переселенцы? – возразила я. – Или ты считаешь, что они таскали с собой чемоданы чистой одежды?

– Не сомневаюсь, что так оно и было, – заявила Гретхен.

Мама настояла на том, чтобы я взяла зубную щётку. Когда же я напомнила ей, что кто-то её стащил у меня, она сказала:

– Можешь взять мою.

– Нет, спасибо, – поблагодарила я. – Я куплю себе новую.

Мне казалось, что я продумала предстоящий поход до последних мелочей.

Со списком припасов в руках я отправилась в магазин миссис Флинт. Увидев припаркованный снаружи грузовик Джейка, я подумала, а не лучше ли мне сейчас уйти и вернуться за покупками на следующее утро? Но это означало бы провести ещё один день в ожидании, прежде чем я наконец смогу заняться тропой. В общем, я твёрдо решила действовать быстро и как можно дольше держать рот на замке.

– Зинни! Чёрт возьми, Зинни! Я… ты… что… я… – Джейк запнулся и, опрокинув пирамиду из банок консервированного супа, которую возводил, отступил к стойке с журналами. – Вот те на!.. Чёрт возьми!..

Я занялась поиском продуктов из моего списка, вычёркивая уже найденное, и демонстративно хранила молчание.

Джейк принялся подбирать банки с супом, пытаясь заново отстроить пирамиду.

– Зинни… чёрт… Зинни…

Он нервничал, как длиннохвостый кот в комнате, полной кресел-качалок.

Сложив отобранные продукты в аккуратную стопку, я вернулась к полкам.

– Чёрт возьми, Зинни, ты даже не собираешься поздороваться?

– Привет!

Какой широкий жест с моей стороны, подумала я.

– Ты даже не собираешься поблагодарить меня за лошадь?

– Думаю, тебя должна поблагодарить Мэй.

– Мэй? Почему Мэй?

– Потому что она сказала, что ты подарил эту лошадь ей.

– Что? Я никогда… Мэй? Она была для тебя, Зинни.

– Мэй так не считает.

Заново отстроенная пирамида банок обрушилась на пол.

– Чёрт!

Я вычеркнула последний пункт в моём списке.

– Не мог бы ты посчитать всё это, пожалуйста?

Пнув банку через весь проход, Джейк подошёл к прилавку с кассой. В это мгновение он напомнил мне злющего, загнанного в угол шершня. Нажимая клавиши на кассе, он быстро просканировал мои покупки. И всякий раз, вводя цену, он довольно грубо пододвигал товар ко мне.

После чего без разбора свалил мои покупки в три бумажных пакета. Хлеб оказался на дне, банки консервов легли сверху. Я не стала спорить. Лишь расплатившись, я поняла, что одной мне всё это сразу не унести. Но если я не в состоянии донести покупки домой, то как же я собираюсь тащить их вместе с остальным моим снаряжением?

Если бы меня обслуживала миссис Флинт, я бы попросила у неё разрешения вернуть часть покупок на полку, но я не могла попросить об этом Джейка, особенно когда он злится на меня. Не успела я подумать, что мне делать, как Джейк схватил два пакета и решительно направился к двери. Забросив их в кузов грузовика, он вернулся за третьим пакетом и, перевернув табличку на двери, поменял «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО».

– Пошевеливайся, Зинни. У меня мало времени, ты сама знаешь.

Я забралась в кабину и села, глядя прямо перед собой. Джейк гнал по шоссе грузовик, как безумный. Его то и дело заносило на поворотах. Наконец он резко вырулил на гравийную дорогу, что вела к нашему дому.

– Ненавижу грузовики, – сказала я.

Он буквально взлетел вверх по склону холма, и только гравий фонтанчиками летел из-под колёс во все стороны. На первом же повороте Джейк резко вырулил, чтобы не сбить дядю Нейта, перебегавшего перед нами дорогу. Джейк остановился и сидел, белый как мел, а дядя Нейт смотрел на грузовик, словно испуганный олень, внезапно выбежавший на шоссе.

– Вам пора перестать так бегать, – сказал Джейк. – Недолго попасть под колёса…

Дядя Нейт поморгал и взмахнул палкой.

– В тот день, когда я больше не смогу бегать, я предпочту умереть!

Вот это слова! Скажи ему, дядя Нейт. Скажи ему.

Дальше Джейк ехал медленнее, потрясённый едва не состоявшимся наездом на дядю Нейта. Я чувствовала, что должна что-то сказать, прежде чем мы доедем до дома, но я не знала, что. Слова кружились в моей голове, словно мотыльки, вьющиеся вокруг лампочки.

В конце концов я сказала не то, что хотела, а то, что непроизвольно у меня вырвалось:

– Вообще-то я искала настоящую лошадь, а не дурацкую деревянную лошадку. И я раздобуду собственную лошадь сама. Без твоей помощи.

– Зинни, погоди, мне нужно сказать тебе две вещи, и ты должна их выслушать. Во-первых, я слышал, что ты собиралась в поход, чтобы заняться тропой. Давай я тебе помогу, а?

– Нет. Это абсолютно исключено.

– Такой упрямицы я за всю свою жизнь не встречал.

– Что ещё ты хотел сказать?

Не хватало мне, чтобы он стал очередным Томми Салями. Вот если бы он сказал: «Зинни, мне плевать на Мэй. Я люблю тебя». Или что-то в этом роде.

Он сжал руль.

– Зинни, мне ужасно неприятно это говорить, но мне нужно то кольцо.

Я застыла на месте.

– Кольцо? Что ж, Джейк, мне неприятно это говорить, но это кольцо исчезло. Кто-то его украл.

С этими словами я выскочила из кабины грузовика, схватила пакеты с едой и, не оглядываясь, зашагала к дому. За моей спиной раздался лишь визг шин и звонкий голос Мэй:

– Джейк? Джейк, ты куда? Подожди!..

На следующее утро я ушла из дома рано и, пока буду жива, никогда не забуду, как долго тянулся этот первый день. Могу поклясться, в нём было не менее пятисот часов.

Родители встали с постели, чтобы проводить меня, и тыкали пальцами в мой рюкзак, который был набит так туго, что грозил лопнуть по швам. И это при том, что к нему верёвкой была привязана ещё куча всего. Мой спальный мешок и кусок брезента были скатаны в плотную колбасу и подвешены к низу рюкзака. А ещё я приспособила старый мешок из-под муки, который набила едой.

Я разбила лагерь в том месте, где закончила расчистку накануне. Я рассчитала, что каждый день после работы на тропе я буду возвращаться в лагерь и через каждые два-три дня собирать все вещи и двигаться дальше. После того как всё было готово, я села и принялась разглядывать мою территорию. Как же долго я ждала этого момента – одна, среди холмов, наедине с птицами, деревьями и небом, и никто не будет беспокоить меня целых десять дней!

Моё «жилище» больше не было тесной клетушкой, которую я делила с тремя сёстрами и в которую вечно вторгались братья или родители. Нет, это была открытая бескрайняя земля. У меня была моя еда, моя вода, мой брезент, мой фонарик, моя зубная щётка – всё моё собственное, и никто не посягал на эти вещи, никто не собирался их съесть, растоптать их или убежать с ними. За несколько дней до похода, прокручивая в голове эту сцену, я представляла себе, что буду часами сидеть под открытым небом, может, даже целый день, впитывая всё кожей. Но, как ни странно, минут через пять я заёрзала, схватила совок и принялась расчищать тропу.

Я привыкла работать по четыре-пять часов подряд, так что эта часть дня прошла для меня как обычно. Всякий раз я, очищая тропу, будто косила косой время. Я ни о чём не думала, просто автоматически работала руками, которые, казалось, были единым целым с лопатой, травой и тропой. Но иногда, посередине этого ни о чём недуманья или когда я заканчивала работу, из некоего потайного закутка в памяти, словно маленькие птички, разом снимающиеся с веток, внезапно выпархивали картинки.

На одной из таких картинок, возникших передо мной в тот день, были мои родители – они сидели за столом, и моя мама говорила, что я вечно общаюсь с тётей Джесси. В тишине леса я вновь увидела мамино лицо и заметила на нём обиженное выражение. Ей не нравилось, что я общалась с тётей Джесси. Это потрясло меня до глубины души. И за миг до того, как эта картинка исчезла, я задалась вопросом, вспоминает ли мама эту же сцену, видит ли она меня, слышит ли, как я заявляю, что они с папой почти не разговаривают со мной.

Я очень надеялась, что она этого не слышит, потому что я устыдилась своих слов. А потом я подумала, что, возможно, мне хотелось, чтобы они чаще говорили со мной, чтобы чаще меня замечали. Но я снова мысленно услышала, как Мэй сказала:

– Зинни совсем как ребёнок!

В четыре часа я прекратила работать. В это время я обычно приходила домой, и сейчас до меня даже не сразу дошло, что мне не нужно никуда идти, что здесь я дома. Мне даже не нужно заканчивать работу, если я этого не хочу. Я могла часами продолжать, я могла работать всю ночь, стоит только захотеть.

На обратном пути в мой временный лагерь я набрала дров для костра и решила, что именно буду есть. Я разогрею банку с фасолью и съем кусок хлеба и немного фруктов, запью это водой, а на десерт сгрызу половинку плитки шоколада. Идея показалась мне превосходной. Я мысленно прокрутила в голове весь процесс: как я разведу костёр, как открою банку с бобами. Открою банку? К своему ужасу я поняла, что забыла взять из дома консервный нож.

И как же я не подумала про такую важную вещь? Почему никто не напомнил мне? Потом я вспомнила всё, о чём мне напоминали, как все переживали по поводу того, чтобы я не мёрзла или не голодала, чтобы моя жизнь была в безопасности. Представив себя со стороны, я поняла, насколько я была упряма, как мне не терпелось поскорее убежать от них! Внезапно я ощутила себя этаким жалким червяком.

Ночью я услышала треск веток, как будто рядом со мной кто-то был. Я с головой юркнула в мой спальный мешок, слишком сонная и слишком напуганная, чтобы выглянуть наружу. Зато я прислушалась. Больше я ничего не услышала и решила, что это потрескивают угли в костре, и вновь погрузилась в сон. Мне приснилась малышка Роза и пакет для покупок.

По идее, мне полагалось сохранить кучу воспоминаний о Розе – мы росли, как близнецы, и были неразлучны. Иногда мы даже спали вместе, потому что, когда нас пытались разлучить, мы даже закатывали истерики. Меня страшно беспокоило, что я не могу воскресить эти воспоминания.

Кто-то из учителей в школе однажды сказал, что мы потому не можем извлечь самые ранние воспоминания, что наш мозг хранит воспоминания в виде слов, а когда мы – маленькие, нам этих слов не хватает. Мне с трудом в это верится, потому что иногда я видела лицо малышки Розы, когда она была ещё в том возрасте, когда ни она, ни я не научились говорить.

Возможно, наша память устроена как компьютер Гретхен. Иногда, когда она пыталась открыть файл, на экране вспыхивала надпись «введите пароль» или «нет доступа». Гретхен тогда разговаривала с компьютером, умоляла и уговаривала его, как будто перед ней непослушный ребёнок, и если он продолжал упираться, она ругала его и выключала.

Воспоминания о Розе были где-то заперты, и мне было отказано в доступе. Однако в ту ночь одно воспоминание выскользнуло из запертого ящика.

Тётя Джесси выложила покупки из сумки и поставила её на пол. Это была такая красивая, крепкая, широкая и высокая сумка с двумя ручками, сделанная из сверхпрочной бумаги. Роза заползла в неё, и тётя Джесси подняла сумку с пола.

– Я сейчас пойду в магазин, ля-ля-ля, – сказала она, помахав сумкой взад-вперёд. – Кто-нибудь видел мою Розу? – спросила она. – Ля-ля-ля.

Я заглянула в сумку. Роза свернулась калачиком и улыбалась от уха до уха. Тогда я посмотрела на тётю Джесси, и та тоже улыбнулась и засмеялась, и это было самое чудесное, что только можно было увидеть. Тётя Джесси спросила, не хочу ли я перевернуть сумку. Нет, я не хотела. Я хотела видеть в ней улыбающуюся Розу, и тётя Джесси продолжала размахивать сумкой и напевать:

– Ля-ля-ля!

Мой сон был именно таким, как всё было тогда, только во сне эта сценка повторялась снова и снова, а я стояла в сторонке, умоляя, чтобы она никогда не кончалась.

Утром над горизонтом забрезжила тонкая медная полоска рассвета. Капли росы цеплялись за сплетённые в траве мостики из паутины. Мир вокруг был исполнен такого умиротворения, что я удивилась, почему накануне вечером мне было так страшно.

В тот день я вошла в привычную колею и следовала ею в течение следующих восьми дней. Любуясь расчищенным участком тропы, я бралась за работу рано. Сама работа теперь шла гораздо быстрее, чем раньше – по крайней мере, полмили в день, а иногда вдвое больше.

Каждый день я находила что-то такое, что можно было добавить к моей увеличивающейся коллекции находок. Там уже были наконечники стрел, обломки кремня, полоски кожи, обрывки верёвок, крупный охотничий нож и рогатка. Я не сомневалась: дама в историческом музее, увидев всё это, лопнет от зависти. Попадались и окаменелости. В низинных участках встречались окаменевшие растения и похожие на моллюсков брахиоподы. Тётя Джесси наверняка расплылась бы в улыбке шириной в милю и сказала бы, что это твёрдое доказательство того, что миллионы и миллионы лет назад эти места были огромным морем.

В зависимости от того, что я находила, остальную часть дня я воображала себя то охотником-траппером, что по-кошачьи бесшумно шагает по лесу, то археологом на огромном раскопе, то беглым преступником, спасающимся от своих преследователей-тюремщиков. Впрочем, довольно часто я вновь становилась Зинни Тейлор Детективом, разыскивающим кольцо Джейка и медальон. Чем больше я о них думала, тем больше верила в то, что они как-то связаны с тропой, и если продолжать поиски, то я найду новые подсказки.

Мне всё время не давал покоя вопрос о прогулках дяди Нейта по здешним горам. Не мог ли он взять медальон и кольцо? Но я никак не могла взять в толк, зачем они ему понадобились и что он с ними будет делать.

На второй день, вскоре после полудня, тишину нарушил стрёкот мотора небольшого самолёта, и над деревьями низко пролетел одномоторный авиаопылитель. Я испугалась, что меня сейчас опрыскают инсектицидом. С другой стороны, зачем кому-то распылять что-то над тропой? Самолёт покружил над моей головой, и двое сидящих в кабине мужчин помахали мне.

Я помахала в ответ. В свою очередь самолёт снизился и развернулся, и я увидела, что рядом с пилотом сидит мой папа.

– Ты не должен меня проверять! – крикнула я.

Он меня не услышал, лишь улыбнулся и снова помахал. После этого он каждую пару дней пролетал надо мной на этом самолётике, и мне даже стало не хватать его в те дни, когда его не было.

По вечерам после ужина в лагере я собирала дрова и высаживала вдоль нового участка тропы семена циннии. Затем залезала на дерево и ждала гудка шестичасового поезда. Следующие несколько часов – между гудком и наступлением темноты – были самыми тяжёлыми. Первые несколько дней мне стоило немалых трудов не броситься по тропе домой.

На четвёртый день я перенесла лагерь вперёд по тропе. В ранние вечерние часы я начала замечать в лесу всякие мелочи – обычные вещи, вроде кузнечиков, сверчков, бабочек и порхающих над травой мотыльков. Вдоль границы из деревьев-часовых – дубов, вязов, буков и лиственниц – росло множество полевых цветов: лютики и золотарник; ромашки и тунбергия, она же «черноглазая Сьюзен»; козлобородник и венерин башмачок. Я мысленно слышала голос тёти Джесси: «Бинго!» и «Какое чудо!» В своё время они с дядей Нейтом научили меня распознавать все эти цветы и растения.

Порой предметом восхищения может стать кузнечик или окаменелое ископаемое или клён. Вы можете смотреть на них несколько дней, недель и месяцев подряд и каждый раз будете замечать что-то новое. Наверно, так и с людьми: если долго наблюдать за ними, всегда заметишь в них что-то новое. Вот только понравится ли вам это новое? Или всё зависит от того, кто смотрит?

Я отмечала мои достижения на картах. Я уже прошла всю Девичью Аллею, которая пролегала через огороженный луг (хотя луга на старой карте не было), и углубилась в Воронью Лощину, неглубокую долину, окружённую высокими клёнами, в кронах которых обитали сотни каркающих ворон.

Я проложила путь через Хребет Детского Мизинчика – правда, с трясущимися коленками, а всё потому, что на обратной стороне карты от руки была написана легенда, от которой мне было не по себе. Ребёнка похитил волк, и потом от него на этом горном хребте нашли лишь три пальчика. Как будто этого ужаса было мало, кто-то добавил на обороте карты примечание: на горном хребте несколько раз видели призрак ребёнка.

Дважды после расчистки этого участка тропы мне снилась малышка Роза. В одном из этих снов кто-то смотрел на неё, лежащую в ящике комода, и спрашивал: где её пальцы?

Рельсы старой лесозаготовительной узкоколейки теперь заржавели и резко обрывались прямо посреди чащи леса. По обе стороны железнодорожного полотна – там, где когда-то вырубили деревья – зияли просеки. То здесь, то там торчали старые пни со следами поперечной пилы. Кое-где росли яблони, совершенно здесь неуместные. Я предположила, что, возможно, лесорубы приносили с собой яблоки и, съев их, выбрасывали огрызки, а после того как люди ушли, а узкоколейку закрыли, из семян со временем выросли эти яблони.

У меня всегда было странное восприятие времени. Оно казалось мне не чередой дней, но одной непрерывной линией, где свет и тьма сливались друг с другом. Время только продолжалось; оно не начиналось и не прекращалось, как мне раньше казалось. Но если время не начиналось и не прекращалось, подумала я, то и жизнь тоже. Что, если она бесконечно продолжается?

И мне снилось, что Роза жива и тётя Джесси тоже жива, и мне снилась моя семья, и Джейк, и все они жили бесконечно. Я просыпалась, оглядывалась по сторонам и сильно удивлялась тому, что вокруг никто не сидит и не смотрит на меня.

Каждое утро я делала зарубку на клёновой палочке – ведь если этого не сделать, я потеряю счёт времени и забуду на десятый день вернуться домой (так я обещала родителям). Всякий раз, когда я слышала паровозный гудок, меня по-прежнему охватывала ужасная тоска и тянуло слезть с дерева, броситься со всех ног по тропе, увидеть ферму, вбежать в кухню, и там будут все.

Имелся ещё один источник тревоги, и его было сложней объяснить. Несколько раз я краем глаза замечала какое-то движение – не то промелькнувшую тень, не то пятнышко цвета, обычно красного, – как будто кто-то прятался за деревом и я успевала заметить рукав или кепку. Я прекращала работу, ждала, прислушивалась, подозревая, что кто-то прячется рядом, смотрит на меня, шпионит за мной. Иногда мне казалось, что это тётя Джесси, что она там, в лесу, и подглядывает за мной. Однажды, признаюсь, я даже погналась за этим промельком красного цвета, в надежде, что это её рыжие волосы, но, ничего не найдя, испугалась, что я становлюсь, как дядя Нейт, что я гоняюсь за пустотой. Этак я скоро буду повсюду ходить с палкой и бить ею по безжизненным предметам.

При мысли о дяде Нейте мне стало стыдно. Ведь если бы я не родилась, Роза никогда не заразилась бы от меня коклюшем, а тётя Джесси не испугалась бы змеи и не залезла бы в ящик, а дядя Нейт не остался бы один и не гонялся бы днём и ночью за своей Красной Птичкой, и ему никогда не понадобилась бы новая возлюбленная.

Вот если бы намотать время на большую катушку и перекрутить назад, чтобы они втроём снова могли быть вместе! Всякий раз, представив себе эту картину, я горела желанием вырвать из неё себя. Но я продолжала видеть себя на ней – с Розой, дядей Нейтом и тётей Джесси, – и желание вырвать себя из неё пропадало. Я хотела быть там, с ними. И одновременно я хотела быть здесь и сейчас и не хотела быть бесследно вычеркнутой из жизни.

А потом мне в голову приходила такая мысль: что я делаю здесь, в лесу? Неужели я вычеркнула себя из моей семьи, живущей внизу, на ферме? У меня не было ответа на этот вопрос, зато было жутковатое чувство, что я не вычеркиваю Зинни из жизни. Наоборот, я искала её – как будто я была невидимкой, а Зинни была где-то там, в лесу. В другой раз я решила, что ищу Розу, ищу тётю Джесси, и они где-то там, на тропе, и ожидают меня.

Как-то раз, залезая в спальный мешок, я заметила, как рядом промелькнуло что-то красновато-оранжевое. Я привстала и сидела неподвижно, не зная, то ли мне броситься в погоню, то ли лучше не делать этого. Я выбрала второе. И тут на поляну на изящных чёрных лапках украдкой вышла лиса и застыла, подозрительно на меня глядя. Пушистый рыжий мех на горле окаймляло белое жабо, уши стояли торчком, она напряжённо вслушивалась. Прищурив глаза, лиса какое-то время рассматривала меня, а затем, как будто убедившись, что я её старая знакомая, вновь исчезла в лесу.

Я осталась сидеть в спальном мешке. Я думала о муравьях, которых съедят кузнечики, о кузнечиках, которых склюют птицы, а птиц, в свою очередь, сожрут лисы, которых затем сожрут… Никто не был застрахован от такой участи, всем угрожала опасность быть съеденным кем-то другим. Даже я… меня тоже можно слопать, как малышку Розу и тётю Джесси.

Однажды ночью мне приснилось, будто я бегу по лабиринту с высокими зелёными стенами, преследуя шмеля размером с птицу. Как вдруг, тяжело дыша, сзади на меня набросился огромный тигр с палкой в блестящих белых зубах.

В то утро, когда мне приснился этот сон, я нашла среди банок с консервированными бобами чашку. Я забыла взять с собой чашку, во всяком случае, мне так казалось, но она почему-то нашлась. На следующий день отыскался консервный нож. Ещё через два дня я обнаружила мыло. Я ведь не брала мыло, не так ли? Я перепугалась. Вдруг у меня не всё в порядке с головой?

На девятый день я добралась до Хребта Сонного Медведя. Эта часть тропы имела чёткие очертания: по боку горы протянулась сплошная плоская полоса шириной около двух футов. Слева вверх уходил каменистый, с пучками травы, склон, и там, на вершине, лежал чёрный камень, напоминавший свернувшегося калачиком медведя. Ниже тропы кучками росли высокие лиственницы с прогалинами между ними. На тропе не было камней, и, похоже, их здесь не было никогда. Благодаря естественному стоку воды эта часть тропы была сухой и твёрдой. Так что здесь мне достаточно будет очистить от травы лишь самые заросшие участки.

Со спины каменного медведя открывался потрясающий вид на поросший лиственницами склон горы. С этой точки обзора я также заметила крышу маленькой хижины, стоявшей чуть ниже тропы. Это было первое жилище, увиденное мной возле тропы, и, похоже, в нём давно никто не жил.

В дальнем конце этого изогнутого участка, примерно в миле отсюда, тропа уходила в тёмную чащу, жутковатую и зловещую. На карте эта местность была обозначена как Лощина Призраков. Впрочем, знакомство с Лощиной Призраков придётся отложить, так как я собиралась завтра вернуться домой.

Прежде чем отправиться домой на десятый день, я собиралась расчистить ещё один участок тропы, но когда, незадолго до восхода солнца, я проснулась, шёл дождь. Это был тот самый необходимый мне предлог, чтобы немедленно отправиться в путь. Стоило мне принять это решение, насколько я удивилась тому, как же сильно мне хочется вернуться домой!

Я накрыла мои вещи брезентом и, взяв с собой только рюкзак и опустевший мешок из-под еды, зашагала по тропе. В каком-то смысле мне казалось, что время пролетело быстро: уже настал десятый день моей жизни в лесу, и я шагаю домой. Но одновременно я испытывала ощущение, будто меня не было дома несколько месяцев. Я пыталась вспомнить, как выглядят мои близкие, гадала, как они отреагируют, когда увидят меня. Обрадуются ли они, увидев, что я жива и здорова, не высохла от голода, не превратилась в скелет и не изуродована медведем.

Когда я согласилась приходить домой каждые десять дней, я предполагала, что забегу туда всего на несколько минут, закину побольше еды в мешок и побегу обратно в мой лесной лагерь. Теперь же, гордо шагая по моей тропе и перейдя старую узкоколейку, я подумала: не провести ли мне дома весь день и, может, даже остаться на ночь.

Я сказала себе, что сделаю это исключительно ради семьи, чтобы они не чувствовали себя слишком несчастными из-за того, что я заскочила к ним всего на пару часов, как будто мне надоел мой дом. На самом же деле я сделала бы это ради самой себя: мне страшно хотелось вернуться домой.

Но как только я решила остаться на ночь, как меня начали одолевать сомнения. Вдруг они подумают, что я скучаю по дому. Может, им без меня даже лучше. Что, если их будет раздражать, что я вернулась домой и снова путаюсь у всех под ногами.

Я шагала через Хребет Детского Мизинчика, как вдруг увидела впереди на тропе какого-то человека. Это был Джейк Бун. Через плечо у него был перекинут рюкзак. Увидев, что он свернул с тропы, чтобы спуститься по склону, я окликнула его. Он даже вздрогнул от неожиданности.

– Зинни? Какого чёрта?

Я чуть не выпала в осадок при звуке человеческого голоса.

– Что ты здесь делаешь, Джейк?

– Вот чёрт!

– Ты шпионил за мной?

– Вот чёрт!

– Значит, всё же шпионил? Это ты принёс чашку, и мыло, и консервный нож, верно?

Да, не лучшее начало для разговора. Но как говорится, слово не воробей.

– Вот чёрт!

– Неужели ты не можешь сказать ничего другого, кроме «вот чёрт»? Догадываешься, как это выглядит, твоё шпионство?!

– Вот чё… Зинни, я бы не стал так говорить. Я лишь присматривал за тобой…

– За мной не нужно присматривать. – Почему эти слова слетали с моих губ? Часть меня была счастлива, что он хотел защитить меня, что он принёс мне вещи, которые я забыла дома, но другая часть пылала праведным гневом. Я хотела всё сделать сама. Мне это было очень нужно. Не знаю почему, но и это разозлило меня. Я снова набросилась на него. – А куда ты собрался сейчас?

– Вот чёрт. Вниз. Это короткий путь к старой грунтовой дороге, там я оставил грузовик.

– Ну, тогда иди. Кто тебе не даёт?

– Давай я тебя подвезу.

– Нет, спасибо. Я иду по тропе. Моей тропе.

– Ты упёртая, как камень, Зинни Тейлор. – Затем он чуть не сбил меня с ног, резко дёрнув меня к себе. Внезапно он показался мне таким высоким. Я почувствовала запах сосновой хвои на его рубашке, увидела, как по его шее стекают крошечные капельки пота.

Мой рот сам закрылся. Я была готова стоять так вечно. Я больше не заговорю, и время будет тянуться бесконечно. Джейк взял моё лицо в ладони, наклонился и поцеловал в губы. Да-да, прямо в губы. Я чуть не испарилась в атмосферу. Не успела я моргнуть, как он отступил назад и сказал:

– Я мог бы дать тебе кое-что, из-за чего с тобой точно случился бы припадок!

И пока я стояла там, как будто окаменев, он начал спускаться с холма.

Когда я пришла в себя, я была так растерянна, что не знала, что делать.

– Ты червяк! – крикнула я ему вслед. – Ты… ты… ты настоящий червяк!

Это надо же! Иногда я бываю дура дурой. Джейк никакой не червяк. Я очень надеялась, что он меня не услышал.

Я перешла Хребет Детского Мизинчика, пробежала по тропе через Воронью Лощину, прошла первый отрезок Девичьей Аллеи. Но выскочив на огороженный луг, где я до этого перерезала колючую проволоку и положила на землю камни, я замерла на месте, как вкопанная.

– Вот чёрт! – вырвалось у меня. Кто-то починил колючую проволоку и повесил на неё табличку с надписью: ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН!

Камни по-прежнему тянулись через весь луг, нигде никаких признаков присутствия людей или животных. Мои кусачки остались в лагере, за много миль отсюда. При желании можно было перелезть на ту сторону ограды, оттянув проволоку, но мне требовалось более надёжное решение. Придётся снова поработать кусачками. Вход запрещён? Владельцы явно не в курсе, что на дороги частная собственность не распространяется. Я, правда, не могла вспомнить, касалось ли это троп, или же я вообще выдумала этот закон, но в данный момент это представлялось мне малосущественным.

Дальше по тропе я осмотрела место, где нашла медальон и где позже спрятала кольцо. Ямка была по-прежнему пуста.

Я зашагала по тропе дальше и даже не заметила, как дошла до самого конца. Ой, что это передо мной? Ферма, как будто только что построенная лишь для того, чтобы я полюбовалась ею. Вы только посмотрите на вон тот большой замечательный сарай с комичными кривобокими дверями! А чего стоит эта зелёная трава, эти величественные деревья! А милый сердцу родительский дом посреди поляны и высокий дуб, склонившийся к окну моей спальни. Какой прекрасный пейзаж, великолепный миниатюрный мир!

Было ещё рано, и поэтому я остановилась возле ручья, чтобы поискать там Поука. Я выкопала несколько червяков, и, как будто в ответ на моё предложение, из-под нависшего над водой камня вылез Поук и нерешительно повернул ко мне голову. Я положила червей на листик и стала ждать. Дюйм за дюймом Поук полз к берегу, а за ним следовала другая черепаха, размером поменьше.

Я направилась к дому. Странно, отчего это я вдруг так занервничала, почему почувствовала себя здесь чужой? В доме было подозрительно тихо. Неужели они притаились и ждут меня? Неужели задумали какой-то сюрприз?

Я поднялась на крыльцо и вошла на кухню. Никого не видно, никого не слышно. Дверь в половину дяди Нейта была закрыта. Верхняя спальня моих родителей была пуста. Дверь в комнату мальчиков была открыта, все трое свернулись калачиком и крепко спали. Может, они притворяются? Я потрогала ногу Бена, торчавшую из-под одеяла. Он что-то пробормотал и дрыгнул ногой, словно стряхивал с себя муху. В моей комнате спали не только мои сёстры, но и ещё кто-то лежал в моей постели. На моей подушке покоилась растрёпанная грива каштановых волос.

Нет, не так я представляла себе возвращение домой!

Я присела на край кровати Бонни. Она открыла глаза и, сонно моргнув, сказала:

– А-а-а, привет!

– Где мама и папа? – спросила я.

– Ммм? Разве их нет? Может, папа на работе. У них там что-то случилось или что-то типа того. Мама, наверное, присматривает за дядей Нейтом.

– Зачем?

Моя сестра зевнула.

– Я ещё не проснулась, Зинни. Разве ты ничего не знаешь о дяде Нейте?

– Что именно?

– Он поранился… угадай как.

Кровь тотчас застыла у меня в жилах.

– Как?

– Танцевал буги-вуги.

– Он здесь? С ним всё в порядке?

– Конечно, он здесь, Зинни. Он сказал папе, что лучше застрелится, чем ляжет в больницу.

– Я должна увидеть его, – сказала я. – Кстати, кто это в моей кровати?

– Тсс. Ты её разбудишь. Это Джуни.

Я не имела ни малейшего представления о том, кто такая Джуни, но, судя по ней, она устроилась вполне уютно. У меня возникло странное чувство: что, если в постели лежит Зинни, а я – это не я, а кто-то другой? При этой мысли у меня по коже пробежали мурашки.

Я спустилась вниз, подошла к спальне дяди Нейта и приоткрыла дверь. Мама дремала на стуле возле кровати, а дядя Нейт лежал на спине, сжимая в руке палку. Он не спал. Мне не нравилось видеть его таким, прикованным к постели.

– Тсс! – прошептал он, но мама уже услышала.

– Зинни! – вздрогнув, сказала она и вскочила, чтобы обнять меня. – Я знала, что с тобой всё будет в порядке. Что ты вернёшься, как и обещала. Ты должна рассказать нам всё. Вот, садись. Побудь с Нейтом, а я приготовлю завтрак, хорошо?

Я застыла неподвижно, как ствол засохшего дерева. Мама сильно изменилась за эти десять дней. Разве её волосы всегда завивались на висках? А морщинки вокруг глаз? Разве они всегда у неё были?

Она обернулась в дверях и посмотрела на меня.

– Я знала, что с тобой всё будет хорошо, – повторила она. – Я это знала.

Я села рядом с дядей Нейтом.

– Хочешь встать? – спросила я.

– Не могу.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что не могу встать.

– Ты повредил ногу?

– Чёрт подери эту ногу. Чёрт подери это сердце. Чёрт подери это тело.

– Что не так с твоим сердцем?

– Оно скачет.

Мама просунула голову в дверной проём.

– Ему нельзя волноваться, Зинни. Не расстраивай его. Просто подожди минутку. Я скоро вернусь.

– Тыковка, – прошептал дядя Нейт, подзывая меня ближе.

– Что?

– Мне пора на тот свет.

– Не говори так! С тобой всё будет в порядке. Ты поправишься.

– Я не могу бегать. – Он прижал руки к лицу.

Что-то внутри меня раскололось на миллионы мелких осколочков.

Когда мама вернулась, я вышла на переднее крыльцо, села на качели и долго-долго глядела на ясень. Почему люди стареют? Почему люди болеют? Почему рука Божья не может вылечить коклюш? Почему она не вытащила женщину из ящика? Почему не может вылечить дядю Нейта? Это было выше моего понимания. Я хотела получить ответы на свои вопросы, желательно немедленно.

Это был странный день. В первые минуты я чувствовала себя инопланетянином, который только что приземлился в раю. Меня поражали самые обычные вещи. Водопровод – какое чудо! Туалет! Молоко! Яйца! Тосты! Телевидение! Электричество! Слышать голоса было невыразимым удовольствием, и, когда кто-то смеялся, я думала: какой красивый звук.

Сэм выбежал из комнаты и вернулся через несколько минут вместе с Беном.

– Видишь? – сказал Сэм. – Я же говорил тебе, что она плачет.

– Зинни? – сказал Бен, приблизив своё лицо к моему. – Ты плачешь.

Я с любовью смотрела на его лицо. Оно было прекрасно. Я любила каждую его чёрточку.

Хотя моя семья не устроила мне торжественный приём (а ведь я на это надеялась), они всё-таки немного суетились, поскольку один за другим заметили, что я вернулась. В конце концов каждый из них спросил:

– Как там дела, как ночёвки в лесу и всё такое прочее?

Меня по самую макушку переполняло то, о чём я хотела бы рассказать, но затем Уилл попросил молока, и Гретхен сказала:

– По крайней мере, тебе не поручают никаких домашних дел.

Но затем вбежал Сэм, и всё, о чём я собиралась рассказать, затерялось в звоне посуды или жалобных причитаниях. («Бен взял мою рубашку… скажи ему, чтобы он её вернул!»)

Мама и Бен, похоже, были заинтригованы больше всех.

– Зинни, то, что ты делаешь, это просто фантастика! – сказала мама. – Да-да, просто фантастика. Тебе бы стоило послушать, что твой папа рассказал о том, как далеко ты продвинулась. Он обожает отслеживать твои успехи с воздуха.

– Чёрт, – сказала Бонни. – Я бы никогда не смогла провести в лесу одна всю ночь. – Она даже вздрогнула. – Жуть какая.

– Ты посмотри на себя, – сказала мама. – Тебя не узнать. Ты выглядишь такой окрепшей и здоровой. Лес пошёл тебе на пользу.

Тебе на пользу. Её слова странным образом тронули меня. Неужели я и вправду сделала что-то хорошее? Или что-то хорошее случилось со мной? Эта фраза крутилась у меня в голове: тебе на пользу.

– А ты видела там змей? – спросил Бен и, похоже, расстроился, когда я ответила, что нет, не видела.

– Хочешь пойти со мной, Бен? – Неужели это я спросила? Неужели я сама пригласила кого-то составить мне компанию? Он подумал минуту.

– Может, в другой раз.

– Боишься змей? – сказала Бонни.

– Неправда, не боюсь, – ответил Бен. – Просто я должен заботиться о моих грядках.

Мне хотелось рассказать им всё – про свет, тьму и время, про лесных обитателях, про лису с внимательными глазами, про тени, про паровозный гудок, про мои мысли о доме. Мне хотелось поведать им о Девичьей Аллее, о Хребте Детского Мизинчика и о Вороньей Лощине, но я не знала, подберу ли нужные слова. К тому же они не привыкли слышать мою болтовню. Не удивительно, что через пару часов я вновь погрузилась в прежнее безмолвие, превратилась в прежнюю молчунью Зинни.

Во второй половине дня меня вновь всё начало раздражать. В доме я ощущала себя загнанным в клетку животным и то и дело выбегала на крыльцо или во двор, чтобы сделать глоток воздуха. Мне страшно досаждали человеческие голоса – вся эта трескотня, громкие возгласы, крики; от них было некуда спрятаться. Другие звуки были не лучше: скрежет передвигаемых по полу стульев, писк компьютера, звяканье посуды, топот шагов на верхнем этаже, стук захлопывающихся дверей, телефонные звонки, бьющая по барабанным перепонкам музыка.

В какой-то момент, когда Бен, Сэм и Бонни одновременно заспорили, а Мэй орала наверху о пропавшей расчёске, я сбежала в огород. Грядки Бена были безупречны: никаких сорняков, идеально прямые бобовые стебли, как шеренга тощих солдат, застывших по стойке «смирно»; свисающие с них бледные бобы, похожие на мягкие пальцы.

Я с опаской посмотрела на свой огород, чувствуя себя виноватой за то, что этим летом забросила его. Если честно, я ожидала увидеть спутанные заросли сорняков, заглушивших мои помидоры и циннии. Но я ошиблась! Помидоры были крепкими и зелёными, на прочных подпорках, без сорняков и тли, а по периметру огорода цвели совершенно здоровые циннии.

Кто-то ухаживал за моим огородиком. По идее, это должно было растрогать меня, но в моём унылом настроении почему-то только разозлило. Кто-то без спроса вмешался в мои дела, захватил мой огород, точно так же, как кто-то захватил мою кровать.

Злая, как чёрт, я вернулась в дом и быстро запихнула в рюкзак вещи: сменную одежду, зубную пасту и семена циннии. Составив новый список припасов, я порылась в шкафу, где были спрятаны мои деньги, и отправилась в магазин миссис Флинт.

Не успела я свернуть с подъездной аллеи на главную дорогу, как рядом со мной остановился блестящий красный кабриолет.

– Эй, Зинни! – О, этот голос! Это был Джейк, загорелый и чисто вымытый, в белой футболке и джинсах. Волосы намазаны гелем. Я не могла смотреть на него. Не осмеливалась. Я упрямо шагала вперёд, а его машина ползла рядом со мной. – Зинни, подожди. Куда ты идёшь?

– В магазин миссис Флинт.

– В магазин? Давай, я тебя подвезу. – Он остановился, выпрыгнул из машины и распахнул дверь пассажирского сиденья. – Поехали, жарища хуже, чем в аду. Пожалей свои ноги.

Мои ноги не надо было жалеть, но я забралась в машину. Ладно, подумала я, так и быть. Мне было интересно проверить – должен ведь быть какой-то другой признак, – нравлюсь я Джейку или нет. Моё сердце говорило: конечно, нравлюсь – ведь был же тот поцелуй. Но как ни странно, мой разум говорил другое: Господь дал, Господь взял. Мне казалось, что в любой момент с небес протянется рука и выхватит Джейка с водительского сиденья.

– Она красотка… как ты думаешь? – спросил он, проводя рукой по приборной панели.

Я вцепилась в ручку двери и не сводила глаз с дороги, глядя прямо перед собой.

– Откуда она у тебя? – спросила я, стараясь говорить как можно небрежнее.

– Она красавица, – повторил он, пропустив мимо ушей мой вопрос. – Ты ведь не любишь грузовики, но как насчёт этой штучки? Согласись, она красавица.

Только не срывайся на крик, Зинни. Постарайся говорить, как обычно.

– Да, она красавица. Где ты её взял?

– А ты добилась на тропе больших успехов.

– Конечно, кому как не тебе это знать. Так где ты взял эту машину?

Он остановился ярдах в пятидесяти от магазина миссис Флинт.

– Послушай, – сказал он, – мне не очень хочется видеть сейчас миссис Флинт, так что лучше я подожду тебя здесь, хорошо?

Я подождала с минуту, надеясь ещё на один поцелуй или иное выражение страсти, но Джейк по-прежнему не сводил глаз с дороги и ни разу не посмотрел на меня. Что делать? Я вышла и захлопнула дверь. Вот и вся страсть.

Хотя он был прав в одном – машина была истинной красавицей.

– О боже! – воскликнула миссис Флинт, когда я положила на прилавок продукты. – Ты та самая, кто расчищает какую-то тропу или что-то в этом роде, не так ли? Ты…

– Зинни.

– Да, верно. Зинни. – Зазвонил телефон. Миссис Флинт ответила. Она явно была взволнована. – Точно не знаю, – пожаловалась она в трубку, – и я собираюсь отказаться от этого мальчишки. Опять опаздывает, отказывается работать по вечерам и слоняется, как зомби. Я рассказала его матери кое-что, когда она была здесь вчера. Она тоже ума не может приложить, что с ним делать. Он почти каждую ночь не ночует дома и не говорит ей, где был. Ей кажется, что он вляпался во что-то нехорошее… – Миссис Флинт остановилась. – Я перезвоню. У меня покупатель.

Так. Значит, Джейк почти все ночи проводил на тропе, присматривая за мной. Он вряд ли бы стал это делать, если бы ему нравилась Мэй.

В магазин вошел шериф.

– Добрый день, – поприветствовал он миссис Флинт. – Привет, ты из них которая будешь?..

– Я Зинни.

– Зинни? Та самая, что расчищает тропу? Слышал – твой отец рассказывал. Смотри, ты там поосторожнее.

– Обязательно.

– Я возьму один шоколадный батончик, – сказал шериф, повернувшись к миссис Флинт. – И эту красную шипучку.

– Куда ты собрался? – спросила его миссис Флинт.

– К Фостерам. Они все на нервах.

– Неужели снова что-то с коровой?

– Нет, что-то связанное с угнанной машиной. Я так и не смог ничего толком понять. Бетти была на грани истерики. Ты знаешь, какая она.

Выйдя за дверь со своими пакетами, я не очень удивилась, увидев, что Джейк и его машина исчезли. Я машинально посмотрела на небо, как будто искала там следы большой старой руки, исчезнувшей в облаках.

Нагруженная продуктами и заботами, я брела домой, когда меня вдруг напугала собственная тень. Неужели это я – скрюченная фигура, шаркающая ногами по дороге? Фьюхх! Из дальнего-предальнего уголка моего сознания выскользнуло ещё одно воспоминание о Розе.

После того как нас однажды навестила двоюродная бабушка моей мамы, Роза начала вести себя довольно странно. Она сгорбилась, стала прихрамывать, её лицо сморщилось.

– Роза – настоящая старушка, – сказала тётя Джесси.

В свою очередь я начала подражать Розе. Все говорили: «Роза, Зинни, изобразите старушку», и мы тотчас же превращались в миниатюрных сморщенных старушек, ковыляли по дому и гримасничали. Тётя Джесси хлопала в ладоши, хохотала и откидывала голову назад, умирая со смеху.

Вскоре после смерти малышки Розы однажды утром я вскочил со стула и начала изображать старуху в надежде развеселить тётю Джесси, которая печально сидела на диване. Но она не засмеялась. Наоборот, она сказала:

– Роза уже никогда не будет старушкой.

После этого я никогда больше не изображала старушку. Бредя по дороге с тяжёлыми пакетами, я думала о том, что тогда сказала тётя Джесси. Роза никогда не состарится. Ей всегда будет четыре года, она всегда будет милой и невинной. Если честно, мне стало завидно.

Я дважды роняла пакеты по дороге домой, и когда один из них разорвался, мне пришлось запихнуть его содержимое в оставшиеся два. Когда я свернула к нашему дому, мимо меня в красной машине пролетел Джейк. Проехав футов двадцать, он нажал на клаксон и резко затормозил, но затем снова рванул вперёд. Через минуту, вспыхивая мигалкой, следом за ним пронеслась машина шерифа.

В этот раз Джейк действительно совершил кражу. Я надеялась, что его не арестуют. Но если арестуют, он может обвинить меня. Вдруг он скажет шерифу, что пытался произвести на меня впечатление, а я была страшной занудой, которой невозможно угодить.

Поступок Джейка вселил в меня тревогу. Я не знала, что мне думать. Укради что-то кто-то другой, я бы, не раздумывая, заявила, что это нехорошо, неправильно. Но для Джейка у меня всегда находились оправдания. Возможно, он думал, что в доме Батлеров с Бинго плохо обращались, и потому пытался его спасти. Возможно, он просто одолжил кольцо у своей мамы. Вдруг и эту машину он тоже одолжил у кого-то? Взял покататься.

Эти оправдания не убедили меня. Может, он не удержался от соблазна. Или же просто был щедрым, бескорыстным человеком, которому нравилось делать людям добро. Или же он так сильно любил меня, что потерял рассудок.

А затем у меня в голове всё перепуталось. Господи, неужели Джейк пошёл на всё это ради меня? Мне стало стыдно, что я могла быть причиной всех этих ужасных поступков. И я испугалась, что с Джейком может произойти нечто ужасное, и тогда я буду чувствовать себя виноватой. Но затем я задалась вопросом, почему я постоянно думаю о Джейке, и действительно ли он мне нравился, и если да, то почему он мне нравился? И, наконец, я жутко разозлилась, что он меня так запутал.

Дома мама спросила:

– Ты уже собираешься назад?

– Ага.

– Мы так соскучились по тебе, Зинни…

Сверху донёсся оглушительный грохот, а следом – вопль Сэма:

– Мам!.. – Она бросилась наверх.

– Ты даже не останешься на ночь? – спросила Бонни.

– Не-а.

– Нет, я не против, чтобы ты осталась, Зинни, просто сейчас у нас живёт Джуни, и я подумала, что ей можно занять твою кровать…

– Пусть занимает.

– Ты должна подождать, пока отец не вернётся с работы, – сказала мама, вернувшись вниз. – Я тоже надеялась, что ты побудешь у нас и сегодня вечером поможешь с дядей Нейтом…

– Сегодня вечером?

– Мы с твоим отцом по очереди сидим с ним по ночам и так устали, что просто валимся с ног. Может, ты посидишь с ним сегодня вечерком?

– А как же Мэй или Гретхен, или?..

– От них никакого толку. Они уснут и не услышат, даже если в окно начнёт ломиться слон.

– Как насчёт Бонни?

– У Бонни в гостях Джуни.

– А мальчики?

– Они слишком маленькие. Так ты посидишь с ним?

Мне не хотелось присматривать за дядей Нейтом. Не хотелось видеть его таким. Но я согласилась.

– Хорошо, но я уйду рано утром, – заявила я.

В комнате дяди Нейта я свернулась калачиком в кресле. Он спал, всё так же сжимая в руке палку. На стене рядом с кроватью висел гобелен, на котором тётя Джесси вышила крестиком картинку с надписью. Вверху, синими буквами, было вышито: «Даже обезьяна падает с дерева». На картинке под этим высказыванием с пальмы на землю падала обезьяна. Я всегда удивлялась этой обезьяне – она выглядела растерянной, зависшей в воздухе в вечном падении. Мне хотелось, чтобы она вернулась на своё дерево, целая и невредимая. Мне не хотелось, чтобы она шлёпнулась на землю.

В раму зеркала над комодом была засунута «фотография-доказательство». На комоде лежал фотоаппарат дяди Нейта. Где лосьоны и духи тёти Джесси? Где её карманное зеркальце?

Её вещи исчезли, как и вещи малышки Розы, о которой не осталось никаких напоминаний. Мне всегда было грустно из-за того, что они как будто вычеркнули Розу из своей жизни.

Шух-х-х! Из памяти всплыла картинка с парой кукол, которых тётя Джесси смастерила для меня и малышки Розы, когда нам было по три года: в натуральную величину (ростом с трёхлетнего ребёнка), мягкие и гибкие, одетые в наши собственные платьица. У куклы малышки Розы были мягкие жёлтые волосы, у моей – тёмные. Что стало с этими куклами? Мне захотелось увидеть их. Меня охватило такое страстное желание заглянуть в нижний ящик комода, что я на цыпочках прошла через всю комнату и открыла его.

Подаренное на свадьбу одеяло было аккуратно сложено и занимало большую часть ящика. Я осторожно похлопала по нему, словно хотела убедиться, что под ним нет покойника. С одной стороны, частично закрытая одеялом, лежала квадратная чёрная коробка. Но напуганная храпом дяди Нейта, я вздрогнула и торопливо закрыла ящик.

В розовой ванной я попыталась найти ключ от запертого ящичка шкафа. Я провела руками по верхней части оконной рамы, обыскала другие ящики шкафчика, открыла все до единого флаконы и баночки на полке. Ключа нигде не было.

Вернувшись в комнату дяди Нейта, я выглянула в окно. Если дядя Нейт и тётя Джесси поменяли Розу на меня, возможно ли, что дядя Нейт когда-нибудь поменяет тётю Джесси на другую женщину?

И тут я услышала стрёкот сверчка. Не сводя глаз с секундной стрелки на часах дяди Нейта, я машинально подсчитала его звуки. Ага, сейчас снаружи семьдесят семь градусов по Фаренгейту.

– Роза? – спросил, проснувшись, дядя Нейт.

– Нет, это Зинни.

Он пристально посмотрел на меня и произнёс:

– Я так и знал.

– Дядя Нейт, ты случайно ничего не знаешь про медальон?

– Что?

Пока я описывала ему этот медальон, он заёрзал в постели.

– Не хочу о нём даже слышать, – сказал он. – Довольно разговоров.

– Почему? Ты знаешь, где он?

– Не хочу о нём даже слышать.

Я в упор посмотрела на него. Вид у него был виноватый и испуганный.

– Это ты его взял?

– Я ничего не брал. Перестань. У меня сердце выскакивает из груди.

Я была Зинни Тейлор Детектив, и меня уже ничем не остановить. Я была бессердечной.

– Куда ты на самом деле ходил во время своих прогулок по горам? Ты встречаешься с кем-то?

Он схватил палку и поднял её над головой.

– Прекрати! Кому сказано!

Я была так зла, что даже сама испугалась. Я вышла из комнаты и принялась расхаживать по коридору. Туда и обратно, туда и обратно. Я не хотела ненавидеть дядю Нейта. Я любила его так же сильно, как своего собственного отца. Даже больше. Я любила его больше.

Что за мысль! Она пронзила меня, как сто маленьких молний. Я знала дядю Нейта лучше, чем собственного отца, я знала тётю Джесси лучше, чем свою маму.

Когда я вновь заглянула в комнату дяди Нейта, он, похоже, спал. Я снова открыла нижний ящик комода и вытащила чёрную коробку. Внутри – ага! – был и медальон, и ключ.

Ключ подошёл к ящику шкафчика в ванной. Не знаю, что я ожидала увидеть, но то, что я там нашла, меня удивило. Там оказалась почти полная коробка шприцов и брошюра про инсулин. Всё время, что я знала тётю Джесси, я вечно слышала её жалобы про сахар, но я понятия не имела, что она делала себе уколы инсулина.

Но было в ящичке, под коробкой со шприцами, и кое-что ещё. В розовой коробочке в форме сердца лежал медальон с прядкой волос. А под коробочкой лежал сложенный листок с карандашным детским рисунком: женщина с руками и ногами в виде палочек и корявые буквы М-А-М-А.

Я потрогала волосы и провела пальцами по рисунку. Это были волосы Розы и рисунок Розы. Меня слегка покоробило то, что тётя Джесси сохранила в память о ней лишь две эти вещи и что она заперла их в ящике в ванной.

Дядя Нейт что-то бормотал во сне. Один раз он сказал: «Закопай!», в другой: «Красная Птичка!», но, что хуже всего, он повторял: «Выпусти меня отсюда! Выпусти меня!» Слышать это было выше моих сил. Его ноги дёргались под простынёй, по лбу катился пот. Я вытерла ему лицо влажным платком и когда попыталась поправить подушку, то обнаружила под ней кусок шёлка: вышивку тёти Джесси с гиацинтами, которую я положила ей в гроб. Там были вышиты гиацинты, хлеб и спускающаяся с неба рука.

Это жутко меня напугало. Это что получается? Вышивка сама вылезла из гроба и попала под подушку дяди Нейта?

– Красная Птичка! Красная Птичка! – позвал он.

У меня в руках была его подушка. Я посмотрела на его искажённое мукой лицо. Не знаю, что на меня нашло. Я была кем-то другим. Я была Богом. Я положила подушку ему на лицо. И прижала.

Шагая следующим утром по тропе, я не могла заставить себя оглянуться на дом и ферму. Достаточно бросить всего один взгляд, и они засосут меня обратно и больше никогда не выпустят.

Я всё время мысленно возвращалась к тому моменту, когда я прижала к лицу дяди Нейта подушку. Я была полна любви и полна ненависти. Я ненавидела его, что он болен, что прикован к постели. Я ненавидела себя за то, что думала, что он заменит тётю Джесси кем-то другим. И к этой ненависти примешивалась огромная, непреодолимая любовь к дяде Нейту, моему дяде Нейту, который не обидел даже мухи, который так отчаянно тосковал по тёте Джесси и так отчаянно хотел быть рядом с ней.

Прижимая подушку, я думала: поймай же её, поймай!

Он выпростал руку, схватил моё запястье и сжал. Я посмотрела на мои руки. Это были мои руки, а не руки Бога. Я тотчас убрала с лица дяди Нейта подушку.

Он смотрел на меня, и его взгляд был похож на глазки-бусинки ящерки и многоопытные глаза лисы. Я взбила подушку и положила её ему под голову. Затем сложила вышивку тёти Джесси и сунула её под подушку. Всё это время он наблюдал за мной. Я сидела на стуле рядом с его кроватью и всю ночь сжимала его руку. Никто из нас не проронил ни слова.

Услышав, что мама спустилась на кухню, я схватила фотоаппарат дяди Нейта, сунула его в рюкзак и собрала провизию.

– Ты рано встала, – сказала мама. – Уже уходишь?

– Ага.

– Как дядя Нейт спал?

– Хорошо, – солгала я.

– Зинни, я хочу кое о чём тебя спросить. – Я вздрогнула. Вдруг она знает, что я сделала? – Ты не могла бы прийти домой в следующую субботу, а не через десять дней?

– Зачем?

– Мы все едем в цирк, в Чоктон.

– Я не хочу в цирк, – сказал я.

– Ты уверена? Мы едем всей семьёй.

– И дядя Нейт? – спросила я.

– Ну ладно. Если ты не хочешь с нами в цирк, может, ты придёшь домой и посидишь с ним? Ну так как, Зинни? Что скажешь?

– Ничего.

– Ты расстроена из-за дяди Нейта? – спросила она.

Я не ответила. Мне очень хотелось рассказать ей всё, но всё было перемешано в одной большой кастрюле со спагетти. Дядя Нейт, Джейк, Роуз, тётя Джесси, кольцо, медальон, тропа – все они спутались в одном огромном горшке вины. С каким удовольствием я вывернула бы содержимое этого горшка кому-нибудь на колени. Мне надоело чувствовать себя виноватой из-за малышки Розы, тёти Джесси, дяди Нейта. Я хотела понять, что делает Джейк и почему, и мне надоело чувствовать себя виноватой из-за его воровства. Вместо этого я была как та обезьяна на стене тёти Джесси: застывшая в вечном падении.

Боже, как же мне хотелось быть как Сэм, помешивать суп и говорить: «Я тут ни при чём», или же как малышка Роза, постоянно притворяться старушкой, не будучи ею на самом деле, или же вечно кружиться в сумке для покупок, на радость тёте Джесси.

Всё это я хотела сказать маме, но вместо этого из моего рта донёсся слабый писк, и я согласилась вернуться и присмотреть за дядей Нейтом в следующую субботу.

– Благослови тебя Бог, Зинни. – Она помогла мне надеть на плечи рюкзак и добавила: – Ты попрощалась с ним?

Нет! – чуть не вскрикнула я. Только не это! Я не могу! Но мои ноги сами направились к его комнате, и моя рука открыла его дверь, и когда я наклонилась, чтобы попрощаться, он прошептал:

– Возьми меня с собой на тропу, Зинни. Возьми меня с собой.

– Не могу… тебе нельзя…

– Пожалуйста, тыковка! – взмолился он.

– Я не могу. Посмотри на себя…

Он прижал мои пальцы к губам:

– Тутл-и-а-да!

Я ничего не сказала. Я бросилась вон.

Восемь часов спустя меня разбудил далёкий плач паровозного гудка. Дождь так и не прекратился, да и браться за работу было слишком поздно. Вместо этого я решила перенести лагерь вперёд, в рощу лиственниц, где я работала в последний раз, у края Лощины Призрака, куда я скоро войду, чтобы расчистить следующий участок тропы.

Роща оказалась приятным местом. Над головой ветви сплетались в плотный навес, защищавший меня от дождя, внизу, на пологом склоне лежал мягкий ковёр мха. Когда всё было готово, я порылась под листьями и кустами в поисках сухих веток и развела небольшой костёр. И всё это время думала о том, как дядя Нейт лежит в своей постели, как в ловушке.

Если дядя Нейт встречался в горах с какой-то женщиной, возможно, место, где были закопаны медальон и кольцо, было местом их тайных встреч.

Нет! Не было никакой женщины!

Я поискала удобное дерево и, найдя дуб с крепкими ветвями, забралась на него. Сидя на высоком суку, я обвела взором открывшийся мне сверху вид: уходящий вниз склон горы, далее поросшие травой невысокие холмы, снова рощи лиственниц и далеко внизу чья-то ферма.

Свист ветра напомнил мне малышку Розу. Я будто наяву слышала, как она всё кашляет и кашляет, как задыхается. Или это я слышала себя? Что, если задыхаюсь я сама? И как тихо стало, когда кашель наконец прекратился.

На соседнее дерево приземлилась птица и схватила гусеницу. А что схватила в это утро сама гусеница?

Где я подхватила коклюш? Вы наверняка подумали, что этот вопрос не давал мне покоя все эти годы. А вот и нет. Кто-то меня заразил. Не могла же я просто заразиться от воздуха, а потом заразить Розу.

Потом в моей голове возникла сцена в сарае, когда я показала тёте Джесси змейку. Но я сначала показала ей медальон. Возможно, именно он, а не змея, заставил её расплакаться. Что, если она узнала медальон? Что, если она что-то о нём знала?

Я посмотрела с горы вниз. Справа от меня виднелась тропа, убегавшая обратно к дому, слева – чёрный лес. Моё внимание привлекло какое-то движение среди деревьев, а в следующий миг на поляну вышла гладкая, пятнистая рыжая рысь и крадучись двинулась вперёд, явно намереваясь что-то поймать в траве. Медленно, но целеустремлённо она кралась по склону, а затем в прыжке бросилась на что-то тёмное. Ещё миг – и добыча оказалась у неё в зубах. Рысь отпрыгнула назад и удалилась тем же путём, что и пришла. Зверёк в её зубах – похоже, крот, – извивался и дрыгал в воздухе задними лапками.

Снизу донеслись мужские голоса и смех. Окинув с моего насеста склон горы, я заметила двух молодых людей, шагавших вверх по склону. Один нёс винтовку и мешок. Другой, сделав глоток из бутылки, указывал на деревья чуть ниже меня.

Заметив что-то, молодой человек с ружьём прицелился и выстрелил. Судя по треску, пуля попала в дерево. Он выругался и, выхватив у напарника бутылку, отпил из неё. Затем они снова двинулись вверх по склону, остановились на тропе и, похоже, заметили мой лагерь, потому что зашагали прямо к нему. К тому моменту, когда я догнала их, они уже рылись в моём мешке с едой.

– Это не ваше, – сказала я.

Они испуганно обернулись. Увидев меня, тот, что с ружьём и выше ростом, засмеялся.

– Это кто ещё? – сказал он тому, что с бутылкой. – Девчонка-следопыт?

При близком рассмотрении они оказались моложе, мальчишки лет шестнадцати-семнадцати. Тот, что ниже ростом, сделал глоток, вытер рукой рот и окинул меня взглядом с головы до ног.

– Ты ещё слишком маленькая, чтобы быть здесь одной, – произнёс он.

– Я не одна.

– Правда? – сказал тот, что короче, оглядываясь. – Не вижу никого.

– Здесь мой отец. И мой дядя. Они охотятся.

Джейк, взмолилась я. Окажись рядом. Но потом я вспомнила про шерифа. Что, если Джейк уже сидит в тюрьме, – откуда мне знать?

Парнишка с винтовкой прислушался.

– Не слышу никаких выстрелов.

Папа, взмолилась я, пролети на самолёте. Но сегодня воскресенье. Он наверняка дома.

– Они пошли подбирать добычу, – сказала я.

– Вот как? И кого же они подстрелили?

– Много чего. Рыжую рысь, двух оленей…

Тётя Джесси, взмолилась я. Защити меня.

– Сейчас не сезон охоты на оленей. На них сейчас нельзя охотиться, – сказал тот, что с винтовкой, но, похоже, мои слова произвели на него впечатление.

Тёплый ветерок взъерошил волосы. Возможно, тётя Джесси где-то рядом.

– Им сезон не указ. Они готовы стрелять во всё, что движется. Посмотрите – вон там – это мой дядя.

Они как по команде повернули головы.

– Где?

– Вон там, идёт по лесу…

Они всматривались в лес.

– Не вижу их, – сказал высокий.

– Ой, а это что? – сказал другой, указывая бутылкой в сторону уже расчищенной части тропы. – Тропа или что-то ещё? Куда она ведёт?

Листья на деревьях затрепетали. Тётя Джесси?

– Никуда, – соврала я. – Просто где-то там заканчивается.

Может, зря я расчистила тропу? Теперь любой может найти дорогу на нашу ферму. Любой вандал или псих. Любой пьяный дурак с ружьем, ножом или…

Коротышка подошёл ко мне ближе.

– Похоже, сегодня твой счастливый день, – произнёс он, обдав меня запахом виски. – Лично у меня нет желания встречаться с твоим папашей.

– Что за спешка? – сказал другой. – Я хочу разжиться рыжей рысью.

– Я только что видела рысь, – сказала я. – Внизу. Она пробиралась по лесу вниз, вон к той ферме.

Вообще-то рысь ушла в противоположную сторону, но им этого лучше не знать.

– Да? Когда?

– Перед тем, как вы здесь появились.

– Пошли, – сказал он коротышке и зашагал в указанном мной направлении.

Тот протянул руку и провёл ею по моей руке.

– Невезуха, – произнёс он с противной усмешкой. – Эх, невезуха.

Он хохотнул, сделал из бутылки ещё один глоток и пошёл за своим приятелем. Тот уже спешил вниз по склону.

Спасибо, тётя Джесси.

Я собрала вещи, погасила костёр и юркнула в лес. Он был тёмным, жутким, враждебным, но мне нужно было где-то спрятаться.

Эти предостережения были написаны на карте тропы. Той ночью в моём лагере на краю Лощины Призраков каждый шорох, каждый дрожащий листок порождал пугающие образы. Кривые сучья, изогнутые, как задние собачьи лапы, становились крючковатыми руками ведьм. Побеги плюща – длинными, извивающимися змеями, а шишки и сучки на стволах деревьев вздувались мерзкими волдырями на лицах гоблинов. Ветер завывал голосами призраков, деревья казались высоченными чародеями в плащах и остроконечных шляпах.

Свет следующего утра если и успокоил меня, то лишь чуть-чуть.

Я вздрагивала от малейшего шороха, и даже самое слабое движение в верхушках деревьев было готово подвигнуть меня на борьбу с призраками, которые грозили вот-вот свалиться мне на голову.

Судя по карте, тропа сбегала в Лощину Призраков, пересекала Ручей Медвежьей Аллеи и далее шла вверх на другой стороне лощины. Длина этой части тропы составляла около трёх миль. Дальше она тянулась ещё милю через Хребет Тёмной Смерти, а последние две-три мили вели вниз, в Бублик, затем вверх и через Горбатый Холм, затем через Ручей Дулиттл и Мост Капитуляции в Чоктон.

Дрожа, как осиновый лист, я никак не могла заставить себя взяться за дело. Голова грозила лопнуть по швам от головоломок. Где же мог дядя Нейт встречаться с женщиной? На ферме рядом с лугом, где я перерезала проволоку? Может, они вообще не встречались в доме? Может, вообще не было никакой женщины!

Или же они встречались в особом месте: в Вороньей Лощине или на Хребте Детского Мизинчика. Я вспомнила хижину в лиственничной роще под Хребтом Сонного Медведя, а так как это было недалеко от того места, где я разбила лагерь, то я решила исследовать именно её.

Среди деревьев за хижиной было прохладно и тихо: никаких шорохов и шевелений. Я подкралась к окну, но оно оказалось заколочено. Спереди было небольшое крыльцо. Я постучала в дверь, хотя и знала, что внутри никого нет. Не будь дверь заперта, я бы могла войти.

Затем я подумала про тех двух мальчишек, с которыми столкнулась накануне. Вдруг это их хижина? Вдруг они вернутся и увидят, что я тут что-то вынюхиваю? Кто знает, что они могут сделать? Я поспешила обратно на тропу.

Ладно, Лощина Призраков, сейчас белый день, и я иду дальше!

Следующие три дня я в поте лица трудилась в лощине, расчищала тропу и разговаривала с призраками. Не обращайте на меня внимания, молила я, скоро я больше не буду вам мешать. При малейшем звуке я возобновляла свои мольбы. Это всего лишь я, Зинни Тейлор, пытаюсь пройти по этой тропе.

Воздух звенел радостными птичьими трелями. Громкий свист дубоноса, нежное щебетание зяблика, весёлое чириканье воробьёв звучали, не умолкая. Затем к ним присоединялись малиновка и дрозд, и моя работа спорилась в такт их песням. А вот настойчивые крики гаичек и ворон, стук дятла как будто требовали, чтобы я остановилась и прислушалась.

Тётя Джесси и дядя Нейт научили меня распознавать птичьи голоса. Им в лесу нравилось. Они приходили сюда вместе. И тут мне стало интересно, почему тётя Джесси перестала приходить сюда. То ли у неё и вправду поднимался сахар. То ли именно тогда дядя Нейт встретил ту, другую женщину, которая заменила ему тётю Джесси ещё до того, как она умерла. Та женщина. Интересно, кто она такая, как она выглядела?

Не было никакой женщины, Зинни, немедленно прекрати!

Это всего лишь я, призраки. У меня и без вас хватает навязчивых мыслей, так что прошу не беспокоить.

В конце каждого дня я мчалась обратно в свой лагерь и следовала обычному вечернему распорядку, за исключением того, что здесь я не забиралась на деревья. Не хватало ещё столкнуться нос к носу с каким-нибудь призраком, притаившимся среди ветвей.

Каждый день я возвращался к хижине, но близко не подходила, держась на безопасном расстоянии. Как обычно, ни души.

Может, от одиночества я начинала сходить с ума, но я всё явственнее ощущала, что меня кто-то охраняет или защищает. И это не Джейк Бун. Я каждый вечер и рано утром делала обход своего лагеря, но не находила даже малейших следов его присутствия. Стыдно в этом признаваться, но меня это огорчало. Ибо это означало, что либо Джейк сидит в тюрьме, либо он начал открыто оказывать знаки внимания Мэй.

Я время от времени видела, как что-то мелькало за деревом или кустом, как это спешило юркнуть то за край оврага, то за поворот. Наверное, какое-то безобидное животное. Но мне всё чаще и чаще казалось, что тётя Джесси где-то поблизости. Иногда я брала в руки фотоаппарат дяди Нейта, чтобы сфотографировать ускользающие тени, в надежде, что поймаю их на плёнку.

На дне Лощины Призраков, журча по камням и извиваясь, бежал Ручей Медвежьей Аллеи, проделывая свой путь к реке Огайо. На другой стороне ручья лес продолжался, взбираясь вверх по крутому склону холма. Я устроила у ручья привал. Сидя на берегу, я бросала камешки и болтала ногами в прохладной, чистой воде. Вдоль противоположного берега, таща ветки к плотине вниз по течению, плыла пара бобров. По гладкой водной поверхности под нависающим берегом скользили водяные пауки.

Протянув руку, чтобы взять с влажного берега камешек, я увидела на земле чёткий отпечаток чьей-то ноги. Он был длиной около восьми дюймов, причём пальцы заканчивались отпечатками острых когтей. Я окинула взглядом берег. На соседнем поваленном стволе дерева, зацепившись за кору, виднелся клок чёрного меха.

Пока я пыталась вспомнить, лазают ли медведи по деревьям, и пока высматривала дерево, на которое в случае чего могу залезть сама, я заметила на коре ещё нескольких деревьев длинные продольные царапины, причём следы когтей вонзались даже в мягкую сердцевину под ней. Возможно, медведь и не сможет залезть на дерево, но он может попытаться, и если встанет на задние лапы, то, судя по следам этих когтей, сможет дотянуться футов на шесть-семь от земли.

А в следующий миг, на противоположной стороне ручья, он как будто упал с неба: большой, блестящий чёрный медведь. Приподнял гладкую голову с коричневой мордой и нюхает воздух. Он обвёл взглядом берег, и даже если и увидел меня, то не подал виду. Он шагнул вперёд, тихо ступая огромными лапами, и его мощное тело неуклюже покачивалось из стороны в сторону. Он неспешно проковылял по камням, шагнул к ручью и застыл на плоском камне, всматриваясь в воду.

Внезапно медведь хлопнул передней лапой по воде и стремительно сунул голову в ручей, а когда вытащил её назад, в зубах у него была рыбина. Медвежьи челюсти сжимали её посередине, и она извивалась и дёргала головой и хвостом. Медведь отнёс свой улов на берег, шмякнул о землю и принялся рвать зубами и когтями. В считаные минуты от рыбы ничего не осталось.

Наверно, мне следовало бы воспользоваться моментом и вскарабкаться на дерево, но этот медведь загипнотизировал меня, и я не замечала, что сижу на берегу ручья. Между тем медведь снова прокрался к ручью и поймал ещё одну рыбину, которую также вытащил на берег и слопал. Наевшись, он сел на берегу и принюхался.

Он несколько раз посмотрел прямо на меня – по крайней мере, мне так показалось. Но он также повернул голову в сторону двух белок, игравших в догонялки на соседнем дереве, и посмотрел на зяблика, клевавшего что-то на земле. Как будто мы все были для него лишь частью пейзажа.

Затем медведь выхватил из воды ещё одну рыбину. Взяв её с собой, он поплёлся назад, туда, откуда пришёл, в лес на противоположной стороне ручья. Хотя я совсем не испугалась его, когда он ловил в ручье рыбу, меня не слишком обрадовало, что он ушёл в том же направлении, в каком тянулась моя тропа. Интересно, как он поведёт себя, появись я вдруг на его территории.

Я выждала около часа, дав ему время уйти как можно дальше, за пределы того расстояния, которое я, вероятно, пройду сегодня, после чего неуверенно перешла ручей и взялась за расчистку нового отрезка тропы. Правда, я часто останавливалась, прислушивалась и оглядывалась по сторонам.

Тётя Джесси, ты можешь защитить меня, если хочешь. А вы, другие призраки, можете не беспокоиться. Вас я ни о чём не прошу.

Следующие несколько дней я продолжала свои труды. За Лощиной Призраков тянулся узкий Хребет Тёмной Смерти. Я ожидала увидеть ещё больше тёмных деревьев, жуткую, пугающую местность, но Тёмная Смерть оказалась открытым, поросшим травой склоном холма, посреди которого высились три клёна.

На обратной стороне карты было написано следующее:

Я поспешила мимо этих клёнов, и хотя было жарко, и было бы неплохо отдохнуть в теньке, делать передышку под этими деревьями меня не тянуло.

Из Тёмной Смерти тропа резко уходила вниз, в Бублик, странное круглое углубление, образованное как будто сросшимися подножиями четырёх небольших холмов. Бублик мне понравился – тихое зелёное место, хотя на самом его дне у меня возникли проблемы: я никак не могла определить, в каком направлении идёт тропа, и мне даже пришлось забраться обратно наверх, чтобы сориентироваться.

На противоположной стороне Бублика высился Горбатый Холм. К концу недели я расчистила большую его часть… и какой дивный вид ожидал меня! Насколько хватало глаз, раскинулось зелёное пространство, усыпанное полевыми цветами – ярко-красными, жёлтыми и голубыми. Оно тянулось до ручья Дулиттл и, что самое приятное, до Чоктона, который приютился в долине внизу.

Чоктон!

Мне не терпелось расчистить тропу до конца, но завтра суббота, а я обещала вернуться домой, чтобы присмотреть за дядей Нейтом. Я попыталась вычислить оставшееся расстояние. Миля? Две? Мне придётся вернуться сюда, чтобы довести дело до конца.

Мой лагерь всё ещё был разбит на дальней стороне Лощины Призраков, и когда в тот день я возвращалась через неё домой, шепча мольбы, чтобы призраки не обращали на меня внимания, я услышала приглушённое рычание. С одной стороны тропы, в чаще, стоял медведь и, подняв морду, нюхал воздух. Затем, рыкнув громче, качнул головой в мою сторону. Когда же он сделал по направлению ко мне пару шагов, я стремглав взлетела на ближайшее дерево, как если бы у меня были крылья.

Медведь зарычал, бросился к дереву и толкнул его. Это был здоровенный дуб, но даже он затрясся. Я вскарабкалась выше. Мне было страшно, что медведь повалит дерево или стряхнёт меня на землю, как обезьяну.

Я заплутала в Лощине Призраков. Деревья скрипели и стонали в темноте, летучие мыши носились в воздухе, вылетая из ниоткуда, словно крошечные тёмные призраки. Я замёрзла и проголодалась, была сплошь в уколах и царапинах и до жути напугана. Моя нога и запястье пульсировали болью.

Медведь оказался медведицей. Цепляясь за ветку у самой верхушки дуба, я обнаружила, что оказалась между матерью и её детёнышем, который играл с мышкой в соседних кустах. Медведица была зла на меня, ой как зла!

Интересно, с внезапной болью в сердце подумала я, злилась ли когда-нибудь моя мама на тётю Джесси за то, что та встала между мной и ней. Мне всегда казалось, что мама не возражала или ей было всё равно. Но кто знает, может, я ошибалась.

Медведица ещё долго бодала и трясла моё дерево. Я же лишь крепче вцепилась в него и молилась всем, кого знала, призракам Лощины Призраков и даже самим деревьям. Спасите меня! Я вспомнила тётю Джесси, как она забралась в тот ящик, про то, что дядя Нейт хочет поскорее умереть. Но только не я! Я не готова!

Наконец медведице надоело трясти моё дерево. Она просто стояла там, ворча, пока к ней не подошёл её малыш. Она похлопала его неуклюжей лапой и потёрлась носом о его нос.

Дайте мне закончить мою тропу!

Мне была ненавистна собственная беспомощность. Я сидела на этом чёртовом дереве, не способная ни двигаться, ни бежать, ни сделать что-то ещё, кроме болтовни с призраками. Что, если я застряну здесь на несколько дней? Что, если я здесь умру, и моё тело свалится на землю, и медведь его обгрызёт, и моя семья потом найдёт лишь кучку костей. И они скажут: как вы думаете, это Зинни?

Где Джейк, когда я так нуждаюсь в нём? Где мой отец на своём чёртовом самолёте? Вряд ли он разглядит меня в этой чащобе, но было бы приятно знать, что он меня ищет.

И на какого чёрта мне вообще сдалась эта тропа? Что за дурацкая идея: разбрасывать семена циннии и рыскать по лесу, как какая-то чокнутая, выкапывать наконечники стрел и древние окаменелости, разыскивать медальоны и потерянные кольца! Может, плюнуть на эту тропу и вернуться домой?

Дайте мне закончить! Дайте мне закончить хоть что-то хорошее. Дайте мне найти – что? Кого?

Наконец, подталкивая перед собой медвежонка, медведица вразвалочку побрела прочь. К этому времени было уже темно. Я ждала. Вдруг она ещё вернётся? Вдруг она лишь притворялась, что уходит. Я не настолько глупа, чтобы спускаться вниз. Ох, как же я устала! Мне хотелось закрыть глаза и уснуть. И спать долго-предолго.

Я неловко пошевелилась и тотчас соскользнула вниз – вжик! – сквозь ветви – бум! – стукнулась о сук – вжик! – сквозь другие ветки – шмяк! Вжик – шмяк! – вжик! Я больно стукнулась о землю, но тотчас вскочила на ноги, озираясь по сторонам, нет ли поблизости медведя?

Вроде бы никого и одновременно всё: тёмные силуэты, скрюченные силуэты, угрожающие силуэты. Я крадучись пробиралась сквозь деревья, прочь от тропы, в другую сторону от того направления, куда ушла медведица, в надежде сделать небольшой крюк и снова вернуться на тропу. Но через час или два я так и не вернулась на неё, более того, я не знала, где нахожусь. Вдруг я просто хожу кругами и в конце концов вновь набреду на логово медведя?

Какой-то звук – неужели кто-то окликнул меня?

В своём полубезумном состоянии я увидела её: тётю Джесси. Она стояла – точнее, парила – возле деревьев, и, когда я подошла к ней, она заскользила дальше, ведя меня через лес, но никогда не позволяла мне поймать её. На небольшой поляне она раскинула руки – или мне так показалось – и исчезла. Я легла на траву и уснула.

На рассвете я разглядела Хребет Сонного Медведя. Я была гораздо ниже тропы, в одной из лиственничных рощ. Как ни странно, я была жива и даже ощущала радость и душевный покой: я видела тётю Джесси!

Когда я увидела хижину, я уже буквально валилась с ног от усталости и умирала с голоду, так что мне было всё равно, кто там живёт. Я пнула дверь, но та даже не думала открыться.

– Есть здесь кто-нибудь живой? – позвала я. – Эй!

Я подёргала ставни на окнах, но те были прочно закреплены. В узкую щёлочку я смогла разглядеть лишь полку на противоположной стене. И на ней: горшок, книга, и – там, рядом с полкой, – там, на крючке, – это было чудесно и одновременно ужасно! – пальто тёти Джесси! Я рванула оттуда, только пятки сверкали. Я забежала в свой лагерь лишь затем, чтобы схватить кусачки, верёвку и яблоки, и отправилась домой. По дороге я собиралась взять ту самую лошадь.

О, то пальто! Пальто в заброшенной хижине! Мгновенную радость сменил мгновенный ужас!

Я со всех ног мчалась по тропе, вновь мимо Хребта Сонного Медведя, через Хребет Детского Мизинчика, через Воронью Лощину, всё дальше и дальше. Тётя Джесси жива, думала я! Она там живёт! Я буквально летела по тропе. Нет. Просто у кого-то есть её пальто. Дядя Нейт отдал её пальто другой женщине!

Когда я добежала до луга, Ива была там – рыла копытом землю, нетерпеливо расхаживала взад-вперёд. Я уговорила её взять яблоко. Правда, ей не очень нравилось, когда я надела на неё верёвку, но когда я кусачками перерезала забор и повела её прочь, она высоко и гордо тряхнула головой, словно говоря: «Ну, наконец-то!» Мы поскакали по тропе к нашей ферме. Там я привязала её к дереву возле ручья, а сама пошла дальше, к дому.

– Зинни! Мы так ждали тебя! – воскликнула Бонни. – Мы едем в цирк и подумали, что ты забыла. Ты должна присмотреть за дядей Нейтом. И угадай, что… Джейка арестовали! Разве это не ужасно? Он пока не в тюрьме, но его будут судить. Разве это не ужасно? Думаешь, его посадят в тюрьму?

– Джейк угнал машину, – сообщил Сэм. – И влип в неприятности.

– Расскажи ей о Бинго, – подсказал Бен.

– Ой! – воскликнула Бонни. – Бен видел Бинго… ты ни за что не догадаешься где! В машине мистера Батлера! Бен думает, что мистер Батлер украл у нас Бинго, но папа считает, что это невозможно.

– Но мы выясним, – сказал Бен.

– Верно! – поддакнула Бонни. – Папа говорит, что мы можем заехать к Батлерам после цирка.

Мой старый клубок спагетти был таким запутанным, как будто кто-то забросил меня в него и завязал на тысячу узелков.

У ручья, когда я повернула лошадь на тропу, дядя Нейт спросил:

– Куда ты меня везёшь? Туда, вверх?

– Туда, где я увидела тётю Джесси, вот туда мы и едем.

– Ладно, – согласился он. – Гляжу, в последнее время ты привыкла командовать.

И мы под пасмурным небом поехали по тропе. Дядя Нейт то и дело заваливался на шею кобылы, и я, опасаясь, что он соскользнёт на землю, была вынуждена подтягивать его, чтобы он сидел ровно. Он настоял на том, чтобы захватить свою палку, и та постоянно била меня по ноге.

– Может, ты всё-таки бросишь эту палку? – спросила я.

– Нет. Вдруг она нам понадобится. – Палка больно ткнула мне в ногу. – Глянь вон там… Да ты, поди, очистила всю эту чёртову тропу! И зачем только тебе это нужно? Куда она нас приведёт?

– Ты прекрасно знаешь эту тропу, – сказала я.

– Не говори так!

– Ты бывал здесь не один раз.

– Неправда, – возразил он. – Здесь я не бывал.

Доехав до места, где я нашла медальон, я остановилась.

– Видишь этот камень? Никогда не догадаешься, что я там нашла…

– Я знаю, что ты нашла.

– Неужели? – удивилась я. – И что это?

Он указал палкой на ямку.

– Ту штуковину. Ну, что была похожа на монету…

– Откуда она взялась? – спросила я. – Кто положил её туда? Ты знаешь?

Дядя Нейт вытянул шею и повернулся ко мне.

– Тыковка, её туда положила ты. Или ты совсем того?

По моему телу вновь пробежала холодная дрожь.

– Когда? – спросила я. – Когда я положила её туда? И почему? И…

– Эй, полегче, не всё сразу, – осадил он меня. – Я не могу уследить за твоими вопросами. Ты не помнишь, как ты положила сюда эту штуку? Не помнишь, как напугала нас всех до полусмерти?

Я увидела, как я бегу, бегу и бегу. Я была совсем маленькой. В моей руке что-то было. Я чувствовала, что оно сжато в моём кулачке. Роза была в том ящике.

– Тыковка? – сказал дядя Нейт. – Ну как, вспомнила?

Я потрогала руку Розы, и когда я это сделала, то обнаружила у неё в руке кожаный мешочек, а внутри мешочка медальон. Её рука, она была такой твёрдой, такой не похожей на руку Розы. Я схватила мешочек и выбежала из дома. И бросилась со всех ног, вверх, в гору.

– Тыковка? – повторил Дядя Нейт. – Это было, когда умерла Роза…

– Тсс, – сказала я. – Погоди…

Я хотела посмотреть, что ещё я смогу вспомнить. Бегу, бегу, бегу, спотыкаюсь, падаю, спотыкаюсь. Рою руками землю, закапываю мешочек, нахожу камень, чтобы отметить место, сижу там и зову: Роза, Роза, Роза…

– Мы не могли тебя найти… Это было ужасно, ужасно… – сказал дядя Нейт.

Я больше ничего не вспомнила.

– И кто меня нашёл?

– Я и Джесси. Мы нашли тебя, увидели, что ты там сидишь. И привели домой…

– А как ты узнал, что я там закопала?

– Я любопытный, – сказал дядя Нейт. – Я вернулся. И посмотрел.

Мы свернули с тропы и поехали через лиственничные рощи. Дядя Нейт молчал, Джейк шагал рядом.

– Я видела там тётю Джесси, – сообщила я, – у подножия холма.

– Она тут бродит, – сказал Джейк.

Подъехав к хижине, я остановила лошадь. Если честно, я не знала, что думать. Не знала, чего ожидать.

Дядя Нейт не сводил с хижины глаз.

– Я доехал! – воскликнул он. – Я доехал!

Он крутился и ёрзал, пытаясь слезть с лошади.

– Погоди секунду, – сказала я. – Не торопись…

– А в чём, собственно, дело? – спросил Джейк.

Мне же хотелось развернуться и поехать назад домой.

– Моё сердце выскакивает из груди, – пожаловался дядя Нейт.

– Зинни, тебе не кажется, что с ним что-то не так? Нейт?

Джейк сел на лошадь и поскакал искать моих родителей, а я осталась с дядей Нейтом. Глаза у него были закрыты, тело – неподвижно, на лице застыла маска чистейшего спокойствия, как будто он наконец добрался туда, куда так стремился. Он был жив, но я боялась, что смерть проскользнёт незаметно, как ночь сменяет день, тихо, бесшумно. Я открыла ящики комода один за другим. В узком верхнем лежали десятки писем. Все они начинались так: «Моей дорогой Розе». Некоторые заканчивались словами «твоя любящая мать», а другие – «твой любящий отец». Все они были написаны за последние девять лет, с тех пор как Роза умерла.

В некоторых сообщались новости:

Сегодня мы посадили кукурузу.

Другие были полны любви:

Твоя кожа похожа на шёлк.

Третьи исполнены тоски:

Мы так по тебе скучаем…

Во многих упоминалась я:

Зинни умеет читать! Сегодня вечером она прочитала нам целиком всю твою книжку про медвежонка. Ты читаешь, Роза?

А также:

Сегодня Зинни нашла двух брахиоподов, но она называет их «брахипотами». Мы сохранили одного для тебя.

И ещё:

У Зинни грипп, и мы ужасно переживаем. Как твои дела, Роза? Ты здорова?

Во втором и третьем ящиках лежала детская одежда Розы, от распашонок до платьев и комбинезончиков четырёхлетнего ребёнка. Все аккуратно свёрнуты и переложены веточками лаванды.

Я не была готова к тому, что ждало меня в нижнем ящике. Вытащив его, я передёрнулась. Там бок о бок лежали я и малышка Роза. Лежали, держась за руки, как две подружки.

Те самые куклы, которых сделала тётя Джесси, но только такие живые, такие округлые и мягкие, как настоящие малыши, что их легко можно было принять за двух спящих малышей.

Я потрогала их сомкнутые ручки, и в следующий миг изнутри выскользнула монета – дубликат медальона с выгравированными на нём буквами ДНСВ. «До нашей следующей встречи». Мою память как будто прорвало. Одна картинка сменяла другую. Мы были в цирке. Роза, я, тётя Джесси и дядя Нейт. Мы заглянули в кабинку к гадалке и смотрели в её хрустальный шар. Она взяла наши руки и внимательно изучила ладони, Розы и мои. После чего положила каждой на ладошку медальон и сказала: «До нашей следующей встречи».

Я потрогала руку Розы в ящике и взяла у неё медальон. Я убежала в лес и закопала его. А позже – через несколько дней? недель? – я взяла свой собственный и положила его в ладонь тёти Джесси.

– Для Розы, – сказала я, и тётя Джесси обняла меня. Она обнимала меня так крепко и так долго, и я не хотела, чтобы она разжимала объятия.

Вспомнив это, я ощутила присутствие тёти Джесси там, в хижине, рядом с дядей Нейтом, который так неподвижно лежал на кровати, и я также ощущала там присутствие Розы. Достав из кармана медальон Розы и свой собственный из ящика в хижине, я держала их долго-долго-долго.

Как жаль, что тётя Джесси и дядя Нейт столько времени гонялись за мёртвыми. И вместе с тем я видела, как они старались сохранить мёртвым жизнь, бросить вызов той тьме, что украла их.

Я подошла к дяде Нейту и склонилась к самому его лицу.

– Дядя Нейт? Дядя Нейт. Пусть рота вскочит! Пусть эта чёртова рота вскочит!

Он открыл один глаз. Снова закрыл. Открыл.

– Снова положишь подушку мне на лицо? – спросил он.

Когда приехали мои родители, дядя Нейт сидел в постели, листая вместе со мной альбом с фотографиями.

– Просто малость поплохело, вот и всё, – пояснил он.

– Может, тебе стоит провести ночь в больнице… – предложил папа.

– Скорее у борова вырастут крылья, – ответил дядя Нейт.

– А как ты собираешься вернуться домой? – спросила мама.

– Так же, как приехал сюда, верхом на лошади.

– Кстати, а где лошадь? – спросила я. – Где Джейк? Как вы нас нашли?

– Ммм… – промычал папа. – Джейк показал нам, куда идти. Затем он ушёл вместе с шерифом.

– С шерифом? Почему с шерифом?

Папа откашлялся.

– Если не ошибаюсь, это как-то связано с украденной лошадью…

О, Джейк!

Папа, мама и я провели ночь в хижине рядом с дядей Нейтом.

Утром, как только рассвело, мы понесли дядю Нейта через рощу туда, где папа оставил свою машину, на обочине грунтовой дороги у подножия холма. Когда мы вернулись домой, там нас уже ждал шериф, чтобы поговорить со мной о «вопросах, касающихся вторжения на частную собственность и кражи лошади».

По его словам, Джейку светили большие неприятности. Сначала машина, а теперь проникновение на частную собственность и кража лошади. Когда я сказала шерифу, что это я несу ответственность за ограду и что это я взяла лошадь, мои родители чуть не грохнулись в обморок прямо на нашей кухне.

Живи мы в городке покрупнее, Джейку и мне светил бы привод в суд по делам несовершеннолетних, где нам надо было бы рассказать наши две разные истории. Но поскольку это был Бибэнкс, мы провели день с шерифом, пытаясь объяснить ему, что и как. Представляю, каково это было! Джейк твердил, что он лишь затем дарил мне подарки, чтобы обратить на себя моё внимание, я же пыталась объяснить про тропу и руку Господа, и тётю Джесси, малышку Розу и дядю Нейта.

В итоге шериф заявил, что у него разболелась голова. Он велел нам идти домой и раздельно записать наши показания о том, что мы сделали и почему. После того, как он их прочтёт, он примет решение, что с нами делать. А пока мы должны отремонтировать ограду (Иву уже вернули её владельцу), а ещё шериф сказал, что мне лучше поскорей закончить расчистку тропы.

Через неделю я закончила. Я расчистила участок на склоне Горбатого Холма и по ту сторону Моста Капитуляции через ручей Дулиттл. Конец тропы располагался чуть дальше, последний камень был очищен от земли на заднем дворе мэра Чоктона, который, надо сказать, не слишком обрадовался, увидев, как я расчищаю его дорогую лавандовую границу. Когда же я сказала ему, что это конец исторической тропы Бибэнкс – Чоктон, он тотчас навострил уши. Он позвал из дома жену и попросил её запечатлеть его на память рядом с последним камнем, после чего, в качестве запоздалой идеи, позволил ей сфотографировать нас вместе, рядом с тропой.

Он немедленно позвонил в газету «Чоктон Геральд», и оттуда прислали репортёра и фотографа. На следующей неделе вышла статья с репортажем. Внезапно над нашим телефоном нависла угроза сорваться со стены от звонков. Всем вдруг захотелось поговорить с Петунией. Репортёр неправильно назвал моё имя. Вместо Циннии я стала Петунией. Ну-ну. Позвонил другой репортёр. Этот отказывался верить, что я расчистила тропу самостоятельно.

– Зачем тебе это было нужно? – спросил он.

Я сильно сомневалось, что он поймёт про руку Господа, как и шериф. У меня также не было желания рассказывать ему о тёте Джесси, дяде Нейте, их дочери Розе и медальонах. Поэтому я ответила так:

– Мне нравится в горах. Там можно услышать собственные мысли.

На следующей неделе я установила на каждом конце тропы по деревянному знаку. Теперь она называлась Тропа Красной Птицы.

Вскоре ею уже пользовались все, кому не лень. Однажды на нашу веранду ворвались две женщины с просьбой пустить их в туалет.

– На этой тропе нет никаких удобств, – заявили они.

На следующий день двое мальчишек попросили лейкопластырь, чтобы заклеить на ногах волдыри, а один пожилой мужчина попросил подвезти его домой.

– Не знал, что она такая длинная, – сказал он. – Думал, на этом конце будет хотя бы автобус, чтобы отвезти людей обратно в Чоктон. Почему тут нет автобуса?

Однажды пожаловали Батлеры: Билл Батлер, миссис Батлер и старая миссис Батлер. С ними был Гоблер.

– Вообще-то это Бинго, – сказал Бен. – Ты это знала, Зинни? Джейк рассказал нам всё.

Билл Батлер спросил, нельзя ли оставить Гоблера и старую миссис Батлер на нашем крыльце, пока он с женой прогуляются по тропе. Мои родители потихоньку начали сходить с ума.

– С этим нужно что-то делать, – сказал отец. – У нас в туалете чужие люди, на крыльце пожилые женщины. Сегодня кто-то спросил, можно ли одолжить мою куртку, потому что он, мол, забыл свою!

Дядя Нейт с каждым днём шёл на поправку. Он ходил с тростью в одной руке и с палкой в другой. Поскольку ещё какое-то время он не сможет пройтись по тропе сам, он сказал, что я могу принести из хижины фотоальбомы, чтобы эти фото всегда были с ним рядом. Мол, они для него как лекарство, заявил он.

Мне не давал покоя вопрос, начнёт ли он снова гоняться за своей Красной Птицей и когда его нога заживёт? Отчасти я надеялась, что нет. Что он останется рядом с нами. Но было трудно представить, чтобы он бросил бы свою беготню; было трудно поверить, что он не поймает её однажды.

Одним сентябрьским вечером мы все сидели за столом и ели спагетти. Я рассказывала о том, как встретила в лиственничной роще тётю Джесси, но только Бен и дядя Нейт мне поверили.

Я надеялась, что мои снимки послужат доказательством того, что я видела её в лесу, но когда я проявила пленку, её не было ни в одном кадре. На паре снимков виднелись красные пятна. Я пытался убедить всех, что это её волосы, но все настаивали на том, что это обычная птица или листок.

А вот Бен и дядя Нейт рассмотрели мои снимки внимательно.

– По-моему, это она, – произнёс Бен, постукивая пальцем по красной точке.

– Конечно, она! – сказал дядя Нейт. – Это поймёт даже слепой.

– Зинни, – вынес свой приговор Уилл, – ты становишься совсем как дядя Нейт, ты это знаешь? Тоже мне, доказательство! Ха! Как на том снимке, который сделал дядя Нейт…

Дядя Нейт потрепал Уилла по плечу.

– Хорошо. Но если это не Джесси сфотографировала меня, то кто?

Ответа на его вопрос не нашлось ни у кого.

Думается, было что-то и похуже, чем уподобиться дяде Нейту. Лично мне пришлась по душе идея, что я мечусь туда-сюда с палкой и камерой, гоняясь за кем-то, кого люблю.

Я накрутила спагетти на вилку и посмотрела на фрикадельки под ними. Спагетти обвились вокруг вилки волнистыми петлями. Их можно было одну за одной рассмотреть от начала и до конца. Насадив на вилку фрикадельку, я впилась в неё зубами, приготовясь ощутить вкус сочного, вкусного мяса. Увы, вместо этого зубы сжали кусок жёсткого хрящика.

– Фу!

– Зинни, – сказал Бен, наклоняясь ко мне. – У тебя сначала хорошие фрикадельки, а потом плохие фрикадельки…

Именно так.

Уверяю вас, такой красоты, как сейчас на тропе, вы ни разу не видели. Циннии выстроились вдоль неё словно маленькие часовые, деревья полыхают багровой и золотой листвой; кажется, будто вокруг вас – фейерверк цвета. Знаю, листья скоро опадут и наши грядки увянут… Вот если бы время на миг замерло, чтобы мне запечатлеть эту картину! Надеюсь, я смогу сохранить всё это в памяти до весны, когда всё вокруг вновь зацветёт.

Даже когда я не иду по тропе, она со мной, в моей голове. На тропе я могу думать, на тропе я – это я, на тропе я могу коснуться земли и взобраться на небо. Иногда я задаюсь вопросом о других тропах. Наверно, мне стоит проверить в музее и другие карты. Я так и вижу себя бегущей через всю страну, в погоне… за чем? Кем? Дядя Нейт пока не сможет вернуться в хижину, и оставил её на моё попечение. Он сказал, что я могу взять туда всю нашу семью и показать им святилище, которое он устроил в память о малышке Розе и тёте Джесси. Мои братья и сёстры были крайне удивлены, увидев, что там внутри. Родители, хотя они видели всё это раньше, расплакались. И когда они все ушли, я осталась и свернулась калачиком на кровати, обнимая кукол, как будто мне было всего четыре года.

Но теперь мы с Джейком иногда бываем там. Однажды, по пути вверх по тропе, у нас с ним состоялся разговор.

– Думаю, ты меня плохо знаешь… – сказал он.

Этот парень может в два счёта украсть ваше сердце.

– Джейк Бун! – сказала я. – Если бы ты вошёл в комнату, я даже с закрытыми глазами узнала бы, что это ты! Я знаю твой голос, знаю твой запах. И я бы тотчас догадалась, что в комнате не кто иной, как Джейк Бун!

Он покраснел до корней волос тридцатью тремя оттенками красного цвета, однако сказал:

– А если бы ты вошла в комнату, я бы даже с завязанными глазами ещё за три мили узнал, что это ты! Будь я с завязанными глазами в Чоктоне, а ты бы вошла в комнату в Бибэнксе, чёрт, я бы сразу догадался…

– Ладно, Джейк, я поняла…

Порой мы впадали в нежности, но иногда чуточку нежностей – это даже неплохо. Главное, чтобы в этих нежностях не утонуть.

С тех пор у нас бывали пикники на крыльце и в лиственничных рощах, а однажды мы устроили в хижине генеральную уборку, но при этом вернули все вещи малышки Розы на место – туда, где они лежали. За исключением тех двух кукол. Теперь малышка Роза и малышка Зинни, каждая с медальоном в руке, сидят рядышком на кровати. Думаю, немного воздуха им не помешает.

Как приятно шагать по тропе с Джейком! Как приятно войти в хижину и вспомнить малышку Розу и тётю Джесси. А мне есть, что вспомнить, целые ящики, с верхом полные воспоминаний. Здесь, в хижине, они не кажутся странными или ненормальными. Наоборот, они необходимы, пусть даже на время.

Иногда мне кажется, будто я вижу тётю Джесси и малышку Розу. Вижу, как они бегут по горам, а иногда я сама мчусь вслед за ними по склону. Я знаю, что на самом деле их нет, они – образ, который живёт в моей голове, но мне приятно его видеть. Так что с головой у меня всё в порядке. И всё же мне часто кажется, что грань между людьми в нашей голове и «реальными» людьми очень тонкая и зыбкая.

А пока я собираюсь научить Джейка танцевать буги-вуги. Тутл-и-а-да – скажу я ему, и кто знает, вдруг он ответит мне. Вдруг он скажет: «Пусть рота вскочит!»

Слово «красный» в английском языке начинается со звука «р» (red). – Примеч. ред.

«Буги-вуги юного горниста» – песня из репертуара американского трио «Сестры Эндрюс». – Прим. перев.

Чуть больше 20 градусов по Цельсию. – Примеч. ред.