Не поймите меня неправильно: я люблю ресторанный бизнес. Черт возьми, да я все еще в ресторанном бизнесе, я всю жизнь в ресторанном бизнесе, я шеф-повар с классическим образованием и через час-другой, возможно, буду жарить курицу для деми-гляса или разделывать говяжью вырезку на кухне на Парк-Авеню.

Я не обрушиваю вам на головы все, что узнал, поработав мойщиком посуды, помощником повара в подсобке, фритюрье, грильярдье, соусье, сделавшись су-шефом и наконец шеф-поваром, — вовсе не потому, что я зол на эту профессию, и не потому, что боюсь напугать потенциальных клиентов. Я бы и сейчас хотел быть шеф-поваром, если бы это получалось, потому что это единственный образ жизни, который мне действительно знаком. Если мне что-нибудь понадобится в четыре часа утра, — денег взаймы, плечо, на котором я мог бы всплакнуть, таблетка снотворного, поручительство, кто-нибудь, кто подвез бы меня в дождь из плохого района, я не обращусь к знакомому писателю. Я позвоню своему су-шефу, или бывшему су-шефу, или моему соусье — в общем, кому-нибудь из тех, с кем я работаю или работал последние двадцать с небольшим лет на кухне.

Я хотел бы рассказать вам о ресторанных тайнах, о субкультуре, чья выработанная столетиями, почти военная иерархия, а также этика «рома, кнута и дурдома» формируют эту адскую смесь безукоризненного порядка и сводящего с ума хаоса. Я нахожу эту среду очень уютной и комфортной и чувствую себя в ней, как в теплой ванне. Я хорошо там ориентируюсь, я владею этим языком. Я знаю всех в маленьком кровосмесительном мирке шеф-поваров и поваров Нью-Йорк Сити, я знаю людей и хорошо управляюсь у себя на кухне (в отличие от реальной жизни, где у меня вечно земля уходит из-под ног). Я хочу, чтобы профессионалы читали мою книгу и радовались честному взгляду на жизнь и атмосферу, в которой мы проводим дни и ночи, когда не живем так называемой «нормальной» жизнью. У нас не бывает никаких суббот, мы не знаем, что такое отдохнуть в пятницу вечером, мы всегда работаем в праздники, мы более всего заняты именно тогда, когда другие свободны. Это формирует у нас особенный, иногда странный взгляд на мир, который мои коллеги, надеюсь, узнают, прочитав эту книгу. Профессионалам она может понравиться или не понравиться. Но они точно поймут, что я не лгу.

Я хочу, чтобы читатель получил представление о том, какая эта радость — профессионально готовить еду. Чтобы он понял, что это значит — осуществить детскую мечту стать главарем пиратской банды, как чувствуешь себя среди лязга и шипения ресторанной кухни в большом городе. А еще я хотел бы донести до него, если получится, вкус этого языка, смак этого жаргона, этого черного юмора, который в ходу на переднем крае ресторанного фронта. Чтобы у обычных людей, прочитавших эту книгу, появилось ощущение, что такая жизнь, несмотря ни на что, может быть занятной.

О себе мне всегда нравилось думать, как о Чаке Вепнере от кулинарии. Чак был надежным «наемным убийцей», заслужившим во времена Мохаммеда Али прозвище Байоннский Кровопускатель. На него всегда можно было рассчитывать — до последних раундов, он не подводил. Я восхищался его способностью восстанавливаться, его стойкостью, умением собраться и принять бой, как подобает настоящему мужчине.

Нет, я не какой-нибудь там супер-шеф-повар. Разумеется, я закончил Кулинарный институт Америки (КИА), прокатился по Европе, поработал в нескольких знаменитых и очень неплохих двухзвездных ресторанах города. И я не какой-нибудь изнывающий от зависти официант, чтобы поливать грязью своих более удачливых коллег (хотя и случается, когда представляется возможность). Я тот человек, которого обычно зовут, когда выясняется, что первый шеф на линии сбрендил или непроходимо пьян. Эта книга — про обычную еду и про тех, кто ее готовит. Ее герои — повара линии раздачи. Именно такой готовкой я довольно долго зарабатывал себе на жизнь — в основном, в самом центре Манхэттена. Так что кое-что я знаю. Кое-какие навыки у меня сохранились.

Конечно, очень вероятно, что эта книга загубит мою репутацию повара. Начнут рассказывать разные ужастики о моем беспробудном пьянстве, наркомании, траханьи в кладовой, отпускать шуточки насчет плохого хранения продуктов и поточного метода. Из-за моих разговоров о том, почему не стоит заказывать рыбу по понедельникам, почему те, кто любит поподжаристее, получают поскребыши с дна сковородки и почему не рекомендуется заказывать омлет с дарами моря, я не стану привлекательнее для будущих работодателей. Мое откровенное презрение к вегетарианцам, страдающим «непереносимостью лактозы», и к представлениям а-ля Эмерил Лагасс не поможет мне открыть собственное шоу на спутниковом телевидении. Не думаю, что в ближайшее время мне доведется кататься на лыжах с Андре Солтнером или обниматься с шикарным Бобби Флаем. Эрик Риперт вряд ли обратится ко мне за советом, как завтра приготовить рыбу. Но я все равно не стану никому врать о той жизни, которую вел и веду.

Здесь собрано все: хорошее, плохое и отвратительное. Заинтересованный читатель может как научиться профессионально готовить вкусные блюда при помощи нескольких подручных инструментов, так и принять решение никогда больше не заказывать маринованные мидии. Что ж, tant pis, тем хуже, это его выбор.

Для меня жизнь на кухне всегда была чем-то вроде долгой истории любви, в которой случались моменты как божественные, так и постыдные. Но все же, когда вспоминаешь историю любви, то в первую очередь приходят на память счастливые моменты, то, что вас привлекло к вашему предмету, что заставляло снова и снова возвращаться к нему. Надеюсь, я смогу дать читателю почувствовать вкус этой любви. Я никогда не жалел о том, что меня занесло в ресторанный бизнес. И всегда считал, что ради хорошей еды стоит рискнуть. Идет ли речь о сыре «стилтон» из непастеризованного молока, устрицах, которых едят сырыми, или продуктах-убийцах из супермаркета, для меня еда всегда была приключением.

Впервые я почувствовал, что еда — это не просто субстанция, которую запихиваешь в отверстие на лице, когда ты голоден (будто заливаешь бензин на заправочной станции), — после четвертого класса средней школы. Мы всей семьей отправились в Европу на океанском корабле «Куин Мери». Все случилось в ресторане. Есть старая фотография: мама в солнечных очках как Джеки О, мы с младшим братом в крутом прикиде, купленном специально для круиза, — на борту лайнера компании «Кьюнард». Все мы несколько взволнованы — это наше первое путешествие через Атлантику. И первая поездка на родину отца, во Францию.

И был суп.

Суп был холодный.

Что стало настоящим открытием для любопытного четвероклассника, чьи познания о супах сводились к кемпбелловскому протертому томатному супу-пюре и куриному бульону с лапшой. Конечно, мне и раньше случалось есть в ресторанах, но это было первое блюдо, которое я действительно заметил, первая еда, которая доставила мне удовольствие, про которую я запомнил, что она доставила мне удовольствие. Я спросил терпеливого британского официанта, что это за чудесно прохладная, вкуснейшая жидкость.

— Вишисуаз, — ответил он, и это слово — несмотря на то, что суп этот давно стал старой рабочей лошадкой любого меню, и сам я готовил его тысячу раз — до сих пор звучит для меня волшебно. Я помню все: как официант черпал его из серебряной супницы и разливал по тарелкам, как сыпал туда мелко нарезанный чеснок; помню его сливочный вкус, вкус лука-порея и картофеля; и, главное, этот шок, это приятное удивление от того, что он… холодный!

Больше я почти ничего не помню про то путешествие через Атлантику. Ну, смотрел в корабельном кинотеатре «Боинг-Боинг» с Джерри Льюисом и Тони Кертисом и еще какой-то фильм с Бардо. Лайнер содрогался, стонал, вибрировал. Официальная версия: ракообразные, «морские желуди», прицепившиеся к корпусу. Казалось, мы проехали от Нью-Йорка до Шербура на гигантской газонокосилке. Нам с братом быстро стало скучно. Мы проводили много времени в «холле для подростков», снова и снова заставляя музыкальный автомат исполнять «Дом восходящего солнца» или наблюдая, как соленая вода бьется о борта бассейна под палубой.

Но холодный суп я запомнил. Он застрял в моем сознании, он пробудил мой вкус, он подготовил меня к будущим событиям.

Второй момент прозрения на тернистом пути к вершине под названием «шеф-повар» — тоже относится к той первой поездке во Францию. Мама со мной и с братом поселилась у родственников в маленьком прибрежном городке недалеко от Кабура, холодного, мрачноватого курорта в Нормандии, на берегу Па-де-Кале. Небо там почти всегда затянуто облаками, а вода — недружелюбно холодна. Все окрестные дети думали, что я лично знаком со Стивом Маккуином и Джоном Уэйном, — я же американец, а мы там все приятели, регулярно собираемся, объезжаем лошадей, палим в разных злодеев… Так что я сразу стал знаменитостью. Купаться в холодном море не очень хотелось, зато пляжи были изрыты окопами и усеяны блиндажами с отметинами от пуль. А под дюнами имелись подземные ходы — что еще надо мальчишкам-подросткам! Я с удивлением обнаружил, что моим маленьким приятелям-французам разрешают выкурить сигарету в воскресенье и выпить за обедом разбавленного столового вина. И что круче всего — у них были мопеды «Солекс». Так воспитывали мальчиков во Франции, и помню, я очень горевал, что моя мама не захотела перенять этот метод.

Итак, первые несколько недель во Франции я исследовал подземные ходы в поисках трупов нацистов, играл в минигольф, прочитал кучу комиксов про Тентена и Астерикса, всласть покатался на мопедах друзей и получил несколько уроков жизни, наблюдая, например, как друг нашей семьи месье Дюпон ходит в одни гости с любовницей, а в другие — с женой, а выводок детей абсолютно спокойно воспринимает подмену.

Еда не произвела на меня впечатления. Масло казалось моему неискушенному нёбу каким-то творожистым. Молоко — основной, вернее, ритуальный продукт в жизни ребенка 1960-х — во Франции не пили. На ланч неизменно подавали сэндвич с ветчиной или горячий бутерброд с сыром croque-monsieur. Это потом выверенная французская кухня произведет на меня неизгладимое впечатление. А пока я заметил у французов как раз то, чего у них не было.

Прожив так несколько недель, мы ночным поездом уехали в Париж, где нас встретил отец в превосходном новеньком автомобиле «Ровер Седан Марк III». В Париже мы сначала остановились в отеле «Лютеция», а потом в большом, слегка обшарпанном старом здании на бульваре Османа. Наш с братом рацион несколько расширился: в него вошли бифштекс с жареным картофелем и steak hache (гамбургер). Мы делали все, что полагается делать туристам: поднимались на Эйфелеву башню, устраивали пикник в Булонском лесу, дефилировали мимо великих полотен в Лувре, пускали бумажные кораблики в фонтане Люксембургского сада — не бог весть какие забавы для девятилетнего мальчишки с быстро проявляющимися криминальными наклонностями. Больше всего на свете меня в то время занимало пополнение коллекции английских переводов приключений Тентена. Картинки, нарисованные твердой рукой Эрже — торговля наркотиками, древние храмы, далекие страны, — были для меня настоящей экзотикой. Я вынуждал своих бедных родителей покупать в английском книжном магазине Смита на сотни долларов этих альбомов — просто чтобы вознаградить меня за лишения, связанные с пребыванием во Франции. Одетый в короткие штанишки, вызывающие мой постоянный протест, я быстро становился замкнутым, угрюмым, несносным маленьким негодяем. Я постоянно ссорился с братом, придирался ко всему, был во всех отношениях обузой для своей матери в ее славной экспедиции.

Мои родители очень старались. Они водили нас из ресторана в ресторан, их, безусловно, коробило, когда мы требовали гамбургер (с кетчупом, и не иначе!) и кока-колу. Они молчаливо терпели мое ворчание насчет плохого масла и мои бесконечные издевательства над рекламой популярного безалкогольного напитка под названием «Пшитт» («хочу дерьма, хочу дерьма!»). Они притворялись, что не замечают, как я вращаю глазами и ерзаю, когда они говорят по-французски. Они изо всех сил старались, чтобы я нашел хоть что-нибудь для себя приятное в нашей жизни.

И наконец наступило время, когда они перестали брать детей в ресторан.

Я прекрасно помню этот момент — это была настоящая пощечина. Это был сигнал, что еда — это важно. Это был вызов. Когда меня отвергли, что-то во мне раскрылось.

Городок назывался Вьен. Мы ехали мили и мили, прежде чем попасть туда. Мы с братом еще не остыли от Тентена и были до ужаса капризные и вредные. Французская провинция, дороги в три ряда, зеленые изгороди, возделанные поля, деревни, похожие на картинки из сказок. К тому времени родители уже несколько недель выдерживали неослабевающие жалобы на противную еду. Они послушно заказывали нам гамбургеры, сырые овощи, сэндвичи с ветчиной и тому подобное. Они свыклись с нашим нытьем, что кровати слишком жесткие, подушки слишком мягкие, а туалеты и ванные комнаты — какие-то странные. Они даже стали позволять нам немного разбавленного водой вина, как это принято у французов, — лишь бы мы наконец заткнулись. Бедняги повсюду таскали за собой двух самых противных на свете маленьких американцев — брата и меня.

Во Вьене все было по-другому.

Родители припарковали сияющий новенький «ровер» на стоянке возле ресторана под многообещающим названием «Пирамида», сунули нам припасенную заранее пачку Тентенов и… оставили нас в машине!

Это был болезненный укол. Мы с младшим братом просидели в машине больше трех часов. Они показались двум несчастным детям целой вечностью. У меня было время на размышления: что же там такого хорошего, в этих стенах? Они там ели — это я знал точно. И для них это почему-то было важно. Даже в неразумном возрасте девяти лет я смог почувствовать, с какими радостью, волнением, чуть ли не благоговением наши измученные родители ждали этого события. А вишисуаз был еще свеж в моей памяти. Оказалось, что еда — это важно! Это может стать событием. Здесь есть свои тайны.

Теперь-то я, конечно, знаю, что «Пирамида» даже в 1966 году была центром кулинарной вселенной. Бокюз, Труагро — да все поработали здесь под началом легендарного, великого и ужасного хозяина, Фернана Пуана. Пуан был великим кулинаром своего времени, а «Пирамида» считалась Меккой всех гурманов. Так что для моих родителей-франкофилов это было настоящее паломничество. Я понял это своими примитивными девятилетними мозгами еще тогда, сидя в припаркованной машине.

Итак, все изменилось. И я тоже изменился.

Во-первых, я разозлился. Злость, великая движущая сила моей жизни, заставила меня занять более активную позицию в отношении еды. Там же и тогда же я принял решение превзойти своих родителей-гурманов. Кроме того, так я мог утереть нос еще не прошедшему инициацию младшему брату. Я им покажу, кто тут настоящий гурман!

Телячьи мозги? Липкие, сопливые сыры, от которых пахнет, как от ног покойника? Конина? Зобная железа? Несите! Теперь я выбирал самую шокирующую пищу. Остаток этого лета и в следующие летние каникулы я ел все. Я трудился над вязким сыром грюйер, полюбил отвратительное жирное нормандское масло — особенно, если намазать им багет, а потом окунуть его в горький горячий шоколад. Как только представлялась возможность, я отхлебывал красного вина, попробовал фритюр — маленькие, жаренные целиком рыбки с соусом персиллада. Мне нравилось их есть с головой, глазами и костями — целиком. Я ел миноги в масле, колбасу с чесноком, телячьи почки, кровяные колбаски буден нойр, которые брызгали кровью мне на подбородок.

И я попробовал свою первую устрицу.

Это было по-настоящему значительное событие. Примерно как потеря девственности. Я вспоминаю это даже с большим удовольствием.

Август того первого лета мы провели в Тест-де-Буш, крошечной устричной деревеньке в заливе Аркашон, в департаменте Жиронда на юго-западе Франции. Мы жили там у тети Жанны и дяди Гюстава, в белом домике с красной черепичной крышей. Здесь проводил лето мой отец, когда был мальчиком. Тетя Жанна была старомодной пожилой дамой в очках. От нее уже слегка попахивало. Дядя Гюстав, чудак в комбинезоне и берете, курил сигареты-самокрутки, которые, как мне казалось, исчезали у него во рту. Мало что изменилось в Тест-де-Буш с тех пор, как здесь отдыхал мой отец. Соседи по-прежнему промышляли ловлей устриц, а их жены выращивали кроликов и помидоры на заднем дворе. В домах было по две кухни: внутри дома и открытая — так называемая «рыбная кухня». Имелась ручная помпа, чтобы качать воду из колодца. На задворках стояла деревянная уборная. Повсюду шныряли ящерицы и грелись на солнце улитки. Главные местные достопримечательности — дюна Пила (самая большая дюна в Европе!) и небольшой курортный городок Аркашон, куда слетаются французы на Большие каникулы. Большим событием стало появление телевизоров. В семь часов, когда две национальные станции выходили в эфир, дядя Гюстав ключом, обычно висевшим на цепочке у него на поясе, торжественно отпирал шкафчик, за створками которого находился экран.

Здесь нам с братом нравилось больше. Здесь у нас было больше занятий. Климат больше походил на привычный нам, и к тому же, очень привлекали немецкие блиндажи. Еще мы охотились на ящериц, вооружившись вполне доступными петардами. Их можно было приобрести вполне легально (!), что называется, без переплаты. Неподалеку был лес, и там жил отшельник. Мы с братом проводили часы, подглядывая за ним из кустов. К этому времени я уже мог читать комиксы по-французски. И, конечно же, я ел — еще как ел! Густой коричневый рыбный суп, салат из помидоров, маринованные мидии, цыпленок по-баскски (мы жили всего в нескольких милях от Страны Басков). Совершали однодневные вылазки в мыс Ферре, на дикий, захватывающей красоты атлантический пляж с огромными накатывающими волнами. Везли с собой длинные багеты, колбасу, головку сыра, вино и «Эвиан» (воду в бутылках, о которой дома мы и не слыхивали). В нескольких милях к западу было пресноводное озеро Казо. Мы с братом брали напрокат водный велосипед и уплывали на глубину. Мы ели вафли, чудесные горячие вафли со взбитыми сливками и сахарной пудрой. В то лето все музыкальные автоматы играли «Белый оттенок бледного» в исполнении «Прокол Харум» и «Эти ботинки сделаны для прогулки» — Нэнси Синатра. Французы слушали эти песни снова и снова. Иногда их заглушал рев французских реактивных самолетов, проносившихся над озером, — они летели на ближайший аэродром. С рок-н-роллом, хорошей едой и подручными взрывчатыми веществами я был вполне счастлив.

Итак, когда наш сосед месье Сен-Жур, занимавшийся устричным промыслом, пригласил нас выйти в море на его пинассе, я пришел в восторг.

В шесть утра, соответствующим образом обутые, мы погрузились в маленькую деревянную лодочку месье Сен-Жура, прихватив корзины с едой. Хозяин был грубоватый старикан, одетый, как и мой дядя, в древний хлопчатобумажный комбинезон, холщевые туфли и берет. Похоже, у всех, кто пьет много местного бордо, такие загорелые, обветренные лица, впалые щеки и красноватая сетка жилок на носу и щеках. Месье Сен-Жур заранее не посвятил своих гостей в детали. Мы добрались до буйка, отмечавшего границу его устричного парка, то есть огороженной секции дна бухты. После чего мы сидели… и сидели… и сидели на безжалостном августовском солнце, ожидая, пока наступит отлив. Идея состояла в том, чтобы проплыть над изгородью, а потом сидеть и ждать. Лодка медленно опускается с отливом, пока не окажется на дне бухты. И тогда мсье Сен-Жур и, вероятно, его гости тоже, должны сгребать устриц, тут же, на месте избавляя их от паразитов, которые могли бы повредить улову, а лучшие — сразу отбирать на продажу.

Я помню, как мы бродили по «устричному парку», когда между дном лодки и дном бухты оставалось еще около двух футов. Мы уже съели бри и багеты, запив их водой «Эвиан», но я был все еще голоден и недвусмысленно дал это понять.

Услышав это, месье Сен-Жур, словно бросая вызов своим американским гостям, на неразборчивом местном диалекте спросил, не решится ли кто-нибудь из них попробовать устрицу.

Мои родители колебались. Вряд ли они думали, что это вообще возможно, — съесть в сыром виде одно из этих скользких существ, плавающих в воде под нами. Мой младший брат с отвращением отказался.

Но я, и этим моментом своего детства я всегда гордился, храбро встал и с улыбкой принял вызов.

Этот незабываемо сладостный момент моей личной истории до сих пор гораздо более памятен мне, чем другие первые опыты: первый половой акт, первое посещение дома терпимости, первый день в школе, выход первой книги. Месье Сен-Жур поманил меня к планширу, наклонился — голова его скрылась под водой — и вынырнул с зажатой в заскорузлом кулаке раковиной — огромной, неправильной формы, покрытой илом. Заржавленным устричным ножом он открыл ее. Мой младший брат отшатнулся, увидев эту блестящую, вызывающую сексуальные ассоциации субстанцию, еще влажную и практически живую.

Я опрокинул содержимое раковины себе в рот, как велел сияющий месье Сен-Жур, и с хлюпаньем всосал его. Это был вкус морской воды, рассола, сырого мяса… и в каком-то смысле будущего.

С этого момента все изменилось. Все.

Я не только выжил — мне понравилось!

Это было волшебство, о котором до тех пор я лишь смутно и весьма неприязненно догадывался. Я попался на крючок. Родители содрогнулись, младший брат смотрел на то, что я делаю, с нескрываемым изумлением и отвращением, и это тоже заставило меня укрепиться во мнении, что наконец-то я стал настоящим мужчиной. Я совершил поступок, вкусил от запретного плода, и началась продолжающаяся всю мою жизнь саморазрушительная гонка за следующим опытом — будь то наркотики, секс или какие-нибудь другие ощущения. Да, все началось с устрицы.

В этот момент я узнал нечто важное. Почувствовал нутром. Это оказалось физическим, духовным, даже, если хотите, сексуальным открытием. И назад ходу не было. Джинна выпустили из бутылки. Я родился как повар.

Еда приобрела надо мной некую власть.

Она могла вдохновлять, удивлять, шокировать, волновать, производить впечатление. В ее власти было доставить удовольствие мне… и другим. Это важная информация.

В то лето и в следующие летние каникулы я часто один уходил к порту, где с прилавка можно было купить коричневый пакет немытых черных устриц. Их продавали дюжинами. После нескольких уроков, полученных от моего закадычного друга и брата по крови месье Сен-Жура, который теперь с удовольствием распивал со мной после обеда столовое вино с сахаром, я легко открывал раковины устриц — просовывал устричный нож и отмыкал раковину, как Аладдин пещеру, полную сокровищ.

Бывало, сижу на огороде среди помидоров и ящериц, ем устриц, пью «Кронненбург» (Франция — превосходная страна для несовершеннолетних выпивох) и листаю чудесные комиксы «Модести Блэйз», «Орущие детки», а картинки плывут у меня перед глазами, потому что я курю ворованную сигарету «Житан». Вкус устриц все еще ассоциируется у меня с этим легким головокружением, запретными выпивками, запахом французских сигарет, вкусом пива, незабываемым чувством, что делаешь что-то недозволенное.

Тогда у меня еще не было намерения стать профессиональным поваром. Но, оглядываясь на свою жизнь, пытаясь найти роковую развилку на дороге, вычислить, с какого же момента все пошло наперекосяк и я сделался жадным до удовольствий и чувственных наслаждений типом, гоняющимся за сильными, пусть даже пугающими впечатлениями, вечно стремящимся заполнить пустоту чем-то новым, я склонен во всем винить месье Сен-Жура с его устрицей. Хотя, разумеется, сам во всем виноват.

В 1973 году у меня была несчастная любовь. Я закончил школу на год раньше положенного, чтобы следовать за предметом страсти в колледж Вассар. Чем меньше будет сказано об этом периоде моей жизни, тем лучше. Давайте ограничимся тем, что к восемнадцати годам я был совершенно неуправляемым молодым человеком и беспечно проваливал экзамены (мне было скучно посещать занятия). Я злился на себя и на всех остальных. Я использовал мир как пепельницу. Если я не спал, то пил, курил травку, хулиганил и норовил тут же поиметь любую девчонку, которая по глупости хоть немного интересовалась мною. Откровенно говоря, я был испорченным, жалким, нарциссичным, склонным к саморазрушению, безмозглым оболтусом, и что мне требовалось, так это хороший пинок под зад. Никчемный и несчастный, я отправился летом в Провинстаун на Кейп-Коде. Туда поехали мои друзья, и этого мне было достаточно.

Провинстаун был (и является) небольшой португальской рыбацкой деревушкой, там, где мыс изгибается крючком. В летние месяцы, однако, деревня превращалась во что-то среднее между Таймс-сквер и Кристофер-стрит. Помните, это были семидесятые, и когда-то вполне респектабельный порт Новой Англии наполнился туристами, экскурсантами, хиппи, рыбаками, браконьерами, шлюхами, наркоманами, кубинскими беженцами, попавшими сюда через Ки-Уэст, а также весьма энергичными и подвижными геями. Для неприкаянного молодого человека с развитой чувственностью — среда идеальная.

К несчастью, я нуждался в деньгах. Моя подруга, она то бросала меня, то возвращалась, — подрабатывала в пиццерии. У сокурсников, которым раньше случалось проводить лето в Провинстауне, была работа. Они готовили, мыли посуду, работали официантами — обычно ночью, так что утром мы все отправлялись на пляж, курили травку, нюхали кокаин, баловались «кислотой», купались голыми — словом, предавались обычным развлечением тинейджеров.

Устав от того, что я залезаю в общие деньги, раздраженный и практичный сосед по комнате устроил меня мыть посуду в ресторане, где подрабатывал официантом. Мойщики посуды (прозвище — «ловцы жемчуга») — самые нестабильные из работников ресторанного бизнеса. Поэтому стоило какому-нибудь обормоту не выйти на работу два дня — и меня брали на его место, чему я, по правде говоря, не слишком радовался.

Скрести котлы и сковородки, драить тарелки, чистить горы картошки, отрывать «бороды» у мидий, раскрывать створки раковин, чистить креветки — все это вовсе не казалось мне заманчивым. Но именно с такой грязной работы я начал свой путь в шеф-повара. Именно она вывела меня на дорогу, по которой я до сих пор иду.

Ресторан «Дредноут» — ну, вам, наверно, случалось есть в таких местах — это большая старая развалюха из плавника. Стоит в воде на старых-старых деревянных сваях. В плохую погоду брызги волн, бьющихся о волнолом, долетают до окон обеденного зала. Деревянная кровля, эркеры, а внутри — классическая старая Новая Англия. В общем, утлая посудина, типичное йо-хо-хо: рыболовные сети, фонари «молния», буйки, антикварная корабельная утварь, стойка, сделанная из половины шлюпки. Стиль — обломки кораблекрушений.

Мы кормили толпы туристов, наводнявших город с 4 июля до Дня труда, жареными моллюсками, жареными креветками, жареной камбалой, жареными гребешками, картофелем фри, омарами на пару, несколькими разновидностями бифштексов, приготовленных на открытом огне или на гриле, отбивными, рыбным филе.

Мне на удивление нравилась моя работа. Владельцы «Дредноута», престарелые и вечно полупьяные, на кухню заглядывали довольно редко. Официантки были привлекательные и жизнерадостные. Никогда не отказывались выпить и легко дарили свою благосклонность.

А что же повара?

Повара, как теперь говорят, рулили!

Там был Бобби, шеф-повар, бывший хиппи, мужик под сорок. Как многие в Провинстауне, он когда-то приехал сюда на каникулы и остался. Жил здесь круглый год: летом готовил, зимой крыл крыши, плотничал и сторожил дома. Еще была Лидия, полусумасшедшая, но степенная на вид разведенка из Португалии с дочкой-подростком. Лидия готовила похлебку из моллюсков, которая считалась нашим фирменным блюдом. А еще она отвечала за гарнир. Была сильно пьющая. Томми у нас занимался обжаркой. Сдвинутый на серфинге тип с глазами цвета электрик. Все время двигался, раскачиваясь взад-вперед, как слон, — чтобы «сохранить инерцию». Майк, бывший зэк, по совместительству наркодилер, приторговывал мефедрином. В ресторане он занимался салатами.

На кухне они были просто боги. Одевались по-пиратски: поварские куртки с отрезанными рукавами, джинсы, обтрепанные и выцветшие банданы, фартуки с пятнами запекшейся крови, кольца в ушах, фенечки на запястьях, бирюзовые бусы под горло, на пальцах кольца из ракушек или слоновой кости, татуировки — в общем, останки декора давно прошедшего Лета любви.

Эти люди держались с апломбом. Казалось, они ничего не боятся. Они пили все, что попадалось им на глаза, крали все, что не приколочено гвоздями, и вели себя с другими работниками, завсегдатаями бара и случайными посетителями, как с людьми второго сорта. Ходили с большими ножами, которые натачивали до остроты бритвенного лезвия. Небрежно швыряли грязные кастрюли и сковородки через всю кухню мне в мойку и никогда не промазывали. Разговаривали на своем собственном особом диалекте — смеси молодежного жаргона с диалектом местных португальцев, — неизменно с ироническими интонациями. Называли друг друга «наппарник» вместо «напарник», или «д’рогой» вместо «дорогой». Они тащили с работы все, что можно было стащить, делая запасы на трудную зиму. Дважды в неделю вечером шеф-повар подгонял свой «фольксваген» к двери кухни и загружал в багажник филейные обрезки, коробки замороженных креветок, банки пива, бекон. На полке, там, где обычно держат бутылки с уксусом, маслом и тому подобное, у каждого из поваров неизменно стояли как минимум два высоких стакана, — как правило, «Кейп Кодер», «Си Бриз» или «Грейхаунд». Внизу, в холодном чулане, случалось выкурить косячок, а кокаин, хотя и очень дорогой в те времена, так называемый наркотик для богатых, можно было раздобыть где угодно. В день зарплаты деньги передавались на кухне по кругу, туда-сюда — оплата долгов за наркотики и проигранных споров.

В этот свой первый год в Провинстауне я часто наблюдал «плохое поведение», если можно так выразиться, что произвело на меня сильное впечатление. Эти ребята были настоящие мастера, преступники, сексуальные гиганты — не то, что мои дружки по колледжу. Грабители с большой дороги, браконьеры, головорезы — они представлялись мне, жалкому мойщику посуды, заколдованными принцами. Жизнь повара была полна приключений, воровства, мародерства. Они дефилировали по жизни, не обращая никакого внимания на разные условности. Мне понравилось быть по ту сторону черты.

Но был один момент в то лето, когда я совершенно точно осознал, чего же именно хочу.

К тому времени я несколько продвинулся по служебной лестнице. Майк был в одном из своих мефедриновых марафонов, и меня поставили на салаты: я раскладывал по тарелкам коктейли из креветок, открывал раковины устриц, заправлял консервированного омара майонезом, наполнял бокалы для шампанского клубникой со сливками.

Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, что все происходившее со мной тогда было связано исключительно с развратом, выпивкой и наркотиками. Я мог бы описать для вас прелесть португальского рагу из кальмаров, веллфлитских устриц, похлебки из моллюсков, как ее готовят в Новой Англии, жирных, великолепных, огненно-красных колбасок чоризо, овощного супа. Я мог бы вспомнить, как полосатый окунь выпрыгнул из ведра прямо на обеденный стол.

В 1974 году я понятия не имел о том, что такое кулинарная культура. В Провинстауне не было, да и сейчас нет, выдающихся шеф-поваров — специально обученных, с инициалами на куртках, тех, чьи имена то и дело повторяют в своих разговорах гурманы, чьими фотографиями, как фотографиями знаменитых бейсболистов, обмениваются фанаты. Тогда были не в ходу подначки типа «Оп-па! Возьмите на заметку!», которыми теперь одурманивает легковерных телевидение. Американская кухня только начиналась. Кальмары, например, считались мусором, их продавали в порту за бесценок, а тунец — рыбой для кошек или консервов. По-другому думали разве что некоторые предприимчивые японцы, которые «только путали нас», платя за эти продукты высокие цены. Кальмара тогда еще называли «фальшивой рыбой», и его можно было встретить на обеденном столе в Манхэттене. Рыбу в Провинстауне подавали прожаренной до костей, без кожи, сбрызнутой рафинированным маслом и поперченной. Блюда украшали разве что веточкой петрушки и ломтиком лимона. Героев «Дредноута» ценили в основном за выносливость — за то, сколько обедов приготовлено за вечер, сколько часов проведено в жару и чаду, сколько официанток оприходовано в чулане, сколько коктейлей проглочено без видимого эффекта. У нас были свои звезды, и мы восхищались ими.

Например, Джимми Лестер, Король Гриля. О, мы знали ему цену! Он долгие годы работал в соседнем ресторане, специализировавшемся на мясных блюдах, и одновременно управлялся у нас с отбивными и стейками. У Джимми были фирменные пассы — он переворачивал и прокалывал мясо с завидной для человека весом в 220 фунтов грацией. Еще он исполнял так называемый «бумс»: руки заняты тарелками с жареным мясом, а гриль он задвигал бедром. Это впечатляло.

Принято было восхищаться даже некоторой неуклюжестью, выдаваемой за стиль. В какой-то степени это и сейчас так. Мясники, например, до сих пор отрезают первые куски, прикладывая несколько больше сил, чем надо, чтобы грохотнуть при этом. Повара не могут удержаться от соблазна подкрутить против часовой стрелки готовое блюдо, так, чтобы тарелка остановилась на самом краю стола. Дверцы духовок в большинстве кухонь то и дело приходится менять или укреплять — их постоянно захлопывают пинком, а повара, как правило, обуты в тяжелые кроссовки. И, конечно, все мы ужасно любим играть с ножами.

Примером для подражания нам всегда служили ребята через улицу. Ресторан Марио был огромным успешным заведением, так сказать, столпом южно-итальянской кухни, а команду Марио уважали и побаивались — они обслуживали до нескольких сот человек за вечер, то есть кормили весь город. Для того времени меню у них было довольно изощренное. Они заготавливали целые телячьи ножки, запасались хорошими костями, соусы готовили из качественных ингредиентов. Это была самая крикливая, задиристая, наглая банда в городе. Они иногда заскакивали в «Дредноут» после работы, и тогда наша компашка раздолбаев-совместителей казалась мне довольно жалкой. Те были богаче, увереннее в себе, держались с большим апломбом, чем наши чудаки-любители. Они ходили стаей, говорили на своем собственном диалекте, визгливо, по-женски растягивая слова. И все это было приправлено устаревшими, XVIII века словами и флотским жаргоном — этакий сочный, даже страшноватый, сардонический какой-то язык, которому мы пытались подражать:

— Вы отвратительная свинья, сэр. Вы столь невежественны, что недостойны почистить мне обувь. Вы так смердите, что мой нежный нос этого не выдерживает. Послушайте, я требую, чтобы вы избавили меня от вашего зловонного дыханья и принесли мне выпивку, пока я не дал вам под зад, вы, сопливый педик!

Они почему-то называли друг друга женскими именами, и это очень раздражало, потому что все они были огромные, противные, с диким взглядом, с серьгами величиной с дверную ручку. На чужих смотрели свысока, друг друга понимали с полуслова, а иногда и без слов — переглядывались. Разгуливали по улицам и барам Провинстауна — шайка небожителей. У них было все: кокаин, травка, хорошенькие женщины. Надо ли говорить, что повара Марио никогда не упускали возможности утереть нам нос.

— Ну и сколько вы обслужили? — спрашивали они после напряженного субботнего вечера.

— Э-э… человек двести, — отвечал Бобби, чуть завышая цифру.

— А у нас… сколько? Сколько у нас было, Диди, детка? — небрежно интересовался шеф-повар из ресторана Марио. — Пятьсот?

— Шестьсот, кажется, — отвечал Димитрий, который у них готовил пасту. Позже он сыграет весьма значительную роль в моей карьере.

— Да, шестьсот. Небогато, должен признаться. Прискорбно, знаете ли: дворняжки сегодня наелись падали где-то в другом месте. Может, в забегаловке «Дэйри квин».

А еще помню Говарда Митчема. Говард был единственный в городе шеф-повар «с именем». За пятьдесят, хронический алкоголик и глухой, как пень, — результат несчастного случая с петардами, — после работы он околачивался в забегаловках для рыбаков или просто бродил по городу, что-то неразборчиво выкрикивая (еще он любил петь). Несмотря на пьянство и косноязычие, Говард считался кулинарным патриархом Кейп Кода. Он был всеми уважаемый шеф-повар процветающего ресторана и автор двух пользовавшихся большой популярностью поваренных книг, «Дары моря в Провинстауне» и «Креол, бамия и весь этот джаз» — фолиантов, на которые мы с коллегами ссылаемся до сих пор.

У него были встрепанные, непослушные седые волосы, красная от джина физиономия, пивной живот. Ходил он в робе на кнопках — такие надевают мойщики посуды. Он сам и его книги — просто кладезь кулинарных рецептов, воспоминаний, историй, баек, приправленных его любовью к простой местной еде.

Говард любил морепродукты. Все морепродукты. И в отличие от большинства из нас он знал, что с ними делать. Ему нравилась самая непопулярная в те времена рыба: тунец, макрель, луфарь, соленая треска. Его фирменным блюдом был амандин из пикши, и люди ехали несколько часов из Бостона, чтобы попробовать его. Говард первый из известных мне поваров по достоинству оценил местную португальскую кухню: острые, с семечками тмина рагу из кальмаров, капустные супы с копчеными колбасками, казалось бы, невозможное сочетание рыбы и свиных сосисок. И он был горячим защитником куахога, этого весьма непрезентабельного и жестковатого на вкус местного моллюска.

Один раз в сезон Говард и его друзья, в основном, художники, местные рыбаки, писатели, пьяницы, закатывали вечеринку, пикник в честь умершего друга Джона Дж. Гаспи. Для постоянных жителей Провинстауна это было главное событие года, да и для нас, сезонных, тоже. Говард с друзьями копали ямы в песке, опускали туда блестящие новенькие банки для мусора, наполняли их моллюсками, омарами, треской, овощами, картофелем, крупой и томили на углях, а сами напивались в стельку.

Для нас в «Дредноуте» Говард был неким фетишем, оракулом, вещавшим на непонятном языке. Мы могли не понимать самого Говарда, но понимали его книги. Впрочем, этого человека уважали за все сразу, по совокупности. Ему не просто нравился образ жизни повара — он по-настоящему любил еду. Говард научил нас готовить для себя, а не для орды туристов, — просто для того, чтобы получить удовольствие от еды.

Говард показал нам, во-первых, что как повара мы не безнадежны, и во-вторых, что приготовление еды может быть призванием. Получалось, что нам есть чем гордиться, есть ради чего жить. Это открытие поразило нескольких из нас в самом начале нашего пути. Я до сих пор получаю от него опосредованные «приветы». Недавно читал колонку Молли О’Нейл в «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Там она описывает прелести кухни Кейп-Кода, на которую сильно повлияла португальская кухня с ее пристрастием к белым бобам, капусте, копченой колбасе; и я сразу понял, что Молли пробовала стряпню старика и, возможно, читала его книги. Имя Говарда не было упомянуто, но эхо его голоса долетело до меня, и я этому очень рад.

Был еще один судьбоносный момент: волнующееся море, лунная ночь, менеджер «Дредноута» выглядывает в окно и видит множество крошечных всплесков. Он, как и всякий в этом городе, имеющий лодку, острогу и голову, знает, что это значит: полосатые идут!

Тысячи высококачественных, дорогостоящих полосатых морских окуней — знай бери! Надо лишь покрошить хлеб в воду, оглушить разлакомившуюся рыбину и вытащить ее. Таким способом добыт не один фунт рыбы. Все рестораны были набиты окунем, на кухнях чистили, потрошили и разделывали. Кухня «Дредноута», как и кухни всех городских ресторанов, сразу наполнилась поварами и подсобными работниками в забрызганных кровью фартуках. При мигающем свете газовых ламп и голых электрических лампочек чистили и разделывали рыбу, а потом отправляли драгоценное белое мясо в холодильник. Мы часами орудовали ножами, волосы наши были, как инеем, припорошены рыбьей чешуей. Проработав всю ночь, я принес домой тридцатипятикилограммовое чудище, все еще сведенное последней судорогой. Мои друзья курили травку в нашей небольшой квартирке и, как это часто бывает в таких случаях, проголодались. Итак, у нас была только рыба, немного масла и лимон, но мы приготовили этого монстра, выложили на алюминиевую фольгу и, отрывая куски руками, съели. Ярко светила луна, волны бились о стену нашего дома, стекла дрожали, мы ели и вдыхали соленый морской воздух. Это была самая свежая рыба, какую мне когда-либо доводилось есть. Возможно, тут сыграла свою роль и необычная погода, — но эта еда почему-то сильно повлияла на меня, примирила с миром, сделала меня лучше и, я бы даже сказал, умнее… Протеины устремились к коре головного мозга — чистые, со всеми нужными ингредиентами, отправленные в рот руками. Бывает ли что-нибудь лучше!

Сезон подходил к концу, команда начала разбредаться — подавались на лыжные курорты в Колорадо, нанимались на чартерные суда в Карибском море, в рестораны и закусочные Ки-Уэста. На несколько недель — после Дня труда и перед тем, как «Дредноут» закрылся, — я получил повышение. Мне доверили жарить. Я окунал обваленных в сухарях креветок и моллюсков в горячее масло, загружал увесистых омаров в агрегат, похожий на двухпалубный пароход. Не могу описать вам удовольствие, которое испытываешь от сознания власти над этой чудовищной, огнедышащей печью из железа и стали, когда бедром, как это делали Бобби и Джимми, задвигаешь решетку. Даже в кабине самолета «Ф-16» я не чувствовал себя счастливее и сильнее. Я правил миром и твердо решил, что эта работа в следующем году будет моя.

К сожалению, все получилось не так, как я планировал. Следующим летом Марио купил наш ресторан. Он был так добр, что разрешил тем, кто работал в прошлый сезон, пройти пробу — отработать несколько смен на кухне его ресторана. Охваченный трепетом, я отправился в Провинстаун. Я был полон надежд. Вернее, даже уверен в том, что буду работать на первоклассном оборудовании, получать большие деньги, войду в пиратскую элиту, стану своим в этой банде головорезов, поплевывающих на «салатников» и поваров из менее успешных ресторанов.

Как сейчас помню, я приехал в город в новеньком с иголочки синем костюме от Пьера Кардена. И туфли на мне были синие. Да, таким я прибыл в город, который, в сущности, был задрипанной португальской деревней. Там селились рыбаки и свободные художники и носили непритязательную рабочую одежду — хлопок, старые армейские куртки и штаны цвета хаки. Среди этого затрапеза, прямо из спесивого диско семидесятых я появился в костюме с жесткими плечами а-ля Роберт Палмер. Мне не терпелось показать этим деревенщинам, «как это делают у нас в Нью-Йорк Сити».

Когда я пришел, на кухне разделывали мясо. На всех горизонтальных поверхностях тяжелыми стальными ножами кромсали телятину на эскалопы. Уровень тестостерона на кухне был очень высок. Эти ребята были первоклассные работники и знали это. Да все это знали. Персонал, управляющие, да что там, даже сам Марио ходил при них на цыпочках, — как мимо клетки с тиграми, — а вдруг какой-нибудь выскочит. И только я был настолько глуп, что не понимал, какой я младенец по сравнению с этими безупречными кулинарными машинами. Я приготовил несколько сотен блюд в тихом, не очень людном ресторанчике, притом не в разгар сезона. Эти парни готовили по четыреста, пятьсот, шестьсот первоклассных блюд за вечер, и в бешеном темпе!

Была пятница, до самого большого наплыва оставалось около часа. Меня приставили к Тайрону, который работал у жарочного шкафа. Тайрон напоминал обсидиановую глыбу высотой не меньше восьми футов, с наголо обритой головой, серебряными зубами и, конечно же, обязательной золотой серьгой в ухе. Может быть, его истинные размеры были значительно скромнее, но, пожалуй, общее впечатление я передал верно: он был большой, черный, огромный, мускулистый. Его поварская куртка была натянута на спине, как кожа на барабане. Он был настоящий Гаргантюа, Черный викинг, Конан-варвар, Джон Уэйн и Голем в одном лице. А я с бесстрашием невежды принялся болтать глупости, рассказывать новым приятелям о своих сногсшибательных достижениях в старом «Дредноуте», о том, какие мы там все «плохие парни». Я трендел о Нью-Йорке, стараясь представить себя бывалым и прожженным — чуть ли не наемным убийцей от ресторанного бизнеса.

Мои рассказы их, мягко выражаясь, не потрясли. Но это меня ничуть не смутило. Я продолжал распинаться и не замечал никаких предупреждающих знаков: натянутых улыбок, мученического закатывания глаз. Я разливался соловьем, не замечая, что творилось вокруг, а между тем огромные количества еды выкладывались на столы и низенькие холодильники. Я не обращал внимания на то, как решительно точили ножи, как на специальные стеллажи складывали кухонные полотенца, гремели кастрюлями, таскали котлы с горячей водой, проверяли наличие того или другого. Они готовились к чему-то так же серьезно, как если бы собирались штурмовать военно-морскую базу Кхе Сан, а я, дурак, ничего не заметил.

А следовало бы заметить. Следовало понять наконец, какой здесь, в Мариоленде, уровень, оценить опыт этих людей, отдать должное слаженности, выработанной годами, которая позволяла поварам исполнять свой безмолвный танец, кружить в густонаселенном пространстве кухни, не теряя ни секунды и не сталкиваясь друг с другом. Они курсировали от разделочной доски к духовке, максимально экономя движения, безошибочно задвигали 300-фунтовую кастрюлю в нужный ряд, управлялись с телячьими ногами с такой же легкостью, как с куриными ножками, варили сотни фунтов макарон, да еще великодушно выслушивали мой безответственный и самодовольный треп. Я должен был обратить внимание на их жаргон — наполовину дамский, наполовину криминальный, на эти им одним понятные словечки, — результат многих лет напряженной совместной работы. Должен был. Но не понял.

Час спустя на доске появилось столько заказов, сколько я в жизни не видел.

Заказ поступал за заказом, без передышки, официанты стонали — столик на десять, на шесть углов, на четыре угла, — они поступали и поступали, это был нескончаемый поток, настоящая бесконечная, изматывающая гонка заказов. И все — по-итальянски! Я даже не понимал этих слов, не понимал, что кричат мне официанты. Все усложнялось тем, что у бывалых поваров Марио свои конспиративные названия для всех блюд. То и дело слышались крики: «Заказ!» и «Готово!» или «Поднимай!», и квакал селектор: бармен с верхнего этажа требовал еще и еще еды. Из кастрюль вырывались языки пламени длиной не меньше трех футов, около печи стояла целая очередь из бифштексов, телячьих отбивных, рыбных филе, омаров. Варили макароны, откидывали их на огромные дуршлаги, все это дымилось, разлеталось по кухне, ты вдруг обнаруживал, что стоишь по щиколотку в спагетти алла китарра, лингуине, фузилли, гарганелли, тальерини. Жара была жуткая. Пот заливал мне глаза.

Я изо всех сил старался не отстать от них. Тайрон задвигал в шкаф для жарки металлические листы, а я помогал ему их выдвигать: сначала — не упуская случая покрасоваться, а потом — только успевая дух переводить. Иногда мне все же удавалось бросить взгляд на доску с заказами. Записи напоминали клинопись или иврит — совершенно не поддавались расшифровке.

Я не справлялся. Тайрон в конце концов вынужден был помогать своему помощнику.

Потом, схватив сковородку, я обжегся, взвыл от боли, вывалил на пол заказ — оссо букко по-милански, а когда у меня на ладони начал вздуваться волдырь, я — о боже, какой идиотизм! — спросил у Тайрона, который был в совершенной запарке, не найдется ли у него крема от ожогов или бинта.

И Тайрон не выдержал. На кухне у Марио вдруг стало очень тихо, все взгляды устремились на гиганта у печи и на его нерадивого ассистента. По какому-то ужасному, или наоборот, прекрасному, волшебству, на мгновение перестали поступать заказы. Тайрон медленно повернулся ко мне, посмотрел на меня налитыми кровью глазами. С его носа упала крупная капля пота.

— Чего, говоришь, тебе надо, мальчик? Крем от ожогов? Бинт?

И тут он показал мне свои огромные ладони. Он поднес их к моему лицу так близко, что я смог разглядеть целые созвездия наполненных жидкостью волдырей, ужасающие рубцы от гриля, старые шрамы. Кое-где кожа просто сошла — до мяса. Его руки напоминали бугристые клешни каких-то чудовищных фантастических ракообразных. Не спуская с меня пронзительного взгляда, Тайрон медленно протянул руку, без всякой прихватки взял раскаленный металлический лист и положил его передо мной.

При этом он даже не поморщился.

Другие повара зааплодировали. Я был унижен и осмеян. Заказы снова начали поступать, все вернулись к делу, разве что, вспомнив о моем ляпе, кто-нибудь изредка хихикал. И я понял, что не работать мне у большой печи в «Дредноуте» в этом сезоне, — это точно. (В конце концов меня перевели обратно в ученики — в кухонной иерархии это на одну ступень выше посудомойки.) Все теперь держали меня за болтливого никчемного дурака, каковым я и являлся на самом деле. Как я узнал позже, по-итальянски таких называют «mal carne», то есть «тухлое мясо». Через несколько недель прозвище сократилось до трех букв — Мэл. Меня считали противным притворщиком и симулянтом.

Когда в тот вечер я притащился домой в своем синем костюме от Кардена, он выглядел так, будто был сшит из мешковины. Ночевал я в задней комнате одной пиццерии, потому что еще не успел снять жилье на лето. Я был совершенно уничтожен.

Несколько дней я дулся и жалел себя, а потом неторопливо, но решительно начал составлять план — как отомстить моим обидчикам. Я отправлюсь в Кулинарный институт Америки — он лучший в стране, и, разумеется, никто из этой провинстаунской шантрапы там не учился. Я буду стажироваться во Франции. Я выдержу все: злобных пьяниц-шефов, сумасшедших хозяев, низкую оплату, ужасные условия работы. Я буду терпеть, когда тупоголовые французы будут обращаться со мной как с шерпом… Но я вернусь! Я сделаю все, чтобы стать таким же или даже лучше, чем эти, из команды Марио. У меня будут руки, как у Тайрона, и когда-нибудь я тоже как следует приложу какого-нибудь выскочку, как Тайрон приложил меня.

Я им покажу!

Охваченный жаждой мщения, я приложил все усилия, чтобы поступить в Кулинарный институт Америки в Гайд-парке, Нью-Йорк. Мои друзья из колледжа Вассара — те из них, которые еще продолжали разговаривать со мной после того, как я два года вел себя совершенно отвратительно, — решили, что я тронулся умом. Но, в конце концов, они и до этого так думали. Я уверен, что над зелеными лужайками кампуса в Вассаре раздался вздох облегчения — больше я не буду цыганить выпивку, воровать наркотики, отпускать злобные замечания, понижая тем самым интеллектуальный уровень беседы. Моими идолами в то время были Хантер Томпсон, Уильям Берроуз, Игги Поп и Брюс Ли — все вполне предсказуемо. Восприятие самого себя было весьма размытым и романтическим — как некого Байрона, отчаянного и страстного. В последний свой семестр в Вассаре я стал носить нунчаки в специальном чехле на поясе и самурайский меч, — полагаю, комментарии излишни. Самый романтический поступок, который я совершил за два года пребывания в университете, — ободрал однажды ночью примерно акр сирени, чтобы забросать цветами комнату своей девушки.

Кулинарный институт Америки — это был своего рода уход от мира. Хотел бы я сказать вам, что поступить было трудно. Нет, очередь действительно выстроилась длинная. Но я действовал через приятеля моего приятеля, который когда-то отстегнул институту кругленькую сумму баксов и вообще был владельцем известного ресторана в Нью-Йорк Сити, так что через две недели после подачи заявления меня приняли. Теперь я числился студентом учебного заведения, где все носили одинаковую белую униформу, смешные колпаки и где было принято посещать занятия. Да, я уже сказал, что в каком-то смысле это означало уход от мира. Я был к этому готов.

Кулинарный институт Америки находится на месте бывшего монастыря иезуитов, в его стенах, на берегу реки Гудзон, неподалеку от Пукипси. Я приходил на занятия в своей поварской куртке, застегнутой на все пуговицы, клетчатых брюках, шейном платке и с ножом в футляре из искусственной кожи, — полный решимости учиться, но не уронить своего достоинства.

Благодаря ножам я стал сразу выделяться из общей массы. У меня был хорошо всем известный теперь «сабатье», завернутый в какое-то старое, со школьных времен сохранившееся тряпье; «форшнер» из нержавеющей стали — его очень трудно наточить; желобковый нож для очистки овощей; кривой окорочный нож и нож для сыра. Я был старше большинства соучеников. Многие из них только-только вырвались из дома, из-под крылышка родителей. В отличие от них, я жил не в кампусе, а в Пукипси, со своими приятелями по Вассару. Я уже успел поработать, и у меня бывал секс с женщинами. Мои однокашники вовсе не принадлежали к сливкам общества. Шел 1975 год, и в кулинарный институт стекались ребята с ферм, троечники, деревенщины, отчисленные из ближайших колледжей, а еще те, кто предпочел кулинарный институт тюрьме или колонии. Совершенно безнадежные в профессиональном смысле, счастливые, что в свободное время имеют возможность делать еще что-то, кроме постройки пирамид из пивных банок, — для такого прожженного негодяя, как я, они были легкой добычей. Два года в Гайд-парке я практически жил на то, что обыгрывал их в семикарточный стад, техасский холдем, ноу-пик, эйси-дьюси. Я брал у них выигрыш и не чувствовал за собой никакой вины. Я мухлевал в карты, сбывал просроченные наркотики. Этим дурачкам вот-вот предстояло влиться в ресторанный бизнес, и я успокаивал себя тем, что рано или поздно они поумнеют. Вообще-то, если бы один из этих придурков попал, например, к Марио, у его команды не хватило бы матерных слов.

Все шло легко. Первые несколько месяцев в институте я слышал примерно следующее: «Вот это нож повара: это ручка, а это лезвие». Были еще занятия по гигиене. Наш преподаватель, вечно обиженный бывший санитарный инспектор (судя по шрамам на лице, последний честный человек его профессии), потчевал нас рассказами о крысах, превосходно переваривающих пестициды, сексуальной жизни бактерий и вечной опасности невидимой заразы.

Мы изучали правила хранения продуктов, блюда, которые можно приготовить из яиц, салаты, бульоны, супы, основные приемы пользования кухонным ножом. Но поскольку я провел много часов в чреве Мариоленда, — чистя картошку, заправляя салаты, нарезая овощи, все это уже прочно во мне сидело.

Разумеется, приготовленные мною на занятиях бульоны всегда были вкуснее бульонов моих однокурсников. Никто не мог догадаться, как это мне удается выжать такой вкус из нескольких куриных косточек и такой чудесный рыбный аромат из креветочных очисток, притом в строго ограниченное, отведенное на это время. Если бы перед занятием преподаватели меня обыскали, они обнаружили бы под моей поварской курткой два бумажных конверта: с куриной и рыбной эссенциями, — для полноты вкуса. Но никто так и не догадался это сделать.

Кулинарный институт Америки в 1975 году очень сильно отличался от сегодняшнего учебного заведения с программой, рассчитанной на четыре года. Тогда его конечным продуктом были либо будущие служащие отеля «Хилтон», либо повара системы общественных столовых. Массу времени мы тратили на приготовление блюд, которые можно будет подогревать в мармите. Соусы были густые и жирные. Идеалом тогдашней кухни считались тяжелые, в сухарях, с большим количеством лука, обильно приправленные соусом блюда-динозавры. В еде должно было содержаться необходимое количество крахмала, белка, овощей. О нувель кузин и не слыхивали. Сократить что-то? Ни в коем случае! Добавить? Это — да! Мы говорим о цветной капусте в соусе морни, седле барашка а-ля Орлов, омаре термидор, традиционных фаворитах вроде цыпленка по-гавайски, жаренных на гриле стейков с колечком ананаса, о классике, наконец: например, о говядине веллингтон. Наши преподаватели были в основном бывшие повара, выжатые этой профессией, как лимоны: швейцарцы с мутным взглядом, австрийцы и французы, измученные алкоголем и злобой. Имелись среди наших наставников и ветераны гостиничных сетей — для них качество еды вообще сводилось к количеству долларов за упаковку.

Было забавно. Приготовление карамели, пастилы, заливного. С этим нечасто встречаешься, но я застал еще в кулинарном институте действительно талантливых и очень опытных стариков, которые передавали обожавшим их студентам секреты своего мастерства. Много пользы принесли мне занятия по холодным закускам, а старый стиль преподавания чрезвычайно уместен для обучения приготовлению галантинов, баллотинов, суфле, паштетов, колбас и заливного. Было интересно разбираться в мясе, постигать основы мясницкого дела. Именно тогда я впервые понял, что близость к мясу рождает в людях склонность к черному юмору. Наш преподаватель бывало делал из телячьей грудки куклу, надевал ее на руку и устраивал потрясающий кукольный театр. С тех пор все, что касается разделки мяса, кажется мне очень занятным и забавным. Рыба — это совсем другое дело.

Мы практиковались на говяжьей ноге. Мои однокурсники и я, будучи неумелыми мясниками, испортили не один фунт мяса. Мы были этакой семейкой Мэнсон от кулинарии. К счастью, изувеченные нами части тела несчастных животных просто несли в другой класс, где их жарили, тушили, перемалывали на фарш или варили из них суп. После чего все это оказывалось у нас на столе. Они великолепно решили это уравнение: студенты кормят других студентов, а те — их. Прекрасный замкнутый цикл — мы поглощали ошибки и удачи других, а они — наши.

Институт имел только два ресторана. И надо было пройти несколько испытаний, прежде чем нам было позволено навязывать плоды своего творчества широким массам.

Больше всего боялись «овощного» класса. Здесь заправлял шеф-повар по прозвищу Банья. Он сделал из приготовления овощей нечто вроде курса молодого бойца. Это был итальянский швейцарец, но для пущей важности любил говорить с немецким акцентом. Бывало подкрадется к тебе сзади, когда ты готовишь, да как рявкнет:

— Отвечайте быстро! Schnell! Как приготовить pommes dauphinoise?

Потом он очень искусно сбивал тебя с толку, давая неверные подсказки:

— Допафить лук, та?

И, дождавшись, когда бедная жертва угодит в его капкан, вопил:

— Nein! Nein! Ф картофельное суфле лук не допафляют!

Он был грубиян, немного садист и обращался с нами, как хозяин зверинца со своими подопечными. Но все, что касается овощей, знал досконально и муштровать умел. Можно было не сомневаться: кто не внял наставлениям Баньи, тот не преуспеет в большом мире и даже не преодолеет предпоследнего курса в институте, практике в «Клубе Э» под руководством шеф-повара Бернара.

Был еще один забавный курс — восточной кухни. Кажется, так он тогда назывался. Преподавателю-китайцу предстояло научить нас основам как японской, так и китайской кухни. Китайская часть программы была великолепна. Но когда пришло время прививать нам вкус к японской кухне, наш преподаватель предпочел прочесть нам пространную лекцию о японской резне в Нанкине. Его ненависть ко всему японскому была всепоглощающей. В промежутках между описаниями зверств японцев, накалывавших во время Второй мировой войны на штыки женщин и младенцев, он с отвращением указывал на постер на стене, на котором были изображены суши и сашими, и говорил на ужасном английском с жутким акцентом: «Здесь сырой рыба. Кто будет такой есть? Ха! Только дерьмовые японцы!» И снова заводил о принудительном труде, массовых казнях и обращении в рабство. Напоследок он мрачно намекал, что когда-нибудь, рано или поздно, Япония расплатится за все зло, которое причинила его стране.

По институту ходила шутка, что на занятиях по выпечке все набирают по меньшей мере по пять фунтов. Она, надо сказать, имела под собой почву. Занятия проводились по утрам, все приходили голодные, и после четырех часов тяжелой работы — перетаскивания мешков с мукой, замешивания теста, загрузки огромных духовок булочками с корицей, круассанами, буханками хлеба, булками для подшефных столовых — по кухне распространялся запах. Когда готовые изделия вынимали из духовки, студенты набрасывались на горячий хлеб и булочки, густо намазывали их маслом и съедали. Шоколадные брауни, пирожные с орехами, печенье, профитроли — 10 % всего этого отправлялись к нам в рот или в наши чехлы для ножей до того, как их успевали загрузить на стеллажи, чтобы потом доставить по месту назначения. Зрелище, наверно, было не из приятных — бледные, прыщавые, сексуально озабоченные юнцы, в пароксизме голода раздирающие руками буханки хлеба. Это напоминало фильм «Ночь живых мертвецов», который как раз тогда все пережевывали.

Но настоящий ужас, Ужас с большой буквы вызывал у нас шеф-повар Бернар, деспотичный француз с железными кулаками, который правил у себя на кухне, как диктатор Иди Амин в Уганде. На последнем курсе студенты проходили практику в страшном и вожделенном «Клубе Э», трехзвездном ресторане, доход от которого шел на развитие института. Говорили, что столики там заказаны на несколько лет вперед. Это был ресторан «а-ля-карт», заказ сервировали на guéridons, столиках на одной ножке.

Ходили слухи, что наш главный, могучий семидесятилетний Бернар, работал с самим Эскоффье. Имя Бернара упоминалось только шепотом; студенты чувствовали его незримое присутствие за месяцы до того, как входили на его кухню.

— Вот погодите, будет вам «Клуб Э»! — то и дело повторяли нам. — Бернар вас с кашей съест.

Надо ли говорить, что в ожидании «Клуба Э» в атмосфере сгущались дурные предчувствия и страх.

Это была открытая кухня. В большое окно посетители могли наблюдать, как наводящий ужас шеф расставляет подчиненных по местам или делает «разбор полетов» — припоминает им все страшные грехи прошлого вечера. Самый ужасный участок — суфле. Здесь вы просто обречены почувствовать гнев шефа в полной мере. И вероятность совершить грубый промах тут наивысшая. По крайней мере, одно из приготовленных вами a la minute суфле точно не поднимется, или получится неровным, или совсем завалится, — то есть по той или иной причине не удовлетворит руководителя. Каждое утро практиканты трепещут в ожидании распределения по участкам, шепотом повторяют: «Только не меня, Господи. Только не сегодня… Пожалуйста, только не на суфле!»

Если вы прокололись, вас ждут так называемые «десять минут». При всем честном народе, то есть при клиентах, с любопытством глазеющих на представление, и при трясущихся от ужаса сокурсниках, автор неудачного суфле будет стоять навытяжку перед разъяренным французом, обрушивающим на него лавину своего презрения.

— Ты дерьмо, а не повар! — вопил Бернар. — Таких поваров, как ты, я спускаю в унитаз по две штуки каждое утро! Ты отвр-р-ратителен! Сапожник! Да ты мне жизнь сломал! Никогда тебе не быть поваром! Позор! Посмотрите только, что за merde он сотворил! Дерьмо! Merde… merde… merde!

С этими словами Бернар обычно залезал пальцами в презренное блюдо, а потом разбрасывал его куски по полу.

— И он имеет нахальство называть это едой?! — не унимался Бернар. — Это… это смехотворно! Отвратительно! Тебе следовало бы наложить на себя руки со стыда!

Но, надо отдать старому ублюдку справедливость: все было по-честному. То есть каждому доставалось не более и не менее десяти минут. В том числе и девушкам, которые, вынужден с грустью констатировать, разражались слезами уже через тридцать секунд после начала тирады. Их всхлипы, впрочем, ничуть не смущали Бернара. Они стояли, дрожали, судорожно и глубоко вздыхали, а он бушевал, призывая проклятья небес на них, их родственников и даже на их потомство. В конце концов от каждой из них оставался трепещущий крохотный комочек нервов в белой униформе из полиэстера и с неестественно красным лицом.

Поистине трагической жертвой террора шефа Бернара стал мой приятель. Он тоже, как и я, был старше остальных студентов. Воевал во Вьетнаме, участвовал в боевых действиях. Поступил в Кулинарный институт по квоте демобилизованным, прослушал полный курс. Четыре дня оставалось ему до «дембеля», и вот он рассчитал, что ему выпадает суфле, и… сломался. Ушел в самоволку, исчез из Гайд-парка навсегда. Даже учебка и Вьетконг показались ему слаще, чем «десять минут» шефа Бернара. И я его понимаю.

Когда пришел мой час принять позор на глазах однокурсников и всего света, когда настали мои «десять минут», я был готов к этому. Едва начав свою тираду и заглянув мне в глаза, шеф Бернар сразу все понял. Я поступил так, как обычно поступают заключенные: чем громче орет начальник, тем более вялым и расслабленным становлюсь я. Да, я стоял по стойке смирно, в соответствующие моменты говорил «Qui, шеф!» и «Non, шеф!» и демонстрировал полную покорность, но по моему оловянному рыбьему взгляду он понял, что ничего со мной не добьется. Мне показалось, что старый сукин сын едва заметно улыбнулся. Перед тем как с притворным отвращением отпустить меня, он взглянул на меня еще раз, и в его глазах сверкнули веселые искорки. Видимо, он понял, что меня уже унизили. Возможно, взглянув мне в глаза, он прочитал в них, что Тайрон и команда Марио уже сделали за него его работу. А вообще-то я относился к старику Бернару с уважением. Мне нравилось работать под его началом. Я не боялся этого толстого сукина сына. И он знал это. Он понимал, что даже если огреет меня по морде кастрюлькой, я улыбнусь ему в ответ, продемонстрировав сломанные зубы, и этим испорчу ему удовольствие.

После «десяти минут» он вел себя со мной очень мило. Каждый вечер он позволял мне стоять и смотреть, как он колдует у сервировочного столика voiture, — он всегда сам украшал жаркое. Сосредоточенно раскладывая мелко нарезанный лук-порей и розочки из помидора, он напоминал нейрохирурга. Что-то при этом напевал себе под нос. По-моему, он понимал, что очень скоро никто ничего такого делать не будет.

Моим последним достижением в кулинарном институте стал срыв одной дурацкой затеи, запланированной на церемонию окончания. Событие должно было произойти в Большом зале, в бывшей часовне. Идея принадлежала кому-то из моих соучеников, особо старательных будущих кондитеров, и состояла в том, чтобы устроить выставку: марципановая и шоколадная скульптура и свадебные торты. Им очень хотелось угодить нашим любимым преподавателям. Видал я работу одного престарелого патиссье, их руководителя, — это был ужас. Когда повар начинает думать, что он творец, а не ремесленник, в ход идут огромные количества сдобного теста и других продуктов. Я как-то видел праздничный торт с шоколадным президентом Никсоном в карамельном медальоне. Президент беседовал по телефону с астронавтами «Аполлона». Астронавты тоже были шоколадные и тоже на карамельном фоне. Мне вовсе не хотелось, чтобы мои друзья и родственники, придя на церемонию выпуска, любовались на что-нибудь подобное.

В то же время я не хотел портить людям праздник, ломать им кайф от такого торжественного и радостного события. В бытность свою в колледже Вассара я мог бы так поступить, но однажды решил для себя, что это в прошлом. Я действовал хитрее и изощреннее: внес собственное предложение. Я вызвался испечь piece montee — фигурный торт, и зашел так далеко, что даже представил проект: это должна была быть скульптура, изображающая младенца Иисуса в натуральную величину и в поварском колпаке, с ножом и вилкой в пухлых ручках, на руках у глядящей на него с умилением дебелой Мадонны. Надо ли говорить, что моя жирная Богоматерь привела комиссию в ужас. И, постаравшись отказать мне так, чтобы не оскорбить мое на удивление искреннее, хотя и странное, религиозное чувство, комиссия решила обойтись без выставки вообще. Им вовсе не улыбалось, чтобы родители выпускников и уважаемые гости увидели эту откормленную Сикстинскую Мадонну. Кто знает, чем бы все закончилось, если бы мне дали зеленую улицу. Какая еще слабоумная бесовщина наполнила бы Большой зал.

Итак, церемонии больше не грозило заливное «Волны Красного моря расступаются перед Моисеем». И тающие свадебные торты ей тоже не грозили. Через несколько дней мне вручили диплом лучшего в стране кулинарного учебного заведения, — что совсем не лишнее на рынке рабочей силы. К тому же, у меня уже был некоторый опыт, я владел профессиональным языком и обладал криминальным складом ума.

Я был опасен — для себя и для других.

Своим триумфальным возвращением в Провинстаун следующим летом я отчасти обязан кулинарному институту. Итак, вооруженный терминологией, с книжками «Профессиональный повар» и энциклопедией «Ларусс гастрономик» под мышкой, с набитой непропеченными идеями головой, зная несколько приемчиков, которые видел, а может, и сам пробовал пару раз, я вернулся к своим товарищам в «Дредноут». Им было любопытно, во что же я превратился. Возможно, раньше их просто раздражала моя полуграмотность… Так вот кое-каким полезным вещам я успел научиться. Вообще-то, еще в школе я подрабатывал по выходным и не растерялся бы, если бы мне поручили какой-нибудь участок работы на кухне. А теперь, пройдя настоящую школу, я был полон решимости показать своим бывшим мучителям из команды Марио, как надо работать.

Димитрий, специалист по пасте, был на несколько лет старше меня. Чуть за тридцать, склонный к полноте, в очках с толстой оправой, с ухоженными усами, по форме напоминающими дверную ручку, он значительно отличался от своих коллег, работавших у Марио. Димитрий родился в США, отец его был русский, мать — немка. Единственный из поваров Провинстауна он где-то учился — в Школе отельного бизнеса в Швейцарии. Хотя он и утверждал, что был исключен оттуда за то, что сплясал твист в обеденном зале, но я всегда сомневался в правдивости этой истории. Димитрий — второй человек, который сильно повлиял на мою карьеру.

Маменькин сынок, одиночка, интеллектуал, книгочей и гурман, Димитрий был склонен к занятиям эзотерического свойства: играть в карты, философствовать, разводить цветы, удить рыбу. По-русски и по-немецки он разговаривал так же бегло, как по-английски. Любил выражаться витиевато и старомодно, имел склонность к сарказму, часто употреблял военный жаргон и местный диалект. Безнадежно подсел на кроссворды в «Нью-Йорк таймс».

Думаю, то, что я называю «язык Марио», в значительной степени сформировалось благодаря изобретательному уму Димитрия. Человек явно параноидального склада, склонный к внезапным перепадам настроения, он одновременно забавлял и ужасал коллег своими вечными неудачами, аффектированной манерностью и способностью попадать в трагикомические положения. Склонный все преувеличивать и драматизировать, Димитрий после трудного и мучительного разрыва с девушкой обрился наголо. Это и само по себе было бы смелой демонстрацией презрения к себе и тоски, но Димитрию этого показалось мало. Дело в том, что он впервые явил миру свой белоснежный череп не где-нибудь, а на пляже. Он сидел там и пил, подставив солнцу скальп, до сей поры не знавший июльских ультрафиолетовых лучей. Когда на следующий день несчастный пришел на работу, он был не только лыс, как колено, — кожа на его голове была клубнично-красная и в пузырях, настоящий «шлем страдальца». К нему даже не подходил никто, пока ожоги не зажили и волосы не отросли.

Думаю, Димитрий понимал себя этаким хемингуэевским полупьяным рассказчиком и человеком эпохи Возрождения. При этом он был под каблуком у властной матери, блестящего врача-гинеколога, чьи ежедневные приходы на кухню часто пародировали другие повара:

— Хэлло-о-о? А Ди-ми-три сдесь?

Конечно, мы были знакомы и в прошлом году. Тогда он знал меня как Мэла. Но теперь-то я был специалист, выпускник Кулинарного института, местная достопримечательность. Теперь он мог себе позволить заговорить со мной. Нашу с ним встречу смело уподоблю встрече Ханта и Лидди:[2] возможно, мир был бы лучше, если бы они не встретились, но не случилось бы многих забавных вещей.

Димитрий боялся большого внешнего мира. Он круглый год жил на нашем мысе, ему нравилось считать себя местным. Чертовски похоже он имитировал акцент рыбаков-португальцев. И все-таки Димитрий был, как сказали бы бритты, «нечто совсем другое». Случалось, мы выпивали, закончив работу в наших заведениях, и старались перещеголять друг друга в знаниях терминологии и технологии приготовления блюд. Димитрий, как и я, был сноб, так что когда перед нашим шефом Марио встал вопрос, кому поручить подготовку нашей ежегодной вечеринки на природе, он безошибочно выбрал двоих, возомнивших себя новыми Эскоффье, — Димитрия и Тони.

Наши первые опыты, говоря откровенно, были довольно убогими, даже смехотворными. Но, с другой стороны, никто в городе, кроме нас, не устраивал презентации с пирогами pâté croûte, галантином или заливным из дичи. Марио давал самым своим претенциозным подчиненным ответственное поручение, и они не имели права подвести его. К тому же это означало освобождение от кухонной рутины и сколько угодно дополнительного времени. Мы бросались выполнять задание с таким рвением, словно это был наш единственный в жизни шанс, и подкрепляли свои силы невероятными количествами кокаина и амфетаминов.

Димитрия, как рыбака, сжигал азарт. А как он был внимателен к мелочам! Готовясь к очередной вечеринке, мы бывало проводили вместе целые дни в леднике, подстегиваемые вышеупомянутыми катализаторами, или прилаживали микроскопические кусочки и ломтики овощей к жареному мясу, рыбе или дичи. Вооруженные пинцетами, шампурами и палочками, мы, должно быть, напоминали сумасшедших нейрохирургов, оперирующих по ночам. Измазанные заливным, после сорока восьми бессонных часов в холодном помещении, мы утрачивали всякое представление о реальности. Димитрий часами трудился над изготовлением крошечного грибочка, призванного украсить крупного лосося. Он сосредоточенно бормотал что-то о белых крапинках на шляпке мухомора, посыпая гриб «для аутентичности» мельчайшими частицами вареного яичного белка. Он знал без счета разных овощных фишек, его эдемский сад состоял из длинных узких пластинок лука-порея, анчоусов, шалота, тончайших ломтиков моркови и перца. Окорок он окружал настоящими джунглями и называл это «опытами в духе Руссо и Гогена». Когда я в шутку предложил изобразить Моисея, перед которым расступаются волны Красного моря, на боку полосатого окуня, Димитрий задумчиво поглядел вдаль и… тут же предложил такую диспозицию:

— На переднем плане израильтяне: маслины, а глаза сделаем из яичного белка. На заднем плане — египтяне. У них вместо глаз будут просто дырочки — проткнем соломинкой. И они будут мельче, понимаешь? Законы перспективы!

В общем, мне пришлось чуть ли не физически удерживать его от осуществления проекта.

Так нас лихорадило три дня, пока мы наконец не свалились в четыре утра в коктейльном зале «Дредноута», небритые, грязные и безумные. Через несколько часов мы проснулись засиженные мухами — их привлекло вкусное и богатое белком желе, которым мы были вымазаны с головы до ног.

Вечеринка, выражаясь скромно, имела оглушительный успех. Такого в заштатном Провинстауне еще не видали. Мы сразу стали знамениты и немедленно воспользовались этим — заказали визитные карточки для задуманного нами агентства под названием «Лунное меню». Местный художник изобразил нас улыбающимися и в поварских колпаках. Карточки мы принялись распространять среди местных бизнесменов, небрежно намекая при этом, что не только не нуждаемся в них, но что вряд ли они могут позволить себе нас, поскольку мы самые дорогостоящие и эксклюзивные повара на Кейп-Коде! У двух специалистов нашего ранга работы и так предостаточно, так что спасибо большое.

Работы у нас, конечно, никакой не было. Но тактика сработала. В последние недели лета в одурманенном кокаином Провинстауне нашлись деловые люди, которым захотелось ознаменовать закрытие сезона отчаянной гулянкой. И мы с удовольствием поддерживали их в самых грандиозных планах, пудрили им мозги названиями блюд, вычитанными из «Ларусса» (некоторые из этих блюд, правда, мы к тому времени уже умели готовить), а потом били поддых ценами. Мы хорошо знали, сколько эти люди платят за кокаин. Знали и то, что чем дороже кокаин, тем больше его хочется. Исходя из этого, мы и назначали цены, и дела пошли как нельзя лучше.

Очень скоро мы смогли оставить работу в «Дредноуте» и у Марио. Мы забегали туда порой — позлорадствовать и поразить бывших сотрудников новенькими ботинками «Тони Лама» или сверкающими ножами «вустофф».

Нашими клиентами были рестораторы, наркодилеры, ребята, которые плавали на быстроходных лодках на плавучие базы Хайанниз и Барнстейбл и сгружали там тюки с марихуаной. Мы обслуживали свадьбы, вечеринки, ужины для магнатов пиццы и успешных торговцев безделушками из кожи и раковин. И я неустанно старался внедрить в голову Димитрия мысль о том, что все, что мы делаем здесь, в Нью-Йорке можно было бы делать с гораздо большим размахом.

Ах, эти волшебные дни счастливых заблуждений, азартных споров, грандиозных мечтаний о славе и богатстве. Нет, мы не стремились стать новыми Бокюзами. Нам этого было мало. Подстегиваемые кокаином и водкой, мы равнялись на Мари-Антуана Карема, чьи фигурные торты соперничали с архитектурными сооружениями. Наши произведения должны были превзойти творения наших современников — башни Спейс Нидл, Парфеноны, Вавилонские башни из теста с начинкой из фарша, да что там, Новые Вавилоны, тщательно выстроенные из пирожных баркет, валованов, крокембушей… Даже названия волновали нас, заставляя стремиться все выше и выше.

У нас бывали успехи, бывали и неудачи. Говяжья нога, зажаренная целиком, — это была неплохая идея. По крайней мере, масштабная. Но мы ее пережарили. А в китайскую еду положили столько сушеного сычуаньского перца, что потом слышали вопли из обеденного зала. А с каким ужасом я вспоминаю синий свадебный торт: слои бирюзового жирного крема и бисквит, украшенный фруктами. Он очень напоминал пляжный домик из мультфильма про Зигфрида и Роя. Карему такое и не снилось. Но кое-что нам по-настоящему удалось. Взять хотя бы первое в Провинстауне жаркое «Корона» с грибным дюкселем и соусом из мадеры с черными трюфелями или наш величественный Колизей — бланкет из морепродуктов.

Мы тогда явно зарвались. Нашим клиентом был владелец ресторана. Довольно скоро мы поняли, что не можем найти форму, соответствующую грандиозности замысла. Мы мечтали о настоящем Колизее из сдобного теста, в который собирались загрузить около пяти галлонов тушеных морепродуктов. Сооружение должен был венчать огромный купол с крошечной античной фигуркой из теста — Аякса, например, или Меркурия.

Мы вообще не были уверены, что это технически возможно. Только на репродукциях старых гравюр в «Ларуссе» мы видели то, на что решили замахнуться. Не было подходящей формы — ее следовало выстелить фольгой и запечь в ней бобы. Нельзя же готовить их вместе в бланкетом: форма не выдержит кипящего варева из рыбы, моллюсков, грибов — стенки размягчатся. А тесто? Какая такая корочка выдержит пять галлонов горячего рагу?

Час близился, нервное напряжение нарастало. Штаб мы устроили в кухне ресторана нашего клиента, а в баре, куда изредка совершали вылазки, уточняли тактику.

И в конце концов, как это часто бывало, мы прибегли к помощи Джулии. Рецепты Джулии Чайлд не нравятся снобам, зато они осуществимы. Мы взяли рецепт теста из ее книги о французской кухне. Потом надраили снаружи большую кастрюлю для омаров и обмазали ее тестом. Это противоречило здравому смыслу, но мы, к счастью, тогда этого не знали. Для купола мы использовали крышку от горшка и тоже облепили ее тестом сверху и запекли до корочки.

Потом осторожно, очень осторожно сняли тесто с каркаса. Димитрий был настроен пессимистически. Неужели выдержит? Он сильно сомневался. Мы ведь собирались загрузить туда гору тушеных морепродуктов. Димитрий был почти убежден, что горячая рыба вывалится прямо на обеденный стол, а пюре, подобно лаве, поползет на колени потрясенным гостям.

— Будут ожоги, в том числе и половых органов… Дело кончится судом и позором.

Димитрий подбадривал себя разве что тем, что в случае такого бесчестья мы, как японские офицеры, просто сделаем себе харакири. Или поступим как Ватель. Он бросился на собственный нож из-за того, что опоздали с доставкой рыбы. И это самое меньшее, что мы можем сделать.

В конце концов решили, что если Колизей рухнет, мы просто тихо выйдем через дверь на улицу, а потом утопимся в заливе.

Настал день вечеринки. Мы были готовы ко всему. По крайней мере, так нам казалось.

Сначала подали холодные закуски: микроскопические канапе с копченым лососем, икрой и огурцами; мусс из печени цыпленка с кубиками желе; маленькие баркеты с различными начинками; фаршированные яйца с икрой; чудный pâté en croûte с языком, ветчиной, фисташками, черными трюфелями и соусом Камберленд, приготовленным мною по институтскому учебнику. «Корона» удалась и не беспокоила нас. Зато при мысли о бланкете наши сердца наполнялись ужасом.

Но бог хранит дураков и пьяных, а мы, конечно же, были и то и другое.

Все прошло великолепно. Стены нашего Колизея устояли!

Каждое грациозно изогнутое ребрышко «Короны» было украшено кокетливыми оборочками, и на вкус все это было великолепно. Потрясенные гости и благодарный хозяин устроили нам овацию. Они аплодировали стоя.

Мы появились после этого на кухнях наших ресторанов настолько раздувшиеся от гордости, что с трудом пролезли в двери. Мы затевали крупное дело. У нас были на примете новые жертвы — еще богаче и эксцентричнее прежних. Нас ожидал Нью-Йорк.

Кто готовит то, что вы едите? Что за странные существа обитают там, за кухонной дверью? Вот шеф-повар — парень с непокрытой головой, под мышкой у него, возможно, дощечка с зажимом, имя его вышито синими нитками на накрахмаленной белой куртке с обтянутыми тканью китайскими пуговицами. Но кто в действительности готовит? Молодые, амбициозные выпускники кулинарной школы, набивающие руку на рутинной работе, пока не найдут настоящую, хорошую? Может быть, и нет. Если шеф-повар хоть сколько-нибудь похож на меня, то его повара — дикая, алчная банда, маргиналы, объединенные жаждой денег, особым стилем жизни и какой-то мрачной, сатанинской гордостью. Возможно, они даже не американцы.

На линейных поваров за работой стоит посмотреть. Это высокая скорость, это слаженность, в лучшем исполнении это можно сравнить с балетом или современными танцами. Умелый повар на линии работает чисто, быстро и технично, экономит движения и выполняет свои обязанности с грацией Нижинского. Тут нужен определенный склад характера. И терпение. Хороший линейный повар никогда не опоздает, никогда не скажется больным и, если надо, будет работать через не могу.

Большинство людей не понимают, что профессиональное приготовление пищи — это не наилучший рецепт, не оригинальный способ подачи того или иного блюда, не необычное сочетание ингредиентов, дающее неповторимый вкус. И рецепт, и оформление, и сочетание ингредиентов — все это, как правило, уже определено до того, как вы сели за столик. Линия, то есть приготовление той пищи, которую вы едите в ресторане, — это бездумное, многократное повторение одних и тех же манипуляций. Снова, снова и снова. Меньше всего шеф-повар хочет от своих подчиненных каких-либо инноваций. Ему не нужны никакие находки, которые вступили бы в противоречие с его собственными. Шеф-повар требует слепой, фанатичной верности и беспрекословного повиновения — как на войне.

Недавно мой приятель-итальянец, владелец трехзведного ресторана, объяснял мне, почему он, гордый тосканец, который ежедневно с нуля сам готовит пасту и соусы на одной из лучших в Нью-Йорке ресторанных кухонь, никогда не наймет на работу итальянца. Он предпочитает эквадорцев, как и многие владельцы ресторанов.

— Итальянец? Ты орешь в запарке: «Где, черт побери, ризотто?! Готов уже этот проклятый ризотто? Подать его сюда немедленно!» И итальянец, он… он тебе так подаст, если дождешься. А эквадорец просто повернется к тебе спиной и будет помешивать ризотто столько времени, сколько надо, и приготовит его так, как ты его учил. И это как раз то, что мне нужно.

Я его понимаю. В большинстве своем американские повара (я имею в виду людей, родившихся и выросших в США), даже хорошо обученные, изобретательные и умеющие взбивать яйца и оливковое масло в беарнский соус, — это ленивые, недисциплинированные и, что еще хуже, много о себе возомнившие типы, раздражающе высокомерные, ожидающие, что их драгоценное эго будут постоянно холить и лелеять, и как представители привилегированной и достаточно обеспеченной части населения совершенно неприспособленные к «неуважительному отношению» со стороны шефа. Только неамериканцы правильно понимают Американскую Мечту: тяжелый труд — и награда за него. Я много работал с поварами из Эквадора, Мексики, Доминиканской Республики и Сальвадора. Рядом с ними наши белые ребятишки выглядят как неуклюжие, вечно хныкающие молокососы.

Прошло то время, когда в Нью-Йорке поваров-иммигрантов угнетали жестокие хозяева, когда им недоплачивали, — по крайней мере, если речь идет о квалифицированных линейных поварах. Большинство эквадорцев и мексиканцев, которых я нанимаю (у меня богатый выбор: в основном, это бывшие мойщики посуды, и часто они состоят в родстве друг с другом), — хорошо оплачиваемые профессионалы, и на них есть спрос. Как правило, они выбиваются из низов. Эти ребята помнят, что такое отмывать жир и выносить в четыре утра на помойку протекающие пластиковые мешки с кухонными отходами. Парень, который прошел все ступеньки, попробовал все виды работ на кухне, знает все рецепты, постиг именно вашу систему и принял именно ваш распорядок, — гораздо лучший кадр, чем белый мальчик, привыкший держаться за мамину юбку и почему-то полагающий, что деньги ему должны платить просто так.

В линейных поварах ценятся преданность и надежность. Мне не нужен работник, который, едва у него запершит в горле и чуть-чуть поднимется температура, скажется больным. Конечно, у повара должна быть профессиональная гордость, так что иногда можно позволить подчиненному оттянуться — внести что-то свое в приготовление супа, например. Но вообще-то, кухня — это армия. В конечном итоге мне нужно, чтобы мне отдавали честь и отвечали: «Есть, сэр!» Если мне понадобится их «собственное мнение», я сам его и сформирую. Клиенты хотят, чтобы определенное блюдо всегда имело определенный вкус, всегда один и тот же. Им вовсе не нужно, чтобы какой-нибудь доморощенный Вольфганг Пак, развлекаясь, добавлял по своему вкусу киви или кориандр в десерт. Он хочет тот десерт, к которому привык.

Разумеется, бывают исключения. Некоторых ценных работников-американцев я нанимаю снова и снова и вожу с собой, когда переезжаю и меняю место работы. Например, отношения между шеф-поваром и су-шефом могут быть почти родственными. Лучше, чтобы человек, с которым ты проводишь почти все то время, когда не спишь, смотрел на жизнь так же, как ты. Женщины-повара — хоть они и редко выживают в насыщенной тестостероном атмосфере ресторанной кухни — это что-то особенное. Жесткая, суровая женщина, которая не привыкла лезть за словом в карман, — это же прелесть! Кроме того, это мощный сдерживающий фактор, потому что, в основном, все разговоры на кухне вертятся вокруг двух тем: у кого член больше и кто кого трахает в задницу.

Мне посчастливилось поработать с несколькими сильными — слабые там не выживают — женщинами-поварами. Одна из них, Шэрон, умудрялась готовить соте (труднейший участок), будучи на восьмом месяце беременности, да еще утешать и подбадривать фритюрье, которому не везло в сердечных передрягах. Моя старая боевая подруга Бет любила называть себя Сучкой Гриль и, как никто, умела ставить на место дураков и крикунов. Она держалась совершенно так же, как ее коллеги-мужчины: даже переодевалась в той же раздевалке, скидывала брюки прямо при мужиках. Она была так же сексуально агрессивна, как мужчины, и не скрывала этого, а терпеть выходки, унижающие ее человеческое достоинство, не желала. Один марокканец как-то имел неосторожность шлепнуть ее по заду. Бет немедленно нагнула его над разделочной доской и, «трахая» его сзади, приговаривала: «Ну, что? Нравится, сука?» Парень чуть не умер от стыда. Больше он никогда не повторял своей ошибки.

Еще одна женщина, с которой мне довелось работать, придя однажды утром на работу, обнаружила, что эквадорец, готовивший пасту, украсил ее рабочее место отвратительными порнографическими снимками — женщины с отвислыми задами, которых трахают во все отверстия мужики с толстыми животами, волосатыми спинами и тюремными татуировками. Сначала она никак не отреагировала, но позже, проходя мимо эквадорца, небрежно заметила:

— Я смотрю, Хосе, ты принес семейные фотографии. Твоя мама неплохо выглядит для своего возраста.

На днях видел рекламу одного из этих китайско-японских гибридов, которые, как грибы, растут по всему городу, — «Суши со скидкой». Не знаю ничего более подозрительного, чем суши по сниженным ценам. И тем не менее в этом заведении были посетители. Интересно, а если бы было написано «Уцененное суши» или «Просроченное суши», они бы все равно пришли сюда есть?

Еда — это всегда некоторый риск. Случается, что от устрицы заболит живот. Значит ли это, что надо вообще отказаться от устриц? Ни в коем случае. Просто чем более экзотична еда, тем больше рискует гурман, тем вероятнее, что в последствии у него будут неприятности. Я не собираюсь отказываться от кровяной колбасы или от сашими или даже от жаркого ropa vieja, что в переводе означает «старье», в кубинской закусочной только потому, что мне когда-то после них на несколько часов стало нехорошо.

Но нескольких основных правил, выработанных за годы, я придерживаюсь. Мне может ужасно захотеться попробовать приготовленного на гриле омара на островах Карибского моря в забегаловке под открытым небом, где, скорее всего, нет холодильника. Даже если я сам видел, как вокруг гриля роятся мухи… В конце концов, не так часто я бываю в Карибском море! Надо пользоваться случаем. Но у себя дома, за долгую практику еды в ресторанах, я хорошо усвоил, что можно, а чего нельзя.

Я никогда не заказываю рыбу в понедельник, разве только в «Ле Бернарден», четырехзвездном ресторане. Про них я знаю, что они покупают рыбу непосредственно у рыбаков. Я знаю также, сколько дней лежат морепродукты в обычных ресторанах, — к понедельнику уже четыре дня, не меньше!

Заходишь в милый сонный двухзвездный ресторанчик в понедельник вечером, видишь у них в меню восхитительного желтоперого тунца с фенхелем, маринованными томатами под шафрановым соусом. Почему бы не заказать? Две строчки в меню должны вас насторожить: «Понедельник» и «Спецпредложение».

Вот как это бывает: шеф-повар этого милого ресторанчика заказывает рыбу в четверг, чтобы ее доставили в пятницу утром. Он заказывает довольно много рыбы, потому что следующего привоза ждать до утра понедельника. Ладно, некоторые поставщики привозят рыбу утром в субботу, но рынок-то все равно закрывается в пятницу вечером. Это та же самая рыба — с четверга! Шеф-повар надеется сбыть всю партию (и вашего тунца тоже) в пятницу и субботу, когда наибольший наплыв посетителей. А если что-нибудь останется на воскресенье, он пустит это в рыбный салат на поздний завтрак или в качестве спецпредложения. Вечером в понедельник все, что осталось от выходных, должно пойти в дело, и желательно — за деньги. «Ужасно!» — скажете вы. Почему не выбросить этого тунца? Ведь в понедельник утром привозят свежую рыбу, правильно? Правильно-то правильно, но… ведь его поставщик думает то же самое! Торговец морепродуктами тоже хочет очистить свой холодильник! А вы на это ответите, что в понедельник утром работает рыбный рынок на Фултон-стрит! Шеф может купить свежую рыбу там. Друзья мои, я был на рыбном рынке на Фултон-стрит в три часа утра в понедельник: товар не внушает доверия. Очень велик шанс, что тунец, которого вы заказываете вечером в понедельник, четыре дня лежал уже разделанный на кухне среди цыплят, лосося и бараньих котлет и был совершенно беззащитен, когда повара запускали лапы в холодильник и на ощупь отыскивали там то, что им нужно. Не думаю, что это пошло ему на пользу.

Вот почему в воскресенье и понедельник в меню нечасто увидишь блюда из трески и другой скоропортящейся рыбы по сниженным ценам. Шеф знает, что утром в понедельник в холодильнике осталось какое-то количество рыбы. Конечно, он хотел бы реализовать ее, но лучше — не отравив клиента.

С этой рыбой никогда не угадаешь. Красный луциан может обойтись шеф-повару всего в 4,95 фунтов, но в эту сумму входят и кости, и голова, и чешуя, и вообще все, что отрезают и выбрасывают. Когда он уже разделан, то получается, что каждый кусочек филе стоит шеф-повару вдвое больше названной суммы, и он, конечно же, предпочтет продать его, а не выбросить в мусорное ведро. Так что если этот кусочек филе утром в понедельник еще не пахнет, то вам его непременно подадут.

Я не ем мидий в ресторанах за исключением тех случаев, когда знаю шеф-повара лично или видел собственными глазами, как они хранят мидий. Я люблю мидии. Но как показывает мой опыт, большинство поваров совершенно не соблюдают правил хранения. Чаще всего мидии киснут в собственном, весьма дурно пахнущем соку на дне садка. Не сомневаюсь, что в некоторых ресторанах есть специальные контейнеры с особыми отверстиями, обеспечивающими дренаж, — то есть сок стекает. Очень возможно, что в этих ресторанах повара для каждого заказа аккуратно отбирают мидий по одной и обязательно удостоверятся, что каждая вполне доброкачественна и жива. Но таких заведений не так уж много. Считается, что с мидиями все просто. Заказ на мидии — настоящий подарок для линейных поваров: приготовить за две минуты, вывалить в миску, и оп-ля — еще одного клиента обслужили. Теперь можно сосредоточиться на нарезании этой чертовой утиной грудки. Я имел несчастье съесть в одном парижском ресторане всего одну плохую мидию, одну предательницу, затесавшуюся среди безупречных, здоровых сестер. Она просто прихлопнула меня, заставила ползти в сортир на карачках и обделаться по уши. Меня измучили спазмы желудка и многократная рвота. Это продолжалось много часов. Как вы уже, наверно, догадались, я атеист, притом из самых упертых. К счастью, у французов хорошая служба скорой помощи и умеренные цены на здравоохранение. Но я бы не решился повторить опыт. Нет уж, спасибо. Если очень сильно захочется мидий, я себе выберу несколько хороших из заказанного вами блюда.

Можно ли заказывать морепродукты в воскресенье? Ну… иногда можно, но только если это не явная попытка сбагрить вам что-нибудь лежалое, — а это бывает, если на поздний завтрак предлагают винегрет из морепродуктов или омлет с морепродуктами. Меню позднего завтрака — находка для сверхбережливого шеф-повара, в него уходят остатки продуктов от пятницы и субботы или обрезки от готовки. Вам предлагают рыбу, которая была бы гораздо вкуснее поджаренной на гриле и поданной с ломтиком лимона, — обильно приправленную уксусом? Значит, вместо «винегрет» в меню читай «маскировка».

Как насчет голландского соуса за поздним завтраком? Нет, это не для меня. Бактерии очень любят голландский соус из яичных желтков и масла. К тому же, готовя оландез, надо умудриться не перегреть и не переохладить его, чтобы, когда вы положите его на яйца-пашот, он не потерял кремообразной консистенции. К сожалению, именно в такой тепленькой среде бактерии лучше всего и размножаются. Насколько мне известно, в ресторане не будут готовить оландез отдельно к вашему заказу. Скорее всего, то, чем политы поданные вам яйца, было приготовлено несколько часов назад и стояло на кухне. Вызывает беспокойство и то, что масло, использованное для голландского соуса, было нагрето, растоплено и процежено — видимо, для того, чтобы удалить из него корки хлеба и окурки поваров. Масло дорого стоит, как вы знаете. Оландез — это идеальная чашка Петри для выращивания вредных микроорганизмов. А кто расскажет вам, сколько времени дожидался вас канадский бекон? Помните: поздний завтрак в ресторанах подают только раз в неделю — по выходным. Ключевое слово — «поздний». Перевести? Извольте: «Старые, отвратительные остатки и ошметки, два яйца за двадцать долларов и бесплатная „Кровавая Мэри“». И еще: повара ненавидят поздний завтрак. Мудрый шеф поставит своих лучших поваров работать в пятницу и субботу вечером. Ему будет неудобно заставлять их работать и в воскресенье утром, особенно если учесть, что после субботы они напились в стельку. Хуже того, поздний завтрак деморализует серьезного линейного повара. Будущий Эскоффье чувствует себя полковым поваром или Мэлом из «Мэл’с диннер», когда его заставляют разбивать яйца на бекон или готовить их по-бенедиктински. Поздний завтрак — это либо наказание для хороших шеф-де-парти, либо первая практика для недавних посудомойщиков. У большинства шефов в воскресенье выходной день, так что поздний завтрак готовится без присмотра. Вспомните об этом прежде, чем заказать омлет с морепродуктами.

Я буду есть хлеб в ресторанах, несмотря на все эти разговоры, что, возможно, его уже кому-то подавали. Еще раз подавать к столу не съеденный хлеб принято во всем мире. Я видел недавний выпуск новостей, там были съемки скрытой камерой и все такое… И журналист был в шоке… просто в шоке, когда увидел, как не съеденный хлеб возвращают на кухню, а потом снова подают кому-то. Чушь собачья. Уверен, что есть рестораны, в которых инструктируют бенгальцев-уборщиков посуды — выбрасывать весь не съеденный хлеб (50%), и, возможно, они так и поступают. Но когда самая запарка, когда уборщик сметает крошки со стола, уносит грязную посуду, наполняет стаканы водой, варит эспрессо и капуччино, загружает посуду в посудомоечную машину — и… видит плетеную хлебницу с нетронутым хлебом, он, конечно, поставит ее на стол снова! Такова жизнь. Это меня не удивляет и не раздражает. Да, может быть, какой-нибудь туберкулезник кашлянул на этот хлеб или кто-нибудь, вернувшись с гнилых болот Западной Африки, чихнул на него. Такая мысль, конечно, может расстроить вас. Но ведь тогда нельзя и самолетами летать, и в метро ездить, — тоже прекрасная возможность заразиться какой-нибудь болезнью. Так что смело ешьте хлеб.

Я ни за что не стану есть в ресторане с неисправными или загаженными туалетами. Этого не утаишь. Это сразу видно. Если они не позаботились починить слив в писсуаре и не могут содержать туалет в чистоте, можно себе представить, в каком состоянии холодильники и кухня. Туалет вымыть довольно просто. Кухню — гораздо сложнее. Если шеф-повар сидит в баре в грязном фартуке и ковыряет в носу, то вряд ли он по-другому ведет себя на кухне. Обслуживающий вас официант выглядит так, как будто он полчаса назад проснулся под мостом? Если администрация ресторана разрешает ему являться на работу в таком виде, то можно себе представить, как здесь обращаются с креветками.

Говядина парментье? Пастуший пирог? Полагаю, что все это из обрезков! Как насчет меч-рыбы? Я ее обожаю. А вот мой поставщик рыбы, когда идет обедать в ресторан, ни за что ее не закажет. Потому что он насмотрелся на червей-паразитов длиной три фута, которые иногда живут в ней. Увидишь этих милашек — а мы, повара, иногда видим, — и не скоро снова захочешь попробовать меч-рыбу.

Чилийский си-басс? Модно. Дорого. Скорее всего, замороженный. Что, кстати, было для меня сюрпризом, когда я недавно в очередной раз посетил рыбный рынок. Судя по всему, большая часть товара прибывает целиком замороженной. Как я уже говорил, рыбный рынок на Фултон-стрит в целом не вдохновляет. Рыбу держат неохлажденной, садки протекают, а между тем, середина августа. Что не купят сразу, потом продают по сниженным ценам. В 7 утра корейцы и китайцы, которые сидели в местных барах, дожидаясь закрытия рынка, налетают и скупают то, что осталось, по бросовым ценам. Следующими приходят те, кто закупает корм для кошек. Вспомните об этом, когда увидите вывеску «суши со скидкой».

«Приберечь специально для вас» — добрая традиция, восходящая к истокам кулинарного искусства. Мясо и рыба стоят денег. И каждый приготовленный кусок в идеале должен быть продан по цене, в три-четыре раза превышающей первоначальную, — чтобы шеф-повар получил навар. Итак, что происходит, если какой-нибудь жесткий и страшненький кусочек филе все время откладывают подальше? Повар может выбросить его — и понести убыток (выбросить в три раза больше денег, чем вложил). Может скормить своей семье, и это все равно что выбросить. Или «приберечь специально для вас» — подать какому-нибудь деревенщине, который предпочитает мясо или рыбу, дожаренные до хрустящей крошащейся черной угольной корки, тому, кто не отличит суп от останков кораблекрушения. Вообще-то, уважающий себя повар терпеть не может таких клиентов, презирает их — ведь они не в состоянии оценить его искусства. Но в данном случае — другое дело! Пусть недоумок платит за честь питаться отбросами.

Чем плохо?

Вегетарианцы и отколовшаяся от них воинственная, как ливанская организация «Хезболла», фракция веганов, — постоянный источник раздражения для сколько-нибудь уважающего себя шеф-повара. Для меня жизнь без телятины, свиного жира, колбасы, требухи, соуса деми-гляс и пахучего сыра — вообще не жизнь. Вегетарианцы — враги всего доброго и разумного в человеке, противники того, за что я стою горой, — чистой радости, получаемой от еды. Тело, считают эти недоумки, это храм, который нельзя осквернять животными жирами. Так здоровее, настаивают они, хотя всякий официант-вегетарианец, которого мне случалось нанять, мгновенно заболевал даже от намека на сквозняк. О, я их порадую, я найду, чем накормить их, если доведется. Четырнадцать долларов за несколько кружочков поджаренного цуккини — то-то заработаю! Но позвольте рассказать вам одну историю.

Несколько лет назад под волшебные звуки джаза в одной забегаловке на Коламбус-авеню мы имели несчастье нанять официантом восприимчивого молодого человека, который мало того, что имел необычайно широкий круг самого разнообразного общения, включая многочисленные опасные сексуальные связи, но и оказался еще чем-то вроде заключенного, осуществляющего функции адвоката для себя и других узников. Дело в том, что после того, как я выгнал его из-за полной профнепригодности, он возбудил уголовное дело против ресторана, обвинив администрацию в том, что его личные гастроэнтерологические проблемы вызваны микроорганизмами, которыми он заразился, работая у нас. Мы отнеслись к иску серьезно и прибегли к услугам эпидемиолога, и тот взял на анализ кал у всех работников заведения. Результаты — которые, как вы понимаете, меня очень интересовали — пролили свет на многое. Штамм, обнаруженный у нашего героя, типичен для людей его стиля жизни и многих других. Очень показательны были результаты анализов наших мексиканцев и других латиноамериканцев. У них в кишках оказалось полно тварей самых разных видов, и ни один из них не причинял им никакого дискомфорта. Мне объяснили, что результаты анализов в нашем ресторане ничуть не отличаются от результатов в других ресторанах, особенно если речь идет о наших латиноамериканских братьях. Это нормально для них. Их пищеварительная система привыкла к таким микроорганизмам, им они не доставляют никаких проблем. Тем не менее одноклеточные легко передаются через сырые овощи, — например, если кто-то зараженный помыл предназначающиеся для вас листья салата. Так что подумайте об этом прежде, чем обменяться французским поцелуем с вегетарианцем.

О крови и говорить нечего. Скажу просто, что нам на кухне часто случается порезаться.

Свинья — грязное животное, — так многие объясняют, почему они отказывают себе в удовольствии есть свинину. Возможно, им следует посетить птицеферму. Питаясь куриным мясом — любимой едой американцев, — вполне можно заболеть. Большинство поступающих в продажу кур (я не говорю о кошерных или о курах на свободном выгуле) заражено сальмонеллой. Цыплята очень нечистоплотны. Они едят собственные экскременты, любят сбиваться в кучу, как люди, едущие в метро в час пик, и, попав на кухню, скорее всего заразят другие продукты. Кроме того, цыпленок — это скучно. Шеф-повар знает, что цыпленок в меню — это пункт для тех, кто сам толком не знает, что хочет съесть.

Креветки? Хорошо, если видно, что они свежие, если хорошо пахнут и если ресторан посещаем, а значит, в нем быстрый оборот продуктов. Но гренки с креветками? Я — пас! Обеденный зал пуст, а владелец печально смотрит в окно? Нет, не буду заказывать креветки.

Этот принцип применим к любому пункту меню, но в особенности к блюдам экзотическим и эзотерическим, например, к буйабесу, рыбной похлебке с чесноком и пряностями. Если ресторан известен своими стейками и, к тому же, клиентов там не слишком много, то как вы думаете, сколько времени все эти мидии, креветки, омары и рыба проводят в холодильниках, дожидаясь, пока кто-нибудь, вроде вас, их закажет? Важно, какой у ресторана оборот. Если хороший, и вы видите, что порции буйабеса вылетают из кухни, как пули, каждые несколько минут, тогда, возможно, это неплохой выбор. Но обширное и разнообразное меню в полупустом ресторане? Значит, не слишком популярные кушанья вроде жареной макрели и телячьей печенки киснут в каком-нибудь темном углу или холодильном шкафу только потому, что эти названия хорошо смотрятся в меню. Очень может быть, что и вы не захотите их есть. Посмотрите внимательно на лицо вашего официанта. Он-то знает. Еще один резон быть вежливыми с официантом: он может спасти вам жизнь, подняв бровь или глубоко вздохнув. Если вы ему понравитесь, он предостережет вас от заказа рыбы, которая навредила бы вам. С другой стороны, не исключено, что шеф-повар строго-настрого приказал ему во что бы то ни стало сбыть с рук эту треску, пока она не начала вонять. Учитесь понимать язык тела!

Когда можно хорошо пообедать? Со вторника по субботу. Много посетителей. Хороший оборот. Рыбу в Нью-Йорке лучше всего заказывать во вторник и в четверг. Еда, которую вам приносят во вторник, точно свежая, повар как раз сменился, шеф-повар хорошо отдохнул в воскресенье или в понедельник. Это начало новой недели, повара хотят работать. Пятница и суббота? Еда свежая, но уже очень напряженно и слишком большой наплыв — шеф-повар и кухня не могут уделить вашему заказу столько внимания, сколько им хотелось бы и сколько вам нужно. На тех, кто приходит обедать в уикенд, как повара, так и официанты обычно смотрят подозрительно, если не презрительно. Это всякие деревенщины, не местные, им бы только брюхо набить, все равно чем, или те, кто собрался на мюзиклы «Кошки» или «Отверженные» и хотят перед театром зайти перекусить. Зато те, кто приходит обедать в будние дни, — свои люди, потенциальные постоянные клиенты, их в ресторане хотят осчастливить. Отдохнувший в выходной шеф-повар полон решимости во вторник показать класс. Он получает лучшие продукты и может денек-другой подумать, что бы такое из них сотворить. Во вторник вечером он думает о том, как доставить вам радость. В субботу вечером — о том, как пережить запарку, а еще ему очень хочется взять да и перевернуть все столы.

Если ресторан чистый, повара и официанты ухоженные, в зале оживленно и люди пришли вкусно поесть, а не просто перехватить что-нибудь между фотосессией и прослушиванием на роль в мыльной опере «Дни нашей жизни», — тогда есть шанс, что вы останетесь довольны обедом. Владелец ресторана, шеф-повар и скучающий официант сидят за столиком и говорят о футболе? Водопроводчик проходит через обеденный зал с резиновым шлангом? Плохой знак. Посмотрите, какие грузовики подъезжают к входу в ресторан утром, если живете по соседству. Хороший поставщик мяса и рыбы? Добрый знак. А если это обшарпанные фургоны без названия фирмы, которые разгружаются все три одновременно, или огромные трейлеры государственной сети «Обслуживание ресторанов и учреждений», — то вспомните, о каких «учреждениях» идет речь: о кафетериях в школах и тюрьмах. Ну, только если вы любите замороженные, расфасованные полуфабрикаты…

Все эти ужасы напугали вас? Вы решили вообще не есть в ресторанах и вытирать руки антисептической салфеткой всякий раз, когда проходите мимо ресторана? Напрасно! Как я уже говорил, ваше тело — это не храм, это парк с аттракционами. Так развлекайтесь! Разумеется, это рискованная игра, но ведь вы уже это проходили, когда заказывали мексиканские тако или сосиски, плавающие в мутной воде. Если вы готовы рискнуть желудком из-за итальянских сладких колбасок, которые продаются на уличной ярмарке, или куска пиццы, пролежавшего, как вам известно, на прилавке час или два, почему бы не попытать счастья и с хорошей едой? В конце концов, так прокладывали себе путь все достижения классической кухни. Те, кто первыми попробовали зобную железу, непастеризованный сыр стилтон, обнаружили, что улитки вообще-то приятны на вкус, если добавить чеснока и масла, — все это были отважные люди, первопроходцы, авантюристы. Мы, безусловно, должны сказать спасибо человеку — думаю, что это был какой-нибудь сумасшедший римлянин, — который однажды предположил, что если достаточно долго пихать в гуся хорошую еду, то печень его раздуется как воздушный шар, и мы получим нечто прекрасное, а именно фуа-гра. Поглощать сырую рыбу, да еще во времена, когда и холодильников не было, тоже, должно быть, кое-кому казалось безумием, а в результате оказалось совсем неплохо. Говорят, Распутин каждый день за завтраком съедал немного мышьяка, вырабатывал иммунитет к яду. И мне кажется, в этом что-то есть. Во всяком случае, читая о его убийстве, мы узнаем, что яд не причинил старцу никакого вреда; потребовались многочисленные удары, пара пуль, падение с моста в замерзшую реку, чтобы завершить дело. Мы, в конце концов, граждане мира, густо населенного бактериями. Некоторые из них вполне дружелюбны, некоторые — наоборот. Неужели мы захотим путешествовать по Франции, Мексике или Дальнему Востоку в герметично закрытых автомобилях и питаясь только в «Макдональдсах»? Или мы все же предпочтем бесстрашно есть местное рагу, чудесное, таинственным образом приготовленное мясо в такерии, и при случае не отказываться от предложенной нам жаренной на гриле рыбьей головы? Скажу за себя: я очень хочу всего этого. Я хочу все попробовать. Я дам вам шанс, сеньор, владелец закусочной, где готовят тамале, и вам, суши-сан, и вам, мсье с ведром устриц. Кстати, а что это за чудо в перьях висит у вас на крыльце, как будто зреющий плод, и вот-вот упадет… Я и это хочу попробовать!

Нет, я вовсе не хочу умирать и не питаю нездоровой любви к дизентерии. Если я знаю, что вы храните кальмаров при комнатной температуре рядом с кошачьей подстилкой, то я, пожалуй, поищу кальмаров в другом месте. А еще буду заказывать морепродукты по вторникам, средам и четвергам, потому что знаю, что так будет лучше, а еще знаю, что я у себя дома и могу подождать. Но если представляется случай на Дальнем Востоке отведать обед из желудков иглобрюхих рыб, а мой самолет улетает завтра утром, то я иду на это, даже не будучи лично знаком с шеф-поваром. Иногда дается только один шанс.

Если вы не один из нас, вы, возможно, никогда не будете готовить как профессионал. И ничего страшного. В выходные я редко ем в ресторане — разве только ищу, где бы украсть новый рецепт. А хочется домашней еды, такой, какую может приготовить чья-нибудь, да чья угодно, мама или бабушка. Обыкновенные, но приготовленные с душой макароны с томатным соусом; запеченный тунец, ростбиф и йоркширский пудинг, бесхитростно объединенные в одном обеде, — все это кажется мне настоящей экзотикой после целого дня работы с филе-миньон и ароматическими маслами, после всех этих маленьких уловок, к которым прибегают, чтобы ресторанная пища отличалась от домашней. Моя теща всегда извинялась перед тем, как подавать еду, если за столом был я:

— Для шеф-повара все это слишком обыкновенно…

Она даже представить себе не могла, каким волшебным кажется мне приготовленное ею обыкновенное мясо, как приятно и уютно положить на тарелку хороший кусок, какое наслаждение доставляет мне ее картофельное пюре, пусть даже с комками, — лишь бы там не было трюфелей или трюфельного масла.

Но это вам, пожалуй, не интересно. Наоборот, вы хотели бы узнать, как сделать так, чтобы казалось, будто у вас на кухне трудится прикованная к плите целая семья Труагро.

Вам потребуется всего несколько приемов, несколько простых навыков, — чтобы ваши тарелки выглядели так, будто их содержимое приготовлено настоящими хладнокровными и бездушными профи.

Давайте сначала поговорим об инструментах. Что такое есть у нас на кухне, чего у вас нет? Вся штука в том, что многие наши фишки — масла из трав, измельченные специи, тонко нарезанная петрушка, крахмал — приготовлены с помощью домашних приспособлений, таких же, какие имеются и у вас в доме. У меня есть 25-квартовый миксер «Хобарт» и огромный комбайн «Робот Купе», но не исключено, что это чудесное пюре из красного перца на вашей тарелке, испещренное капельками ярко-зеленого масла базилика, я приготовил в домашнем блендере. Так что же вам совершенно необходимо?

Вам точно необходим хороший поварской нож. Поверьте, вас надувают, когда твердят, что без целого набора специальных ножей разных размеров вы просто пропадете. Иногда мне хочется пройтись по кухням кулинаров-любителей и выбросить все эти среднего размера «универсальные» ножи, совершенно бесполезные и потому неустанно рекламируемые по телевидению, всю эту дрянь из нержавеющей стали, которую трудно наточить, все эти бездарно сработанные ломтерезки, ни одна из которых не годится даже на то, чтобы разрезать помидор. Поверьте мне — вам нужен ОДИН хороший поварской нож, такого размера, какого вам будет удобно держать в руке. Хотите знать, какой фирмы? Хорошо, будь по-вашему. Бывает, самые талантливые повара-любители совершают ошибку, приобретая профессиональные немецкие и австрийские ножи «хенкель» или «вустхоф» — из нержавеющей стали с высоким содержанием углерода. Это действительно хорошие ножи, если они достаточно тяжелые. Благодаря высокому содержанию углерода их легче точить, и они не портятся и не ржавеют, потому что сделаны из нержавеющей стали. Они чертовски красиво выглядят на кухне. Сверкнув лезвием из золингеновской стали, вы тем самым сигнализируете своим гостям: «Я отношусь к готовке серьезно». Но действительно ли вам нужен такой тяжелый нож? И такой дорогой? С которым так тяжело управляться? Да вы, возможно, и не станете его использовать. Если только и правда не собираетесь через каждые два дня по пятнадцать минут точить его на смазанном растительным маслом точильном камне из карборунда, а затем доводить на алмазном точильном диске. Я бы воздержался от немецких ножей.

Большинство моих знакомых профессиональных поваров давно уже отложили свои ножи «вустхоф» и заменили их легкими и сравнительно недорогими ножами «глобал» — из ванадиевой стали, удобными в заточке, сделанными в Японии и обладающими, помимо многих других прекрасных качеств, еще одним, — они классно выглядят.

«Глобал» изготавливает множество ножей разных размеров. Какие понадобятся вам? Всего один поварской нож. Он должен резать буквально все: от лука-шалота до дыни, от репчатого лука до филе. Кончик ножа профессионалы используют для мелких продуктов, а часть лезвия ближе к рукояти — для более крупных. Это нетрудно. Купите несколько брюкв — они дешевые — и попрактикуйтесь на них. Профессионалы и отличаются от любителей прежде всего умением как следует обращаться с поварским ножом. Если вам нужна инструкция, как держать нож, чтобы не отхватить себе палец, очень советую почитать «Технологию» Жака Пепена.

Ладно, так и быть, пожалуй, вам пригодится еще парочка ножей. Я имею в виду, прежде всего, маневренный обвалочный нож, также изготовленный славными парнями из «Глобал». Таким я режу рыбное филе, и телячье тоже, и нарезаю телятину кубиками, и разделываю баранью ногу, отделяя мясо от кости. Если за вас всю эту работу делает мясник, вполне можете обойтись без такого ножа. Иногда пригодится нож для чистки овощей, — если придется шинковать овощи, плоить грибы, — в общем, заниматься всякой микрохирургией, в которой мой старый приятель Димитрий не имел себе равных. Но часто ли вам доводится делать такое?

Действительно полезный нож, все более и более популярный среди моих товарищей по ремеслу, — это изогнутый зазубренный нож. Нож с зазубренным лезвием и очень эргономичной ручкой; он похож на вытянутую букву «Z». Стоит вам однажды воспользоваться таким ножом — и он станет вам необходим. Поскольку ручка находится не на одном уровне с лезвием, а приподнята относительно калибрующей поверхности, можно резать им не только то, что обычно режут зазубренным ножом, — то есть хлеб, помидоры с плотной кожицей и тому подобное, — но и овощи, картошку, мясо и даже рыбу. Мой заместитель режет таким ножом буквально все. Такие изготавливают в «Ф. Дик». Двадцать пять баксов — и ножик ваш. Он из нержавеющей стали, но так как лезвие зазубренное, это не имеет значения. Если через пару лет зубцы затупятся, просто купите себе новый.

Ножи — это само собой. Какие еще игрушки нужны профессионалу? Фишка номер один — обыкновенная пластиковая бутылка-пульверизатор. Может быть, вы видели, как Бобби Флай по телевизору из такой бутылки разбрызгивает соус по тарелке, — о, этот парень умеет сделать так, чтобы мексиканская еда выглядела как блюдо высокой кухни! Он работал над этим годами. Он всего лишь капает майонез с перцем на всю эту рыбу — а как смотрится! Супер! Приобрести бутылку не проблема. Точно такие же найдутся в каждой придорожной сосисочной — там в них держат горчицу и кетчуп. Донышко тарелки залейте масляным соусом-эмульсией, потом нарисуйте несколько концентрических кругов другим, более темным соусом, например, деми-гляс или пюре из жареного красного перца, а потом не забудьте провести зубочисткой по кольцам и линиям — видите, все не так уж трудно. Примерно полчаса попрыгаете вокруг тарелки с парочкой пластиковых бутылок и зубочисткой — вот вам и художественное решение. Ту же шутку с вами играют кондитеры, когда пшикают шоколад или малиновый сироп в английский крем и дерут с вас лишние три бакса за две секунды работы, которой можно с легкостью обучить даже шимпанзе.

Но… Но, шеф, скажете вы… Как им удается делать блюда такими высокими? Почему грудка цыпленка с картофельным пюре возвышается как башня, восстает пред оробевшими гостями будто в приступе приапизма? Все дело в еще одном простом техническом приеме: в металлическом кольце или куске полихлорвиниловой трубки — от полутора до двух дюймов высотой и несколько дюймов в поперечнике. Это и есть опора, спинной хребет многих впечатляющих кулинарных построек. Положите туда пюре, а лучше — закачайте шприцевальным мешком, — и вы в порядке. Потом осторожненько уберите кольцо, навалите овощей, на вершину водрузите кусок цыпленка, — и вы уже почти Эмерил. Набросайте картофеля гофре, добавьте веточку свежих трав или горстку лука-порея, нарезанного соломкой вашим новым ножом «Глобал» и поджаренного, — и можно говорить о «высокой кухне».

Гофре? Это ведь по-французски «вафля»? Нет, мы-то здесь говорим о картофельных чипсах. Для них вам понадобится штука под названием слайсер-мандолина, вертикально установленная ломтерезка с набором разных лезвий. В Японии сейчас делают очень дешевые и очень удобные. Сильно вы не потратитесь. Одна из таких штучек поможет вам нарезать овощи тонкими, одинаковыми стружками или палочками. А признайтесь: в последний раз, когда были в ресторане, вы подумали, что такие нарезают вручную? Между тем стоит чуть провести рукой — вот вам и чипсы. Ломтики картофеля дофинуаз одинаковой толщины? Никаких проблем. Вы же не думаете, что их нарезают ножом, правда?

Да, согласен, мясо мандолина резать не будет, итальянскую ветчину прошутто тонкими, как папиросная бумага, листиками, на ней тоже не нарежешь. Тут необходим настоящий слайсер для мясных закусок, примерно такой, какие бывают в гастрономических магазинах. Домашние разновидности не выдерживают критики. А вообще-то, если вам нужно поставить на стол нарезанное мясо или колбасу, я рекомендую дать парню в гастрономе несколько лишних баксов, чтобы он вам их нарезал. Так будет гораздо лучше. А если у вас есть еще несколько лишних баксов, посмотрите на последней странице газеты объявления о ресторанных распродажах. Как вы уже, может быть, догадались, рестораны то и дело прогорают и вынуждены распродавать свое оборудование быстро и дешево, пока судебные исполнители не сделали этого за них. Я знаю людей, которые таким образом покупали целые рестораны, — так называемые операции «под ключ», и в бизнесе, где неудачи составляют 60%, часто попадается хорошо работающий инструмент. На распродажах можно купить любое профессиональное оборудование. Если вы и правда собрались помочь ресторану «избавиться от мусора», я бы рекомендовал начать со сковород и кастрюль. Большинство тех, что продаются для домашнего пользования, очень непрочные, а полноценная, тяжелая кухонная утварь для серьезных поваров-любителей, как правило, стоит очень дорого. Кастрюльки для бульонов, сотейники и толстодонные сковородки — это очень хорошо, их просто необходимо иметь, но нет никакого резона покупать новые и переплачивать — просто дождитесь, пока закроется очередная закусочная за углом, и сделайте свой ход.

Еще раз повторяю: тяжелые! Сковорода с тонким дном ни на что не годна. И мне все равно, что она из медного сплава (да хоть из того же материала, что бомбардировщик-невидимка!) и что начищена руками девственниц. Если, конечно, вы любите пригоревшие соусы, обуглившихся цыплят, макароны, которые не отстают от дна, горелые хлебные крошки — тогда, милости просим, покупайте такую. Настоящая сковорода — если ударить ею по голове — должна причинять серьезную черепно-мозговую травму. Если сомневаетесь, в чем останется вмятина — в голове жертвы или в сковородке, — можете сразу выбросить сковородку.

Антипригарная сковорода — это просто чудо. Блинчики, омлеты, нежно подрумяненное рыбное филе или крыло ската… Вам просто необходима добротная сковородка с антипригарным покрытием, и не с тонким, которое отшелушится через несколько недель. И когда купите такую, обращайтесь с ней бережно. Никогда не мойте ее. Просто вытирайте после каждого использования. И не царапайте металлической щеткой. Когда переворачиваете или передвигаете то, что на ней жарите, делайте это деревянной или керамической — главное, не металлической — лопаткой. Вы же не хотите поцарапать покрытие.

Нет, я не утверждаю, что все так просто. Разумеется, тому, кто не чувствует вкуса и консистенции, не может определить степень готовности блюда по его цвету, — ну, в общем, в принципе не умеет готовить, не поможет никакое оборудование. Но если вы в состоянии, сверяясь с поваренной книгой, состряпать приличный обед, вы преуспеете гораздо больше, воспользовавшись теми игрушками, которые я здесь упомянул.

Есть некоторые ингредиенты, которые отличают домашнюю готовку от ресторанной, — то, что на профессиональной кухне у нас всегда под рукой, но чего может не оказаться у вас дома. Могу с уверенностью сказать, что некоторые из этих ингредиентов чрезвычайно важны.

Лук-шалот. Дома его не бывает почти никогда. Но во всем мире он считается жизненно важным ингредиентом. Шалот — вещь необходимая на рабочем месте каждого повара. Часто именно его присутствием еда, приготовленная в ресторане, отличается от вашей, домашней. У нас в ресторане его уходит по двадцать фунтов в день. Лук-шалот незаменим для соусов, заправок и соте.

Сливочное масло. Пусть в вашем любимом ресторане вам сколько угодно твердят, что не кладут масла. Не исключено, что вы там уже съели его целую тонну. На профессиональной кухне масло — это то, что кладут на сковородку первым и последним. Мы все обжариваем со сливочным и растительным маслом, чтобы получить хороший бурый карамельный цвет. И во всякий соус напоследок добавляем масло (мы это называем monter au beurre). Вот почему мой соус вкуснее, гуще и мягче, чем ваш, вот почему он такой приятно матовый на вид. Поверьте мне, у каждого повара заготовлен большой керамический горшок с маслом, и из него часто черпают. Маргарин? Это вообще несъедобно. Не можете поверить, что это не масло, как они твердят в рекламе? А я могу. Если вы собираетесь положить маргарин хоть в какое-нибудь блюдо, можете перестать читать сейчас же, — ничем не могу вам помочь. Возьмите, к примеру, итальянцев, этих ушлых тосканцев, которые презрительно фыркают при одном упоминании о сливочном масле и превозносят достоинства оливкового (оно действительно бесподобно!). Но нагряньте без предупреждения на кухню трехзвездного итальянского ресторана и посмотрите, что это они там потихоньку кладут в пасту? А в ризотто? А на чем жарят телячьи отбивные? Неужели? Не могу поверить… Да это же СЛИВОЧНОЕ МАСЛО!

Жареный чеснок. Чеснок — это божественно. Немногие продукты могут, должным образом приготовленные, иметь столь разнообразный вкус. Неумелое использование чеснока — просто преступление. Старый чеснок, пережженный чеснок, чеснок, который нарезали слишком давно, чеснок, безжалостно размятый этим проклятым прессом, — все это отвратительно. Прошу вас, обращайтесь с чесноком уважительно. Расщепите его для пасты, так, как вы это видели в «Славных парнях». Ни в коем случае не дайте пригореть. Если хотите, раздавите его лезвием ножа — плашмя, но, умоляю, не кладите под пресс. Не знаю, что выходит у этой штуки с той стороны, но только это — не чеснок. А еще попробуйте запечь чеснок в духовке. Если испечете целиком, головкой, он станет сочным и коричневым, и вот тогда вы его разделите на зубчики. Попробуйте, например, приготовить заправку для салата «Цезарь», смешав испеченный и свежий, сырой чеснок, и вы поймете, что я имею в виду. Ничто не испортит блюдо так сильно и непоправимо, как пережженный или прогорклый чеснок. Избегайте зловонных отбросов в масле, которые продаются в магазинах в банках с завинчивающимися крышками. Вам лень чистить и резать чеснок? Что ж, значит, вы недостойны его есть.

Мелко нарезанная петрушка. Дело большое, правда? В ресторанах блюда украшают. Почему бы и вам не украсить? А петрушка еще и вкусная. Только, пожалуйста, не рубите ее в машине. Окуните веточки в холодную воду, стряхните лишнее, дайте ей подсохнуть несколько минут и нарежьте ее, голубушку, тем самым крутым поварским ножом, который я убедил вас купить. Уверяю, рассыпанная по тарелке, она станет тем профессиональным штрихом, которого так не хватало вашему блюду.

Крепкий бульон из костей (фюме). Фюме — основа хорошей готовки. Плохо, если он вам нужен, а у вас его не окажется. Я-то могу позволить себе роскошь — горшки для бульона на тридцать кварт. А также у меня полно костей и много места в холодильнике. Значит ли это, что вам придется потчевать своих гостей отвратительными магазинными кубиками или пересоленным пойлом из консервных банок? Запасайтесь бульоном! Это просто! Подержите хорошие кости в духовке, обжарьте овощи, положите все это в горшок, налейте воды и упаривайте, упаривайте и упаривайте ее. Когда бульон станет достаточно крепким, процедите его и заморозьте в небольших емкостях, чтобы потом, когда понадобится, можно было достать из морозилки. Без крепкого бульона и жить не стоит, тем более что деми-гляс у вас без него ни за что не получится.

Деми-гляс. Есть множество способов приготовить деми-гляс. Но я рекомендую вам просто взять концентрированный мясной бульон, добавить немного красного вина, шалота, свежего тимьяна, лаврового листа, несколько горошин перца и кипятить все это на медленном огне, пока на ложке от него не будет оставаться налет. Потом процедить. Заморозить с кубиками в форме для льда. Вынимаете один или два кубика, когда нужно — и дело в шляпе. И не забудьте, когда делаете соус, добавить масло — monter au beurre.

Кервель, базилик, шнитт-лук, мята. Ну что вам стоит, в конце концов?! Веточка кервеля на куриной грудке. Веселый листочек базилика в макаронах. Несколько перышек шнитт-лука, в художественном беспорядке разбросанных по рыбному филе. Листок мяты на вершине горки из взбитых сливок, может быть бок о бок с ягодкой. Давайте! Включайтесь в игру! Так легко сделать обычное на вид блюдо гораздо интереснее. Никакого особого таланта не требуется, чтобы украшать приготовленную пищу. Так почему бы этого не сделать? А как насчет веточки тимьяна или розмарина? А ту часть, которую не кладете целиком, почему бы не нарезать и не использовать просто для аромата? Сухой порошок в кокетливых баночках из супермаркете? Можете выбросить эти баночки на помойку вместе с подставкой для них. Все это пахнет сеном. Наш девиз — только свежие ингредиенты! Хорошая пища — это очень часто, я бы даже сказал, чаще всего, простая пища. В состав лучших блюд мировой кухни, таких, например, как жареная рыба по-тоскански, входят всего три-четыре ингредиента. Надо лишь удостовериться, что имеете дело со свежими, доброкачественными продуктами, — и тогда уже смело их использовать. Разве это трудно?

Вот вам пример. Я готовил одно очень популярное блюдо в хорошем двухзвездном заведении в Нью-Йорке. Мы брали за него тридцать два бакса, и его буквально расхватывали. Возьмите рыбу — красного луциана, полосатого окуня или дорадо. Пусть ваш помощник ее почистит, вынет жабры, выпотрошит, вымоет холодной водой. Натрите рыбу снаружи и изнутри крупной солью и молотым черным перцем. Раздавите зубчик чеснока, добавьте ломтик лимона и положите несколько веточек свежей травы — например, розмарина и тимьяна — туда, где раньше были кишки. Бросьте рыбу на слегка смазанную подсолнечным маслом сковородку или заверните в фольгу и поместите в очень горячую духовку. Зажарьте до хрустящей корочки. Сбрызните маслом с базиликом — ну, тем, которое приготовили в своем блендере и налили в свою новую бутылку с пульверизатором, — украсьте мелко нарезанной петрушкой и базиликом. Ну как?

Мечта стать владельцем ресторана — странная и ужасная болезнь. Откуда такая разрушительная страсть у нормальных во всех отношениях людей? Почему у человека, который напряженно работал, экономил, нередко преуспевал в чем-то, вдруг возникает идея ухнуть добытые тяжелым трудом деньги в дыру, которая, если верить статистике, в большинстве случаев их просто пожрет? Зачем вкладываться в бизнес, где такие большие постоянные расходы (аренда, электричество, газ, вода, столовое белье, ремонт, страховка, оплата лицензии, уборка мусора и т.д.), где такая текучка кадров, такое скоропортящееся сырье? Шанс, что ваши вложения окупятся, — один к пяти. Какой вредоносный микроб так туманит мозги мужчин и женщин, что они буквально ложатся на рельсы перед приближающимся поездом, прекрасно понимая, что он их раздавит? После стольких лет в этом бизнесе — я до сих пор не знаю ответа.

Самый простой ответ, разумеется, — потешить свое эго. Классический пример: зубному врачу на пенсии друзья, когда он закатывал им небольшую пирушку, всегда говорили: «Тебе следовало бы открыть ресторан». И наш дантист им поверил. Он хочет заняться этим бизнесом — не для того, чтобы делать деньги, нет, — просто ему хочется курсировать по обеденному залу и подписывать счета, — как Рик из «Касабланки». И у него будет масса возможностей подписать счета — когда его дорогие друзья, которые прочили ему успех в ресторанном бизнесе, сбегутся, чтобы поесть на дармовщинку. Эти прихлебатели будут торчать в баре, потягивать бесплатные напитки, хвалить хозяина за его смелость и предприимчивость, — до тех пор, пока дела не пойдут из рук вон плохо. Тогда они сразу же дематериализуются, покачав головами: бедный дантист, похоже, эта работа не по нему.

Возможно, у зубного врача кризис среднего возраста, и он воображает, что после такого решительного поворота в судьбе сможет заполучить цыпочек, о которых и не мечтал, когда рвал коренные зубы и счищал зубной камень. Такая болезнь довольно часто встречается — разумные, вполне здравомыслящие и деловые люди, приблизившись к пятидесятилетнему рубежу, вдруг начинают подписывать чеки… не тем местом. И, в общем, их ожидания вполне могут оправдаться: они с кем-нибудь да переспят. В ресторане действительно много возможностей для случайного секса, и есть некоторое количество официанток, в основном неудавшихся актрис, для которых секс с немолодыми и не очень привлекательными мужчинами — дело привычное.

Неудивительно, что бывший зубной врач, заимевший ресторан, чтобы найти там секс, или ради того, чтобы ему сказали, что он великолепен, оказывается совершенно неподготовлен к суровой реальности. Он ошарашен, если дело не начинает приносить доход немедленно. Обладая недостаточным капиталом и недостаточными, чтобы удовлетворить суровым требованиям, познаниями, — откуда ему знать о необходимости покупки новых жироуловителей и частого ремонта холодильников, о непредвиденных заменах оборудования, — испугавшись, что оборот падает или не увеличивается, он начинает паниковать, суетиться, искать быстрое решение. Он мечется, на скорую руку латая меню, саму концепцию ресторана, пробуя новые маркетинговые стратегии. С приближением конца эти отвлеченные идеи заменяются более быстрыми, паническими мерами — закрываться в воскресенье… сокращать штат… не готовить ланч. Дело приобретает все более шизофренический оборот. Например, неделю готовят французские блюда, неделю — итальянские, — то есть бедный болван мечется, шарахается из стороны в сторону, подобно крысе, старающейся спастись из горящего дома. И без того немногочисленные клиенты начинают ощущать запах неуверенности, страха и скорого краха, а его ни с чем не спутаешь. Это зловоние постепенно наполняет обеденный зал. С таким же успехом владелец ресторана мог бы выставить на стойке в баре чашки Петри со спорами сибирской язвы. Уже ясно, что заведение никогда не оправится. Удивительно, как долго подобные неофиты пытаются сопротивляться року, оплачивая поставки, веря, что случится чудо, что в один прекрасный уикенд их внезапно что-нибудь спасет.

Невидимый поначалу злой дух постепенно сгущается в облачко беды. Оно нависает над рестораном и висит еще долго после провала, препятствуя всякому, кто захочет занять это место. Флюиды, исходящие от потерпевших крах ресторанов, год за годом отравляют благополучные в остальном кварталы. Это можно даже увидеть: прохожие с опаской заглядывают в окна следующего владельца — словно боятся заразиться.

Разумеется, есть много людей, преуспевающих в ресторанном бизнесе. Они с самого начала знают, чего хотят, что для этого надо сделать и во что им это обойдется. И, что даже важнее, они знают, как долго согласны терять деньги, пока не придет время «выдернуть вилку из розетки». Умный ресторатор, подобно ловкому карточному игроку, никогда не меняет тактики. Он не ищет чудодейственных средств, внося поправки в меню или снижая цены. С железной решимостью противостоять превратностям судьбы он все выдержит и, удвоив свои усилия, в конце концов, сделает такой ресторан, какой хотел сделать. И те, кому надо, откроют для себя этот ресторан и полюбят его. Такой хозяин хорошо понимает, что чем давить на кнопку «помогите», звать консультантов (читай: безработных шеф-поваров, прогоревших рестораторов, которые не прочь бесплатно пообедать), или принимать «строгие меры», а именно заставить одного человека совмещать обязанности официанта и бармена, или, что еще хуже, закрываться пораньше, — лучше сразу закрыться навсегда, потому что все эти экстренные шаги — деньги на ветер. Умный деловой человек, сообразив, что здесь не срослось, складывает вещи и идет дальше — пока не придет туда, где нужен и где срастется. За одним крахом может последовать череда успехов. Я такое видел и не раз.

Но недомыслие объяснить все-таки легче, чем поведение некоторых владельцев ресторанов, у которых, что называется, постоянно стоит. Что заставляет иных вполне успешных парней, владельцев двух-трех, а то и больше заведений, приносящих доход, вдруг зарваться? Изначально у них, к примеру, есть хороший бар, или бистро без претензий, или скромный ресторанчик с итальянской кухней где-нибудь в провинции. Но первый успех заставляет почувствовать себя неуязвимым. А вдруг я гений? Я ведь уже не первый месяц в ресторанном бизнесе и делаю деньги! Так почему бы мне не открыть тосканский ресторан на триста мест с продажей еды на вынос, да еще в районе с высокой арендной платой? Или еще три ресторана? В Хэмптоне. Или в Майами! Портовый город! Ночной клуб с двумя поварами-китайцами и барменшей с пышным бюстом. Или джаз-клуб на Таймс-сквер? Многоэтажный, с шеф-поваром из трехзвездного ресторана и живой музыкой?

Ответ прост. Потому, что это вам не по силам!

Говорите, у вас бар? Да вы счастливчик! Вот и занимайтесь спокойно своим баром. Держитесь за свои деньги. Знаете, сколько я видел умных, сильных, удачливых, даже очень удачливых людей, которые пали жертвой иллюзий «о мировом господстве», внезапно вспыхнувшей жажды основать империю, нашедших свой собственный Сталинград? Кому-то удается некоторое время держаться на плаву, и хотя дела не блестящи, но и не так уж плохи: вновь открытая точка не жрет деньги и, очень может быть, когда-нибудь даже начнет приносить их, так почему бы не открыть еще две? А уже сообразив, что явно перенапряглись, они начинают игнорировать первоначальное дело, то самое, которое приносило им твердые деньги. Они обескровливают его. Ну а дальше… приходят русские танки, солдаты насилуют женщин, а мистер Гениальный Ресторатор оказывается в блиндаже и готов съесть собственную винтовку.

Но самый опасный тип владельца ресторана, настоящая угроза для себя и для окружающих, — это тот, кто затевает дело из любви. Он, видите ли, любит музыку Джорджа Гершвина (или всегда мечтал о месте, где играли бы обожаемые им шлягеры кабаре), любит деревенскую мексиканскую кухню (все будет по-настоящему, никаких замороженных «маргарит»!), любит французскую антикварную мебель (ему нужен ресторан, чтобы поставить ее, чтобы все увидели, какой у него хороший вкус!), любит фильм с Великим Боги, — вот откуда все эти реликвии в обеденном зале. Эти бедные дурачки — настоящая приманка для акул ресторанного бизнеса, — их съедают прежде, чем кто-нибудь другой успевает заметить, что они вообще существовали. Другие рестораторы просто питаются этим планктоном. Они только и ждут, когда бедняжек припечет так, что они обратятся за ссудой, купят их оборудование, попросят о помощи. Поставщики редко дают таким кредит больше, чем на неделю, или требуют немедленной оплаты. И вообще, если у вас есть сомнения относительно жизнеспособности вашего заведения, спросите вашего поставщика рыбы, — возможно, ему виднее. Вы, вполне вероятно, готовы потерять несколько сотен тысяч долларов, но он-то — нет. Он просчитывает все это, едва взглянув на вас и ваш смехотворный ресторан. Он сразу понимает, как скоро вы выбросите белый флаг. Возможно, ему придется доставлять вам продукты не дольше недели.

При том, что это так опасно… все-таки зачем? Почему кому-то все же хочется заниматься этим?

Бесспорно, хороший ресторан в первые несколько лет требует, чтобы вы работали на него по семнадцать часов в день, при этом вникая во все аспекты этого сложного, жесткого и в высшей степени ненадежного бизнеса. И дело не только в испанском языке, тут настоящая каббала санитарных норм, налогов, правил пожарной безопасности, законов об охране окружающей среды, строительного кодекса, охраны труда и здоровья, найма рабочей силы, страховок, превратностей, унизительного добывания лицензий на продажу алкоголя, тут настоящее Чистилище — уборка отходов, стирка столового белья, отмывание жира. Вот вы вкладываете в ваше новое заведение каждый грош, — а в кухне у поваров вдруг засорился сток, забитый всякой дрянью; вот вы закачиваете чертову кучу баксов в обеденный зал, — а ваш подсевший на кокаин шеф-повар положил глаз на ту официанточку-азиатку, а законы-то она знает, так что месяцев через шесть вам, вероятно, придется предстать перед судом в качестве свидетеля; а ваш бармен готов послать к черту весь бар со всеми напитками ради девчонок-малолеток из Уантага, любая из которых врежется на папином «бьюике» в автобус, полный студентов-богословов, поставив тем самым под угрозу вашу лицензию на торговлю спиртным, и хорошо если только ее; ресторанная система пожарной безопасности дала сбой, погрузив вашу кухню в глухую ночь стоимостью десять тысяч долларов; продолжается упорная война с грызунами и тараканами, и любое из этих существ способно пробежать по столу Тины Браун во время десерта; вы только что закупили крупную партию креветок, воспользовавшись низкими ценами на рынке, а большой холодильник возьми да и сломайся, а сейчас уикенд, так что хорошо, если удастся вызвать техника; посудомойка препирается с мальчишкой, убирающим посуду, — а на седьмой стол нужны бокалы, и прямо сейчас; и у вашей двери стоит чиновник из иммиграционной службы, готовый нагрянуть с внезапной проверкой гринкарт; зеленщик требует подтверждения оплаты, а иначе грозится увезти овощи обратно; вы заказали слишком мало салфеток на выходные; а вон тот клиент, который ждет, когда ваша администратор перестанет флиртовать со всеми подряд и обратит на него внимание, — не корреспондент ли «Нью-Йорк таймс»?

Мне довелось пообщаться и даже поработать с настоящим зубром ресторанного бизнеса, с парнем, идеально подходящим для существования в этой жестокой, не прощающей промахов среде. Он живет и дышит этим, он получает удовольствие от решения проблем, подобных вышеописанным. Этому человеку нравятся даже технические неисправности и неожиданности. Как счастлив он бывает, если удается предусмотреть, предотвратить, перехитрить. Он редко вкладывает собственные деньги, но всегда обогащает своих партнеров. Никогда не сунется, куда не надо, не займется тем, чего не умеет, а умеет он одно — быть хозяином ресторана. В этом он хорош. Настолько хорош, что вот прошло уже десять лет с тех пор, как я перестал на него работать, а по-прежнему просыпаюсь каждое утро без пяти шесть без всякого будильника и никогда не опаздываю на работу. Почему? Потому что разочаровать этого человека — показать, что ты не соответствуешь его высоким стандартам, его концепции полной вовлеченности всех в общее дело — значило бы предать свою профессию. Благодаря этому человеку я стал настоящим шеф-поваром, то есть администратором, умеющим организовать, наладить и, что самое важное, координировать работу на кухне. Он научил меня всему, что действительно важно в этом деле. Именно он превратил меня из способного раздолбая в серьезного и ответственного шеф-повара; в настоящего руководителя, — который становится то плохим, то хорошим парнем — в зависимости от того, что требуется в данный момент. Благодаря ему я никогда не болею, и каждый вечер, засыпая, прокручиваю в голове имена своих поваров и пункты меню. Я знаю все, что только можно знать, обо всех, с кем работаю. Он же виноват в том, что я выкуриваю по три пачки сигарет в день. Поставщики непроизвольно съеживаются, услышав мой голос в трубке, а когда я прихожу с работы, жене приходится напоминать мне, что она моя жена, а не одна из моих подчиненных.

Назовем этого человека Бигфут.

Я познакомился с Бигфутом, когда еще учился в кулинарном институте. Он уже тогда был и до сих пор остается легендой Уэст-Виллиджа. Его либо любили, либо ненавидели (а часто — то и другое вместе) целые поколения завсегдатаев баров и ресторанов, официантов, барменов, поваров и шеф-поваров. Я не стану называть его имени, хотя всякий живущий ниже Четырнадцатой улицы, читая эти строки, поймет, о ком я говорю. И он сам тоже поймет. И позвонит мне, и скажет:

— Привет, Флако,[3] — он до сих пор называет меня Флако. Когда я начал работать на него, меня уже звали Тони, но Бигфут во всем любит порядок, и ему нужно было для меня хорошее прозвище. — Слушай, Флако, я тут прочел твою книгу…

— Д-д-да… — отвечу я с дрожью в голосе, предчувствуя выволочку.

— Там у тебя на странице семьдесят семь выведен один тип, — скажет он, — я, конечно, не понимаю в книгоиздательстве, но… по-моему… мне кажется, кто-то там у вас должен знать, как правильно писать по-английски…

Первое, что я услышал о Бигфуте, когда в семидесятые начал работать у него по выходным, было: «Он убил человека!» Правда это или нет — до сих пор понятия не имею. Мы никогда об этом не говорили, хотя я считаю его своим другом и наставником, а за долгие годы я слышал столько разных версий и от таких ненадежных людей, что не поручусь за правдивость ни одного утверждения. Но факт остается фактом — это первое, что я о нем услышал. Что он убил одного парня голыми руками. А Бигфут, как вы могли уже догадаться, человек крупный. Как он любит говорить о себе — «большой, толстый, лысый, краснорожий еврей», и это почти полное и очень правдивое описание. Надо сказать, что Бигфут не лишен привлекательности — похож на подросшего Брюса Уиллиса, — он действительно выше 6 футов 4 дюймов и когда-то играл в баскетбол за свой колледж. У него огромные ручищи, мощные спина и плечи и обманчиво лукавые и добрые глаза. Он просто обожает притворяться ленивым и безобидным, он как крокодил, который мирно греется на солнышке, и вот ты делаешь неосторожный шаг — и сразу понимаешь, что уже поздно.

— Знаете… — говорит он скромно, — я ведь не повар… я не очень-то разбираюсь в еде и в готовке… я, например, не умею готовить… гуакамоле.

А потом разнесет в пух и перья и твой рецепт, и твои иллюзии, что он может чего-то не знать о приготовлении еды. Он привносит ингредиент за ингредиентом, грамм за граммом, он показывает, как это сделать быстрее, лучше, дешевле. Разумеется, Бигфут умеет готовить гуакамоле! Он до атома знает, сколько чего положить. А также — где взять самые дешевые авокадо, как хранить их, чтобы дозрели, и как потом сбыть их. Рыба еще плавает, а он уже точно знает, сколько граммов филе можно получить с нее. На каждого работающего у него повара у него заведена тетрадка — туда он записывает его средние достижения и отмечает каждую рыбу, которую тот разделал, — так что ему точно известно, сколько порций может приготовить, например, Тони из полосатого окуня. Итак: выход готового продукта (красный луциан) у Тони — 62,5%, а у Майка — 62,7%… Вероятно, эту рыбу следует поручить разделывать Майку. Как бывший игрок на бегах, Бигфут любит точную статистику.

Вероломный, властный, блестящий, очень подвижный, физически страшный, хулиган, сплетник, мачо — все это о Бигфуте. Он еще и самый проницательный человек из всех, с кем мне случалось работать. Он внушает страх и какую-то всепоглощающую преданность себе. Теперь на кухне своего ресторана я пытаюсь быть таким, как он. Я хотел бы, чтобы мои повара постоянно держали меня в голове, как я всегда держу в голове Бигфута. Чтобы, когда я смотрю им в глаза, они думали, что я вижу, что творится у них в душе.

В конце первого вечера в заведении Бигфута, человека, о котором я знал только то, о чем уже упоминал здесь, и состряпав несколько сотен блюд в тесной кухне, я чувствовал себя разочарованным и обессиленным. Я решил никогда больше не возвращаться на этот камбуз, а то не дай бог разовьется клаустрофобия. Я уже собирался слинять, как вдруг в баре зазвонил внутренний телефон. Бармен снял трубку, бросил на меня взгляд, полный любопытства, и сказал:

— Бигфут велел тебе зайти к нему.

Этажом ниже, в своей берлоге, Бигфут поднял на меня глаза, похвалил за прекрасную работу, а потом по телефону распорядился, чтобы нам принесли по глотку бренди.

— Мы довольны вашей сегодняшней работой, — сказал он (он любит употреблять местоимение «мы», имея в виду администрацию, хотя на самом деле его стиль управления не допускает никакого «мы»), — и нам очень хотелось бы, чтобы вы работали у нас, — если, конечно, это вам подходит. Субботние вечера и поздние завтраки по воскресеньям.

Не могу описать счастья, которое испытал, поняв, что понравился внушительному Бигфуту. Несмотря на то что платить он мне собирался всего лишь по сорок баксов за смену, по дороге домой я чувствовал себя миллионером. Как видите, Бигфут купил мою душу за глоток испанского бренди.

И не один я продал душу дьяволу. Кроме других отбросов общества, которые непонятно почему принесли ему клятву верности, он держал что-то вроде президентской гвардии разнорабочих в синей униформе, которых лично обучал таким вещам, как ремонт холодильников и сантехники, основы обработки металла, профилактика и ремонт электроприборов. Плюс к их основным обязанностям — уборке, прочистке унитазов, погрузочно-разгрузочным работам — разнорабочие у Бигфута умели класть кафель, рыть траншеи, сделать прекрасный шкафчик или отремонтировать холодильник, предварительно разобрав его на мельчайшие детали. Ничто так не выводило Бигфута из себя, как необходимость нанимать высокооплачиваемого специалиста для работы, которую можно сделать своими силами.

Однажды я сидел в баре, наслаждаясь выпивкой после работы. Вдруг ко мне подошел Бигфут, встал за спиной и начал массировать мне плечи. Сначала я подумал, что он просто по доброте душевной делает мне массаж. И думал так, пока он не сказал, что в данный момент его гвардия решает нелегкую задачу починки муниципальной фановой трубы. Она повреждена, и повреждение находится точно под входом в наш ресторан. Ну, Бигфут естественно приказал своим подчиненным сперва пробить два фута бетона отбойными молотками, потом пройти, подобно беглецам из замка Колдиц, двадцать пять футов по подземному тоннелю, по уши в грязи и дерьме, после чего свернуть налево, непосредственно к месту аварии. И теперь он мял своими большими руками мои плечи, пытаясь определить, достаточно ли я худ, чтобы пролезть в одном особенно узком месте и помочь гвардейцам, которые явно были слишком упитанными для этого.

Отказаться я не мог. В словаре Бигфута нет фразы «это не моя работа». Вызывать сантехника, когда здесь повар? Насос в руки — и пошел! Зачем ждать сантехника? Сейчас у нас повар будет сантехником. В армии Бигфута каждый сражается за общее дело там, где ему прикажут. Если у плиты или за разделочной доской мало работы, марш драить старую сковородку! Излишняя чувствительность не поощряется. Давай, давай, действуй — или выметайся.

Я работал у Бигфута неполный день, еще когда учился в кулинарном институте. И через десять лет снова пришел к нему. Это был спад моей карьеры. После пятилетних скитаний в ресторанной преисподней я понял, что совершенно несостоятелен как повар. Я проходил реабилитацию после героина, все еще сидя на кокаине, потом сорвался, потом оказался на поздних завтраках в дурацком семейном ресторанчике в Сохо, где подавали отбивные braciole в виде тигров, львов, гиппопотамов и других животных из зоосада. Я твердо решил больше никогда не работать шеф-поваром, обессилев после очередного масштабного предприятия: итальянский ресторан на три кухни на Саут-стрит Сипорт, где чувствовал себя кем-то вроде наемного убийцы — каждое утро просыпался с мыслью, что сегодня мне придется еще кого-нибудь убрать… Итак, я был истощенным, измученным, отчаявшимся, несчастным типом с ничтожной, если не сказать никуда не годной репутацией. На мне словно табличка висела: «Не нанимайте на работу — нельзя доверять». Тогда-то и позвонил Бигфут. Он искал кого-нибудь готовить ланч в его новом бистро на Десятой улице.

Мы встретились, и, вероятно, я выглядел, как макака-резус из того ролика о гибели независимой рекламы, — трусливо жался к стволу дерева, окруженный параноидально настроенными соплеменниками. Я был худой, как жердь, руки у меня тряслись, и первое, о чем я спросил своего старого приятеля Бигфута, — не может ли он одолжить мне двадцать пять баксов до получки. Он без колебаний дал мне двести — невероятное доверие. Бигфут не видел меня больше десяти лет. Поглядев на меня и выслушав отредактированную версию того, чем я занимался в последние годы, он имел все основания думать, что я исчезну с двумя его банкнотами: потрачу их на крэк, а на работу просто не выйду. И если бы он дал мне двадцать пять вместо двухсот, так и произошло бы. Но, как это часто случается с Бигфутом, его доверие было вознаграждено. Меня настолько потрясла его ни на чем не основанная вера в меня, так растрогало великодушие этого сукина сына, что я твердо решил скорее откусить себе пальцы, выковырять устричным ножом глаза, пройтись нагишом по Седьмой авеню, чем когда-нибудь подвести его.

Так в моей жизни снова установился порядок. В Бигфутленде принято являться на работу за пятнадцать минут до начала смены. Опоздал на две минуты? Свободен! Эту смену ты не работаешь. Едешь в поезде, и тебе кажется, что опаздываешь? Значит, выходишь из поезда на следующей остановке, звонишь Бигфуту, сообщаешь ему о возможном опоздании, потом садишься в следующий поезд и едешь дальше. Это нормально — позвонить и сказать: «Бигфут, я тут всю ночь курил крэк, пил кровь христианских младенцев и служил черную мессу… Я, пожалуй, сегодня немного опоздаю». Это приемлемо — изредка, правда, очень редко. Но когда уже опоздал, попробуй сказать, даже если это чистая правда: «Э-э… Бигфут, я ехал на работу, а там в „лимузин“ президента врезался один идиот, и мне пришлось вытаскивать президента из машины, делать ему искусственное дыхание… Я спас жизнь лидеру свободного мира!» Считай, что ты уволен.

Я с удовольствием вспоминаю, как очень хорошо зарекомендовавшая себя официантка, опоздав на работу, сказала, что летела из отпуска, а рейс задержали на пятнадцать минут. Бигфут не поленился позвонить в аэропорт и проверить. И выгнал официантку за вранье. Пытаться обращаться с Бигфутом, как с идиотом — огромная ошибка. Он знает все на свете. За тридцать с хвостиком лет он насмотрелся на жуликов, наслушался отмазок и всегда рад продемонстрировать это тем, кто пытается его надуть. Если Бигфут вас о чем-то спрашивает, а вы не знаете ответа, он всегда предпочтет услышать «не знаю», чем долгие глубокомысленные рассуждения ни о чем и полуправды. Вы должны сообщать ему обо всех своих передвижениях. Он никогда не позволил бы себе пасть жертвой «синдрома менеджера» — постоянно смотреть на часы, гадая, где сейчас его служащие и когда они появятся. Он прекрасно знает, когда они появятся: за пятнадцать минут до начала смены — вот когда.

Бигфут понял, как понял со временем и я, что характер гораздо важнее, чем квалификация или «послужной список». А характер — то есть плохой он или хороший — он распознавал великолепно. Бигфут понимал и научил понимать меня: парень, который каждый день вовремя приходит на работу, никогда не скажется больным, если слегка недомогает, и делает то, что ему сказали делать, — скорее всего, не подставит тебя, в отличие от парня с прекрасным резюме, но имеющего привычку слегка опаздывать. Ремеслу можно научить. А хороший характер — он либо есть, либо его нет. Бигфут считает, что на свете есть два типа людей: те, кто делают, что обещали сделать, — и все остальные. Ему случалось подбирать в канаве наркоманов, и они потом становились его доверенными лицами и готовы были скорее умереть, чем хотя бы на полшага отступить от кулинарного рецепта Бигфута. Он брал мексиканцев-беженцев, только что пересекших Аризонскую пустыню, а через несколько лет глядишь — они уже солидные граждане с твердым заработком и приличным доходом. Но если Бигфут позвонит им в четыре утра и попросит сделать крышу в патио, то лучше им быстренько вылезать из постели и отправляться в известняковый карьер.

Поставщики его смертельно ненавидели. Они сдирали этикетки с коробок, боясь, что Бигфут просто обойдется без посредников и будет заказывать напрямую. Он был большой специалист по оборудованию. Помню, как он заставил лизинговую компанию дать ему гарантию, что машина, которую он приобретал, будет выдавать не меньше определенного количества кубиков льда. Через две минуты после подписания контракта его гвардия взвесила и сосчитала кубики. Когда оказалось, что машина недодает несколько фунтов или кубических футов льда, он потребовал две машины по цене одной. Он любил сталкивать поставщиков друг с другом, сбивая цену. Допустим, поставщик мяса обещал Бигфуту продавать по самой низкой цене. Бигфут подговаривал кого-нибудь из клиентов позвонить поставщику и попросить выслать копию последнего счета — наш, знаете ли, затерялся — не пошлете ли нам факс? И горе бедным торговцам, если Питер Люгер заплатил за фунт мяса на два цента меньше, чем Бигфут.

Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем изобличить кого-нибудь в мошенничестве, жульничестве или просто лжи во спасение. Мы много лет пользовались услугами фирмы «Биджи», респектабельного поставщика креветок. И вдруг, отлепив поспешно приклеенную на коробку этикетку с обозначением веса нетто, Бигфут обнаруживает, что компания годами лепила свои собственные поддельные этикетки на цифры, написанные на коробках и показывающие истинный вес товара, и таким образом на каждых пяти фунтах креветок выгадывала несколько унций. В следующий раз, когда «Биджи» прислала Бигфуту счет, он просто отправил им фотографию той самой коробки, сделанную полароидом, а потом целый год не платил за рыбу и морепродукты. Он даже разговаривать с ними не стал — а они и пикнуть не посмели. Просто посылали бесплатно свежую рыбу, пока Бигфут не счел, что они выплатили ему то, что задолжали. И тогда он перестал у них покупать, и они не стали спрашивать почему — сами догадались.

Бигфут всегда платил поставщикам вовремя, точно и скрупулезно, что весьма необычно для ресторанного бизнеса. Поставщики, проверенные партнеры ресторатора, часто отпускают ему продукты и материалы в кредит. Но зато не позавидуешь бедняге, который осмелится послать Бигфуту кусок рыбы не первой свежести.

— Что это значит? — спрашивал он по телефону, разыгрывая дурачка прежде, чем сомкнуть стальные челюсти у них на горле. — Разве я недостаточно быстро оплачиваю счета, чтобы получать хороший товар? Что со мной не так, что вы позволяете себе посылать мне отбросы? Или вы считаете меня дураком? Может, вы думаете, что я дурак, и поэтому мне понравится то дерьмо, которое вы мне присылаете? А может, я и правда глуп… Может, я просто не в состоянии отличить свежую рыбу от несвежей… Может, я же и спровоцировал вас на то, чтобы вы так подвели меня и моих клиентов… Может, вы все же объясните мне, потому что я чего-то не понимаю… Ведь я же глуп. А может… Да-да, я понял! Вы просто очень богатые люди и вовсе не нуждаетесь в сотрудничестве со мной! У вас так хорошо идут дела, что вам просто не нужны деньги…

Он из кожи вон лез, он изгалялся над поставщиками, как мог. Что за беда, что ему нужен был этот заказ. Если его доставляли на пять минут позже, чем было договорено, Бигфут, дождавшись, пока водитель выгрузит коробки, приказывал везти все обратно. Я видел, как он проделывал такое с огромными, многотонными заказами — из-за очень незначительного опоздания. И должен вам сказать, теперь я часто поступаю так же. Пусть водитель выгрузит, а потом снова погрузит банки, мешки с мукой весом по тридцать пять фунтов, бутыли с арахисовым маслом, соки, томатную пасту, пиленый сахар, и уверяю вас — после этого заказ вам будут привозить вовремя. Рыба не такая, как вы хотели? Пусть водитель едет, а потом позвоните им и скажите, чтобы высылали второй грузовик — забрать эту дрянь. Говорите, в каждой коробке — двадцать порций? Лучше бы это так и было, потому что Бигфут обязательно пересчитает.

В последний раз, когда я работал с Бигфутом, его офис — со стальной дверью толщиной в целый фут, с забранными решетками окнами и облицованными кирпичом стенами — напоминал склеп. Отсюда он рассылал свои счета, здесь придумывал новые ходы, отсюда терзал поставщиков, здесь принимал флюиды из обеденного зала и кухни, отсюда посылал свои. Он не так уж часто появлялся в обеденном зале или на кухне. Его персоналу было хорошо известно, что он и на расстоянии все чувствует. Стоило кому-то подумать что-то не то — он тут как тут! Урони поднос — тут же возникнет Бигфут. Кончается бульон? Каким-то образом Бигфут чувствует и это. Казалось, весь ресторан — это всего лишь продолжение его нервной системы.

Он тратил много времени на придумывание способов заставить ресторан работать более эффективно, более гладко, чтобы сделать обслуживание быстрее, а блюда дешевле. Стиль работы Бигфута проявлялся в мелочах, в незначительных, казалось бы, деталях: удобно расположенный шланг с горячей водой, — чтобы бармен в конце смены мог легко растопить оставшийся лед (разумеется, там был и хороший сток), изящная маленькая ручка на электрической вилке около каждого рабочего места, — у повара могут быть мокрые руки. На кухне у Бигфута все очень просто вымыть и очень легко хранить. Кастрюли — у вас над головой, на специальных полках. Бутылки в баре расставлены по обе стороны кассового аппарата — зеркально. Не останется без внимания ни одна крошечная подробность — от места, где служащие оставляют свою обувь, до специальных, изготовленных на заказ, вставок в мармит.

До сих пор, войдя в бар в Уэст-Виллидже, я могу безошибочно определить, прошел ли бармен школу Бигфута. Если да, то бутылки расставлены так, как сказано выше; тарелочки с закусками из буфета (острыми или солеными) расположены на одинаковом расстоянии друг от друга на безукоризненно чистой полированной стойке. Пепельницы всегда чистые. Соки, скорее всего, свежевыжатые. Президентская гвардия, помимо уборки и рытья тоннелей, каждый вечер давит соки из грейпфрутов, апельсинов и лимонов и хранит их в соответствующих контейнерах (только стекло!), согласно предписанию Бигфута.

У тех, кто посещал бар Бигфута, были все основания любить его. Забота о клиентах всегда окупается. Нанимая барменов, Бигфут принимал во внимание не только их профессиональные, но и человеческие качества. Во время футбольных чемпионатов телевизор всегда работал, и, когда играли «Никсы», «Янкиз», «Джетсы», «Метсы» и «Рейнджерсы», лучшие места оставляли для постоянных клиентов. Когда разыгрывали Суперкубок, если вам раньше случалось бросить стодолларовую бумажку в общий котел, то напитки для вас были бесплатными, а закуски для шведского стола приносили из дели-закусочной на Второй авеню.

Может показаться, что жить под мелочной опекой такого тирана было очень тяжело. Все свободное время, как вы можете легко догадаться, служащие проводили за разговорами о Бигфуте: байки, сплетни, ворчание. Но Бигфут знал меру. Какое-то сверхъестественное чутье подсказывало ему, когда с человека уже хватит. Он понимал, в какой момент угрозы, безжалостный сарказм, постоянный контроль становятся для подчиненного слишком утомительными. Когда кто-нибудь из его служащих переставал спать ночами, предчувствуя его капризы; не мог больше переносить перепады настроения хозяина; чувствовал себя униженным и забитым после того, как его, квалифицированного повара, заставляли чистить жироловку; когда человек уже готов был разрыдаться и уволиться, Бигфут вдруг появлялся с билетами на лучшие места на какой-нибудь матч, с ресторанной поварской курткой (такое дарят только самым уважаемым ветеранам) или с подарком для жены или подруги пострадавшего — что-нибудь продуманное, вроде швейцарских часов. Он всегда ждал до самой последней секунды: когда вы будете готовы вскрыть себе вены или залезть на высокую башню и палить оттуда по прохожим; сорвать с себя одежду, бегать по улицам на четвереньках и лаять; прокричать на весь мир, что больше никогда, никогда, никогда не станете работать на этого психопата, на этого манипулятора, на этого Макиавелли. И тут-то он возвращал вас обратно в команду, и стоило ему это всего лишь бейсбольной кепки или футболки. Главное — выбрать нужный момент. Он точно знал, когда именно похлопать человека по плечу и сдавленным голосом сказать такие трудные для него слова: «Спасибо тебе за хорошую работу».

А еще все знали, что Бигфут поможет, если потребуется. Тебе нужно жилье? Он сделает. Срочно необходим зубной врач? Нет проблем. Адвокат? Он найдет лучшего. Прокатиться на пляж? Возможно, Бигфут одолжит тебе свой «корвет», в котором и сам-то еще не ездил.

Но наивысшим его достижением была Система Бигфута, которую я применяю до сих пор. Инвентарную ведомость я веду так же, как мой учитель: по географическому принципу — по часовой стрелке. Вместо того, чтобы скакать туда-сюда, распределив продукты по группам или в алфавитном порядке, как в большинстве ведомостей, я вношу продукты в список по мере того, как они поступают. Так мне удобнее работать — не возвращаясь назад, отмечая галочкой следующую запись. По специальной пометке Бигфута я легко узнавал, например, что весь заказ вернули из-за одного конкретного продукта. Этот человек никогда не полагался на случай. Заведение Бигфута я узнаю сходу: официанты в удобной одежде — синие или хаки брюки «Оксфорд» из 100-процентного хлопка и такого же цвета футболки, фартуки, чтобы класть в карман блокнот для заказов и ручку (упаси вас бог в царстве Бигфута не иметь ручки); повара — в свежевыстиранных, одинаковых белых куртках, портье — в синей спецодежде. По телефону всегда отвечают одинаково, кто бы ни взял трубку. Все кастрюли начищены до блеска; помню, как одна развалилась на куски в посудомоечной машине просто от усталости металла — ее слишком часто скребли. Ничего, Бигфут позвонил в компанию и потребовал бесплатной замены! Он прекрасно помнил о бессрочной гарантии.

Самые важные и долговечные уроки, полученные от Бигфута, касались персонала и управления им. Я понял, что должен знать о своих людях абсолютно все и никогда ничему не удивляться. У меня хорошая агентура, и ее информативные отчеты регулярно перепроверяются и сличаются с данными, полученными из других источников. Понимаете, мне необходимо знать не только то, что творится в моей кухне, но и то, что происходит в ресторане напротив. Доволен ли мой соусье своим положением? Не замышляет ли шеф-повар соседнего ресторана сделать мне подлянку, переманив его к себе в самый неподходящий момент? Мне просто необходимо это знать! А соусье ресторана напротив — он доволен своей работой? Может, мне его переманить? И это мне надо знать. Клевая официантка, которая работает по субботам, спит с грильярдье? Не жульничают ли они на пару? Не дурачат ли меня? Я должен знать все. Что происходит, что может произойти, что произойдет. Надо быть готовым к любым проблемам с персоналом, с доставкой, с оборудованием. Я должен предвидеть их и, если понадобится, мгновенно достать чудодейственное средство из рукава или отправить кого-нибудь под землю — чинить трубы. Агент, внедренный мною на кухню конкурента, готов переметнуться на его сторону? Значит, нужен другой агент. Предварительная подготовка позволяет предотвратить провал, как говорят в армии. И я всегда буду подготовлен. Как Бигфут.

Закончив кулинарный институт, я вернулся в город насовсем.

К тому времени я уже кое-что умел. Во время учебы подрабатывал по выходным в оживленном баре в Уэст-Виллидж, стряпал там в задымленной кухне величиной с кубрик поздние завтраки и обеды. И еще на моем счету были два лета в Провинстауне, что означало, что я не совсем бесполезен как линейный повар. Итак, когда кухня была завалена заказами, я помалкивал и, знай себе, штамповал блюда. Я уже умел правильно двигаться на кухне. Руки мои огрубели и выглядели ужасно — как я и хотел. И вообще, мне не терпелось перевернуть мир.

С моим дипломом и готовностью пахать за гроши я заполучил работу в уважаемом нью-йоркском заведении «Райнбоу роум», что как раз над Рокфеллеровским центром. Наступил мой звездный час — работа в одном из самых больших, самых оживленных и самых знаменитых ресторанов страны. Я готов был сделать все, чтобы доказать свою состоятельность, и, шагнув в лифт, чтобы подняться на шестьдесят четвертый этаж, чувствовал себя так, как будто улетаю на Луну.

В то время «Райнбоу роум» мог вместить чуть больше 200 человек. «Райнбоу гриль-бар» — еще 150 человек. Прибавьте два холла, где была выставлена еда, и целый этаж банкетных залов — и все они обслуживались одной кухней, готовившей a la carte. Там работали повара, что называется, из «высшей лиги».

Команда там была — настоящая шайка преступников: пуэрториканцы, итальянцы, доминиканцы, швейцарцы, американцы и парочка басков. Большинство из них провели в этой огромной, похожей на ангар кухне целую вечность. Единственной их привилегией была надежность этой работы. Отсюда следовало очень среднее качество готовки. Здешние повара были крепкие орешки — полноценные, законченные проходимцы, и никого из них не волновало ничто за пределами их участка работы. Администрация эксплуатировала их как мулов.

Вдоль стенки тянулась длинная линия раскаленных плит. Пламя бросало отблески на брандмауэр. Напротив, через похожий на окоп коридор шириной в несколько футов, стоял такой же длинный прилавок из нержавеющей стали, большую часть которого занимал огромный открытый мармит, и там постоянно что-нибудь кипело. Поварам приходилось существовать именно в этом длинном коридоре, где не было никакой циркуляции воздуха. Слева — невыносимая сухая жара, справа — влажный горячий пар. Когда я говорю «невыносимая», я действительно имею в виду, что люди не могли ее выносить, — повара то и дело теряли сознание, их приходилось вытаскивать из кухни, чтобы пришли в себя. Комми или подсобники временно занимали их место у плиты. Бывало так жарко, что воспламенялась вытяжка над головой, и тогда разыгрывалась комическая сцена: толстый шеф-итальянец метался вдоль плит с огнетушителем, рыча на поваров и спотыкаясь, спеша потушить огонь раньше, чем сработает противопожарная система и вся кухня наполнится пеной.

Это был просто сумасшедший дом. Повара работали без квитанций заказов. Диспетчер-итальянец, недавно приехавший в Нью-Йорк, монотонно гудел в микрофон: принимал заказы. Так и слышу, как он вещает: «одна теляттина орлоф… морской язык бальморалла. Двадцать три говяддина веллингтон и семнадцать цыпленок в бельведере… креспелле тоскана… стейкко с кровью…»

Кроме трехсот обедов a la carte, поварам приходилось готовить закуски и первые блюда для банкетов. Выкрик диспетчера «пятисотта говяддина веллингтон» — и диспозиция на кухне меняется: длинные столы волокут на середину, и получается что-то вроде сборочного конвейера на автомобильном заводе. Двое поваров на одном конце стола нарезают и отбивают мясо, те, что в центре, поливают блюдо соусом из гигантских кофейников с длинными носиками, а еще двое у другого конца стола укладывают овощи и украшают. Уже стоит длинная очередь официантов в куртках-болеро. Они накрывают блюда серебряными крышками, загружают — по десять штук или даже больше — на подносы и, похожие на рабочих муравьев, тащат в банкетный зал, — чтобы вернуться через минуту.

Как я уже сказал, там было жарко. Через десять минут после начала смены наши белые куртки из полиэстера становились мокрыми от пота и прилипали к груди и спине. Запястья и шеи у поваров пылали отвратительной сыпью — потница; переодевание после смены в зловонной раздевалке напоминало демонстрацию дерматологических ужасов: фурункулы, прыщи, вросшие ногти, сыпь разных сортов, бубоны — такое разнообразие и степень тяжести кожных болезней можно было бы ожидать разве что в джунглях. А запах тридцати не слишком чистоплотных мужчин — их ботинок и кроссовок, их подмышек, их туалетной воды, их ступней, пораженных грибком, их дыхания, их три дня не стиранной рабочей одежды, еды, украденной и припрятанной в раздевалке, в шкафчике с забытым кодом — все это сгущалось в ядовитое, отравляющее атмосферу облако. Этот запах ты уносил домой. Пахло от тебя так, будто ты весь извалялся в овечьем дерьме.

Взаимоотношения напоминали пьесу Артура Пинеро: что-то тюремное, с горячими спорами, хватанием за задницу, мачизмом, грубым пьяным ржанием. Два крепких мужика (таким зарезать кого-нибудь — раз плюнуть), беседуя, частенько нежно держали друг друга за яйца, как бы говоря: «Я настолько не гей, что могу себе позволить даже это». Здесь говорили на смеси нью-йоркского испанского, итальянского и пиджин-инглиша. Испанцы и итальянцы, как часто бывает, прекрасно понимали друг друга без переводчика. Говоря «по-английски», надо было выдерживать стиль. Нельзя сказать: «мой нож». Надо говорить: «мойный нож».

Первые несколько недель меня терзал гардманже, он же профсоюзный деятель, — крупный, отвратительный пуэрториканец с уродливым лицом. Его звали Луис. Он полагал, что привилегированное положение дает ему право трогать мой молодой зад своими грязными лапами при каждом удобном случае. Пробегая мимо меня, он вечно норовил шлепнуть меня по ягодице или засунуть свои мерзкие пальцы настолько глубоко, насколько позволяли мои клетчатые брюки. Некоторое время я воспринимал это просто как шутку, но скоро мне надоело. Конечно, вокруг все хватали друг друга за задницу и за яйца, и, разумеется, я очень хотел стать своим среди этих ребят. Но к десяти утра Луис обычно уже успевал опрокинуть полпинты бренди, и его пьяные приставания грозили закончиться настоящим проникновением. Я понял, что пора принимать крутые меры.

Однажды утром я готовил начинку для блинчиков по-тоскански. Я помешивал на жаровне нарезанные кубиками грибы, язык, ветчину, мясо индейки и шпинат. То есть в руке у меня была большая, тяжелая, изогнутая декстеровская вилка с приятной патиной ржавчины на черенке и перекрученными зубцами. Боковым зрением я увидел, как Луис подкрадывается ко мне и готовится засунуть руку мне между ягодиц. И вдруг я понял, что с меня хватит. Пора проучить эту пьяную свинью. Я опустил и отвел немного назад руку с вилкой. Я хорошо рассчитал удар: когда рука Луиса приблизилась к моей заднице, зубцы вилки вонзились между костяшками его пальцев. Луис взвыл, как раненая россомаха, и рухнул на колени. Две большие дыры по сторонам от его пальца уже наполнялись кровью. Ему кое-как удалось встать — под хохот и улюлюканье всей кухни. Рука стала размером с бейсбольную перчатку и постепенно приобретала черно-сине-багровую окраску. Смотреть на это было занятно. После посещения Луисом прекрасной профсоюзной клиники рука еще выросла — до размеров забинтованного футбольного мяча. Кое-где повязка пропиталась желтым антисептиком.

Мне сразу стало легче жить. Другие повара теперь обращались со мной как с равным. Никто больше не хватал за задницу. По утрам, когда я приходил на работу, меня с улыбкой похлопывали по спине. Я получил боевое крещение.

Сначала я должен был сервировать ланч на буфетной стойке для примерно ста членов обеденного клуба Рокфеллеровского центра — в основном, дряхлых старцев, собиравшихся в «Райнбоу роум» ежедневно. Я готовил холодные закуски и два горячих блюда, а потом подавал их — нужно было продержаться от полудня до трех. Все это было совсем не просто, потому что из продуктов мне полагались только остатки от предыдущего вечера. В семь тридцать утра я начинал с того, что проходил вдоль линии с гремучей тележкой, на которую повара сгружали обрезки жареной свинины, рыбьи хвосты, вчерашние бобы, переваренные макароны, остатки соусов. Мне предстояло сделать так, чтобы все это выглядело вполне съедобным.

Должен сказать, что совсем неплохо справлялся, — кое-каким уловкам я научился еще в КИА. Вчерашние стейки, например, превращались в салат из говядины, заправленный соусом винегрет; засохшие макароны и вялые овощи преображались в веселенькие салатики с пастой; бывшее жаркое становилось изысканным заливным. Из всяких ошметков я готовил муссы, паштеты, галантины и другие яства, которые наши пожилые, но состоятельные клиенты могли сжевать своими вставными зубами. Ну а потом, естественно, надевал свежую куртку, фартук, нахлобучивал на голову этот дурацкий, напоминающий фильтр для кофе колпак, вставал у сервировочного столика и накладывал горячее.

— Язык под соусом из мадеры? — спрашивал я сквозь зубы, с искаженным притворно-радостной гримасой лицом. Я по несколько раз повторял это тугоухим титанам нашей промышленности. Каждый день они съедали ланч из объедков, и по всему было видно, что это главное событие их дня. — Вареная говядина с хреном, сэр? — ворковал я. — С отварным картофелем?

Официантки-ирландки после стольких лет обслуживания клуба престарелых больше походили на медсестер. Завсегдатаям они придумывали клички: например, «Слюнявый Дик», — девяностолетний старичок, которому очень трудно было донести пищу до рта; «Вонючка» — страдающий недержанием банкир; «Трясучка Пит» — для него приходилось нарезать мясо. А вообще-то эти люди носили громкие фамилии. Цвет делового Нью-Йорка каждый день питался у нас объедками.

С тех пор, как я проучил Луиса, меня зауважали. Шеф-повар, приятный голубоглазый итальянец по имени Квинто, теперь вовсю пользовался моей молодостью, работоспособностью и согласием работать за минимальную зарплату. Итак, я приходил в семь, кормил дом престарелых, потом сворачивал буфет (припрятав все, что возможно, назавтра), потом помогал стажерам готовиться к грандиозным вечерним банкетам и коктейлям. Прогулы всегда были значительной проблемой в нашем райском уголке, так что меня довольно часто в последнюю минуту просили закрыть своим телом амбразуру и остаться до полуночи. Я работал на гриле, готовил соте, рыбу. Сначала это были задания типа «подай-принеси»: заменял поваров, ушедших на перерыв, загружал холодильники, процеживал соусы, протирал шваброй пол, носил заказы в кассу и тому подобное. Но очень скоро я уже работал самостоятельно и совсем неплохо справлялся.

Я испек тысячи заварных пирожных, приготовил горы маленьких кебабов из жестких, почти несъедобных ошметков мяса. Мне случалось чистить по семьдесят пять фунтов креветок, жарить говядину веллингтон, готовить мусс из куриной печенки (наша версия фуа-гра). К тому же, будучи «мальчиком на побегушках», я обшарил все пыльные углы «Райнбоу роум».

И здешних асов я теперь прекрасно знал: молчаливого мясника и его помощника, подвижного патиссье с детским выражением лица, угрюмого вечернего соусье. Кто мне особенно запомнился, так это Хуан, мощный баск, отчаянный сквернослов. Клянусь, однажды я видел, как он сам зашивал себе довольно серьезную рану на руке, — здесь же, на кухне, обыкновенной иглой с обыкновенной ниткой, и бормотал, прокалывая кожу: «Я крепкий… (швырк!)… сукин сын. Я крепкий… сукин… (швырк!)… сын». Еще Хуан прославился тем, что сам сделал себе ампутацию. Дверцей духовки ему прищемило и раздробило палец. Он узнал, сколько выплачивает профсоюз при «частичной ампутации», и решил сэкономить на враче. Мне не так уж важно, соответствует ли истине эта история. Но, зная Хуана, я вполне в состоянии в нее поверить. Хоть ему и было за шестьдесят, он поднимал котел без посторонней помощи, работал самым большим ножом, какой я только видел, и управлялся с ним лучше, чем любой молодой.

За время моей работы в заведении сменилось несколько су-шефов — швейцарцев, австрийцев и американцев. Никто из них не продержался дольше нескольких недель. Наша команда ветеранов решительно пресекала любые попытки установить на кухне порядок, контролировать качество продукции и, вообще, внести какие бы то ни было изменения в привычный уклад. Старожилы, вроде Хуана и Луиса, сразу предлагали неофитам засунуть свои реформы себе в задницу; а трудновоспитуемые мелкие сошки, которые во всем брали пример со старожилов, притворялись, что согласны подчиниться новым правилам, а делали все равно как раньше. Уволить никого было невозможно — разве только убить. Один жирный немец су-шеф, получив порцию хамства от подчиненного по имени Москито, не подумавши, схватил того за горло, приподнял над полом и встряхнул. Разразилась страшная буря — такая, что два усатых копа из ближайшего участка, мрачные ребята в долгополых пальто, еле-еле навели порядок. Су-шеф, шеф-повар и Москито уединились в кабинете на полчаса, и немец вылетел оттуда, поджав хвост, — понял, кто здесь главный. Подобно всем своим предшественникам, он скоро испарился.

Постепенно я начал свободнее перемещаться по холлам, черным лестницам, кабинетам, обеденным залам, складам. И сделал любопытное открытие: в неиспользуемом помещении, между сваленными кучей столами, имелся узенький проход, по которому можно было выбраться к открытому окну. В гарантированные мне профсоюзом пятнадцатиминутные перерывы я садился на подоконник над пропастью, в шестидесяти четырех лестничных пролетах от земли, болтал ногами, держась одной рукой за оконную раму, и курил травку с мойщиками посуды. Подо мной расстилались Центральный парк и верхний Манхэттен. На крыше также имелась смотровая площадка — там загорали в пересменок.

Были и другие развлечения. Например, здесь любили заключать пари. Если, например, за Кубок мира в полусреднем весе боксировали панамец и доминиканец, у нас всегда находились повара или официанты, готовые поддержать ту или иную национальность и сделать ставку, независимо от того, на чьей стороне изначально был перевес. Пуэрториканец ставил на эквадорского боксера, даже если тот был заведомо слабее противника. А я всегда благоразумно покупал с выигрыша упаковку пива для всех — чтобы никто не обиделся. Многие латиносы играли в «банк»: ровно неделю все участники отдавали всю зарплату одному человеку. Естественно, каждую неделю «банкир» менялся. Суть затеи, как я понял, состояла в том, что два месяца все старались как-то извернуться и прожить без денег, тратили ничтожно мало… зато, когда наступала их очередь, получали свои тысячи и сорили деньгами, как пьяные матросы. Я никогда не понимал таких игр. К тому же тут требовалось безграничное доверие к ближнему. А я бы не смог поручиться, что, например, Луис не сбежит, получив свой куш, в город и не напьется там в одиночку, оставив остальных с носом. Так что я предпочитал довольствоваться своим собственным скудным заработком. Тем более что у меня все равно не было времени его тратить.

Однажды туманным вечером, около десяти, когда в обеденном зале сидело всего несколько посетителей, по ресторану словно пропустили электрический ток. Весь квартал ринулся на автобусную станцию, откуда было едва видно и слышно, что делалось в «Райнбоу роум». «Там Фрэнк! Там Фрэнк!» — слышался боевой клич. Даже повара покинули свои рабочие места, чтобы увидеть все своими глазами. Да, к нам пожаловал Фрэнк Синатра собственной персоной, он пришел пообедать — и он пел! Синатра заглянул к нам со своей свитой толстошеих дружков, заказал выпивку и закуску, а теперь, стоя перед нашим оркестром, выводил свои рулады для пораженной как громом публики, которой десерт не лез в горло. Эти бедные туристы, которые десять минут назад ругали на чем свет стоит плохую погоду и туман, скрывающий от них знаменитый вид, пустой ресторан, противную еду, внезапно оказались самыми удачливыми людьми в Нью-Йорке. Синатра, видимо пребывая в хорошем настроении, пел довольно долго. Когда я уходил с работы, он был еще там.

Заглянула к нам как-то и другая знаменитость — хорошо известный деятель сицилийской мафии — по линии «развлечений и финансов». Он зашел на кухню и перекинулся несколькими словами с нашим добродушным шеф-поваром-неаполитанцем. Я сам видел, как он снисходительно потрепал повара по щеке, опустив в его карман купюру, — нашему бедолаге-шефу велели приготовить «ньокки по-генуэзски, как я люблю». В меню ньокки по-генуэзски не было, и мне почему-то казалось, что Квинто не то, что ньокки с мясным соусом, а вообще ничего не готовил «с нуля» уже лет сто. Он больше напоминал диспетчера аэропорта, чем повара. Тем не менее он взял у этого типа деньги (да, похоже, у него и выбора не было), и следующий час (посреди обеденной горячки) бросал и бросал в кипящую воду порции ньокки. Руки у него дрожали от страха, по щекам катились слезы — ведь то, что получалось, не оправдывало его ожиданий. Не помню, чем в конце концов все закончилось, но на следующий день шеф снова появился на работе, — значит, клиент остался доволен.

Еще один запомнившийся вечер — благотворительный турнир по теннису. Весь ресторан был забит актерами, политиками, знаменитостями, так называемыми «парнями Кеннеди» — белобрысыми ребятами в смокингах и баскетбольных кроссовках. Агенты спецслужб и ищейки прочесывали кухню в поисках взрывчатых веществ и оружия. Я был очень удивлен, что они не нашли ни того ни другого. Гвоздем программы стало происшествие с почетной гостьей праздника Диной Мэрилл, сидевшей во главе стола рядом со своим муженьком Клиффом Робертсоном. Один из наших официантов-ветеранов не удержал поднос с горячими тортеллини под сливочным соусом «Альфредо» и обрушил груду брокколи и мяса с густыми, жирными сливками и пармезаном прямо на прическу мисс Мэрилл. В тот вечер на кухне рыдали и рвали на себе волосы. Провинившийся официант едва не покончил самоубийством от ужаса, стыда и горя. Он был из семейной династии. Папу отправили теперь подавать кофе, и сын был безутешен. Не знаю, отчего он так расстроился: в конце концов, младшие приходят на смену старшим, и это нормально.

В недрах ресторанной жизни есть крошечные самостоятельные государства, небольшие империи, существующие помимо обычной иерархии. «Цех» Джанни-кондитера, отдельный от основной кухни, был своеобразной цитаделью уединения и благовоспитанности в море хаоса. Я иногда работал здесь — просто, чтобы отдохнуть от жара и бешеной скорости: качество жизни в маленьком королевстве Джанни было существенно лучше, чем в большой кухне. Благодаря шефу Бернару из КИА я мог сляпать приличное суфле, а также неплохо украшал торты и делал на них разные надписи, на что был большой спрос. Команда Джанни состояла из молчаливого швейцарца, который работал еще на трех работах и, казалось, вот-вот умрет от усталости, и бывшего сержанта вермахта с крашеными рыжими волосами и усами. Он любил рассказывать мне об извращениях времен Веймарской республики. «Они кормили дефушек пананами, — сказал он однажды, хитренько подмигнув. Речь шла о клубе копрофилов. — Гитлер и Геринг, та, они хотили в такие зафеденья». Проведя день у Джанни, ты привыкал к очень быстрой и довольно тяжелой работе: торты, заворачивание вечной говядины веллингтон в тесто, булочки, пирожные, стопки блинов для рулетиков креспелле, печенье, нарезание фруктов с последующим засахариванием. Джанни все время подгонял нас возгласами: «Давай, давай! Виа! Побыстрее!»

Но атмосфера в Джанниленде была довольно радостная и безалаберная. В начале рабочего дня появлялся официант с кофейником дымящегося эспрессо, и мы с удовольствием выпивали по чашечке — с горячими булочками. Даже среди запарки Джанни находил время, чтобы метнуть профитроль в какого-нибудь конькобежца, скользившего шестьюдесятью четырьмя пролетами ниже — на катке Рокфеллеровского центра. И мы все покатывались со смеху, если он попадал. А еще Джанни был отличным рассказчиком. Его удачные и неудачные романтические приключения очень развлекали нас. Он был женат, но не пропускал ни одной женщины в ресторане — в основном, его избранницы выглядели примерно как Кегни и Лейси в последних сериях, где они стали похожи на боксеров полутяжелого веса. Если дама отвергала нежные чувства Джанни, он всегда искренне изумлялся: «И я говорю эта девушка: „Я кормилла тебя хороший ужин, и платилла за него… я каталла тебя на хорошая макина, „бьюик“, — а ты теперь не хотелла трахаться со мной? Я не понимаю!“» Джанни, бесспорно, обладал неким шармом. Это был абсолютно ненадежный и очень таинственный человек и совершенно отдельный от остальной команды повар. И что еще мне нравилось у Джанни, — часа в четыре, когда заканчивалась смена, мы все садились и славно перекусывали прошутто с рукколой, нарезанными ломтиками помидорами, сыром моцарелла и свежеиспеченным итальянским хлебом, а запивали хорошим красным вином и эспрессо.

Где Джанни брал все это, представления не имею, особенно если учесть, что остальной персонал вовсе не баловали хорошей едой. Междусобойчики на главной кухне бывали просто ужасны. Куски телячьей кожи — даже как следует не обжаренные, так, слегка припущенные с луком, чтобы побурели, — с комками липкого вчерашнего подогретого риса или двухдневными макаронами. Если повезет, может быть, небрежно нарезанные и кое-как поджаренные перец и лук. Большой праздник случался, если поварам разрешали разморозить несколько коробок сладковатых сосисок, — они нежно называли их пингас, что в переводе с испанского означало «член». Пингас у нас на кухне обожали, и смотреть, как мои товарищи по оружию поглощают эту дрянь, было по-настоящему грустно. Но по сравнению с обычными помоями сосиски — это действительно была роскошь. На кухне вечно кипели три гигантских котла с темным крепким бульоном — на все случаи жизни. В него бросали все: обрезки говядины, косточки цыпленка и индейки, ошметки овощей, морковные очистки и даже яичную скорлупу. Заправляли бульон так: снимали грязную пенку, добавляли томатной пасты и подавали на обед благодарному персоналу.

А еще было одно из гастрономических преступлений, при котором я присутствовал и в котором участвовал, когда служил в «Райнбоу роум». Когда заказывают бифштекс шатобриан — большой кусок филейной говядины на двоих, — его доводят во фритюре до хрустящей корочки, а потом отправляют в духовку — подрумянить еще больше перед тем, как подавать. Так вот, здесь все бывало зажарено заранее. А когда диспетчер потребует заказ, повар просто засунет тарелку — овощи, гарнир и все такое — в «саламандру», потом сбрызнет блюдо соусом и отправляет его ничего не подозревающим дуракам. Удивление чудесами нью-йоркской кухни сменилось сдержанной гордостью за творческий подход к делу и удовлетворением собственной сноровкой в обмане и камуфляже. «Унция соуса скрывает множество грехов», — говорили у нас на кухне.

Мне было все равно, какие беды мы навлекаем на доверчивую публику, убаюканную нашим важным видом, хвастовством и высокими ценами. Теперь ко мне относились серьезно. Со мной считались даже старожилы. Я мог приготовить хороший кусок телятины или дуврской камбалы чуть ли не быстрее, чем любой из них. Я работал на всех участках, находил общий язык с самыми противными, самыми гадкими стариками — такие и Провинстауну не снились. Я был рабочей лошадкой, мастером на все руки, слугой всех господ. И чувствовал себя на седьмом небе.

С другой стороны, я очень устал. Теперь я каждый день начинал работу в 7:30, а заканчивал около полуночи. Управившись с клубом престарелых и в кондитерском цехе, я поступал в распоряжение шеф-повара, который выжимал из меня оставшиеся соки. После многих недель такой жизни, при том что в получку я никогда не приносил домой больше двухсот долларов, я наконец восстал. Шеф-повару не удалось уломать меня, и тогда я был приглашен на ковер к боссу, мрачному итальянцу с сильным акцентом. Тот поднял глаза от крышки своего письменного стола, посмотрел на меня взглядом голодной акулы и спросил:

— Я так понимаю, вы не хотите остаться попозже и помочь нам сегодня?

Я объяснил, что устал, и добавил, что влюблен, рассчитывая сыграть на средиземноморском романтизме его натуры.

— Моя девушка… Я ее совсем не вижу… Скучаю. Видите ли, у меня есть личная жизнь…

Я продолжал расписывать, как ночью прихожу домой и застаю подругу спящей, как без сил падаю на кровать, не в состоянии даже принять душ после работы, как встаю в шесть, а девушка все еще спит, и мы с ней даже словом не успеваем перемолвиться перед тем, как мне снова уйти на целый день. Это, знаете ли, не укрепляет отношения.

— Взгляните на меня, — сказал босс, как будто его костюм и прическа должны были сразу объяснить мне все. — Я женат десять лет, — он улыбнулся. — Я всегда на работе. Я не вижу ее, она не видит меня. — Он помолчал и снова улыбнулся, демонстрируя мне белые зубы. У него был проницательный и какой-то жутковатый взгляд. — Мы с ней очень счастливы.

Зачем босс позволил мне на секунду заглянуть к нему в душу, понятия не имею. Но это произвело на меня впечатление. Я отработал двойную смену, решив, что, возможно, он ждет от меня беззаветной преданности делу. Забудьте родных и любимых. Забудьте весь остальной мир. Нет другой жизни, кроме этой. Я не стал долго думать. Он слишком напугал меня. Но лишь несколько лет назад все разъяснилось. Развернув «Пост», я увидел фото жены своего бывшего шефа — ее тело лежало на тенте китайского ресторана в Верхнем Ист-Сайде. Судя по всему, она выпрыгнула из окна своей квартиры на верхнем этаже, не рассчитала и упала на тент, а не на тротуар. Все же вряд ли она была так уж счастлива.

В общем, я отработал в «Райнбоу роум» около полутора лет, когда случились профсоюзные выборы. И когда один парень предложил мою кандидатуру, я с радостью согласился попробовать. В конце концов, Луис окончательно вышел из доверия. А я к тому времени стал признанным, даже уважаемым членом команды, исправно платил профсоюзные взносы, был молодым перспективным специалистом с вполне приличным жизненным багажом — пара лет в колледже, словарь частной школы, диплом кулинарного института, левые политические убеждения. Я решил, что вполне подхожу для профсоюзной деятельности, — молодой человек, принимающий близко к сердцу интересы рабочего класса, защитник угнетенных, дельный, способный вдохновлять и руководить, готовый биться за лучшие условия работы в рядах одного из самых крупных профсоюзов страны. Разумеется, профсоюзные боссы будут счастливы избавиться от алкоголика Луиса. Особенно, если на смену ему придет такой перспективный кадр, как я! И мне не терпелось взглянуть на таинственный «Договор», этот Розеттский камень, на котором были начертаны наши права. Согласно брошюрам, любой член профсоюза имеет право посмотреть на этот документ в любое время, — тем не менее никто из нас его в глаза не видел. О наших правах, которые должны были защищать выбранные нами представители и функционеры профсоюза, оставалось только строить предположения. Мне захотелось увидеть правду самому и открыть глаза общественности. И я ввязался в борьбу.

Я легко выиграл. Луис, как ни странно, даже не пытался со мной бороться. Сначала я подумал, что его нежелание ввязываться в предвыборную кампанию объясняется тем уколом вилкой, который я ему когда-то нанес. Но я ошибался. После быстрого голосования я был избран.

Казалось бы, профсоюзные лидеры должны были бы обрадоваться, ну, по крайней мере, заинтересоваться, заполучив в моем лице энергичного и молодого деятеля. Я договорился о встрече с президентом профсоюза, предвкушая возможность порассуждать о грубом давлении империализма на рабочих и законных способах борьбы с надоедливыми инспекторами. Президентом оказался еще один итальянец с сильным акцентом. И он был странно инертен. Никакого энтузиазма. Он сонно смотрел на меня, сидя за письменным столом в своем темном кабинете. Как будто я какой-нибудь посыльный и принес ему сэндвич. Когда я спросил его, можно ли мне, на правах представителя коллектива, ознакомиться с текстом «Договора», чтобы потом разъяснить его суть рядовым членам профсоюза, президент нервно потеребил свои манжеты и ответил:

— Знаете, куда-то я его задевал.

И судя по выражению лица и позе, ему было совершенно все равно, поверил я или нет. После еще нескольких минут неловкого молчания, при полном отсутствии энтузиазма со стороны президента, я наконец понял намек и ушел несолоно хлебавши.

На следующий день кто-то из администрации, проходя мимо моего рабочего места, неожиданно откровенно сообщил мне, что если я хочу успешной карьеры в ресторанном бизнесе, мне бы лучше предоставить симпатяге-Луису и дальше защищать наши права. Это будет, как они выразились, «в интересах всех». Им не пришлось повторять дважды.

Я осторожно навел справки у нескольких ветеранов, после чего быстренько взял самоотвод. Луис снова получил бразды правления и воспринял это так невозмутимо, будто все это время знал, чем кончится. Я не стал поднимать шум, а несколько недель спустя уволился из «Райнбоу роум».

Я посмотрел фильм «В порту». И сразу все понял.

В 1981 году мой приятель, с которым мы когда-то учились в средней школе, а позже — в Провинстауне, Сэм Г., стал шеф-поваром одного ресторана. Модный когда-то ресторан на Спринг-стрит в Сохо переживал тяжелые времена. Там сменился владелец, и вот теперь Сэмми — один из нас! — поднимал их кухню. Это то, чего мы все так ждали, — наше собственное дело, и все дружки-приятели сразу слетелись. Из Провинстауна приехал Димитрий — наконец-то решился покинуть место своей долгосрочной ссылки ради обещанной возможности творить историю кулинарии. Я был согласен разделить с ним, с моим другом и учителем, обязанности су-шефа. В забегаловках Уэст-Виллиджа мы собирали всех молодых, курящих травку, безбашенных хулиганов, с какими нам когда-либо доводилось иметь дело, и старались внедрить им в головы мечты о славе:

— Понимаешь, парень, мы сейчас сколачиваем… ну, что-то вроде рок-н-ролльной группы, типа «Блайнд Фэйт», собираем команду звезд кулинарии… Это будет настоящий прорыв… Мы всем в Нью-Йорке надерем задницы!

Мы воображали себя самыми крутыми, знающими и опытными в городе, наши сердца переполняла надежда, нам мерещилось невиданное будущее. Мы думали, что одни в Нью-Йорке можем цитировать из «Ларусс гастрономии» и «Репертуар де ла кузин», знаем, кто такие Ватель, Карем и Эскоффье и чем занимаются за океаном Бокюз, Верже и Жерар. И у нас была твердая решимость превзойти их в успешности и славе. Мы не видели на горизонте никого, кто мог бы сравниться с нами.

Ну, ладно уж, пожалуй, один парень все-таки мог — Патрик Кларк. Патрик был шеф-поваром оживленнейшего «Одеона» на Трибека,[4] месте, которого, похоже, и не существовало, пока Патрик не начал там готовить. Мы следили за его деятельностью с изрядной долей зависти.

— Родился под грилем, — говорили о нем.

— Он трахает Гаэль Грин, — утверждали другие.

Историй ходило много, и большинство из них, как все сплетни в поварской среде, были апокрифичны. Но то, что мы знали о Патрике наверняка, производило убойное впечатление. Он был знаменитость. Он был большой и черный. И что самое главное, он был американец, один из нас, а не какой-нибудь там француз-лягушатник, сдвинутый на мягких сырах. Не знаю, оценил бы это Патрик Кларк или нет, но он был нашим кумиром, местным героем, нашим Джо ди Маджио, сияющим примером того, что это достижимо.

Итак, мы твердо вознамерились поставить ресторан на крыло и собрались обсудить меню. В затуманенных наркотиками мозгах уже существовало целое направление, призванное смести с лица земли отживающую европейскую кухню и поразить мир Новой Американской Кулинарией. Дело было за малым: нам самим предстояло понять, что же это такое будет.

Мы даже задумали акцию — своеобразную Варфоломеевскую ночь, — покончим с ними разом, одним взмахом! В те времена у великих европейских поваров, таких, как Солтнер, например, и других представителей его поколения, было принято ежегодно собираться на лыжный слет шефов в Хантер-Маунтин. Там светила европейской кулинарии съезжали по склону в белых поварских куртках и колпаках, завязанных тесемками под подбородком. Наш план состоял в том, чтобы затаиться в лесу неподалеку от лыжни, тоже одевшись в белое, но только, применив куриную кровь, разрисовать одежду черепами и скрещенными костями. Пока эта звездная компания будет прохлаждаться на склоне, мы просто налетим и накостыляем им лыжными палками или закидаем их приготовленной нами фуа-гра. Мы-то были моложе и, как подразумевалось, лучше катались на лыжах, так что контратаки ни в коем случае не боялись. Мы верили, что это наилучший и очень оригинальный способ заявить о себе миру, пока не вышел весь кокаин, а вместе с ним и наш энтузиазм.

До сих пор не могу удержаться от смеха, вспоминая, как мы там заседали и вырабатывали стратегию. Каким бы бессмысленным, жестоким и грубым ни казался план, он свидетельствовал о степени нашей уверенности в себе. В Солтнере мы, разумеется, видели бога; и мысль дать ему по голове лыжной палкой или наступить на его лыжи «Россиньоль» моими, взятыми напрокат, на свежую голову оказалась абсурдом.

Новые владельцы ресторана, наши предполагаемые будущие хозяева, представляли собой классический, хрестоматийный пример людей, которым никогда не следует открывать ресторан. Это были два брата, один более-менее толковый, другой — совершенно бессловесный. Мама с папой отстегнули им немного баксов, им и их партнеру, чуть более подготовленному, чем они, товарищу по колледжу. Этот хотя бы умел читать по складам и складывать цифры. Основной их бизнес состоял в том, чтобы вкладывать деньги в пьесы, идущие не на Бродвее. Видимо, это оказалось недостаточно убыточным, и чтобы просадить родительские денежки наверняка, они решили заняться еще и ресторанным бизнесом.

Нам с Димитрием и Сэмми удалось с самого начала запугать хозяев. Любое предложение со стороны новоявленного триумвирата мы встречали презрительным фырканьем, закатыванием глаз и насмешливым хмыканьем — чего бы ни коснулся разговор: меню, скатертей, посуды… Мы были безжалостны в своем открытом презрении к любой их идее. Мы просто задавили их снобизмом, затравили высокомерием.

Будучи ветеранами Провинстауна, мы, трое лидеров утопического проекта, прилежно скопировали в нашей новой кухне дорогие черты альма-матер, воссоздали атмосферу нашего ресторанного отрочества: хаос, наркотики, алкоголь, постоянно и громко звучащий рок-н-ролл. Каждую смену мы открывали торжественным заклинанием из первых кадров «Апокалипсиса сегодня», нашего любимого фильма. Стремясь превзойти даже оригинал, мы пускали саундтрек — низкий и быстрый стук топоров, жужжание ножей, громкость постепенно нарастает, и когда наконец вступает Джим Моррисон: «Это конец, мой милый юнец… это конец», в этот самый момент мы обливали плиту бренди и зажигали все конфорки — огромный, похожий на напалм, огненный шар взмывал под потолок. Если до сих пор наши олухи-хозяева и нанятый персонал были еще недостаточно запуганы, то эта выходка их, безусловно, доконала.

Мы все время собачились — Сэм, Димитрий и я. Размахивая поваренными книгами, мы бесконечно препирались о том, как «правильно» готовить те или иные блюда, то и дело дразнили и подкалывали друг друга, дулись друг на друга, вдвоем сговаривались против третьего. Мы очень хотели быть лучшими, ни на кого не похожими и в то же время делать все по правилам. Мы жаждали возвеличить свой клан — и сочинили самое идиотское, самое амбициозное, самое безумное меню, на какое только были способны наши перегретые и перегруженные эндорфинами мозги, — в него вошли все «хиты» наших неровных кулинарных карьер. Французская классика соседствовала с португальскими тушеными кальмарами, непритязательный салат из помидоров от моей тетушки Жанны — с блюдами, выуженными из поваренных книг, украденными у других поваров, увиденными по телевизору. Тут были и устрицы из Веллфлита на створках раковин, и устрицы Митчем (в честь Говарда); и паста, позаимствованная у Марио — что-то вроде тальерини с анчоусами, эскалопы из лосося в щавелевом соусе (от Бокюза, может быть?), телячья печень в малиновом маринаде, рыба-меч с черными бобами и белым рисом; «помпано в папильотках»; крем-брюле по рецепту моей мамы…

Мы неустанно думали о высоком, изо всех сил «создавали концепцию». Решение почти никогда не принималось без наркотиков. Марихуана, метаквалон, кокаин, ЛСД, псилоцибин, грибы, вымоченные в меду, — их клали в чай, чтобы подсластить его; секонал, туинал, кодеин, и, — по нарастающей, героин, за которым мы посылали испаноязычного уборщика в Алфавитвилль. Мы работали многие часы и весьма гордились своими усилиями, полагая, что наркотики конечному продукту не помеха. Вот это, казалось тогда, и есть настоящая жизнь: работать невзирая на наркотики, усталость, недосып, боль, — и без видимых результатов. Да, галлюцинируем, не спим три дня, за это время выпили всего лишь бутылку «Столичной», но мы, черт возьми, профессионалы! И наше состояние не скажется на работе на линии. Мы были счастливы, по-настоящему счастливы, как солдаты Генриха V, — банда оборванных и потрепанных, но уверенных в себе рыцарей, которых не устроит ничего кроме полной победы — гармонии ума и желудка.

Сначала мы были довольно сильно заняты. Вместе со своими молодыми протеже, трепетавшими перед нами, Сэм, Димитрий и я вкалывали весь день, а иногда и ночами. Когда ресторан закрывался, мы располагались в баре, пили «Кристалл», за который платили по себестоимости, рассыпали по стойке щедрые дорожки кокаина, а потом часами ползали и «вынюхивали» их. Официантки, те, что покруче и подегенеративнее, тоже околачивались с нами, так что мы всласть покувыркались на банкетках и на сухих продуктах. Особенно принято было спариваться на пятидесятифунтовых мешках с мукой. Помню, мы подкупали швейцаров и охранников местных ночных клубов и дансингов сэндвичами со стейком и бесплатными закусками, чтобы после любовных утех в баре своего ресторана нам разрешали переходить из клуба в клуб, не стоя в очередях и не платя за вход. Целый эскадрон гитаристов — рокеров и наркоманов бесплатно питался у нас, — а мы зато свободно, через служебный ход, проходили в «Мадд Клаб», «CBGB», «Тьер Три», «Ура», «Клаб 57» и другие. А когда клуб закрывался, мы все равно оставались, пили, опять курили траву, а утром, если позволяла погода, садились в семичасовой поезд и ехали на Лонг-Бич. Последнюю затяжку делали в поезде, после чего вырубались на пляже. Кто первый клюнет носом и от этого проснется, тот и перевернет остальных, чтобы не обгорели. Мы возвращались на работу с песком в волосах, загорелые, отдохнувшие и готовые к новым подвигам.

Мы представляли собой дикое племя. И как у всякого племени, у нас имелись свои странные обычаи, ритуалы и законы. Например, если кому-нибудь на кухне случалось порезаться, приветствовалось наибольшее возможное кровопролитие. Пострадавший выдавливал из раны все, что мог, с удовольствием пачкал красным фартуки и белые куртки коллег. У нас на кухне кровь любили. Сильно порезаться не считалось зазорным — просто вырезали из бумаги по трафарету поварской нож и вешали около твоего рабочего места. Через какое-то время таких «ножей» у тебя накапливалось порядочно — как знаков отличия у хорошего боевого самолета. Даже у кошки был свой значок — ее очертания, — подтверждающий каждую убитую мышь.

Если повар или официант увольнялся, в последний день ему предлагалось прибить свои страшные рабочие туфли к Стене Славы около полуподвального кабинета Сэмми. Время шло, стена обрастала новыми и новыми ботинками, туфлями и кроссовками — своего рода печальное напоминание об ушедших друзьях. В спокойные вечера — а таких становилось все больше, и это тревожило, — мы развлекались с пищевыми красителями и тестом. Димитрий оказался большим умельцем изготавливать аутентичные пальцы рук и ног, а также половые органы из очень несложных ингредиентов. Он ваял пугающе реалистичные ампутированные конечности — с рваной по краю кожей, осколками костей, торчащими из раны (материал — лук-порей). Обычно его произведения оставляли на видном месте — для ничего не подозревавших официантов и администраторов. Открывает официант утром холодильник — и видит пришпиленный зубочисткой к кусочку хлеба сочащийся сукровицей оторванный кончик пальца с прилипшим обрывком бинта. Или посреди смены на кухню внезапно вызывали дежурного администратора. Кто-нибудь из нас стоял перед залитой кровью разделочной доской, замотав руку окровавленным полотенцем. Администратор подходил — и тут к его ногам падал один из синюшных пальцев, сотворенных Димитрием. Мы постоянно экспериментировали и с радостью убеждались, что тесто, соответствующим образом окрашенное, не только выглядело как человеческая плоть, но и так же, как она, привлекало к себе мух! Сработанные Димитрием пальцы, если их оставить на ночь при комнатной температуре, наутро являли собою ужасающее зрелище.

В конце концов, когда все прошли инициацию зрелищем отрезанного, засиженного мухами пениса в унитазе или окровавленного пальца у себя в кармане, мы перешли к еще большим зверствам. Однажды ночью совместными усилиями мы раздели Димитрия догола, забили ему уши, нос и рот чем-то, по консистенции напоминающим кровь, завернули «тело» в полихлорвиниловую пленку, после чего помогли ему забраться в холодильник, заставив принять очень неестественную позу, — как будто его запихнули туда уже мертвым. Потом по внутренней связи позвонили администратору и для начала спросили, не видел ли он Димитрия. Объяснили, что его уже несколько часов нигде нет и мы беспокоимся. Потом мы попросили этого несчастного выдать нам из холодильника коробку креветок, а то нам не хватило, и вообще без Димитрия мы зашиваемся, — получается по четыре лишних стола на каждого. Надеюсь, вы представляете себе, что пришлось пережить бедному администратору. Итак, он идет в самый мрачный и сырой угол склада, освещенный одной лишь голой лампочкой над холодильником, открывает его и обнаруживает белый, как рыбье брюхо, обрызганный кровью труп нашего товарища, уставившегося на него мертвыми глазами сквозь тонкий слой полиэтилена. Уже успевший нарасти иней придает этому жуткому зрелищу еще прямо-таки кинематографическую достоверность.

Нам пришлось дать бедняге понюхать нашатыря — колени у него подогнулись, и он еще час не мог работать. Димитрий, разумеется, схватил сильнейшую простуду, но оно того стоило. Администратор вскоре уволился — и не удосужился прибить свою туфлю к Стене Славы. Но какое нам было дело до администраторов, до хозяев, — да что там говорить, — и до клиентов!

Крах между тем стремительно приближался, что, согласитесь, было ничуть не удивительно. Именно тогда я впервые имел возможность наблюдать явление, которое позже определил для себя как «синдром провального ресторана», — ту самую симптоматику, которая побуждает владельцев лихорадочно искать панацею, какой-нибудь волшебный финт, который внезапно опять поставит все «с головы на ноги», излечит все болезни и остановит неуклонное движение к банкротству. Мы попробовали поздний завтрак по нью-орлеански — с диксилендом; меню prix fixe, буфетом; мы озаботились рекламой и даже наняли журналиста. Каждый очередной мозговой штурм оказывался еще бесполезнее предыдущего. Все это судорожное барахтанье, все эти новые концепции на ровном месте только еще сильнее деморализовали персонал.

Когда стали задерживать зарплату, а поставщики внесли нас в черный список, владельцы обратились за помощью к консультантам. Мы уже тогда понимали, чем пахнет: вслед за консультантами обычно появляется инспектор, а за ним — судебный исполнитель. Это был гроб с музыкой. Итак, мы попробовали — и провалили дело. Естественно, мы свалили вину на владельцев ресторана: место выбрали никудышное, атмосфера здесь неуютная, музыка в обеденном зале играла паршивая, официантов набрали плохо обученных… В общем, как это обычно бывает, пытались чем-то себя утешить и оправдать. Но истина заключалась в том, что мы оказались несостоятельны. Приготовленная нами еда кое-кому нравилась, но большинство оставалось равнодушными. Нет, мы не сделали себе харакири. Сэм и Димитрий остались до конца, твердо решив затонуть вместе с кораблем.

А меня подобрал двоюродный брат. Это было мое первое в жизни место шефа — в новеньком с иголочки, но уже не очень благополучном заведении в театральном квартале. Я с радостью ухватился за брошенный мне конец. По правде говоря, покидая товарищей в беде, я чувствовал себя паршиво и как раз тогда стал понемногу от всякой нюхательной дряни переходить на героин. Но зато я буду шефом!

Я был двадцатидвухлетний шеф нового ресторана в театральном квартале на Сорок шестой улице (Ресторанный ряд). Как это часто потом повторялось в моей карьере, я сменил шефа, который открывал этот ресторан, — говорили, что он оказался алкоголиком, психопатом, неисправимым вруном и вором. Надеялись, что я решу все проблемы: свежий, румяный юноша, полный сил, недавно из кулинарной школы, — будет смотреть в рот хозяину, прислушиваться к его пожеланиям и в результате исправит уже становящееся напряженным положение.

«Том X.» — так называлось заведение, — это был классический случай ресторана, открытого из тщеславия. Названный по имени одного из владельцев, он представлял собой крошечную зеркально-бархатную шкатулку, расположенную в нижнем этаже трехэтажного особняка. Том, главный из хозяев, был дизайнером одежды, и они с Фредом, его любовником, неоднократно принимали у себя театральных, музыкальных и кинематографических знаменитостей и звезд мира моды. Том и Фред были гостеприимными хозяевами — очаровательные, умные, добрые и забавные не очень молодые мужчины, которые неплохо готовили, обладали безупречным вкусом и по праву считались очаровательными и занятными. Все твердили, что им сам бог велел открыть ресторан, и лучше всего — в сердце театральной жизни города, там, где их многие знают и любят.

Том был знаменит в узких кругах своим домашним мясным хлебцем и кукурузным пудингом с перцем халапеньо, а Фред — лепешками с укропом и студнем. В моей иерархии блюд хлебец занимал довольно низкую ступень, но все же я был шеф, и у меня была своя кухня, и, право же, я не возражал: пускай себе готовят свои любимые фирменные блюда. Тем более, о мясном хлебце много писали дружественные колумнисты. Так что в первые месяцы попробовать его хлынули знаменитости: Джон и Ангелика Хьюстон, Лив Ульман, Хосе Кинтеро, Гленда Джексон, Чита Ривера, Лорен Бэколл, и это я далеко не всех назвал.

Весь персонал состоял из геев. После Вассара, Провинстауна, Уэст-Виллидж и Сохо я чувствовал себя в такой атмосфере вполне уютно. Повара были откровенны и болтливы. Официанты и бармены принимали активное участие в обсуждении занятных случаев и сексуальных приключений — на дворе было начало восьмидесятых — и внимательно вникали во все пикантные подробности эксцессов прошлой ночи.

Наши посетители, те, кого вы встречали сразу, как только входили в ресторан, были похожи на наших хозяев — в основном, немолодые мужчины нетрадиционной ориентации. Люди помоложе и погрубее безжалостно называли ресторан «косметическим кабинетом» и потешались над сильными, иногда отчаянными страстями клиентов. Возможно, о нас и писали в газетах, и, когда я пришел сюда работать, у нас было еще довольно много клиентов — в основном, те, кто собирался в театр или заходил, возвращаясь из театра, но большого наплыва не наблюдалось, и при среднем возрасте посетителей шестьдесят лет вряд ли кто склонен был кокетничать с барменом или пожирать его влюбленными глазами.

У нас было очень людно перед началом спектаклей. Просто какая-то сумасшедшая гонка. Наша задача состояла в том, чтобы успеть накормить народ до того, как поднимут занавес. За этой запаркой следовали три часа полного бездействия. Дальний конец Сорок шестой улицы в 1982 году был мертвой зоной. Сюда забредали только дежурные ангелы-хранители, грабители и наркоманы. Вся команда — повара, официанты и даже Том и Фред — болталась без дела и развлекалась сплетнями, ожидая второй волны, — около одиннадцати, когда закончатся спектакли. Моему предыдущему ресторану оставалось к тому времени всего несколько недель до полного краха — самое время было подобрать утопающих: итак, Димитрий стал моим су-шефом, и за ним последовали еще несколько поваров и мойщиков посуды. Я постарался подтянуть меню, внеся в него местные американские привычные блюда, которые гармонировали бы с мясным хлебцем и пудингом с халапеньо. Мы отдали дань ретро: пот-пай с цыпленком, стейк из жареного цыпленка со сливочной подливкой, черноглазые бобы с листовой капустой, окорок с томатным соусом, похлебка из рыбы и моллюсков, как ее готовят в Новой Англии, чоппино и тому подобное. Я очень старался хорошо работать на линии, мудро тратить деньги Тома и Фреда и вообще вести себя так, чтобы не оскорбить деликатные чувства моих новых добрых хозяев.

Но все уже шло не так, как планировалось. Том и Фред выкупили весь особняк и вложили большие деньги, чтобы превратить его в бистро своей мечты. На аукционе во Франции они приобрели очаровательную цинковую барную стойку; потратились на дорогое оборудование; устроили жилые апартаменты, административные помещения, отдельную маленькую кухню для подсобников наверху. Полагаю, это стоило им кругленькой суммы денег. Но не думаю, что они были готовы к тому, что придется купить еще и воздухоотвод длиной двести футов — на три этажа — под самую крышу, и новый вентилятор, равный по мощности мотору небольшого автомобиля, — чтобы наладить тягу. Не говоря уже о глушителях и поглотителях шума, — чтобы эта штука соответствовала муниципальным требованиям. Ланч проходил спокойно, а наплыв перед театром сменялся относительным застоем после театра. Того, что мы выручали после спектаклей, не хватало на оплату аренды, продуктов, напитков, рабочей силы, электричества и других, совсем не гламурных, расходов на ресторан в центре города. Поведение Тома тоже не способствовало успеху — он торчал в дверях и выглядывал на улицу, видимо высматривая потенциальных посетителей. Самого большого успеха в привлечении клиентов добился наш пожилой бармен, который зашел на площади Хеймаркет в один особенно отвратительный бандитский бар, привел оттуда к нам какого-то грязного типа неопределенного возраста и угостил его хорошим обедом.

Том и Фред всерьез прикипели к особняку. Они обосновались в верхнем этаже и, судя по всему, намеревались провести там остаток своей жизни. Мне было очень больно смотреть, как их мечта рассыпается в пыль, наблюдать, как с непредвиденными затратами на ремонт, с каждым новым пустым вечером все оборачивается совсем не так, как они надеялись. Официанты, как это у них принято, горько шутили. Куда, ехидно спрашивали они, подевались все друзья Тома и Фреда, теперь, когда их больше не угощали здесь бесплатно.

— Но Бетти Бэколл нравится эта рыба! — протестовал Том, когда я предлагал выкинуть из меню этот провальный пункт. Нет, он упорно продолжал готовить любимые блюда своих знаменитых друзей в тщетной надежде на то, что они еще зайдут. Но ведь Бетти Бэколл не ходит к нам обедать каждый день, мог бы возразить я, и даже раз в неделю не ходит, да что там, она вообще может больше не прийти. Ресторан умирал. В воздухе запахло отчаянием. Запах ощущался за квартал, потому что вокруг нас было полно таких же изнывающих по клиентам заведений. Все было видно по лицу Тома: как только к нам случайно забредала парочка заплутавших знаменитостей, он набрасывался на них, как акула.

Я не покидал своего поста. А что мне еще оставалось, при том что я не мог сделать это заведение таким, каким его видел я? Лишенный возможности предложить жизнеспособную альтернативу, я добывал наркотики на Девятой авеню, предавался приятной болтовне в баре и твердел лицом, когда речь заходила о наших несчастьях. Может, я и назывался шефом, но вести себя как настоящий руководитель, не научился, вернее, здесь от меня этого не требовалось. Я работал среди друзей, так что не было необходимости в сборе данных и разведывательной работе. Место было не очень бойкое, так что с доставками воздушным транспортом я дела не имел. И еда эта была не моя. Очень скоро я возненавидел (неоправданно) «сейчас уже не столь популярный» мясной хлебец Тома, который, подобно тяжеленному булыжнику, загромождал наше меню и который было никак не сдвинуть. Мало-помалу я обосновался в этом ресторане — не как шеф, а как линейный повар. Здесь я приобрел печальный опыт, который пригождается мне вот уже несколько десятилетий: научился заранее чувствовать провал. Здесь я своими глазами увидел, как двое всеми любимых и симпатичных человека утратили значительную часть своей популярности только потому, что сделали именно то, к чему их призывали друзья. Я уверен, что несколько дружб распалось. Приятели перестали заходить, и это, естественно, вызвало обиду, это выглядело как предательство. В конце концов, думаю, рано или поздно мы все предаем. Я нашел работу в «Пост» и при первой же возможности бежал с тонущего корабля.

Хозяина звали Рик. Его заведение на безлюдной улице было еще тупее, чем ресторан Тома и Фреда: каприз безмозглой жены удачливого грека, владельца гастрономического магазина. Одного взгляда на эту дыру — декор таверны, оставшийся от прежних хозяев, фотографии Богарта и Ингрид Бергман в рамках, отсутствие лицензии на продажу алкоголя — мне должно было хватить, чтобы все понять и бежать без оглядки. Да, я уже умел предугадывать провал, но мне ужасно хотелось уйти от Тома и Фреда. А владелец гастронома расплачивался со мной наличными из толстой пачки, которую доставал из кармана. Мне казалось, что здесь можно затаиться, лечь на дно и подыскивать настоящую работу.

Это был сущий кошмар. Поставщики — жутковатые греки-оптовики, дешево покупали и дешево продавали. Персонал состоял из неумелых и отталкивающих типов, а задача наша заключалась в том, чтобы кормить ланчем толпу из соседних государственных контор: в основном, прижимистых идиотов, совершенно не разбиравшихся в еде. С таким же успехом наш ресторан мог бы разместиться на льдине в Антарктиде, во всей округе офисы закрывались в шесть, а так как у нас нельзя было разжиться ни наркотиками, ни выпивкой, редкая птица залетала в наш маленький «музей Боги». Я пытался следовать концепции, проиллюстрированной в «Касабланке», то есть французско-североафриканской схеме — очень прилично (так мне тогда казалось) готовя таджин и кускус (который пробовал только во Франции), а также мергезы (бараньи сосиски) и некоторые другие блюда средиземноморской кухни. Это было безнадежно. Даже мой босс, владелец гастронома, понимал это. Думаю, он стоически спускал свои деньги в унитаз, только чтобы жена оставила его в покое.

Видимо, после моего ухода дела у Тома с Фредом пошли так скверно, что Димитрий вскоре сбежал ко мне — в ад с фотографиями Боги. В двух шагах от доступного героина я был вполне доволен жизнью. Димитрий не стяжал славы и богатств, обещанных ему мною еще в Провинстауне, зато одна из официанток регулярно делала ему минет. Так что жизнь налаживалась.

Эти три ресторана я проиграл со счетом три-ноль. К счастью, я был еще молод и с легкостью винил других в своих неудачах: плохие хозяева, неудачное место, противные клиенты, дрянной декор… Все эти объяснения меня вполне устраивали, и я не терял надежды.

Главной проблемой были деньги. Я слишком много зарабатывал. Вместо того, чтобы поступить красиво и пойти за гроши работать к одной из восходящих звезд американской кулинарии, я продолжал наниматься к безмозглым хозяевам в их рестораны-однодневки, которые агонизировали уже тогда, когда я приходил туда. Вместо того, чтобы рвануть во Францию, или в Калифорнию, или даже просто в фешенебельную часть города и устроиться хоть посыльным в хороший трехзвездный ресторан — именно так в Европе принято зарабатывать хорошие резюме и воспитывать характер, — я гонялся за большими деньгами. Я подсел на зарплату шефа и героин. Дозы росли. Я превратился в этакого разъездного мистера Скорая Помощь, всегда прибывающего уже после того, как предыдущий шеф наломал таких дров, что запахло жареным. Собственно говоря, я выполнял обязанности скорее гробовщика, чем врача. Не думаю, что мог спасти хотя бы одного больного. Они были уже при смерти, когда я приходил, и я лишь несколько оттягивал миг их кончины.

Я превратился в жадный до наркотиков и денег призрак.

Я застал их в туалете — они собирали оружие на продажу. Все линейные повара корпели над винтовками «Армалит» и М-16, а в пустой кухне стрекотал принтер, выстреливая заказы, на которые никто не обращал внимания.

Ресторан, условно называемый «У Джино», находился в огромным двухэтажном здании в североитальянском стиле, у самой воды. Это было последнее, самое неудачное творение одного деятеля по прозвищу Серебряный Призрак (по названию его «роллс-ройса»). Надо сказать, что он больше четырех-пяти минут никогда не проводил ни в одном из своих ресторанов.

Когда я впервые вошел, мне показалось, что я на мосту в фильме «Апокалипсис сегодня»: на заднем плане ревет «хендрикс», бушует пожар, а Мартин Шин спрашивает солдата: «Где твой старший?», а солдат отвечает: «А разве это не вы?» Никто понятия не имел, что происходит, кто за все происходящее отвечает, кто заказывает еду, кто ее готовит и что случится через минуту. Это был большой, дорогостоящий, переполненный дурдом, которым управляли сами пациенты. Деньги поступали — посетителей, видит бог, было достаточно, — и тут же утекали, но куда? Этого не знал никто, и меньше всего — сам Серебряный призрак.

«У Джино» и подобный ему ресторан в Балтиморе — классические, типа «Не дай бог такому случиться со мной», примеры заскоков зарвавшихся рестораторов. Серебряный Призрак превратил вполне доходное семейное дело в кипящий и бурлящий ресторан в Верхнем Ист-Сайде, по соседству с «Мортимером», «Элейн», «Коко Паццо»; потом от него отпочковался ресторанчик, где «человеком-вывеской» некоторое время был известный итальянский автогонщик, любитель поесть за чужой счет. За этими двумя «опытами» последовала цепочка высокого класса заведений в Виллидж и других местах. Некоторое время казалось, что ничего худого в этом нет. Призрак нанимал шефов пачками: мой старый друг Сэмми уже работал на него, и Призрак явно спросил у Сэмми: «У тебя есть на примете кто-нибудь вроде тебя?», а Сэмми ответил: «Конечно!» Вот так я, а в конце концов и Димитрий, стали участниками одного из самых ужасных крушений в истории Нью-Йорка.

Серебряный Призрак не смог вовремя остановиться. «У Джино» — две кухни, два обеденных зала, кафе за углом, в общем, триста мест — открылся в Нью-Йорке одновременно с чуть меньшим по размерам рестораном в Балтиморе. Планировалось еще открыть рестораны в Бостоне, Новом Орлеане и т.д. Шли Большие Девяностые, со всеми делами: слишком много денег, слишком мало кокаина, и все это — в руках гиперактивных, самонадеянных яппи-инвесторов. Именно открытием «У Джино» была достигнута критическая масса, и реакция пошла: Призрак начал открывать по заведению в день. Через дорогу от «У Джино» появились кафе-мороженое и пиццерия, затем хозяин сорвался в Италию — скупать целые склады посуды, столовых приборов, мебели, — чтобы потом забыть, куда все это засунул. Шефы, су-шефы, администраторы менялись совершенно бессистемно, по непонятным причинам. Постоянно в разных точках простаивало по несколько поваров — они ожидали указаний, а в это время им платили полную зарплату. Серебряный Призрак нанимал поваров, как большинство людей покупает телевизионные программки в супермаркете — рефлекторно берут со стенда после того, как основные покупки сделаны.

Я тоже был нанят чисто рефлекторно и сразу же брошен на ресторан «Декстер’с», сравнительно небольшое американское бистро в Верхнем Ист-Сайде.

— Вы там просто необходимы! — возбужденно кричал Призрак. — Они просто ждут не дождутся вас!

Итак, я оставляю Коламбус авеню и заведение, где работал, и лечу в «Декстер’с». Как выясняется, они и знать не знали, что я приеду. Хуже того: у «Декстер’с» и соседнего ресторана Призрака — итальянского — общая кухня, общая команда, и производством заведует один человек. Просто из кухни две двери ведут в два разных обеденных зала. Шеф, жеманный, явно нетрадиционной ориентации альбинос, похоже, неплохо справляется без меня и немедленно дает мне это понять. Неохотно представив меня поварам, среди которых, кажется, пользуется авторитетом, он отводит меня в сторону и говорит: «Мне плевать, что этот долбаный Призрак наговорил тебе… знай, что это моя кухня, и пока я тут, а это навсегда, ты здесь будешь разве что шпинат разбирать».

И речи быть не могло о том, чтобы работать вот так, зажатым в угол, среди враждебно настроенных коллег, да еще под началом у этого дегенерата. Мне обещали место шефа со всеми вытекающими отсюда последствиями, а два шефа на одной кухне — это было бы просто глупо, даже если бы альбинос на это пошел. И я не согласился бы разбирать шпинат даже за тысячу долларов в неделю.

Я ушел сразу же. Позвонил Призраку из платного телефона-автомата.

— Вы что мне устроили? — орал я. — Да они скорее дерьмо будут есть, чем примут меня! У вас уже есть шеф!

— Никаких проблем, — ответил Призрак, который, видимо, только сейчас вспомнил, что на два ресторана одна кухня. — Вы по-настоящему нужны в Балтиморе. Отправляйтесь в ресторан «У Джино». Поезжайте туда, найдите главного администратора, он оформит вас и оплатит ваши дорожные расходы.

Вот так я оказался в реактивном лайнере на Балтимор — с ломкой, после бессонной ночи, совершенно сбитый с толку и не представляя, чем мне предстоит заниматься.

Балтимор засасывает. Если вы там не бывали, могу сказать, что это очень странная пародия на город. Когда я туда приехал, он переживал период «реставрации»: прибрежные районы «восстанавливали» — в булыжнике и красном кирпиче. Бары закрывались в час, а в двенадцать тридцать последние неоновые вспышки зазывают последних посетителей. Когда завсегдатаи балтиморских баров говорят о Нью-Йорке, у них делаются такие задумчивые лица — словно они и сами не понимают, как очутились тут. В Балтиморе есть что-то от Юга, что-то почти деревенское, некий фатализм, который можно еще встретить разве что на плато Озарк. Очень забавно смотреть на это в фильмах Джона Уотерса, но далеко не так забавно во всем этом жить. И что хуже всего, я понятия не имел, где здесь достать наркотики.

Ресторан «У Джино» в Балтиморе занимал второй этаж большого нового здания в районе порта. Кухня была просторнее обеденного зала, и это мне понравилось, но зал большую часть времени пустовал, и это мне совсем не понравилось. Команда, такая, какой она и должна была быть на задворках ресторанной империи, уже привыкла к положению незаконнорожденных, заброшенных родителями подростков. Поставки из Нью-Йорка носили крайне нерегулярный характер. Вся постановка дела была в корне ошибочна. Мне сразу сказали, что предыдущий шеф недавно уволился. Составил меню, показал недавним выпускникам кулинарных школ, как готовить пасту, и был таков.

Первую ночь я провел в комнате официанта, уехавшего в отпуск. Там была широкая кровать в викторианском стиле и кот впридачу. Всю ночь я не мог заснуть, поминутно чесался и пинал кота, устроившегося в ногах. На следующий день меня переселили в официальную резиденцию знаменитостей, наезжающих иногда из Нью-Йорка, — в трехэтажный дом, новенький, но построенный так, чтобы казался старым, в самом центре столь же фальшиво исторического района. Обстановка была довольно претенциозная: ковер от стены до стены, четыре ванные комнаты, огромная столовая, гостиная и студия наверху. Единственная проблема состояла в полном отсутствии мебели. Посередине комнаты на третьем этаже лежал матрас, а единственным развлечением обещал быть трогательный черно-белый телевизор с подвесной антенной. На кухне я не нашел ничего, кроме пригоревших рисовых оладий. В одном из стенных шкафов сиротливо висела на плечиках куртка шеф-повара — артефакт, свидетельствующий, как в фантастических романах, что на этой планете уже когда-то побывал астронавт.

Речь шла об искусственном рабочем месте для создания иллюзии занятости, и я прекрасно это понимал. Призрак позвонил мне и сказал, что я должен составить меню позднего завтрака и наметить ассортимент буфета для «счастливого часа». Задание показалось мне довольно простым, тем более что я насчитал всего троих завсегдатаев бара, проводивших здесь вечера за болтовней с администратором; а поздний завтрак подразумевал пять столиков для воскресных туристов, которые сюда по ошибке забредали и которым было просто неудобно, войдя по ошибке, сразу выйти. Заведение открылось всего несколько месяцев тому назад, а от него уже исходил запах тлена. Явный и весьма ощутимый запах. Здесь работали двенадцать поваров, стояло новое оборудование, имелась пекарня, отдельный участок для приготовления пасты. Серебряный Призрак потратил миллионы на памятник своей гордыне и кокаину. И по лицам поваров было видно, что они знают — так же, как знают, что живут в городе второго сорта, — что скоро останутся без работы. Тело уже умирало — только мозг еще принимал сигналы.

Работал я быстро, так что оставалось много времени — мотаться в Нью-Йорк — в Нижний Ист-Сайд, где можно было разжиться наркотиками. Зарплату никогда не выдавали регулярно; когда мне нужны были деньги, я просил менеджера выдать мне несколько сотен, что он с удовольствием делал, поскольку из любого отверстия ресторана «У Джино» деньги текли рекой. Скоро на работе стало просто нечего делать, так что я сидел и пил в «Клаб Чарлз», довольно дрянном погребке с клиентурой из панк-рокеров, или смотрел телевизор в своих пустых апартаментах.

При первой же возможности я сплавил балтиморскую работу Димитрию. Возможно, это был не самый красивый поступок в моей жизни, но шеф-повару там делать было нечего, а деньги платили хорошие, да еще задаром кормили и предоставляли жилье. Я позвонил Призраку, сказал, что сижу без дела, и услышал в ответ:

— Вы очень нужны в Нью-Йорке! Быстро возвращайтесь! Вас ждут!

Вот так я и оказался в ванной, набитой винтовками.

«У Джино» в Нью-Йорке, в отличие от его младшего брата в Балтиморе, был полон народа, — пока еще полон, — настоящий вышедший из-под контроля сумасшедший дом. Я был уже изрядно потрепан четырьмя годами употребления наркотиков, двухлетней работой в забегаловке на Коламбус авеню и другими превратностями судьбы. А ресторан «У Джино» покончил со мной.

Меня взяли на место шефа, куртку которого я видел в Балтиморе. Честно говоря, я был шокирован (даже я!) распущенностью и криминогенной обстановкой. В первый же день работы я обнаружил, что очень хорошо оплачиваемый начальник над подсобным персоналом и луковицу толком очистить не сумеет — если, конечно, вообще появится на работе. Я навел справки: выяснилось, что этот человек — наркодилер главного администратора, и если у босса или у кого-нибудь из высшего руководства иссякнут запасы в маленьких бутылочках с завинчивающимися крышками, он всегда поможет им подзаправиться.

Генеральный менеджер, отвратительный тип, который, кажется, сидел на метаквалоне, мог в любой момент еще и уйти в запой на неопределенное время. И тогда возникали большие проблемы, потому что ключ от офиса был только у него. Когда приходила «крыша» — а они аккуратно являлись каждый вторник за деньгами (чтобы у наших грузовиков кто-нибудь не проколол шины), — нам приходилось просто-напросто взламывать дверь, чтобы добраться до сейфа. Если рядом не оказывалось никого, кто знал бы код, ассистент менеджера просил бармена одолжить пару тысяч — у того всегда было, потому что он тоже принимал участие в снабжении начальства кокаином.

Беглое ознакомление с расписанием и карточками табельного учета выявило несколько несообразностей. Например, Хуан Родригес, соусье, фигурировал также под именами Хуан Мартинес, Хуан Гарсиа и Хуан Перес — чисто вымышленные персонажи, которым головной офис регулярно платил зарплату, несмотря на то, что их не существовало в природе. Если хотя бы половина работников была на местах — а не торговала оружием, или не курила травку на лестничной клетке, или не замышляла еще что-нибудь в туалете, — это уже было хорошо. Экспедитором автоматически становился тот, кто в данный момент оказывался на кухне. Продукты в Балтимор отгружались из наших холодильников — их сначала доставляли к нам и только наутро отправляли. Мы сами готовили пасту… иногда. А чаще покупали ее в других наших филиалах или где-нибудь еще — иногда применялись все три способа одновременно. В огромных паровых котлах булькали горгонзола и чесночное масло для нашего очень популярного чесночного хлеба (восемь баксов за багет с замазкой). К нам ломились толпы туристов, бизнесменов, бездельников, деревенщин с поясными сумками.

Готовили, кстати, совсем неплохо. Видит бог, у нас было достаточно поваров, оборудования и места, чтобы хорошо готовить. Все как-то делалось, хотя, честное слово, не представляю как. Видимо, ресторан сам по себе обладает какой-то инерцией и, подобно океанскому лайнеру, который давно оставили капитан и команда, некоторое время плывет вперед, тараня льды. У того, кто когда-то наладил здешнюю линию, явно имелись мозги: вдоль всей линии тянулся довольно удобный желоб с водой и изящными корзинками для приготовления пасты. В очень симпатичных холодильных шкафчиках содержалось все необходимое для заправки и украшения блюд, так что каждый повар имел под рукой целую палитру необходимых ингредиентов. Длинная барная стойка огибала обеденный зал. Там предлагалось более легкое меню — то, что обычно подают в тратториях: сэндвичи, быстро поджаренное на гриле мясо, сыры, морепродукты. Гриль в теплую погоду ставили перед входом, прямо на улице.

Я терпеливо корректировал меню, встречаясь с хозяином на несколько минут каждый день, чтобы просто узнать его кулинарные капризы. Банья кауда? Никаких проблем. Это я могу. Креветки с орегано? Почему бы и нет! Я не претендовал на сугубо свое, авторское решение там, где речь шла об итальянской кухне, чем, видимо, выгодно отличался от своего предшественника. Со мной Призраку было легко. После того, как меня стали спрашивать, что шеф думает о том, да что об этом, я понял, что, пообщавшись с ним несколько дней по три-четыре минуты, в глазах подчиненных я сделался его приближенным. Хотя, если бы кто меня спросил, какого цвета у него глаза, я затруднился бы ответить. Босс умел создавать какой-то смазанный образ — как Патти Херст на снимках, сделанных камерами слежения в банке, — постоянно в движении, все время в дверях.

По правде говоря, я не слишком сведущ в итальянской кухне. В приготовлении большинства блюд я полагался на Димитрия, хотя его опыт у Марио, в основном, ограничивался традиционным в южной Италии красным соусом и тому подобным. Но я справлялся, исполняя все капризы босса. Моя незаменимость для этого заведения стала очевидна. Тогда-то я взял и уволил наркодилера.

Это произвело на Призрака и остальное высшее руководство сильное впечатление. Я продемонстрировал свою бережливость и расчетливость: ведь парень был балластом для ресторана. Он не вышел на работу две субботы подряд без уважительной причины, да, по правде говоря, он вообще не умел готовить. Итак, я показал зубы, турнув их наркодилера, и им это понравилось. Сами-то они не смогли бы этого сделать — парень слишком много знал, а я в этом деле продемонстрировал незаурядные дипломатические способности: уже поднакопившего деньжат дилера нетрудно было убедить, что прозябание в ресторане отвлекает его от истинного призвания, что он будет гораздо счастливее, если вернется к прежнему стилю жизни — объезжать нью-йоркские бары и ночные клубы в дорогих итальянских автомобилях и торговать наркотиками. Когда я решил проблему Родригеса-Гарсиа-Переса, избавился от нескольких хитрозадых официантов и заменил никудышных поваров верными людьми из ресторана Тома и Фреда, босс наконец разглядел мое амплуа — наемный убийца.

Не то чтобы эта роль мне нравилась. Но я слез с тяжелых наркотиков и довольствовался метадоном. Я свободно заходил в бар несколько раз за вечер, чтобы нюхнуть кокаина. Это давало мне то чудесное психопатическое состояние «на грани», которое столь необходимо для резких перепадов настроения и вспышек гнева, в конечном итоге приводивших к экономии средств моего босса. Каждый день, проснувшись, я некоторое время валялся в постели, потом шел на работу — где все уже крутилось автоматически — и прикидывал, кого бы уволить. Других обязанностей у меня не было. Продукты заказывал стюард. Повара готовили — как делали это и раньше. Экспедитором был, как я уже говорил, кто попало, случалось, что и я. Также я составлял график смен, нанимал и увольнял людей; а так как штаты у нас были сильно раздуты, чаще — последнее.

Но удовлетворения от работы я не чувствовал. Каждый день смотреть в чьи-нибудь полные отчаяния глаза и произносить: «No más trabajo aquí…»[5] — это все равно что звонить по покойнику. Особенно, если тебе задают вопрос почему. С белыми проблем не было: этих остолопов, накачанных наркотой, хоть об дорогу бей — им ничего не будет. К тому же они знали, что вот-вот уволят, и даже удивлялись, почему до сих пор этого не сделали. Но мексиканцы, эквадорцы, сальвадорцы и прочие латиносы, которые смотрят на тебя влажными глазами, понимая, что на следующей неделе не будет чека, и через неделю не будет, и задают этот ужасный вопрос «Por que? За что, шеф? Вы что, меня увольняете?», как будто не расслышали, — вот это меня сильно мучило, страшно терзало остатки моей совести. С каждым днем я залеживался в постели все дольше и дольше, парализованный чувством вины и отвращением к самому себе. Я приходил на работу все позже и позже — а вдруг на сей раз наконец-то уволят меня, и тогда мне больше не придется никого увольнять, и весь этот ужас кончится.

Не кончался. Становилось хуже и хуже. Обрадовавшись, что я настолько сократил их расходы, босс и его приспешники поставили передо мной еще более жесткие цели. Когда наконец мне пришлось перейти на самых верных и достойных, на тех самых ребят, которых я же и привел сюда и научил работать; когда пришлось посадить их на полставки из-за «недостатка денег»; когда я прочитал в их глазах слово «предатель», тут уж мое терпение лопнуло. Однажды я просто подошел к главному менеджеру, сказал «я ухожу» и ушел.

Я проспал три недели. Проснувшись, твердо решил больше никогда не работать шефом.

Готовить я буду. Надо же как-то зарабатывать на жизнь. Но руководить людьми, быть начальником — это нет. Никогда. Никогда в жизни больше не дотронусь до этой поганой папки с зажимом, не предам старого товарища, не уволю ни одной живой души.

Ушел я вовремя. Ресторан «У Джино» в конце концов рухнул и потянул за собой всю империю Серебряного Призрака. Даже исходное семейное предприятие не удалось спасти. Последнее, что я слышал о Призраке, — что он отбывает срок за уклонение от уплаты налогов.

Я оказался в пустыне.

Такова ирония судьбы и моей карьеры — как только я слез с героина, все стало по-настоящему плохо. Сидя на игле, я был шефом, прилично зарабатывал, нравился начальству и подчиненным. Когда я перешел на стабилизирующий метадон, меня сразу перестали принимать в хорошем обществе: безработный, ненадежный, кокаинист, наверняка воришка и проныра — пусть прозябает на кулинарных задворках. В основном, я работал просто поваром, часто переезжал с места на место, иногда устраивался на работу под чужими именами.

Я работал в обветшалой гостинице на Мэдисон-авеню, где было так спокойно, что официанту приходилось подниматься наверх и будить меня, когда заходил клиент. Я был там единственным поваром, а компанию мне составляли директор и хромая посудомойка. Я стоял за буфетной стойкой в «Амстердаме», шлепал блины и жарил яичницу для политиков демократического толка и их телохранителей. Я работал в причудливом гибриде картинной галереи и бистро на Коламбус авеню, — только я и бармен-торговец наркотиками, типичный деструктивный симбиоз. Я побывал су-шефом в отличном двухзвездном заведении на Тридцать девятой. Смутно помню, что готовил там обед из четырех блюд для Поля Бокюза. Он поблагодарил меня — надо думать, по-французски. Мозг тогда был затуманен кокаином, и я имел неосторожность пообещать гардманже, что если он не поторопится с заказом, я ему глаз выбью и кое-что вместо него вставлю. Это очень не понравилось нервному менеджеру. На Второй авеню я варил голубых крабов и жарил крабовые лепешки. Потом готовил поздние завтраки в Сохо. В баре на Восьмой улице я потчевал пьяниц настоящими отбросами.

Время от времени я снова находил место шефа, какого масштаба — зависело от обстоятельств. Когда очень нуждался — в «Билли», в закусочной на Бликер-стрит, где жареными цыплятами торговали и на вынос. Этой закусочной предстояло сделаться флагманом еще одной империи — чуть ли не всемирной сети цыплячьих забегаловок.

Тогда, в самый провальный период своей карьеры, я не задумывался о том, процветает заведение или нет. Мне нужны были деньги.

Моим боссом был пожилой еврей, только что из тюрьмы. Он назвал заведение в честь своего младшего сына Билли, беспомощного неумехи. Прежде папаша трудился в бухгалтерии казино в Лас-Вегасе, но когда вскрылось, что он прикарманивает миллионы для «мальчиков из Нью-Йорка и Цинциннати», закон предложил ему дружескую сделку. Он благородно отказался и в результате провел последние пять лет, хлебая тюремную баланду. Из тюрьмы он вышел совершенно сломленным, и бывшие дружки из Нью-Йорка, будучи людьми чести, в благодарность за оказанные услуги отстегнули ему этот ресторан, — пообещав, что за ними и дальше не заржавеет.

К несчастью, в тюрьме старик выжил из ума. Нет, стоял он прямо и со стула не падал, но был совершенно невменяемый.

Нет, там не было речи о классической ликвидации, когда мафия камня на камне не оставляет от заведения, подставной директор влезает в долги, а потом ресторан распродается по бросовым ценам. Думаю, умные ребята из Нью-Йорка действительно хотели, чтобы этот растяпа преуспел и заработал денег. Они честно пытались помогать и мужественно терпели всякую чушь, которую нес явно неадекватный компаньон.

Сейчас-то я понимаю, что это был полезный для меня опыт, — особенно для будущей писательской деятельности. Разумеется, я и раньше видал бандитов, но никогда не работал в ресторане, полностью контролируемом бандитами. Мне представлялась уникальная возможность личного общения с мудрыми людьми, чьи имена я знал из газет. Перед ними все стояли по стойке смирно. Мой придурковатый босс, бывало, орал по телефону поставщикам:

— Да вы знаете, кто я такой? Вы знаете, кто за мной стоит?!

В ресторане «Билли» все было не как у людей.

Например, все мои повара наполовину «сидели». Нет, я привык иметь дело с крутыми парнями, и у большинства из них были сложные отношения с законом, но тут любой из моих поваров был практически заключенный. Кстати, отчасти это было даже удобно. По крайней мере, я был уверен, что они будут являться на работу каждый день, иначе — отправятся обратно в тюрьму.

И очень легко было получить кредит. Я по опыту знал, как трудно договориться с компаниями даже о кредите на неделю. Это длительный процесс: подача заявок, долгое ожидание. А сначала, пока тебя никто не знает, непременно требуют немедленной оплаты. У «Билли» не успеешь положить телефонную трубку — тебе уже везут заказ, а платить можешь хоть через шестьдесят дней. Компании, которые раньше не соглашались и на две недели отсрочки, теперь с удовольствием ждали сколько угодно.

Мой босс проводил кучу времени на телефоне за важными разговорами о чистокровных лошадях, о том, как они бегают по земле и как по траве. Сам Билли, восемнадцатилетний оболтус, с удовольствием катал девушек в своем спортивном авто. Так что мне приходилось общаться с некими доброжелательными джентльменами из организации «Итальянское братство». Они подсказывали мне, где покупать мясо и птицу, как общаться с людьми, которые будут поставлять нам столовое белье, хлеб, канцелярские товары и так далее. У меня была масса деловых встреч в автомобилях.

— Приехал хлебный, — докладывали мне, когда к входу подкатывал последней модели «бьюик». Пожилой дяденька в помятом картузе для гольфа, сидевший на водительском месте, манил меня пальцем, а сам выходил из машины. Дяденька еще постарше на пассажирском сиденье подвигался, давая понять, что хочет, чтобы я сел в машину. Мол, надо поговорить. И мы некоторое время сидели в машине и таинственно беседовали о поставках хлеба, после чего он выходил, открывал багажник и показывал продукт. Странный это был бизнес.

Главное — вовремя понять кое-какие тонкости. Например, было четко предопределено, какая компания занимается вывозом мусора. Я попробовал было справиться о расценках в других компаниях и получил цифры, значительно превышающие государственный долг. Но стоило обратиться в ту, которую рекомендовали хозяева, — и меня встретили с распростертыми объятиями: «Да, как же, „Билли“! — воскликнул голос в трубке. — Мы ждали, что вы позвоните!», и назвал очень разумную цену. Я позвонил поставщикам мяса — спросить, не согласятся ли они продавать мне несколько десятков тысяч бургеров в год, и получил в ответ решительное «Нет!». Они даже цен мне не назвали. Еще несколько лет я удивлялся, вспоминая об этом случае, пока не прочитал биографию Пола Кастеллано (книга называлась «Босс боссов») и не узнал, что ту мясную компанию, в которую я звонил, издавна контролирует другое семейство.

С поставщиком цыплят я тоже встречался в машине, и он тоже показывал мне образцы продукции в багажнике. Когда я представил куриного магната своему боссу, тот долго ворчал, что цена слишком высока, что в случае чего «я, черт возьми, слетаю в Виргинию, и куплю там», и вообще, «Вы знаете, кто за мной стоит?».

На куриного все это не произвело никакого впечатления. Он сплюнул на пол и, глядя боссу прямо в глаза, сказал: «Слушай, ты, задница! А ты знаешь, кто за мной стоит?! Можешь лететь в свою долбаную Виргинию и покупать там, сколько влезет, — а платить будешь мне! Даже куриный король Фрэнк Пердью мне платит, слышишь, ты, задница? И ты тоже будешь платить как миленький!»

После этого мой босс несколько смирил свой норов — на какое-то время.

Но вообще-то он становился все более и более чокнутым.

Ресторан был битком набит с первого дня работы. Заказы поступали по телефону, из-за стойки, от сидящих за столиками. Мы не были готовы к этому, не хватало рабочих рук, так что частенько за стойкой или с доставкой весьма энергично помогал «итальянский контингент», в том числе приезжие, почему-то с английскими именами (Это мистер Ди, Тони, а вот, познакомьтесь — мистер Браун… А это мистер Лэнг), — все как на подбор тучные, попыхивающие сигарами средних лет мужчины с телохранителями и наручными часами за десять тысяч долларов. Вот эти люди, про которых я потом читал в газетах, что они на периферии цари и боги, эти наемные убийцы, обитающие в башнях из стекла и бетона на Стейтен-Айленд и в Лонг-Бич, в огороженных глухими заборами поместьях в Джерси, — эти самые люди в Гринвич-Виллидж таскали сэндвичи с цыпленком на третий этаж; намазывали майонез на питу, а сверху клали кусочки авокадо, вытирали столы в обеденном зале. Должен сказать, они мне нравились.

Но когда однажды утром босс ни с того ни с сего велел мне уволить всех, у кого есть татуировки, я призадумался. Всех моих поваров украшали тюремные наколки: черепа, изображения Иисуса в терновом венце, опознавательные знаки той или иной банды, кости, свастики, душещипательные надписи: «родился несчастливым», «живой мертвец», «прирожденный скандалист», «люблю», «ненавижу», «мамочка», изображения мадонны, жен, подружек, Оззи Осборна. Я пытался урезонить босса, объяснить ему, что без этих людей нам не обойтись, что самый работящий, самый безотказный парень из всех — тот самый, который в настоящий момент грузит банки с консервированными маринованными цыплятами на нашем душном складе и у которого это, кстати сказать, двадцать вторая за месяц двойная смена, так вот этот парень — настоящая ходячая Сикстинская капелла. Где же это я возьму заключенного без татуировок? Насколько я понимаю, на проходивших по Уотергейтскому делу нам рассчитывать не приходится.

Маразм крепчал. На следующий день ему уже не нравились золотые цепи и вообще украшения. Наш грильярдье, как вы понимаете, в этом смысле был полностью упакован.

— Откуда этот баклажан достал золото? — взревел босс, брызгая слюной. — Я знаю откуда! Торгует наркотиками. Это же яд! Грабит пожилых леди! Мне такого в ресторане не надо! Пусть выметается!

Уволить этого парня, разумеется, было совершенно невозможно, поэтому я попросил совета у одного из молчаливых партнеров босса, который, по мере того как босс становился все более непредсказуемым, делался все менее молчаливым. Он и его люди начали посещать «совещания».

— Вы слышали, чего он хочет от меня? — спросил я.

Тот лишь кивнул и сочувственно закатил глаза, — по крайней мере, мне показалось, что сочувственно.

— Не предпринимайте ничего, — сказал он, а потом с какой-то угрожающей интонацией добавил по-итальянски: — Aspetta! Ждите!

Мне совсем не понравилось, как он это сказал. Он улыбался, глядя мне в глаза, а воображение рисовало моего босса, сползающего по щитку после одной из тех теплых встреч в машине, к которым мы все так привыкли. Так что когда несколько дней спустя безумие достигло кульминации и шеф при полном зале клиентов заверещал, что выгонит всех татуированных и с золотыми цепочками «вон, к чертовой матери», я предложил ему заплатить мне все, что он мне должен, — и я уйду. Он отказался. Тогда подошел молчаливый партнер, достал из кармана толстую пачку денег, отслюнил мое жалование, накинув еще сотню, одарил меня теплой улыбкой и попрощался со мной.

Не знаю, что сталось с рестораном «Билли». Разумеется, из него не получилось всемирной сети, как мечтал мой ненормальный босс. Даже второго заведения не получилось. Когда я в следующий раз оказался в тех краях, помещение занимала мастерская по изготовлению рам для картин. Что сталось со стариком и его мечтами о цыплячьей империи для сына? Можно только гадать.

Некоторое время я работал в мексиканском ресторане на Второй авеню, в одном из местечек, где для сынков богатых родителей всю ночь готовят «Маргариту», а поутру они блюют в ближайшей канаве. Вообще-то, настоящими хозяевами там были весьма агрессивные крысы, разжиревшие на плодах авокадо, которые каждый вечер оставляли дозревать, причем вовсе не в холодильнике. Крысы бегали у нас под ногами на кухне, при нашем приближении внезапно выскакивали из кучи очистков и, что хуже всего, делали заначки. Время от времени сырая плитка на потолке начинала крошиться, и на нас обрушивалась лавина косточек от авокадо, жеванных куриных костей и надкусанных картофелин.

Я достиг дна — и в личном, и в профессиональном плане. Меня выперли из мексиканской забегаловки. По какой именно причине — не знаю. Их нашлось бы немало: алкоголизм, наркотики, мелкие кражи, лень — не знаю, какой из этих отвратительных пороков явился решающим. Но я не возражал; крысы меня ужасно доставали, особенно когда я был под кайфом, то есть почти всегда.

Некоторое время работал в китайском ресторанчике. Сидел на корточках вместе с другими поварами, ежедневно делил с ними простые трапезы: рисовая каша, бульон из свинины, костлявая рыба; заключал пари на то, сколько помидоров-сливок будет в сегодняшней поставке.

Открывал устриц в баре, глядя, как пьяные посетители пожирают огромных креветок, не озаботившись их очистить. Они были такие осоловевшие, что даже не замечали разницы. Я общался с актерами, ростовщиками, гангстерами, угонщиками автомобилей, торговцами поддельными удостоверениями личности, телефонными мошенниками, порнозвездами. А еще у меня была приятельница-наркоманка, которая вечерами работала официанткой, а днем посещала курсы персонала для похоронного бюро. Однажды она явилась вечером с блаженной улыбкой на лице и сказала:

— Сегодня на курсах мы готовили к похоронам младенца… и он… слушай, он был как живой, когда я взяла его на руки! Казалось, он дышит!

Она была совершенно счастлива. А еще она обожала служащих коммунальной компании энергоснабжения «Консолидейтед Эдисон» — может быть, все дело было в их униформе. И если монтерам «Кон Эд» случалось починить электропроводку где-нибудь поблизости, весь следующий вечер она расточала похвалы этим прекрасным людям, благодаря которым все работает.

Еще я познакомился с одним дядькой за пятьдесят, ирландцем со стальными глазами. Он иногда «занимался прессой». Перед очередной крупной разборкой он вербовал завсегдатаев в баре, они отправлялись на какой-нибудь склад или в какую-нибудь типографию и всыпали там кому следовало. Один раз он пришел с совершенно изуродованной рукой — с выбитыми костяшками пальцев и порвавшей кожу костью.

— Слушай, парень, — сказал я, — тебе надо с этим в больницу!

Он только усмехнулся, заказал выпивку для всех, дюжину устриц и еще креветок. Ушел он только перед самым закрытием, весь вечер пил и танцевал, размахивая окровавленной рукой, как трофеем. Его дружок Джеймс, который ходил в той же куртке, что и пятнадцать лет назад во Вьетнаме, любил околачиваться у меня в баре и травить байки. Джеймс был знаменитостью в Уэст-Виллидж — никто ни разу не видел, чтобы он заплатил за свою выпивку. Он жил за счет чужой щедрости, а ежемесячная пенсия позволяла ему платить за отгороженный занавеской угол в подвале, который он называл своим домом. Джеймс ходил с таинственным плоским чемоданчиком из нержавеющей стали и намекал на то, что в нем «ядерные коды» — неограниченная власть над миром. Я подозревал, что там лежало несколько потрепанных экземпляров «Пентхауса» и, может быть, чистые носки, — но, понюхав Джеймса, насчет носков я засомневался. Он был способный, симпатичный, явно образованный парень из семьи военных. Его давно отказывались обслуживать в половине баров в Виллидж, но у нас с ним мирились, пока терпели посетители. Я восхищался его выносливостью и живучестью. Разумеется, Джеймс ничего никогда не рассчитывал — просто инстинктивно делал все необходимое, чтобы выжить.

В какой-то момент мне показалось, что я становлюсь таким же, как он, и это мне не понравилось. Ну ладно, я не выпиваю за чужой счет и не выслушиваю пьяный бред в обмен на бесплатную выпивку. Да, у меня пока есть работа и жилье, и девушка, которая, кажется, еще любит меня. Но в остальном в моей жизни нет ничего хорошего. Живу я от зарплаты до зарплаты. Жилье у меня — темная, пыльная дыра, где с потолка сыплется штукатурка. Да, я теперь не являюсь на работу под кайфом, но по-прежнему постоянно озабочен тем, чтобы достать пусть не героин, но жизненно необходимые мне вещества. Какой из меня повар! Мое кулинарное образование, мои детские прозрения, касавшиеся пищи, впечатления и опыт, полученные в отрочестве во Франции, обучение в привилегированной школе и несколько лет в колледже никак не пригождаются мне за стойкой бара в ресторанчике, где готовят морепродукты.

Что-то должно было измениться. Я понимал, что надо собраться. Слишком долго меня носило на Летучем Голландце, слишком долго я не думал о будущем, просто переходил от ощущения к ощущению. Я понимал, что стал позором для семьи, а у друзей вызывал лишь разочарование, я и сам себе был противен, ни выпивка, ни наркотики больше не могли заглушить этого чувства. Теперь мне не хотелось даже брать трубку, когда звонил телефон. Жалобы на автоответчике, что меня никогда не застать, вызывали во мне только раздражение. Если звонили с хорошими новостями, я завидовал; если с плохими, то я уж точно не мог помочь. Что я ни скажи окружающим, получилось бы некстати. Открывая раковины устриц и смешивая коктейли, я начал понимать, что сижу в глубокой темной дыре и что действительно пора оттуда выбираться.

Вот один эпизод из моих скитаний по пустыне.

Дела шли плохо. На дворе был август, а рождественская елка все еще лежала бурой грудой мертвых иголок в моей темной, практически не используемой гостиной. Мне стыдно было нести ее на помойку — не хотелось, чтобы соседи видели, как низко я пал. В конце концов мы с моей подругой предприняли поистине героическую попытку избавиться от этого позора — расчленили елку, как мертвое тело, сложили ее части в пластиковые пакеты, под покровом ночи спустились на несколько лестничных пролетов и оставили пакеты под дверью знакомого наркодилера. Пусть расхлебывает — решили мы.

Я утвердился в статусе безработного. В ответ на рассылаемые резюме — приглашали на собеседования с такими явными болванами, что даже меня, стреляного воробья, воротило от перспективы работать с ними. Например, один парень намеревался открыть ресторан под Марлу Мэйплз; Марла Мэйплз пела бы наверху, в коктейльном зале, привлекая толпы состоятельных гурманов. Когда я пришел на собеседование, консультант по фэн-шуй прокладывал вокруг строившегося ресторана специальную канавку, без которой было ну никак нельзя. Я сразу понял, что не подхожу им, и намеренно завалил интервью.

Один известный нью-йоркский ресторатор пригласил меня на собеседование по задуманному им грандиозному преобразованию гротескового и монструозного ширпотреба в прекрасное французское бистро. Я согласился на эту работу не глядя, положившись на его репутацию, а также прельстившись щедрой оплатой и перспективой готовить изысканную французскую еду, в которой он и сам, по правде говоря, очень плохо разбирался. Но продержался я там всего один вечер. Вопящие дети толклись около диспетчера, выстраивались в очередь за коробками с ланчем, мишками-гумми, майками и кожаными куртками по оптовым ценам. Официанты с микрофонами подначивали клиентов: «Ну-ка назовите эту телевизионную программу!», а из динамиков величиной с «фольксваген» несся саундтрек из «Зеленых просторов». Еда была такая, какой можно ожидать, летя туристическим классом в Уганду: бургеры со сваренными в пакете овощами, кусочки бекона, грязноватые на вид ломтики мяса, сперва недожаренные, а после оставленные «дозревать» в жиру в паровой камере. Все это надрывало сердце, и к концу вечера я нацарапал записку владельцу, что-то вроде: «И десяти минут больше не выдержу в этой заднице! Мне все равно, что вы намерены превратить это безобразие в „Лютецию“ — оно слишком ужасно СЕЙЧАС».

Пара стариков за семьдесят пригласила меня в новый ресторан, специализирующийся на морепродуктах, в Верхнем Ист-Сайде, но когда я связался с одним знакомым рыбным оптовиком и рассказал ему об этом предложении, он просто взвыл:

— Да они же злостные неплательщики! Я знаю еще одно их заведение — зарплату там сроду вовремя не выдавали.

Я поблагодарил его за информацию и вежливо отказался от собеседования.

Целыми днями я лежал в постели, парализованный тоской, стыдом и раскаянием. Все пепельницы в доме были полны окурков, повсюду валялись неоплаченные счета и грязная одежда. Я лежал ночами без сна с беспокойно бьющимся сердцем, терзаемый приступами ужаса и такого отвращения к себе, что только мысль о прыжке с шестого этажа приносила мне некоторое успокоение и позволяла забыться нездоровым сном.

Наконец я напал на вакансию, которая внушала доверие. Это был стейкхаус на Парк авеню с большой клиентурой (в основном, бизнесмены), занимающий респектабельное 24-е место в путеводителе «Загат» и имеющий продуманное представительство в Хэмптоне. Там готовили высококачественные стейки, подавали настоящие, мужские порции морепродуктов, огромные мартини, односолодовый шотландский виски, и у них, конечно же, имелась комната для курения сигар. Направляясь в деловой район города, я был совершенно уверен, что а) здесь меня не постигнет разочарование; б) со стейками я справлюсь в два счета. За пятнадцать лет я узнал все, что можно знать о говядине, свинине, телятине, о жарке на гриле и запекании в духовке. Это была простая, честная еда, которую я всегда возьмусь приготовить и не перетружусь при этом. Спецпредложения можно будет слегка «подтянуть» — в мясных ресторанах с ними дела обычно обстоят неважно, и морепродукты не отличаются разнообразием. Я был уверен, что в этом заведении многое можно усовершенствовать.

Как обычно, я приехал на собеседование на полчаса раньше назначенного времени. Нервничал. Хотелось пить. Решил промочить горло пинтой пива. Вообще-то, я склонен чрезмерно анализировать вопросы, задаваемые на собеседовании, и отвечать как-нибудь похитрее, а такое вовсе не приветствуется, когда речь идет о должности шеф-повара. Так что я решил, что пиво немного притормозит меня, поможет расслабиться.

Я нырнул в приветливо манящий паб для рабочих — бармен-ирландец, сухие соленые крендельки в мисках на стойке, Ван Моррисон из музыкального автомата. Сделав несколько глотков, я почувствовал себя как дома — с кружкой выдыхающегося пива в руке, в толпе выпивающих среди бела дня. Я отхлебывал, курил и жадно поглядывал на блюдо с жареными куриными крылышками на стойке. Нельзя есть перед собеседованием, напомнил я себе; мне вовсе не хотелось, чтобы потенциальный босс, расспрашивая о моей блестящей карьере, вдруг увидел у меня между зубами волокна куриного мяса. Время шло, и мне уже хотелось послать это собеседование ко всем чертям, остаться здесь на целый день, бросить несколько монеток в музыкальный автомат, — чтобы сыграл «Езду по волшебному ковру» Степпенвульфа, и заказать еще несколько кружек пива «Басс Эль». Как было бы славно, мечтал я, получать деньги — тысячу двести долларов в неделю — просто за то, что оттягиваешься в ирландских барах, сидишь себе в полутемном помещении и пьешь пиво. Насколько это приятнее, чем принимать новую кухню и отираться там среди потных тел. Но деньги были очень нужны. Пора было возвращаться в игру.

Выйдя на улицу, в знойный августовский полдень, я почувствовал, что расслаблен как никогда.

Интерьер был обычный: темное дерево, гравюры на стенах — лошади, старый Нью-Йорк, футболисты с закрученными усами, дружеские посиделки в интимном кругу. Я попал в промежуток между ланчем и обедом, в обеденном зале никого не было, кроме седоватого мужчины с аккуратно подстриженной бородкой в повседневной одежде, свидетельствующей о том, что он и есть «хозяин», и молодого человека в деловом костюме. Они беседовали с еще одним приглашенным на собеседование, на столе лежала стопка резюме.

Метрдотель с кустистыми бровями провел меня в бар, где я сразу понял, что нас согнали сюда, как крупный рогатый скот. Бар был полон кандидатов в шеф-повара. Мужчины с серьезными лицами сидели, пили содовую и терпеливо ждали. Большинство были одеты так же плохо, как я. Сломленные, побитые жизнью люди с землистыми от многих лет, проведенных в кухонной духоте, лицами тупо смотрели в пространство. Все мы делали вид, что не обращаем друг на друга внимания и что нам вовсе не нужна работа. Мои товарищи по несчастью напоминали старпомов, получивших увольнительную на берег. Взяв себе за правило не курить на собеседованиях, я нервно крутил пальцами коктейльную соломинку и рвал на мелкие кусочки салфетки. Я назвал свое имя безразличному бармену, тот заверил, что босс скоро меня примет. Я ждал, ждал и ждал. Ждал по-настоящему долго и в конце концов разозлился, что меня, шефа (пусть и в изгнании), заставляют торчать в накопителе, как… как… как официанта какого-нибудь.

Рядом со мной сидел француз с темными кругами под глазами и серьезными ожогами на руках и читал футбольную колонку. Другие кандидаты тоже делали вид, что они клиенты, а вовсе не послушно ожидают здесь своей очереди на собеседование. Я черпал силы в их унижении.

Зашел одинокий клиент — выпить привычный дневной коктейль. На вопрос бармена «Как оно?» ответил слишком бодрым на мой вкус отчетом об отпуске в Арубе, поездке в Нью-Мехико на соревнования по гольфу и перечислением преимуществ «БМВ» перед «мерседесом». Потом у него зазвонил мобильный, и он ответил на звонок неприличной шуткой. Я подслушал ее невольно и вдруг с ужасом понял, что все остальные повара тоже внимательно слушают его болтовню. На их лицах появилось задумчивое выражение, быть может, они представляли себе, каково это — поехать в отпуск на своей собственной машине, заниматься бизнесом, а в свободное время играть в гольф. Я чувствовал, как впадаю в депрессию.

Наконец назвали мое имя. Я одернул куртку, в которой ходил уже десять лет, провел ладонью по смазанным специальным муссом волосам и уверенно пошел к столу. Несколько крепких рукопожатий — и я сел. Сидевшие передо мной холодноватые, ухоженные люди выглядели в точности так, как и должны выглядеть бывшие наркоманы с кулинарными степенями.

Сначала все шло хорошо. Хозяин ресторана, любезный шотландец с сильным акцентом, передал мое резюме своему помощнику-американцу, и тот сразу же заулыбался, наткнувшись на упомянутые там некоторые места моей работы.

— Ага… «Сапперклаб». Ну и как там они? А вы работали на Марвина или на Элиота? — казалось, он весь превратился в улыбку. — Сумасшедшее было время, — мечтательно произнес он. Этот парень давал мне понять, что он тоже в семидесятых и восьмидесятых работал черт знает где и нюхал кокаин.

Далее американец принялся расспрашивать меня о разных периодах моей трудовой биографии, на мое счастье опуская самые позорные ее страницы, — месяцы без работы, давно мертвые рестораны, которые я только помог похоронить.

— Работали с Джимми С.? — спросил он, хихикнув. — Он все еще разъезжает по кухне на роликах?

Я кивнул и засмеялся, испытав большое облегчение от того, что собеседование превращается в совместные воспоминания. Парень явно тоже пострадал от Джимми в свое время. Это нас объединяло.

— Не видел его уже много лет, — ответил я, как можно скорее отмежевываясь от своего бывшего наставника, — ха-ха-ха…

Итак, я продолжал тепло улыбаться хозяину и его администратору-американцу, потом с продуманно серьезным и рассчитано приятным выражением лица выслушал небольшую лекцию о взглядах руководства на ресторанный бизнес и долгосрочных планах. Каждый из двоих задал мне по несколько вопросов, на которые я с легкостью ответил. Я был готов ко всему. О чем бы меня ни спросили, я тут же нашелся бы что ответить.

— Сколько часов вы хотели бы работать?

Уж на этот вопрос я точно знал ответ:

— Сколько нужно будет. В случае чего поставлю раскладушку на кухне на первые несколько месяцев… А потом? Я обычно работаю десять через десять… по меньшей мере. По шесть, по семь дней в неделю… сколько потребуется.

— Какие свои отрицательные и положительные качества вы сами назвали бы?

Это мы тоже проходили. Я выдал им сухо горделивую, но не без скромности, характеристику на самого себя, подчеркнув свои лучшие качества.

— Почему вы оставляете свое теперешнее место работы?

Тревога! Я прекрасно знал, что мой бывший босс ничего хорошего обо мне не сказал бы. Поэтому быстренько оттарабанил нечто на тему «честная, здоровая американская еда».

— Какие позитивные новшества вы могли бы нам предложить?

Все шло прекрасно. На каждый мой ответ кивали и улыбались. Слова легко, почти рефлекторно слетали у меня с языка. Скоро они оба весело смеялись. Я пересыпал рассказ о своих планах усовершенствования производства любезными сердцу всякого босса словечками и фразочками вроде «единицы товара», «цен на поставки», «трудоемкий» и «скупой платит дважды». Они должны были постепенно убедиться, что я серьезный, опытный повар, разумный человек с хорошим характером, крепкий профессионал без понтов и закидонов — словом, как раз тот парень, с которым пятидесятипятилетнему шотландцу-боссу будет удобно общаться.

Я закончил фразу и улыбнулся, довольный собой и впечатлением, которое произвел. Когда босс спросил, сколько я хотел бы зарабатывать, я воспользовался случаем и ответил, что восемьдесят пять тысяч долларов — плюс прибавка на мою здоровую семью, в конце концов, я женат, и весьма удачно, — и он не поморщился, а просто записал цифру в уголке моего резюме хорошо заточенным карандашом и сказал:

— Это вполне реально.

Мы продолжали разговор, и я старательно избегал лишь одной темы — что именно я имею все права на эту работу! Я бы даже собаку научил штамповать по несколько сотен стейков в день, запекать окорок в фольге и варить похлебку из моллюсков для клиентов, которые за едой курят сигары. Все это для меня — раз плюнуть! Разумеется, я этого не сказал. Это все испортило бы.

Мои слова убеждали их, это чувствовалось. Я взял на себя смелость заявить, что мой подход к высокой кулинарии основывается на уважении к высококачественным ингредиентам, что слишком много украшений и ухищрений на тарелке только отвлекает от еды. Хозяевам ресторанов обычно нравится такой треп. К тому же такими пассажами я отвлекал себя от навязчивой мысли «Я слишком хорош для этой бифштексной». О да, вкручивал я им, все эти узоры из пшикалки, которыми украшает тарелки Джексон Поллок, все эти розочки из моркови и репы, весь этот поджаренный, завитой лук, — отвлекает от естественной красоты ингредиентов, к тому же отнимает уйму времени, да и денег, и всего лишь тешит самолюбие шеф-повара.

— Хорошая, на совесть приготовленная еда, — не унимался я, — не нуждается в таких глупостях. Если исходные продукты — самого лучшего качества и приготовлены со знанием дела, ничего другого не нужно.

В моем тоне содержался намек, что есть нечто недостаточно мужественное, даже, возможно, гомосексуальное, в том, чтобы украшать кусок мяса, как именинный торт.

Все складывалось как нельзя лучше, пока вдруг разговор не принял неожиданный и странный оборот. Владелец ресторана пододвинулся ко мне поближе и тихим, неожиданно скорбным голосом задал Очень Важный Вопрос. Взгляд его голубых глаз, казалось, проник в глубь моего мозга, но из-за сильного акцента и проезжавшего мимо окна грузовика я не расслышал. Я вынужден был попросить его повторить вопрос, и это как-то сразу выбило меня из колеи. На этот раз я слушал очень внимательно и чувствовал себя при этом не в своей тарелке — мне вовсе не хотелось, чтобы он подумал, будто я туг на ухо или, что было бы еще хуже, не понимаю его произношения.

— Простите? — переспросил я. — Как вы сказали?

— Я сказал, — с легким раздражением ответил босс, — что вы знаете о няс?

Да, это был вопрос! До сих пор он держался сугубо по-деловому. Какой ответ он хотел услышать? Как, по его мнению, его будущий шеф-повар должен был ответить на вопрос «Что вы знаете о нас?»

Хотел ли он, чтобы я лизал ему зад? Чтобы я выдал что-нибудь вроде «О, да! Разумеется, я столько слышал о вас! Да и как тут не услышать! Да любой американский школьник знает о вашем героическом путешествии из Шотландии третьим классом, о том, как упрямо и самоотверженно вы карабкались наверх по служебной лестнице, от уборщика до магната, как вы создали этот чудный, чудный ресторан, где готовят поистине легендарные блюда. Боже мой… боже мой… Да у меня на груди татуировка — ваш портрет! Вы… вы для меня вечный источник вдохновения, вот что я вам скажу! Пример для подражания, черт побери, с самого детства!». Этого что ли он ждал?

Я решил, что нет. Не могло такого быть. Надо было быстро соображать. Чего хочет от меня этот тип? Может быть, он просто хочет, чтобы я признал серьезность его намерений? Например, так: «Еще бы! Я слышал, что вы серьезный человек, а не трепло, что вы заставляете своих людей много работать, требуете от них полной отдачи… Что в молодости, в самом начале вашей карьеры, вас обошли эти поганые повара-артисты, но что больше вы им шанса не дадите… что вы шли к своей цели по трупам соперников…» Что-нибудь такое?

Или, с изощренной хитростью подумал я, он хочет убедиться, что перед ним настоящий мужик и не трус: «А-а, да, как же! Все говорят, что вы оба настоящие Макиавелли, хладнокровные мерзавцы, что у вас миллион врагов, а яйца — величиной с дыню кассаба. И еще я слышал, что вы справедливые».

Может быть, так?

Дело-то было в том, что я никогда раньше не слышал об этих людях. Ни слова. Да, они шли двадцать четвертыми в путеводителе «Загат» — ну и что из этого? Это все, что я о них знал. Врать… льстить… когда все шло так хорошо, — нет, это было бы непростительной ошибкой.

И я решил выстрелить в него правдой.

С гордостью, которая, как я понял позже, должна была показаться идиотской, я ответил на вопрос «Что вы знаете о нас?» совершенно честно. Глядя ему прямо в глаза, я улыбнулся и с наигранной решимостью и прямотой, как можно веселее (сердце бешено колотилось у меня в груди) сказал:

— Практически ничего!

Это был явно не тот ответ, который он хотел услышать. Хозяин ресторана и менеджер разочарованно и натянуто улыбнулись мне. Возможно, моя решимость и произвела на них впечатление, но решение они приняли мгновенно — мне не быть их новым шеф-поваром. Видно я попал впросак.

О, они смеялись! Как будто я их очень позабавил. Даже слишком позабавил. Они подравняли стопки резюме, показывая, что собеседование окончено. За несколько секунд меня проводили до дверей, одарив прощальным поцелуем: «Мы должны побеседовать с другими кандидатами прежде, чем примем решение».

Пройдя половину квартала, весь в поту от августовской жары и каверзных вопросов этих подлецов, я вдруг понял, в чем заключалась моя ошибка. Я громко застонал, я чуть не разрыдался — так это было глупо. Я понял наконец, о чем на самом деле спрашивал меня этот гордый шотландец, этот владелец ресторана, 90% дохода которого приносили мясные блюда. Он не хотел знать, что я знаю «о нас», он задал мне гораздо более разумный и логичный вопрос.

Он спросил меня: «ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ О МЯСЕ?»

А я, как полоумный самоубийца-камикадзе, сначала попросил его повторить, потом хорошенько подумал и наконец горделиво ответил: «Практически ничего!»

Поистине это был мой звездный час.

Из всех переделок, в которые я когда-либо попадал, из всех странных оборотов, неожиданных перекосов и «поучительных опытов» в моей долгой и частенько не очень достойной карьере короткая тосканская интермедия с участием нью-йоркского князя ресторанной тьмы Пино Луонго занимает особое место. Она была, возможно, самой изнурительной и в то же время очень много дала мне. Владелец «Коко Паццо», «Ле Мадри», «Саппоро ди Мааре», «Иль Тосканаччо» и других заведений, Пино был и остается одной из самых противоречивых фигур в ресторанном бизнесе. Этому человеку завидуют, его обожают, боятся, презирают, стремятся превзойти.

Я несколько забегу вперед в своем повествовании, чтобы дать вам общее представление о том, как Пино понимал ресторанный бизнес. Я был только что принят на должность шефа в «Тоскорп», компанию-ширму Пино Луонго. В очень респектабельной новой поварской куртке от Брагара с вышитыми, как полагается, голубыми нитками именем и фамилией, я стоял у входа в коктейльный зал «Коко Паццо», на первом этаже шикарного отеля «Парамаунт» на Сорок шестой улице. Вошел знакомый еще по Вассару журналист с целой толпой скуластых моделей и стильно одетых чувственных молодых людей. Не ожидая увидеть меня здесь, он воскликнул:

— Тони! А я и не знал, что ты теперь работаешь у Пино!

Потом, понизив голос, полушутя заметил:

— Значит, через несколько месяцев у тебя либо будет свой собственный ресторан, либо… окажешься под забором.

Как удалось мне, повару с весьма скромными познаниями в итальянской кухне, к тому же относившемуся к итальянской еде с надменной усмешкой, даже написавшему книжку о молодом американском поваре, который мечтал об одном — послать подальше томатный соус, чеснок и пармезан, надоевшие ему в детстве, и готовить французские блюда, и готов был скорее предать свою семью, чем жарить кальмары, — как мне доверили в качестве шефа открывать новый, специализирующийся на тосканской кухне ресторан Пино Луонго?

Честно говоря, я и сам не знаю.

Я наслаждался безработицей и бездельем после того, как дышавший на ладан «Уан файф» наконец испустил дух, — валялся в постели в своей грязной квартирке, смотрел дневные телепередачи, прерывая свое приятное забытье разве что для того, чтобы отправить по факсу парочку резюме, — когда позвонил мой старый дружок Роб Руис, тоже из протеже Бигфута.

— Тони! Привет, это Элвис!

Бигфут всегда называл его Элвис.

— Ты что сейчас делаешь? А в «Ле Мадри»… Им нужен су-шеф! Приезжай прямо сейчас!

— Это же итальянский ресторан, — сказал я.

— Да неважно! Просто собирайся и приезжай. Поговори с шефом! Он хочет с тобой познакомиться. Поверь — тебе понравится!

Роба я люблю. Он стойкий, закаленный проверенный сукин сын — старой школы. Этот парень всегда знает, где что в Нью-Йорке готовят, кто может в любой момент позвонить любому поставщику и сделать так, чтобы его ресторан завалили бесплатными продуктами, или продуктами подешевле, или самыми лучшими, притом быстро. Он может черт знает сколько выпить, он забавный и обычно сразу определяет, что хорошо, что плохо. У нас с ним куча общих воспоминаний, и все — хорошие. Так что я ответил: «Почему бы и нет?» В конце концов, не так уж я был занят, если не считать «Досье детектива Рокфора» в пять и «Симпсонов» в семь. Я не без труда нашел какую-то чистую одежду, привел себя в порядок и поспешил в Челси.

«Ле Мадри» был и остается, по моему мнению, самым лучшим из многочисленных ресторанов Пино. Здесь все основано на любви Пино к «маминой готовке» — имеется в виду еда его тосканского детства, то, что готовят дома матери семейств и бабушки, — а также на холодном профессионализме, которым этот итальянец всегда славился. Шеф-повар, Джанни Скаппи, был симпатичный светлокожий итальянец в наглухо застегнутой куртке и с изящной заколкой из слоновой кости на скромном шейном платке. Он принял меня в своем кабинете на первом этаже. Надо полагать, Роб, как управляющий и закупщик, провел большую работу, чтобы заранее расположить Джанни ко мне. Требования Джанни были вполне разумными: шесть смен в неделю, ввести несколько спецпредложений в меню ланча, готовить супы, заниматься иногда черновой работой, присматривать за эквадорцами, помогать на линии, если потребуется, подгонять поваров и один вечер в неделю исполнять обязанности соусье. Деньги обещали хорошие, а сам Джанни произвел на меня приятное впечатление. И напоследок, как бы между прочим, он задал убойный вопрос: не хочу ли я заведовать производством в «Коко Паццо Театро», который должен открыться через несколько недель.

— Сам я слишком занят, чтобы этим заниматься, — сказал он.

Вот так началась моя головокружительная тосканская карьера.

Еще несколько часов назад — полузабытье на незастеленной постели и тяжкие раздумья, где бы раздобыть очередную дозу и не заказать ли пиццу. И вот я су-шеф одного из лучших итальянских ресторанов в Нью-Йорке, и к тому же мне обещают должность начальника производства в новом ресторане знаменитого Пино Луонго, который вот-вот откроется в суперстильном отеле Шрагера, оформленном Филиппом Старком. Что и говорить: блестящая карьера!

И я действительно был ослеплен. Напомню, что я вовсе не являлся горячим поклонником итальянской кухни. Но придя в первый день в «Ле Мадри» и увидев, что здесь работают без всяких «домашних заготовок», что томатный соус, куриный бульон, паста, хлеб — в общем, все — готовится тут же, с нуля (томатный соус — из свежих, с семечками, очищенных от кожицы помидоров), я был потрясен. Привозили мясо, рыбу и другие продукты — и повара набрасывались на них, как мародеры, чуть ли не выхватывая прямо из грузовика друг у друга то, что каждому было нужно, — чтобы не опоздать приготовить это к ланчу. Качество еды было великолепное. Когда посыпались заказы, мне пришлось бегать к мяснику, который отрезал наиболее подходящий для каждого случая кусок мяса. Маленький эквадорец (у него вместо двух пальцев были обрубки) раскатывал гарганелли, нарезал спагетти алла китара, расстилал на доске тонкий лист теста для равиоли и кидал в воду свежеприготовленные ньокки, которые, вынув, сразу несли наверх и подавали к столу. На линии устрашающая банда эквадорцев пекла дрожжевой хлеб под названием фокачча и пиццу с белыми трюфелями, натирала только что разделанных си-бассов солью, фаршировала их травами и поджаривала до хрустящей корочки, нарезала прозрачными ломтиками пармскую ветчину и бекон и орудовала с удивительно разнообразными приспособлениями для пасты, погружая сначала ее в специальные варочные устройства и доводя блюдо до готовности на своем рабочем месте, добавляя такое количество ингредиентов, что я удивлялся, как они не запутаются.

Никогда раньше толком не умел готовить пасту. Здесь сухую пасту небольшими порциями бланшировали не доводя до готовности, откидывали и, не промывая, помещали в нагретую кастрюлю, слегка сбрызнув маслом, а через несколько минут заправляли соусом. Каждую новую порцию спагетти готовили непосредственно под заказ.

Здесь готовили настоящие пенне. То есть эти самые цилиндрики после заправки соусом высились на блюде горкой, а не расползались и не тонули в соусе.

— Вы же хотите попробовать пасту, — объяснял Джанни, — а не только соус.

Должен сказать, это было для меня открытием. Процесс приготовления пасты с томатным соусом, который раньше я считал самым незатейливым занятием на свете, теперь поражал своей красотой и вызывал во мне волнение профессионала.

Здесь готовили очень простую еду. Нет, не ту, которую легко приготовить, не скучную и примитивную. Я имею в виду, что здесь впервые увидел, как три-четыре ингредиента, если они наивысшего качества и смешаны в идеальных пропорциях, дают в результате великолепный, восхитительный продукт. Такие сугубо домашние блюда, как хлебный суп, салат из белой фасоли, жаренные на гриле кальмары, молодой осьминог, артишоки в оливковом масле и с чесноком, обыкновенное соте из телячьей печенки с луком, воспринимались тут совершенно по-новому. Простота и целесообразность здешнего подхода к приготовлению пищи выгодно отличалась от всех этих соусов в бутылках-брызгалках и экзотических ингредиентов моего недавнего прошлого.

Я не слишком боялся — может быть, потому, что Роб был всегда рядом. Иногда, когда я делал что-то неправильно, он многозначительно стонал, кашлял и издавал еще какие-то чавкающие звуки по громкой связи. Джанни, как опытный штурман, вел меня по каналам и рекам империи Пино. Он был настоящим центурионом, под его началом я чувствовал себя уверенно.

Через несколько дней у меня была назначена встреча с Пино, который должен был посмотреть, что же это за кандидат такой — с французской фамилией. Я благоразумно решил «сделать домашнее задание»: прочитал две прекрасные книги, написанные Пино, «Тосканец на кухне», где много рассказывалось о ресторане «Ле Мадри», и «Разговоры о рыбе» — оду крошечным, маслянистым рыбешкам и забытым теперь блюдам из морепродуктов, которые он помнил с детства. Я прочитал их с неподдельным интересом, особенно «Разговоры о рыбе», где взгляд на «бросовую рыбу» во многом совпадал с мнением моего наставника Говарда Митчема. Пино, каким бы он ни был, просто обожал еду. И это было заметно по его книгам не меньше, чем по его ресторанам. В одной из глав Пино пишет, что с ним едва не случается сердечный приступ всякий раз, когда он просит своих знакомых, завсегдатаев «Коко Паццо», выбрать себе несколько свежих анчоусов или сардин — и получает отказ. Когда я прочитал об этом, Пино стал мне еще симпатичнее.

Уж я знал, что я сделаю, если мне дадут возможность поработать на старика.

Мы встретились в «Ле Мадри» и прошлись вначале по моему резюме, слава богу, не слишком подробно и внимательно. Мне кажется, Пино из тех людей, которые очень доверяют первому впечатлению о кандидате. Собеседование шло хорошо. Меня пригласили в «Мэд 61», другое заведение Пино, где в подвальном этаже здания универсального магазина «Барни» я должен был показать себя с наилучшей стороны — показать, что я умею готовить.

Другие кандидаты и некоторые уже принятые на работу, которым не терпелось удивить нового босса новыми пунктами меню, выступили с обычной программой «вы только посмотрите, как симпатично я умею готовить»: меч-рыба с татарским соусом и авокадо, фальшивые тосканские новинки «калифорнийского розлива», презентации с разными наворотами и украшениями из пластиковой бутылочки и дорогостоящими ингредиентами. Я же выбрал самую дешевую, самую маслянистую и самую непопулярную рыбку, какую только знал, ту, которую всегда любил и которую, надеялся, любил Пино: скромную пеламиду. Я поджарил ее на гриле, добавил салата из картофеля и чоризо, сверху украсил все фенхелем, красным луком, мятой и базиликом. Затем — тушеная баранья лопатка с сицилийскими оливками, розмарином и чесноком и картофельное пюре с базиликом. И наконец, чтобы добить их, — большущие равиоли, начиненные тресковым пюре, мясом крабов и омара… Увидев пеламиду, Пино улыбнулся, видимо решив: что-что, а нахальства у парня хоть отбавляй.

Я получил это место.

Переговоры о заработной плате были короткими. Пино спросил, сколько я хочу. Я назвал гораздо больше, чем заслуживал. Он сбавил пять тысяч. Все равно сумма получалась внушительная — я никогда раньше столько не получал. Выйдя из офиса Пино на Пятьдесят девятой улице, я прошелся по свежему воздуху до «Оук роум» и заказал мартини. Когда я успокоился настолько, что смог набрать телефонный номер и позвонить жене, голос у меня дрожал. Должно быть, я разговаривал, как юная девушка, которая, задыхаясь, кричит в трубку:

— Пап! Ты представляешь — он сделал мне предложение!

О моем назначении было напечатано в «Нью-Йорк таймс» — журналист попросил меня представить свою краткую биографию. И начались мои недолгие, но незабываемые приключения на планете Пино.

На последовавшем вскоре совещании — их потом было немало, поскольку выработка нового меню — процесс долгий и мучительный — меня проинформировали, что хоть я здесь и главный начальник, мой шеф-повар (похожий на хорька итальянец) будет восполнять явные пробелы в моих знаниях о тосканской кухне. С его помощью мне предстоит приобрести необходимый опыт и научиться мешать ризотто как положено. Что ж, это было разумно. Я имел право подобрать себе команду — двух су-шефов и поваров, но лучше бы мне сделать это поскорее, потому что «Коко Паццо Театро» откроется через десять дней. К этому времени мы должны иметь меню, оборудование и команду из двадцати пяти-тридцати поваров. И когда все будет тщательно устроено и выверено, мы откроем двери для толп клиентов, среди которых, безусловно, будет немало знаменитостей.

Никогда еще я не подбирал себе кадры в таком бешеном темпе.

Первым делом я позвонил Стивену (мой постоянный заместитель, вы еще встретите здесь его имя) и взволнованно велел ему бросать все, потому что у меня дело на миллион. Я пообещал ему мощный карьерный рывок! Двигай сюда, да побыстрее, здесь нужны люди! Ты только посмотри на это, вещал я, водя его по недостроенному еще ресторану, показывая, где будет духовка, а где жаровня, где паровой котел, участок мясных блюд, склады, офисы, оборудование для макаронных изделий, мороженицы. И все это — совершенно новое и отличного качества. Нам выдали 60 тысяч долларов. Их предстояло потратить за последующие несколько дней: на кастрюли, блендеры, миксеры и всякие другие игрушки. Это не считая тяжелого оборудования, которое уже везли.

Стивен, как всегда, откликнулся, быстро взялся за дело и стал моим су-шефом. Альфредо, милого, талантливого американца колумбийского происхождения из «Сапперклаб» я сделал вторым заместителем. Гонка продолжалась. Джанни из «Ле Мадри», взглянув на моего шеф-повара, покачал головой и предупредил:

— Берегитесь этого парня. Он вас подколет, — и подкрепил свои слова соответствующим жестом — будто всаживал мне в бок нож.

— А что? В чем проблема? Он сицилиец? — пошутил я, зная, что Джанни предпочитает жителей Северной Италии.

— Хуже, — ответил Джанни. — Он неаполитанец.

Мне еще предстояло понять, что я окружен голубоглазыми северянами, людьми, для которых даже я, неитальянец, предпочтительнее, чем итальянец-южанин. Проницательные, таинственные, держащие нос по ветру, всегда знающие, в каком настроении нынче босс, — некоторые из этих людей вполне могли бы преуспевать, например, при дворе Медичи. Они были хорошие ребята! Они прекрасно разбирались в политике, вступали в альянсы внутри большого, исключительно итальянского бизнеса, и мне всегда казалось, что в таком окружении я тоже преуспею. Они умели сделать так, чтобы босс был доволен, и в то же время поставить глухую стенку потенциальным соперникам или очернителям. Это было выше моего понимания. Я даже не пробелы в моих знаниях об итальянской кухне имею в виду. Пока я понял одно: это джунгли, и какими бы они ни были красивыми и экзотичными, я в них чужой.

Джанни оказался прав во всем, и, вероятно, нужно было больше к нему прислушиваться. Но Пино — мне, конечно, очень жаль разочаровывать его врагов — всегда держался со мной безупречно корректно. Он был очарователен, откровенен, щедр и правдив. Никогда не случалось, чтобы он пообещал мне что-то сделать и не сделал. Он мне очень нравился, и если бы я встретил его сейчас, непременно сказал бы ему об этом. Мне нравилось, что он знает буквально все о вытяжке, электрических розетках, торговых точках, истории приготовления пасты, помнит имя каждого из служащих своих многочисленных ресторанов и может перечислить все ингредиенты любого блюда их меню. Он был неизменно бодр, активен, остроумен. Особенно ценишь это, когда столько лет проработал под началом болванов. Вот вам, пожалуйста: в прошлом мальчик-уборщик посуды, знавший всего несколько слов по-английски, — а теперь у него целая империя. И неслабая. Конечно, нельзя не признать, что атмосфера вокруг Пино была явно параноидальная. Заговоры, интриги, предательство, страх — все это просто витало в воздухе. Чувствовалось огромное напряжение. Всякий из кожи вон лез, чтобы угодить, и награды за это бывали огромны, а наказания за ошибки — внезапны и фатальны.

Моя первая задача заключалась не только в том, чтобы нанять способных поваров, но и в том, чтобы нанять их больше, чем наймет мой шеф-повар, набрать как можно больше верных людей, которые будут отчитываться лично передо мной и в случае опасности всегда предупредят, — и сделать это раньше, чем коллега навяжет мне своих людей, которые не скажут мне, даже если у меня волосы загорятся на голове или меня в коридоре будет ждать человек с ножом.

Мы со Стивеном прочесали кухни всех ресторанов, которые вспомнили. Мы ободрали как липку «Боутхаус», ликвидировав там целую линию, уговорив многих уйти, даже не предупредив администрацию. Мы изрядно пощипали и кухни других шефов, мы разнюхали, кто недоволен, кому недоплачивают, у кого есть амбиции. Мы проводили массовые обзвоны, собеседования втроем или вчетвером — каждый из нас успевал поговорить с кучей претендентов, отозвавшихся на нашу рекламу в газете. Правда, уровень подготовки сильно разочаровывал: нам удавалось выбрать разве что двоих-троих из сотни безграмотных бездельников и психов, нюхающих клей и никогда не готовивших профессионально. Шеф-повар между тем тоже включился в гонку рекрутского набора, и с гораздо большим успехом. Из «Пальо» и «Пизанской башни», прекрасных итальянских ресторанов, он набрал потрясающих эквадорцев, умеющих великолепно готовить пасту и соте, а также работать на гриле. С большинством из них ему уже доводилось работать. Мы перессорились со многими рестораторами, потому что уговорами, посулами и прямым подкупом вынуждали людей бросать все и идти работать к нам. Разумеется, мы прекрасно понимали, что многим из этих людей не повезет, что мы набираем сначала больше, чем нужно, что в первые несколько недель худшие отсеются. Это было совершенно безумное мероприятие, к тому же вряд ли полезное для кармического равновесия, но ведь речь шла о большом проекте!

Когда я не проводил конспиративных встреч с кандидатами на автостоянках или в задымленных ирландских барах, не помогал Джанни в «Ле Мадри», не принимал оборудование, то встречался в «Тоскорпе» с Пино и его шефом, милой и мудрой Мартой Пулини, изящной талантливой дамой графского рода. Мы сходились на кухне «Мэд 61» или в офисе «Тоскорпа» на Пятьдесят девятой улице и обговаривали меню, снимали пробы, обдумывали оформление и спорили о ценах. Сначала предполагалось, что меню в «Коко Паццо Театро» будет «забавным», «театральным». Все пункты вызывающе напишем по-английски — какого бы происхождения ни было блюдо. Прямо в обеденном зале устанавливали футуристических очертаний индукционные горелки — чтобы «доводить» блюда тут же, на месте. А подавать их к столу будут специально обученные официанты, одетые лучшими модельерами.

Раз в неделю, и до, и после открытия «Коко», проводились совещания шефов в «Тоскорпе». При моем появлении участники резко переходили с итальянского на английский. Когда до открытия оставалось еще несколько дней и мы на одном из таких совещаний обсуждали не помню что, возможно, какие ребрышки лучше — «Де Брага» или «Мастер Пюрвейер», или стоит ли нам всем договориться и покупать один сорт оливкового масла, чтобы продавали по более низкой цене (так и не договорились), — дверь вдруг приоткрылась, Пино просунул голову и многозначительно произнес:

— Энтони, можно вас на минутку?

Я почти услышал вздох облегчения, пронесшийся по комнате. У многих на лбу выступили крупные капли пота. Каждый понимал, как близко упал снаряд. Это ведь любого из них Сам вот так, без предупреждения, мог вызвать на ковер, для личного и, видимо, серьезного разговора. Озадаченный, я встал и вышел, чтобы встретиться с Пино без посторонних.

Мы прошли в его кабинет, он закрыл за собой дверь, сел на свой удобный диванчик и закинул ногу на ногу.

— Энтони, у вас есть… враги? — спросил он.

— А? — глупо переспросил я, не поняв, что он имеет в виду.

— Мне позвонили, — медленно произнес он. — Мне позвонил кто-то… Кто-то, кто вас не любит и кто видел объявление в «Таймс». Вы крадете су-шефов?

— Я? Я… нет! Я не знаю… — это единственное, что я смог ответить. Горло мне сдавил ужас.

— Они говорят… То есть этот человек говорит, что вы это делаете. И еще — что вы… наркоман. Кто, — опять спросил он, — кто ненавидит вас так сильно?

Я был просто раздавлен. Я тупо отрицал, что краду поваров, хотя, разумеется, я украл каждого повара и каждого посудомойщика, до которого смог добраться. Позже, много позже, я вспомнил, как на одном из массовых собеседований девушка, пришедшая наниматься в качестве хостесс,[6] сказала, что ее парень — су-шеф, притом в ресторане, который мне знаком. Шеф в этом ресторане был настоящий козел, а я мог, запросто мог сказать девушке: «Почему бы вашему парню мне не позвонить?» Возможно, Стивен потом беседовал с этим молодым человеком. А позже я обнаружил, что тот, как мы и советовали, послал к черту прежнюю работу, привлеченный возможностью внезапного карьерного роста. Но тогда в полутемном кабинете Пино я думал только об одном: шанс моей жизни ускользает, а я еще даже не успел начать работать.

Находясь в полном замешательстве, я все же сумел убедительно объяснить Пино, что с наркотиками и травкой проблем не будет, что об этом точно можно не беспокоиться. Он спустил все на тормозах, переведя разговор на то, кто же все-таки мог так меня ненавидеть, чтобы узнать его личный номер, позвонить и оклеветать меня, надеясь разрушить мою карьеру. Я понятия не имел, кто это мог быть.

Наконец Пино ласково улыбнулся. Вид у него был… очень довольный.

— Знаете, Энтони, — сказал он. — У меня много-много врагов. Иногда хорошо иметь врагов. Даже если не знаешь, кто они. Это говорит о твоей… значительности. Вы должны быть достаточно значительны, чтобы у вас был враг.

Провожая меня до двери, он похлопал меня по спине. Я был озадачен и очарован.

За первые недели после открытия «Коко Паццо Театро» я сбросил одиннадцать фунтов. И не то чтобы это были лишние фунты. Я костлявый, тощий, как гончая, жилистый тип, так что после нескольких недель беготни с одного этажа на другой — так носится по лесу добросовестный лесничий, пытаясь потушить пожар в подлеске, чтобы не занялись толстые деревья, — вид у меня был такой, будто последние десять лет только и делал, что нюхал чистый крэк. На моем попечении было двадцать пять поваров, плюс посудомойщики, грузчики, менеджеры, помощники менеджеров, официанты, курьеры, приглашенные специалисты, приходящие (готовить пасту) повара и другие штатные единицы, с которыми надо договариваться, увязывать расписание, обговаривать замены. Уже приходила репортер из «Нью-Йорк таймс»: мы были уверены в этом, потому что специально заранее выставили у дверей единственного человека, который знал ее в лицо. Знаменитости, друзья семьи босса, да и сам Пино могли зайти в любую минуту. Управление всей этой командой отнимало массу времени. Мой второй су-шеф Альфредо был уже на грани срыва.

— Они не уважают меня! — жаловался он на эквадорцев. — Скажи им! Скажи им, что я запросто могу их уволить, если только захочу!

Нет, не этого я ждал от своего заместителя. Они не станут уважать его больше, если я скажу им, что он может их уволить. И то, что Альфредо, единственный из нас, носит большой пышный поварской колпак (что смотрелось особенно смешно из-за его маленького роста), не помогало. И то, что он — гордый колумбиец. Эквадорцы ненавидели его и высмеивали при любой возможности. Так что когда он начал ныть, не переведу ли я его просто линейным поваром, пропади оно пропадом — это заместительство, я охотно пошел ему навстречу. Тогда он вдруг ударился в слезы, через мою голову обратился к главному менеджеру, умоляя вернуть ему должность. Его выходка привела меня в полное замешательство, и я неохотно восстановил его в должности, проглотив пилюлю, которая, я уже предчувствовал, убьет меня. Он был хороший друг и хороший повар, но впоследствии я больше никогда к нему не обращался. Этим мы с ним оба обязаны сильному прессингу на нас и чудовищному стрессу.

Ресторан сам по себе был красив. По соседству находился виски-бар Рэнди Гербера, и через боковую дверь его зала можно было попасть в фойе отеля «Парамаунт», стилизованное под открытый космос. Стены у нас были оформлены в духе настенных росписей Моранди — теплые тосканские тона на фоне светлого, необработанного дерева. Официантов одели, как ватиканских гварцейцев. Но самым замечательным было то, что мы действительно находились в недрах отеля «Парамаунт»: его похожие на катакомбы подземные переходы огибали нашу кухню в подвальном этаже. Если протиснуться мимо тележек с бельем, списанными матрасами и подносами с грязной посудой и пойти за дуновением холодного, промозглого воздуха, можно было увидеть ужасное: заброшенную «Алмазную подкову» — легендарный ночной клуб Билли Роуза, закрытый уже несколько поколений назад. Пространство было огромное, этакий подземный Луксор. Сводчатые потолки до сих пор украшали люстры в стиле Ренессанс и причудливая лепнина. Сцена в ожерелье огней, на которой когда-то отплясывали пышечки Билли Роуза, была все еще здесь, а место, прежде занятое баром в форме подковы, пустовало. Кое-где провалились половицы. В зале, похожем на пещеру, сохранились закутки и диванчики. Здесь Легс Даймонд, Деймон Раньон, Арнольд Ротштейн, а также гангстеры, певички, шлюхи, персонажи бродвейского полусвета эпохи Уинчелла встречались, болтали, совершали сделки, заключали пари, слушали великих певцов своего времени, устраивали роскошные попойки. Сами размеры помещения, и то, что вы попадали в него через грубый пролом в стене, заставляли вас чувствовать себя по меньшей мере на развалинах Трои.

А выше, в реальном мире, дела шли все хуже и хуже.

Как я вам и говорил, я был совершенно не готов к этой работе. Я оказался на глубине и при быстром течении. И направление течения то и дело менялось. Однажды, вернувшись на рабочее место после совещания в Ист-Сайде, я обнаружил, что меню… написано по-итальянски! И в компьютере — тоже все по-итальянски! В тот же вечер я попал в такое положение, что не позавидуешь: мне пришлось выкрикивать названия блюд по-итальянски, мысленно переводить их на английский, а потом на испанский — для наших эквадорских друзей. Чтобы справиться, мне пришлось выработать несколько мнемонических приемов, например: «Танцуй ламбаду в пальто» — чтобы запомнить, что ламбатини — это по-итальянски палтус, или «фиг тебе в печень» — чтобы не забыть, что фегато — это печенка.

Я работал по семнадцать часов в день, семь дней в неделю, окруженный людьми, преданными Пино, как верные псы. Они из кожи вон лезли и так боялись допустить ошибку, что с готовностью перерезали бы тебе горло, если бы ты по неосторожности уронил вилку. Главный менеджер, чересчур ухоженный высокий блондин из Северной Италии, елейный и двуличный руководитель, вечно призывал запуганных официантов «улыбаться» и «глядеть веселей», а сам хладнокровно планировал репрессии. Этот парень ежедневно приглашал меня в виски-бар (якобы для того, чтобы поговорить о работе), угощал выпивкой, произносил длинные речи о том, что мы — команда, что нам надо сплотиться против других… Ничуть не сомневаюсь, что другим он подавал меня как деревенщину и алкоголика. Подозреваю даже, что, соглашаясь составить ему компанию, оказывал ему неоценимую услугу, — легализуя его непреодолимое желание выпить.

Скоро я понял, что такая обстановка меня парализует. Я слишком устал, слишком запутался, я чувствовал себя настолько опустошенным, что не в силах был что-либо предпринимать. А всегда находились неотложные дела, и ни одно из них не было приятным. Потом производственная необходимость потребовала, чтобы я, помимо руководства бригадой поваров, работал еще и на линии (а у меня и без того уже был напряженный график). Бедному Стивену и мне приходилось увольнять людей, которых мы несколько недель назад переманили с хорошей, высокооплачиваемой работы. Бывало, я в одной комнате увольняю одного, а Стивен в соседней — ломает жизнь другому. Каждое увольнение, каждый инцидент, каждый несчастный случай должен был регистрироваться соответствующим образом для предоставления пресной даме, менеджеру отдела персонала. Она, разумеется, время от времени несла новомодный бред о самореализации, чувстве удовлетворения от своего труда, соблюдении прав наемных рабочих при простоях, — прекрасно зная, что ресторанный бизнес всегда держался на низкооплачиваемых, нещадно эксплуатируемых и голодных (десять минут на перекус — ножка цыпленка, макароны, салат — и так каждый божий день) эквадорцах, живущих в этой стране полулегально. Слушая эту лицемерную болтовню (можно было подумать, что мы работаем на Бена и Джерри, а не на Пино, политика киссинджеровского толка), мне всегда хотелось съездить ей по тупой физиономии перцемолкой — ей хоть было бы о чем стукнуть по начальству.

Итак, настал момент, когда Стивен и Альфредо, оба доведенные до крайности, вызвали меня на пару слов в ближайший бар «Грязнуля Даффи».

— Они тебя задавят, старик, — сказали мне друзья. — Надо что-то делать. Похоже, ты обломался.

К тому времени я был уже выжат, как губка.

— Да знаю, ребята, знаю… Но лучше работать я не умею. Вкалываю на всю катушку. Из кожи вон лезу — и знаю, что рано или поздно дадут ногой под зад. Что ж, будь что будет. Я ничего не могу сделать, кроме того, что уже делаю. Мне очень жаль.

Когда «Мэд 61» внезапно закрылся, вероятнее всего, по причине конфликта Пино с владельцами «Барни’с» Прессманами, я понял, что мое дело — труба. Больше для тренировки сообразительности, чем из интереса, я спросил у змеи-менеджера и у шеф-повара, что, по их мнению, произойдет теперь, когда пятьдесят надежных и заслуженных работников, оказавшись в свободном полете, начнут искать работу еще где-то в пределах компании. Разумеется, я заранее знал ответ; просто хотелось проверить, солгут ли они мне в глаза. Они не разочаровали меня.

Однажды мы отправились выпить, и все восемь собутыльников уже знали о том, о чем я еще только должен был вскоре узнать: что меня понизят в должности, и мне придется трудиться бок о бок с этой тошнотворной жабой, шефом-поваром. Я видел, как он то и дело хлопает эквадорцев по плечу, а те не могут понять, шутка это или не шутка, и мысленно я немедленно учредил премию в пять долларов — тому из них, кто хлопнет его по плечу в ответ.

На следующий вечер старший менеджер назначил мне свидание в баре за бокалом мартини. Я понял, что это конец. Он пустился в изысканные рассуждении о ротации, необходимости иногда перемещать сотрудников на другие должности. Его речь блистала притворными, неискренними похвалами моей работе, и так далее, и тому подобное… Я быстро прервал его. Дело в том, что я как раз порезал палец и, несмотря на пластырь и три слоя бинта, кровь никак не останавливалась: он разглагольствовал, а кровь капала мне на брюки и на пол.

— Хватит трепаться! Просто скажи мне: моя песенка спета или как?

— Нет, нет, разумеется, нет, — ответил он, ослепив меня жемчужной улыбкой. — Мы хотели бы, чтобы ты остался — шеф-поваром.

Я отклонил это предложение, собрал манатки, пошел домой и проспал трое суток подряд.

И все же я скучаю по еде «Театро Коко Паццо». Да, очень скучаю: клубника, вымоченная в вине, с сахаром и мятой; удивительное дынное парфе «Патти Джексон», потрясающая фокачча, пицца с робиолой и белыми трюфелями; лепешки «нотная бумага» — подавать с морской солью и оливковым маслом; домашнего приготовления паста со свежим томатным соусом.

И еще я по-доброму вспоминаю Пино, с которым мне случалось сидеть за одним столом, пробовать еду, — берешь, откусываешь, передаешь дальше. Мне недостает его рассказов о тяготах и радостях первых лет в Америке, мне нравится, что он верен еде своего итальянского детства, — кальмары, осьминоги, макрель, сардины, — а ведь все это страшно далеко от той жизни, которой он живет сейчас: строгие элегантные костюмы, сотовые телефоны, роскошные автомобили с шоферами, ассистенты, просители… Что бы там ни говорили люди, прошедшие через «соковыжималку» Пино (надо признать, что большая часть этих разговоров — чистая правда), я ему многим обязан. Это он научил меня готовить пасту, настоящую пасту, и еще — смешивать три-четыре ингредиента самым удачным и благородным из всех возможных способом. А еще — осторожности, а еще — умению показать все, на что я способен. У него я перенял множество рецептов, которые до сих пор использую.

И еще я благодарен ему за то, что, поработав в «Ле Мадри» и «Коко Паццо», даже так недолго, накопил уйму телефонных номеров — прекрасных эквадорских талантов.

На следующую свою работу я переманил от него лучших поваров. Они до сих пор мои близкие друзья и ценнейшие сотрудники.

Спасибо выучке Бигфута — я автоматически просыпаюсь без пяти шесть. Некоторое время лежу в постели в кромешной тьме, курю, а в голове у меня мелькают спецпредложения на сегодня и списки подсобников. Сегодня пятница, так что начнут поступать заказы на уикенд: двадцать пять контейнеров салата, восемнадцать контейнеров картошки по 70 кг каждый, четыре бараньих лопатки, два контейнера говяжьей вырезки, сотни и сотни фунтов мяса, костей, морепродуктов, бакалеи, сыров и молочных продуктов. Я примерно знаю, в каком порядке все это будут доставлять, и уже мысленно сортирую: чем заниматься в первую очередь, а что подождет.

Пока я чищу зубы, стою под душем, глотаю первые за день две таблетки аспирина, припоминаю, что там у меня осталось в холодильнике, что следует пустить в дело, использовать в спецпредложениях, продать по сниженным ценам. Я слышу рев кофемолки — значит, Нэнси уже встала, то есть у меня всего несколько минут на размышления о том, как распорядиться продуктами, после чего я на некоторое время должен вернуться в мирную жизнь.

Слушая вместе с женой местные новости и прогноз погоды, я отмечаю, какие планируются крупные спортивные события, как обстоит дело с пригородным транспортом и, что даже важнее, каков прогноз погоды на выходные. Морозец и никаких крупных матчей? Значит, вечером народ повалит, и я приползу домой чуть ли не за полночь. Вполглаза глядя в телевизор, вполуха слушая Нэнси, я выстраиваю в голове список спецпредложений: участок гриля сегодня будет слишком загружен и там не поместится много сковородок со всякими изысками, нужно что-то простое и быстрое, что имело бы успех у провинциалов на отдыхе. Люди, приходящие ужинать в пятницу и субботу вечером, отличаются от тех, кто ест в моем ресторане в будние дни, и это надо всегда иметь в виду. Седло зайца, фаршированное фуа-гра, — не лучшее спецпредложение для уикенда. Не подойдет и рыба, названия которой не знает большинство. Выходные — время понятных слов: креветки, лобстер, крабы, тунец, меч-рыба. К счастью, мне должны подвезти немного тунца хамачи — народ его любит.

Иду по Бродвею, сажусь в такси, а сам думаю о жаренном на гриле тунце по-ливорнски — с печеным картофелем и жаренной на гриле спаржей. Вот отличное рыбное спецпредложение. Мой уставший грильярдье просто подогреет картошку и заранее нарезанную спаржу на сковородке, тунца быстренько обжарит на гриле, останется только подогреть соус — и можно подавать. Итак, с рыбой решено. Закуска у нас будет — моллюски на пару с чоризо, луком-пореем, томатами и белым вином — чудо в маленькой кастрюльке. Гардманже разложит по тарелкам салаты, равиоли, кусочки жареной утки, а моллюски будут преспокойно кипеть на задней конфорке. Вот с мясным спецпредложением — проблема. На прошлой неделе я попробовал всегда популярный стейк. Две недели подряд кормить клиентов стейками — это уже, извините, не французская кухня, да, к тому же, 50% всех расходов придется на тяжеленные куски дорогостоящей говядины. На гриле у нас тунец, так что мясное спецпредложение придется передать нашему соусье. У моего су-шефа, который сегодня у нас и за соусье, и так будут большие трудности с рабочим местом — хорошо бы ингредиентов хватило на основные блюда меню. В любой момент ему могут заказать морские мидии, кровяную колбасу с карамелизованными яблоками, рагу из баранины (с разнообразнейшим гарниром: молодая морковочка, жемчужный лук, ниццские оливки, чесночный конфи, томатный конкассе, бобы с пряными травами), филе в перце, стейк в перце, стейк тартар, телячью печенку с резаной петрушкой, кассоле по-тулузски, утиное филе с айвой и медовым соусом, почему-то очень популярные миньоны из свинины, свиные ножки, ну и сегодняшнее спецпредложение, что бы это ни было.

У нас, пожалуй, даже есть выбор: нога косули и несколько целых фазанов. Я выбираю фазанов. Их нужно запекать, то есть я имею в виду, что могу их слегка запечь заранее, а потом мой су-шеф просто отделит мясо от костей и засунет их снова в духовку до полной готовности, а потом останется только подогреть гарнир и соус. Простое спецпредложение. Удобно.

К тому времени как я добираюсь до своего «Ле Аль», в голове у меня уже все выстраивается.

Я прихожу первым, как всегда, — правда иногда патиссье удивляет меня своим ранним приходом, — в ресторане еще темно. Из стереоколонок в баре слышится сальса — выбор ночного портье. Смотрю, сколько столиков у нас забронировано на сегодняшний вечер, вижу, что в книге уже есть около восьмидесяти записей, сравниваю со вчерашним вечером (метрдотель уже подсчитал количество заранее заказанных столиков и спонтанных заходов) и вижу, что у нас набирается 280 заказов — вполне приличная цифра, при наших-то ценах! Чем больше будем жарить стейков, тем лучше будут показатели. Заглядываю в «вахтенный журнал» — книга, где вечерний администратор отчитывается передо мной: жалобы клиентов, сигналы о необходимости ремонта, чьем-то плохом поведении, важные телефонные звонки. Из журнала я узнаю, что грильярдье обозвал одного из официантов «пидором» и «угрожающе» ударил кулаком по разделочной доске. Это произошло, когда за три минуты до полуночи, то есть до закрытия ресторана, вошли пятеро клиентов и заказали пять порций говядины на ребре (время приготовления — сорок пять минут!). Прихлебывая кофе с привкусом картона, принесенный из соседней дели-закусочной, я прохаживаюсь по кухне, проверяю, как здесь ночью убрали. Кажется, все хорошо. Хайме улыбается мне, спускаясь по лестнице. Он волочет огромный мешок использованного столового белья. «Hola, chef!» — приветствует он меня. Хайме весь в саже, белая куртка стала почти черной от перетаскивания грязных кухонных половиков и бесконечных отходов. Я иду за ним, добираюсь до своего кабинета, плюхаюсь на стул за столом и выкуриваю уже десятую за день сигарету, пока роюсь в ящике в поисках бланка заказа на мясо. Первым делом надо выяснить, сколько у нас имеется уже разделанного мяса. Если мало, надо вовремя предупредить мясника. Если на сегодня нам хватит, то завтра доставят новый заказ. У мясников в «Ле Аль» всегда много работы — они разделывают мясо не только для заведения на Парк авеню, но и для наших филиалов в округе Колумбия, в Майами и в Токио.

Я сбрасываю туфли, переодеваюсь в клетчатую рубашку, куртку шеф-повара и фартук. Беру набор ножей, стопку полотенец, засовываю ручку в боковой карман куртки, чтобы не выпала, когда буду наклоняться, достаю из ящика стола связку ключей — от кладовых, гардероба, склада, пекарни, ледника. Я отдергиваю пластиковые занавески, за которыми хранится замороженное мясо, беру со стола журнал. Вот так, нагруженный ножами, полотенцами, радиоприемником, клипбордом, журналами и ключами, я поднимаюсь по лестнице и возвращаюсь на кухню.

Я собрал приличную коллекцию панк-рока середины семидесятых: «Дэд бойз», Ричард Хелл, «Войдоидс», «Хартбрейкерс», Рамоунс, «Телевижн» и тому подобное. Моему грильярдье-мексиканцу тоже нравится (этот юный головорез любит Роба Зомби, Мэрлина Мэнсона, «Рэйдж эгейнст зе мэшин», так что мои музыкальные пристрастия не оскорбляют его вкус). Когда он подходит, я уже успеваю опустошить шкафчик на участке соте. У Карлоса проколота бровь, тело — как фрески Микеланджело, и он считает себя специалистом по супам. Первое, что он спрашивает, — будут ли сегодня хорошие кости. Я киваю. Карлос обожает супы, в которые можно влить перно или рикар, так что сегодняшний рыбный суп — его любимый. Следующим приходит Омар, гардманже, с татуировкой (колючая проволока) на предплечье. За ним тянутся и другие обитатели Куинса: безумный центурион из подсобки Сегундо, мойщик посуды Рамон и патиссье Жанин. Камелия, главный администратор, появляется последней — она ходит на работу пешком. Мы с ней обмениваемся приветствиями по-французски: «Bonjour!» и «Comment ça va?»

Вскоре все уже работают. Карлос обжаривает кости для бульона, я разогреваю соусы и разделяю на порции филе-миньон, миньоны из свинины, куриные грудки и печенку. До двенадцати я должен разделать и наперчить филе, нарезать телячью печенку, «зарядить» рагу, засыпать яблоки сахаром, бланшировать молодую морковь, замариновать чеснок и создать свежие запасы тертого сыра, крупной соли, перца горошком, панировки, разнообразных масел. Еще я должен приготовить как спецпредложение пасту — из того, что осталось в хозяйстве; обеспечить Карлоса соусом ливорнез; потом заняться соусом для фазана и, что особенно раздражает, приготовить новую лоханку наварена — рагу из баранины с репой и морковью, — на это у меня и уйдет большая часть утра. Между делом надо записать спецпредложения на сегодня для Камелии, — чтобы она внесла их в компьютер, и выставить цены (ровно в девять тридцать она звонит мне по внутреннему телефону и спрашивает со своим сильным французским акцентом, есть ли у меня для нее что-нибудь «новье»).

Отвлекают поставщики — то и дело требуют, чтобы я расписался, и у меня далеко не всегда находится время проверить качество привезенного ими товара так, как мне бы того хотелось. Я-то не возражал бы заглянуть на жабры каждой рыбины и сунуть свой нос в каждый пакет с овощами. Не могу! Нет времени. К счастью, поставщики знают, какой я психически неуравновешенный мерзавец. Они понимают, что если мне не понравится то, что они пришлют, я потом буду орать на них по телефону — примерно так: «Приезжайте и забирайте обратно это дерьмо!» Обычно мне привозят самые высококачественные продукты. Поставщики заинтересованы в том, чтобы я остался доволен. Время, однако, идет. Я нервно поглядываю на часы — осталось не так много. В 11:30 я должен снять пробу и подробно проинструктировать персонал насчет сегодняшних спецпредложений, — чтобы клиентам не говорили, что фазан — «это как цыпленок».

Приходит мясник, и вид у него такой, будто он сегодня спал не раздеваясь. Я бросаюсь за ним вниз, едва не наступая ему на пятки, — схватить свой заказ, коробки, в каких развозят молочные пакеты, там антрекоты, ромштексы, ребрышки, сосиски, тулузская колбаса, сухая колбаса rosette, бекон, ножки, куски для мяса по-татарски, свиное филе, нашпигованное чесноком, паштеты из свинины и гусятины, галантины. Расписываюсь в получении, перетаскиваю всю эту груду за угол, чтобы Сегундо потом поднял наверх. То, что понадобится лично мне, поднимаю сам. Стараюсь за один раз перенести как можно больше, чтобы сократить число ходок. У меня предчувствие, что ланч будет «жаркий» и сегодня вечером я еще набегаюсь по лестнице туда-сюда, так что заранее экономлю силы. Итак, мне нужны свинина, печенка, уксус, филе, утиные грудки, бобы, травки для соусов. Оставляю мойщику посуды Рамону список дополнительных продуктов, чтобы он тоже потом поднял их наверх, — соусы, тертый сыр, — в общем, то, что легко распознать. Для чтения этикеток ему не потребуется переводчик.

Я, как соусье, располагаю только плитой «Гарланд» с шестью конфорками. Есть, правда, еще пароварка для соусов и лукового супа. Остальное пространство моего участка занято собственно ингредиентами: телятина, цыплята, баранина, свинина — все это будет, постепенно убывать, тушиться весь день и часть вечера. Одну из моих конфорок непременно займет Омар — там постоянно будет стоять его кастрюля с водой для равиолей. Мне остаются пять. Еще одну конфорку, справа, ближнюю ко мне, займет он же — тушить сало, обжаривать обрезки стейков для мясного салата, тушить нарезанный соломкой картофель в утином жиру для confit de canard, а моллюски, скорее всего, оставят меня с четырьмя горелками, на которых я должен буду приготовить широкий ассортимент блюд, каждое из которых требует как минимум двух горелок. Скоро выстроится целый поезд кастрюль, ожидающих своей очереди попасть на плиту, и придется определять приоритеты. Если у меня есть заказ на, скажем, две порции утиного филе, миньон из свинины, кассоле, колбасу и пасту, то это уже девять кастрюлек!

«Дэд бойз» поют «Sonic Reducer», я стараюсь уменьшить для клиента риск заполучить гастрит (меньше сахара и уксуса в утиный соус), и самому мне приходится сократиться и потесниться, — чтобы Жанин могла растопить шоколад над кипящей для пасты водой. Жанин меня не раздражает, она никогда не вертится под ногами, и вообще она мне нравится. В прошлом официантка из Куинса. Хотя за плечами у Жанин только средняя школа, характер у нее что надо. Как-никак она выдержала злобного и приставучего су-шефа еще до моего появления здесь, чересчур дружелюбных с женщинами мексиканцев и администратора, который получал особое удовольствие от того, что создавал ей невыносимую жизнь. Она никогда не притворяется больной, никогда не опаздывает, а учится на удивление быстро. Сама заказывает себе продукты по субботам, чем значительно облегчает мне жизнь, потому что я терпеть не могу липкого, клейкого и сладкого. Как я уже говорил, женщины, прижившиеся на ресторанной кухне, вызывают у меня восхищение. Им очень со многим приходится мириться в нашем маленьком уголке ада, и редкая женщина сможет вольно дышать в атмосфере, столь насыщенной тестостероном. Жанин справляется. Она уже навлекла на себя гнев всей команды, настояв на учете каждой «мадленки», которую мы подаем бесплатно к кофе. Я доволен ее работой. Она — счастливое исключение из моих довольно мрачных представлений о патиссье как о классе.

Омар, мой гардманже, работает как автомат. Можно даже не смотреть в его сторону — я и так точно знаю, чем он занят в данный момент: наливает воду в горшки, занимается приправами, натирает утиные ножки солью, собираясь готовить жаркое; обжаривает на медленном огне свиную грудинку для кассоле; сбивает крем сабайон с грибами для равиолей по-руански. Его участок работы редко вызывает у меня беспокойство. Если пахнет перно, я точно знаю, чем занят Карлос — рыбным супом.

Сегундо внизу принимает поставки. Звонят через каждые несколько минут — привозят тонны всякой всячины. Моя кладовка распахнута, как грудь пациента-сердечника перед хирургом: Сегундо извлекает оттуда всякое отвратительное старье, результаты «научных экспериментов», которые, пыльные и забытые, иногда залеживаются в темных углах. Рожа у Сегундо бандитская. Другие мексиканцы говорят, что он носит пистолет, нюхает растворитель и краски и порядочно отсидел. Да пусть бы выяснилось, что это он убил Кеннеди — мне наплевать. Этот парень — самый лучший подсобник, какого мне когда-либо удавалось заполучить. Как он находит время и силы управляться с доставками, вникать во все тонкости, делать всю эту черновую мелкую работу — чистить кальмаров, мыть мидии и шпинат, резать помидоры, пассировать лук, разделывать на филе рыбу, отделять свинину от кости, молоть перец, нарезать для меня петрушку тоненько-тоненько (и все это полноценным мясницким ножом), — просто не представляю.

Последним приходит наш фритюрье. Он будет здесь целый день. Наш ресторан славится картофелем во фритюре. Мигель, с виду прямой потомок ацтекских правителей, весь день только и делает, что чистит картошку, режет картошку, бланширует картошку, кладет картошку в ореховое масло, разогретое до температуры 190 °C, солит, выхватывает шкворчащие картофелины голыми руками и бросает на тарелку. Я пробовал проделать такое — тут нужны серьезные мозоли.

В 11:30 собираю официантов. Новенький не знает, что такое прошутто — у меня обрывается сердце. Я перехожу к спецпредложениям, объясняю медленно, подробно, четко выговаривая каждый слог — для особо тупых. Суп сегодня — рыбный, с «ржавчиной» (это такой соус из чеснока, перца и майонеза — для тех, кто не знает). Паста — лингуини с печеными овощами, чесноком, молодыми артишоками, базиликом и оливковым маслом первого отжима. Рыба — запеченный черный морской окунь — не полосатый, заметьте, а черный, с корочкой. Готовится с бретанской солью. Есть еще жаренный на гриле тунец ливорнезе со спаржей и печеным картофелем. Никому, надеюсь, не надо объяснять, что значит «ливорнезе»? Надо? Опять?! Мясное специальное блюдо — фазан с соусом из портвейна и красной капустой. Порция тонкого филея на двоих (большой кусок бедра и филея, нарезано длинными тонкими полосками — пятьдесят баксов). Десерт — сладкий пирог «Татен». Команда сегодня неплохая подобралась: Дуги Хаузер, Морган, «в свободное время рекламирующий нижнее белье», ветеран Кен (у него такой безумный смех, что слышно с улицы; про него всегда думают, что он может внезапно укусить, обрить голову наголо, взобраться на башню и палить оттуда по прохожим) и новенький, тот самый, который не знает, что такое прошутто. Я не стал запоминать его имени, потому что подозреваю, что он у нас не задержится. Еще двое уборщиков: застенчивый трудоголик из Португалии и наглый ленивый бенгалец, — прекрасно дополняют друг друга.

Экспедитором у меня сегодня страшилище Мохаммед по прозвищу Качундо — самый лучший наш экспедитор. Мне повезло, что сегодня именно он, потому что, похоже, нелегко придется, а второй экспедитор, назовем его Осман, теряется, когда начинается запарка, и еще у него раздражающе свистящее «с», и больно слушать его выкрики «моллюссски», «ссспецпредложение» или «сссвинина», — особенно, когда и без того трудно. Качундо немедленно начинает собирать веточки кервеля, запасать в горшочки тертый пармезан, соус харисса, розмарин и тимьян, картофельные чипсы, достает из серебряных лотков мои любимые ложки для соусов.

В промежутках между трудами мне удается провести две конспиративные встречи на улице: агент сообщает мне, что тут происходило вчера вечером после того, как я ушел. Меня интересует инцидент с грильярдье, отмеченный в журнале администратора. Ничего такого особенного. И еще я встречаюсь у туалета с человеком, который пересказывает мне последние сплетни из нашего филиала в Майами, свежие новости из «Ле Марэ», дочернего ресторана на Сорок седьмой улице, а также высказывает версии поведения руководства в ближайшее время. И здесь ничего, о чем я бы сам не догадывался или не подозревал. Мне нравятся мои боссы — думаю, и я им нравлюсь. Так что не паранойя, а просто любопытство заставляет меня собирать и анализировать информацию с дальних рубежей нашей империи и из начальственных кабинетов. А еще я люблю ознакомиться с несколькими разными версиями одного и того же события. Это дает перспективу и иногда выявляет то, что главный источник опускает или искажает с целью произвести определенное впечатление. И тогда-то я задумываюсь, зачем ему это нужно. Мне очень нравится как бы по секрету сообщить нескольким знакомым одно и то же. Когда новость чуть позже возвращается ко мне, я вижу, какой интересный, извилистый путь она проделала и кто кому проговорился. Есть несколько вариантов этой игры: например, передать заведомо ложную информацию заведомому болтуну с вполне определенной целью. Большая часть того, что я слышу, совершенно неинтересна, бесполезна и не соответствует истине. Но мне нравится обладать информацией. Никогда не знаешь, что может вдруг пригодиться.

Полдень. Уже приходят клиенты. И сразу же я получаю удар под дых: заказывают миньон из свинины, две порции кровяной колбасы, печенку и фазана — на один и тот же стол. На колбасу требуется больше всего времени, так что надо ставить ее в духовку прямо сейчас. Я пробую ее шкурку очень нежно, вилкой для коктейлей, — чтобы не лопнула. Беру пригоршню нарезанных дольками и засахаренных яблок и бросаю их на сковородку, смазанную сливочным маслом. Вернусь к этому позже. Разогреваю сливочное и оливковое масло для свинины, обваливаю толстый кусок печенки в муке, предварительно посолив его и поперчив. Ставлю на огонь еще одну сковородку — для свинины. Пока сковородки греются, отделяю мясо фазана от костей, выкладываю на противень и отправляю в духовку. Наполняю маленькую кастрюльку соусом порто. Сковородки достаточно нагрелись. Обжариваю свинину. Жарю печенку под крышкой, а свинина на другом противне уже отправляется в духовку. Разогретую сковороду смазываю жиром, лью туда немного вина и бульона, добавляю сока от свинины, маринованного чеснока, потом отставляю ее в сторону. Печенка наполовину готова, я кладу ее на противень. Жарю под крышкой нарезанный шалот, поливаю сковородку винным уксусом, добавляю деми-гляс, кладу приправы и тоже оставляю в сторону. Приходит заказ на мидии, а следом — на утиную грудку. Шваркаю на огонь еще одну сковородку — для утки, кладу в холодную кастрюльку мидии, томатный соус, чеснок, шалот, лью белое вино, ставлю на маленький огонь. Мидии будут готовы через минуту, останется только положить масла и украсить петрушкой.

Поступают новые заказы. Начинается час пик: еще фазан, еще свинина, еще печенка, и — о боже! — наварен! — чудо в горшочке, но чтобы сотворить его, сколько нужно всяких добавок и украшений! Единственный способ не запутаться в час пик — начинать действовать сразу же, как только название блюда слетит с языка Качундо, — ставить кастрюлю, пассировать овощи, разогревать духовку, «зарядить» блюдо — так, чтобы позже, когда вся доска будет уже в заказах, ты все еще помнил, что сейчас готовишь, не обращаясь к бумажкам.

— К двенадцати буду готов! — объявляет Карлос, у которого уже на подходе партия стейков, отбивных и тунцов. Он хочет выяснить, как у меня.

— Ладно, пусть будет к двенадцати! — соглашаюсь я.

Мигель уже бросает в жир картофелины. Я требую у Омара картофельного пюре для кровяной колбасы, яблоки еще немного томлю на огне, разогреваю и заправляю соус к печенке, вынимаю миньоны из духовки, отделяю их друг от друга, разогреваю картофель и овощи для фазана, высыпаю уже готовые устрицы в миску, кричу Мигелю «papas fritas para conchas negras»,[7] а сам поворачиваюсь — взглянуть, как там утиные грудки. Соус с айвой для утки разогрею чуть позже — сейчас на плите нет места. Заказы идут и идут, принтер стрекочет без остановки. Бросаю на него косые злобные взгляды. Звонят по внутреннему телефону, и я раздраженно снимаю трубку.

— Шеф, звонок на первой линии, — говорит хостесс.

Нажимаю кнопку — мигает зеленая лампочка. Это поставщик, хочет продать мне копченую рыбу. Я — сама вежливость, сама приветливость, я завлекаю его в типичную бигфутовскую ловушку:

— Итак, если я правильно вас понял, — говорю я, терпеливо выслушав его треп о всевозможных деликатесах и стараясь говорить нарочито медленно и растерянно, — вы хотите продать мне продукты, ведь так?

— Да! — торговец приободрился, увидев мой интерес и явную недалекость.

— И вы вроде говорили, — продолжаю я, насколько возможно косноязычно, — что у вас, ну, это, ну много ресторанов, то есть я хочу сказать, что вы часто обслуживаете рестораны, и… часто имеете дело… именно с шеф-поварами?

— О, да! — отвечает глупый торговец, и начинается обычное в таких случаях долгое перечисление громких имен, престижных ресторанов, которые уже покупают его чудесную икру, копченую осетрину, лососину, форель. Все, с меня хватит, теперь можно и обрушиться. — ТОГДА КАКОГО ЧЕРТА ВЫ ЗВОНИТЕ МНЕ В СЕРЕДИНЕ РАБОЧЕГО ДНЯ, В САМУЮ ЗАПАРКУ?! — ору я в трубку, после чего швыряю ее на рычаг.

Мне удается не прозевать утку, перевернуть ее еще раз — кожицей вверх, а потом вынуть из духовки. У меня есть заказ на filet au poivre — такого блюда нет в меню ланча, но Качундо говорит, что это постоянный клиент, так что я тут же берусь за дело. Еще раз паста. Опять наливаю в кастрюльку оливкового масла, тушу под крышкой тонкие, как бумага, ломтики чеснока и размятый красный перец, добавляю сердцевины артишоков, печеные овощи, немного оливок. Не знаю почему, но, когда я готовлю пасту, я постоянно напеваю что-нибудь из Тони Беннетта или Дино, сегодня — «Разве это был не удар по голове?». Мне нравится готовить пасту. Может, это оттого, что в глубине души мне всегда хотелось быть американским итальянцем. Кто знает, возможно, я отойду в мир иной, вливая в макароны последнюю порцию оливкового масла, не забыв добавить базилика.

— Еще свинину миньон! — кричит экспедитор куда-то в сторону Жанин, которая занята пирогом с вишней.

Пока все идет нормально. Я не отстаю от гриля — а это самый быстрый участок (если только кто-нибудь не закажет cote de boeuf, или faux filet на двоих, или целую запеченную рыбину, тогда грильярдье резко сбавит темп). Омар вполне поспевает с закусками, и, в общем, я чувствую себя неплохо. Мои руки сами делают то, что надо, мои движения еще точны, мой участок выглядит чистым и опрятным. Мне вполне уютно, и, передавая все эти французские блюда в окошечко, я успеваю слегка приправлять их шутками по-английски в перепалке с Карлосом, нахожу минутку распечь Дуги Хаузера за то, что умыкнул это самое filet poivre, не дав мне его проверить.

— Дуги, если ты, старый сифилитик, майонезник проклятый, задница немытая, еще раз схватишь блюдо, не предупредив меня… Мы с Карлосом проделаем в тебе две дырки и вставим тебе оба!

Дуги съеживается, нервно хихикает и поскорее уносит ноги, бормоча сдавленные извинения.

— Шеф, — виновато хмурится Омар, — no mas tomates…

Кончились помидоры! У меня челюсть отвисает и темнеет в глазах.

Но я заказывал помидоры! Я думал, что их доставили. Потом вспоминаю, что разделил заказ между тремя компаниями. Вызываю Сегундо по внутренней связи, говорю, чтобы явился немедленно, ahorita. На Омара я тоже страшно зол — какого черта сказал мне только тогда, когда они уже кончились!

— Что, черт побери, происходит? — напускаюсь я на Сегундо, который жмется в дверях, как зэк посреди дворика для прогулок.

— Бэлдор — нет, — отвечает он, и меня охватывает слепая ярость.

Бэлдор прекрасный поставщик, но за последние недели дважды опоздал, вынудив меня позвонить и крайне нелюбезно поговорить с его людьми и, хуже того, пользоваться услугами другой, меньшей компании, пока они не образумились и не стали доставлять товар вовремя. Итак, помидоров нет и не ожидается, времени тоже нет, аврал, и я в ярости. Звоню в офис Бэлдора и начинаю с места в карьер орать:

— Что за расслабленных наркоманов вы берете на работу? Где мой заказ? Что???!! Я сам звонил, лично!!! И разговаривал с живым человеком! Не на автоответчике сообщение оставил. А вы будете говорить мне, что я не заказывал?! Я имею дело с тремя поставщиками — с тремя, слышите? И ИМЕННО ВЫ ВЕЧНО НОРОВИТЕ ПОИМЕТЬ МЕНЯ В ЗАДНИЦУ!

Бросаю трубку, снимаю несколько сковородок с огня, заряжаю еще одну порцию устриц, тушу утку, готовлю еще несколько фазанов и проверяю свою доску. Я уже готов послать Качундо через дорогу, в «Парк бистро» — попросить тамошнего шефа одолжить нам помидоров, когда по ровным колонкам на своей доске понимаю, что на самом деле заказал томаты в другой компании, что я не звонил Бэлдору. У меня нет времени чувствовать себя виноватым — это потом. После того, как я наорал на невиновного Бэлдора, мой гнев остыл, так что, позвонив истинным виновникам, я просто говорю деловым тоном. Оказывается, мой заказ отправили в другой ресторан — «Лейла», кажется. Мысленно даю зарок впредь именовать свое заведение не «Ле Аль», а, скажем, «Лесс Халусс», — тогда уж точно не возникнет никакой путаницы. Диспетчер извиняется, обещает, что заказ будет доставлен в течение часа, а мне дадут кредит на сто долларов.

Еще утка, опять фазан, куча устриц, мощная приливная волна porc mignons… и ланч постепенно стихает. Я наслаждаюсь сигаретой на лестничной площадке, а Карлос продолжает штамповать стейки, отбивные и пайар. Для меня сейчас работы нет. Приезжает Д’Артаньян, мой поставщик продуктов для фирменных блюд. Он привез утиную печенку, и ножки, и — неожиданный сюрприз — целую свинью весом в двести фунтов. Ее заказал Хосе, один из моих поваров — для паштетов и ради свиной головы. Что ж, я могу поднять и даже несколько секунд удержать на весу двести фунтов, если это живой человек, — но чтобы тащить двести фунтов мертвого веса за ноги через весь ресторан, вниз по лестнице, к мяснику, нужно четверо сильных мужчин. Мясник, колбасник, мойщик посуды и я волочем это чудовище вниз по лестнице, голова стукается о ступеньки. Теперь я знаю, каково это — избавляться от трупа. Не завидую я семейству Гамбино — та еще у них работенка!

Главный администратор и хостесс садятся за ланч: две порции кальмаров, без масла, без чеснока, рыбное спецпредложение, приправа — тертый сельдерей с соусом провансаль. Приходит Фрэнк, мой новый су-шеф. У меня для него заготовлен список: спецпредложения на обед, того, что нужно для рабочего места, что надо сделать, за чем проследить. Он сменяет меня на участке соте, и это большое облегчение… Болят колени. Эта знакомая боль сегодня сильнее, чем обычно.

Появляется Хосе, босс. Он хочет, чтобы я поехал с ним на Гринмаркет. Быстро отдаю несколько распоряжений и, удостоверившись, что Фрэнк в курсе всех дел, еду на рынок — примерно за одиннадцать домов отсюда. Некоторое время ходим, прикидываем, нюхаем, щупаем. Через час возвращаемся в ресторан с грушами, лимонной вербеной, молодым фенхелем, молодым картофелем и турнепсом с ботвой. Все это я использую в спецпредложениях. У нас в ресторане шутят, что стоит Хосе появиться в дверях, как стоимость нашей еды возрастает на два процента. Если бы я не упирался, этот парень заставил бы меня во все соусы класть масло из Нормандии и фуа-гра, а все блюда украшать свежими трюфелями. Но он по-настоящему любит еду — хорошее качество для владельца ресторана. Взгляд Хосе становится странно задумчивым, стоит ему услышать, например, что начался сезон черных трюфелей, или что появились первые в этом году крабы с мягким панцирем — по 60 долларов за дюжину (!), или еще что-нибудь редкое, высокого качества, истинно французское, причудливое, то, что трудно достать. Он хочет быть первым, кто начнет это продавать, сколько бы это ни стоило. И надо сказать, стратегия работает. Основой бизнеса могут быть непритязательные стейки, но постоянные посетители бывают приятно удивлены, обнаружив у себя на тарелке на пятнадцать долларов редкостей, — притом что заплатят они за это всего двадцать четыре доллара. Такие приемы позволяют формировать клиентуру. Работать под началом Хосе значит быть готовым к частым и внезапным доставкам чего-нибудь скоропортящегося и очень дорогостоящего, чему ты должен найти немедленное применение. И все же какой повар не порадуется Дуврскому палтусу, все еще живому, в каплях воды из Ла-Манша. Разумеется, мой грильярдье не будет в таком уж восторге — ведь ему придется чистить и потрошить, — но что поделаешь, такая у нас работа.

Я возвращаюсь с рынка, а вечерняя смена уже в раздевалке. Мне как раз хватает времени на то, чтобы разобраться с заказами на субботу. Этот этап работы доставляет мне истинное удовольствие. Мы с моим юным другом-гангстером Сегундо осматриваем все кладовки и холодильники. У меня под мышкой два клипборда: один — для моих заказов (страница — для субботы, и вторая — с началом списка на понедельник), второй — для подсобников («что я должен сделать завтра»).

Я перебираю компании. Итак, мясо на понедельник заказываем в «Де Брагга»; бекон — в «Шаллер и Уэббер», овощи — в «Ривьера» и «Ридж», к Бэлдору мне теперь обращаться неудобно. Вижу, что мне нужны сорок фунтов выращенных устриц, тридцать фунтов кальмаров, восемь целых крупных рыбин и свежая рыба на субботу и воскресенье. Звоню в «Уайлд Эдиблес» Крису Геражу (он, кстати, и Пино обслуживает), и мы с ним обсуждаем, что хорошего есть на завтра. Для закусок выбираю си-басса, королевского лосося и молодого осьминога. Бакалею по субботам не привозят, но я уже начинаю составлять список на понедельник. От «Д’Артаньяна» мне нужно к понедельнику еще фуа-гра, утиных костей, может быть, утиного филе, а для спецпредложения я, возможно, разорюсь на свежие грибы вороночники и лисички — Хосе будет доволен. А так как в последнее время у нас хорошо идет мясо дикого вепря, то, возможно, его я и приготовлю с грибами. И я добавляю две кабаньих ноги к списку для «Д’Артаньяна». Сегундо прекрасно знает, какие у меня будут к нему просьбы, в каком порядке, и готов исполнить их все.

Мы просматриваем знакомый список. Мой испанский неуклюж, но работает:

— Месклун? Салат из диких трав?

— Veinte, двадцать — отвечает он.

— Cebolla blanca? Белый лук?

— Una. Одна.

— Шалот?

— Tres. Три.

И так далее…

Молочные продукты надо заказать прежде всего, иначе поставщики будут звонить мне, а я это ненавижу. Поэтому сразу звоню: две коробки с пакетами молока, четыре блока сливочного масла по пятьдесят пять фунтов каждый, одна упаковка жирных сливок, упаковка крупных яиц. Компании «Гурмэ» нужно время — погрузить продукты на корабль в Вашингтоне и доставить, поэтому их я стараюсь известить как можно раньше: фасоль из Тарбе (очень дорогая белая фасоль, мы кладем ее в кассоле, она прекрасно впитывает соус), фольга для кондитерских изделий, прованский мед для утиного соуса, белые анчоусы в оливковом масле для ниццского салата, улитки эскарго, фасоль флажолет… Я уже подумываю о пот-о-фе на следующую неделю, а еще мне понадобится много крупной серой соли.

Рамон, дневной мойщик посуды, просит выходной на завтра — навестить родственника в больнице, он нашел себе замену — Хайме Второго, ночного мойщика посуды, который ради него согласен отработать две смены. Я благодарен — ничто не огорчает меня так сильно, как изменения графика в последний момент, и я всегда доволен, когда работник сам позаботился обо всем заранее. Дозвониться моим мафиози домой практически невозможно. Большинство из них заявляет, что у них нет телефона. А у тех, у кого они есть, обычно отвечают подозрительные люди, которые далеко не сразу признаются, что да, мистер Перес или мистер Родригес или мистер Гарсиа проживает по этому адресу.

Пробу с обеда персонал снимает в пять тридцать, когда уже приходит тяжелая артиллерия — официанты-ветераны. Они набрасываются на еду, как шакалы. Всегда неприятно смотреть, как едят официанты, — они так накидываются на кормушку, что можно подумать, будто денег у них нет совсем. Пробу с обеда снимают на кухне, потому что в промежутке между ланчем и обедом в обеденном зале могут быть посетители. Кухня напоминает битком набитый вагон метро. Я описываю и демонстрирую каждое блюдо. Они рвут друг у друга тарелки, раздирают фазана руками, чуть ли не втыкают друг в друга вилки, когда дерутся за тунца, хватают жирное содержимое моллюсков руками и очень быстро превращают чудесный пирог, испеченный Жанин, в месиво. Я глотаю еще несколько таблеток аспирина.

В пять сорок пять нижний этаж забит официантами вечерней смены. Они сидят на ящиках из-под упаковок молока, складывают салфетки, курят, болтают, сплетничают друг о друге: этот напился вчера вечером, того вышвырнули из ночного клуба, и проснулся он в кустах недалеко от своего дома, а новому метрдотелю сегодня придется несладко, когда обеденный зал наполнится, а клиенты за стойкой бара начнут вопить, что им нужны столики, а Хизер Грэм — все-таки милашка. Еще их занимает, кто выиграет Кубок мира, кого можно трахнуть в зад на этой неделе… А еще — помнишь, как два бенгальца-уборщика сцепились тогда, прямо посреди зала, и один всадил другому нож в живот?

Обед. Как всегда, зарезервировано больше столиков, чем есть. Двенадцать лучших — на час пик. Я остаюсь в кухне, чтобы следить за работой и смутно надеяться, что часам к десяти рассосется, и я смогу позволить себе пару коктейлей, а к одиннадцати добраться домой. Но мне слишком хорошо известно, что за двумя большими столами будут сидеть по меньшей мере по часу, и мне придется выдержать все до конца.

К восьми тридцати на клипборде уже негде писать. Листки бумаги трепещут под вытяжными вентиляторами. Справа от меня выстроились тарелки с закусками, готовые к отправке в обеденный зал. У окошечка полно тарелок с соте, стол перед участком жарки — настоящая выставка стейков разных видов и размеров. Все тот же Качундо — он сегодня тоже работает две смены — уносит тарелки, по четыре-пять за один раз. И все же мне приходится то и дело отрывать уборщиков или свободных сейчас официантов от кофе, хлеба и грязной посуды и привлекать их к доставке десертов. Не хочу, чтобы на пироге с вишней таяло мороженое, а сбитые сливки на шоколадных муссах опадали. Еда остывает, а я уже сорвал голос, перекрикивая грохот посудомоечной машины, гул вентиляции, вой миксера и доносящийся из обеденного зала нарастающий шум. Я делаю знак рукой своему приятелю-официанту, который прекрасно знает, что мне нужно, и вскоре он приносит мне подпитку — «маргариту» в пивной кружке. Выпивка помогает мне немного сбросить адреналин. «Маргарита» хорошо идет после трех двойных эспрессо, двух кружек пива, трех клюквенных соков, восьми таблеток аспирина, двух эфедриновых коктейлей и куска бараньей сосиски, который я ухитрился зажать между двумя горбушками, прежде чем проглотить чуть ли не целиком. Теперь мой желудок — адский бульон из подавленного гнева, кофеина и алкоголя. Вечерний гардманже Анхель, который выглядит лет на двенадцать, но имеет на груди татуировку черепа, пронзенного кинжалом (думаю, потом будет бить жену), зашивается и отстает: у него три порции равиолей, две — тушеной утки, пять зеленых салатов, две — эскарго, салат с цикорием по-бельгийски, салат «стилтон», две порции моллюсков, копченый лосось, блины, две фуа-гра, да еще грильярдье и соусье срочно требуют от него овощей и картофельного пюре. Я перебрасываю в помощь Анхелю помощника патиссье, но места так мало, что они толкутся на пятачке и только мешают друг другу.

Официант Тим прижал на самом проходе Качундо и делает вполне определенные движения, чем Качундо очень недоволен. Я вынужден вежливо попросить Тима прекратить сексуальные домогательства моего экспедитора в рабочее время… после работы — пожалуйста. Заказ вернули — говорят, недожарено. Исидоро недоволен — он все приготовил идеально. Я выглядываю в затемненный зал и не вижу ничего, кроме темных силуэтов клиентов, ожидающих в баре, когда освободится столик, и слышу, несмотря на кухонные шумы, болтовню и рев (это клиенты перекрикивают музыку), голоса официантов, дающих пояснения насчет тех или иных блюд или воюющих друг с другом за место у компьютерного терминала — зарегистрировать заказы, распечатать чеки. «Столик четырнадцать, готов!» «Столики шесть, семь, четырнадцать!» Я ору:

— Исидоро, следи за временем!

— Четырнадцать готов! — отвечает Исидоро, грильярдье, и шмякает дожаренный стейк обратно на тарелку.

Вокруг меня рыщет Качундо, загружается тарелками, хватает их как будто бы наудачу, как ромашки рвет. Не запивая, глотаю еще несколько таблеток аспирина и бегу на лестничную площадку перекурить.

Возвращают запеченную рыбу.

— Он хочет, чтобы ее отделили от костей, — виновато бормочет официант, ожидая головомойки. — Я говорил ему, что эта рыба подается с костями.

Исидоро со сдавленным рычанием отдирает филе от костей и кладет его на тарелку. Принтер стрекочет не умолкая. Левой рукой выхватываю листки бумаги, сортирую: белые — на гриль, желтые — на соте, розовые оставляю себе, заказы на кофе отдаю мальчишкам-уборщикам. Правой рукой протираю тарелки и украшаю пюре картофельной стружкой и веточками розмарина. Постоянно ору, стараясь заставить всех работать слаженно. Экран игры-стрелялки, разворачивающейся в моем мозгу, полон приближающихся «плохих», и я едва успеваю их отстреливать. Но один преждевременный выстрел — и заказ возвращается обратно. Неудачная комбинация блюд — и участок на несколько секунд парализован, и эти секунды оказываются критическими. А если забыли про запеченную рыбу или кот-де-беф? Бывает, что линию словно заело. Как будто ее вывихнули. Ступор, полный затор — то, чего больше всего боится любой шеф-повар. Если случится что-то подобное, кухня на целый вечер выбьется из ритма, все сойдут с ума. Из такой ямы очень непросто выбраться.

— Да рожайте уже! Шестой столик ждет! — ору я.

Кровяная колбаса остывает, ожидая, пока к ней присоединится тунец.

— Две минуты! — просит Исидоро.

— Где этот чертов конфит? — рычу я на бедного Анхеля, который храбро и стойко печет блины для долбаного копченого лосося, держа коричневые равиоли под крышкой-саламандрой, выкладывает на тарелку паштет и строгает одновременно пять салатов. Горячие эскарго на окне раздачи бурлят и плюются в меня маслом, чесноком и содержимым улиток.

— Черт! Щиплются, собаки! — я промокаю глаз краем полотенца.

Фрэнк справляется хорошо, просто отлично. А ведь он учился у Робюшона, он привык готовить нечто более изысканное и тонкое, чем наш презренный репертуар, так что для меня приятная неожиданность — что он стал такой надежной линейной ломовой лошадью, бодро и качественно стряпает простую ресторанную жратву. Он не слишком полагается на саламандру, и это мне нравится (многие его предшественники настаивали на том, чтобы готовить мясо с кровью, потом резать его ломтиками, а потом доводить эти ломтики под саламандрой — ненавистный мне способ); он минимально использует микроволновую печь (наши метисы презрительно называют микроволновку — «французская готовка»), и я только однажды видел, как он разогревает стейк. В общем, он работает очень хорошо.

— Platos! — кричит Исидоро, требуя тарелки.

Мойщик посуды по самые плечи в раковине, столик у его рабочего места завален тарелками с неубранными объедками и наскоро сполоснутыми вилками и ножами. Я ощериваюсь, хватаю за шкирку помощника официанта, мальчишку-бенгальца, и тычу его физиономией в тарелку с костями и недоеденными овощами.

— Убирай! — угрожающе шепчу я, показывая на гору грязной посуды.

— У меня сейчас другая работа, шеф, — ноет мальчишка, который, как я видел, последние полчаса ковырял в носу и пил кофе.

— Даже если ты мир спасаешь, мне наплевать! — отвечаю я. — Отскребай тарелки, или я оторву тебе яйца и вывешу на просушку у «Парк бистро».

Другой помощник официанта, португалец Давид, варит эспрессо и капуччино у меня за спиной. Он двигается легко и грациозно, не толкает меня, не расплескивает кофе. Мы уже приноровились перемещаться в тесном пространстве так, чтобы не беспокоить друг друга. Мы знаем, когда посторониться и пропустить разносчика с тарелками или подсобника, который тащит снизу фунтов сто начищенной картошки. Разве что иногда парнишка нечаянно заденет меня плечом, протискиваясь с очередным подносом кофе и птифурами, пробормотав «я пройду?» или «я вниз».

Принтер стрекочет уже помедленнее, я вижу, как редеет толпа в баре, потом остается только кто-то один — засиделся. В обеденном зале уже есть «белые пятна» — столики, с которых убрали грязную посуду и которые ждут следующих посетителей. Мы обслужили уже 280 посетителей. Я передаю бразды правления Качундо, тащусь вверх по лестнице и совершаю последний обход. Проверяю пластиковые контейнеры с бульоном, завернутые в специальную марлю свиные ножки (сколько с ними предстоит возни завтра!), смотрю, как отмокают бобы, которые надо будет обварить и снять с них шелуху. Утиные ножки завтра потушим в жиру с травами. Смотрю, как там поживают деликатесы, которые мы с Хосе купили сегодня днем.

Захожу на склад бакалеи, отмечаю для себя, что скоро мне понадобятся ореховое масло, перец в зернах, винный уксус. Обдумываю завтрашние списки «Что я должен сделать» и «Что я должен заказать». Напоминаю себе, что уже заказаны си-басс и молодой осьминог. Хосе тронулся на инжире — он видел его на рынке, — так что придется сказать Жанин, чтобы подумала о фигах в качестве спецпредложения. Завтра у меня еженедельная инвентаризация, и это значит, что придется взвесить каждый ошметок мяса, рыбы или сыра, сосчитать все консервные банки, бутылки, контейнеры и коробки. Завтра будет готова платежная ведомость, и начнутся всякие недоразумения с моими не шибко компьютерно грамотными мойщиками посуды и портье — да еще несколько лишних смен, отработанных на прошлой неделе Карлосом по моей просьбе, и полсмены у Исидоро, когда он заменял Омара; Омар в свою очередь дважды отработал двойную смену — заменяя Анхеля, и… Ч-черт! Я совсем забыл о сверхурочных за то мероприятие в «Бирд-хаусе» и за рекламную вечеринку, или как это там называлось? «Вкус Нохо»? «Бургундская ночь»? В общем, гонорар за духоту и жар. Еще я должен отследить все перемещения продуктов отсюда на наши дальние рубежи: я отправил копченую лососину в Вашингтон, флажолеты в Майами, парижскую ветчину — в Токио. Нужно записать все, что у меня есть на мясном прилавке, и еще Филипп, другой мой босс, хочет получить от меня список спецпредложений для шеф-повара в Токио. Я снимаю свои еще утром свежие и белоснежные, а теперь увядшие одежды и, кряхтя, как столетний старик, влезаю в джинсы и пуловер.

Я уже у двери, но тут выясняется, что со мной хочет поговорить Исидоро. Холодею. Когда повар хочет со мной поговорить, ничего хорошего это не предвещает: конфликт с другим поваром, небольшая стычка, недоплата, просьба об отгуле. Что до Исидоро, то он просит о прибавке. Карлосу на прошлой неделе прибавили, так что еще несколько недель мне придется отбиваться от алчных поваров, жаждущих денег. Кстати же, вспоминаю: Фрэнк берет уже шестнадцатый выходной, надо связаться со Стивеном. Во мне все еще бурлит адреналин, когда, пройдя мимо последних клиентов и хостесс, выхожу наконец на улицу и ловлю такси.

Думаю, не поехать ли домой. Но ведь я прекрасно знаю, что дома просто лягу и буду скрежетать зубами и курить сигареты, одну за другой. Так что говорю таксисту, чтобы отвез меня на угол Пятидесятой и Бродвея. Спускаюсь в бар «Сибериа», обшарпанный и шумный, где напитки подают в пластиковых стаканчиках, а музыкальный автомат играет то, что мне нравится. В баре — несколько поваров из «Хилтона» и парочка вялых, похоже, кем-то побитых стриптизерш из ближайшего стрип-клуба. Трейси, хозяйка заведения, на месте, так что платить за выпивку мне сегодня не придется. Час ночи, а завтра мне на работу к 7:30, но из музыкального автомата льется мелодия «Крэмп» и первая кружка пива хорошо пошла. Повара из «Хилтона» говорят о работе. Один из них злится на другого за то, что тот стырил соль с его участка, а другой не понимает, что в этом такого, — так что и в этот профессиональный разговор я оказываюсь вовлечен. После «Крэмп» звучит мелодия «Бледно-голубые глаза», а Трейси предлагает стопку грузинской водки — у нее припрятана бутылка в холодильнике…

В идеале су-шеф — это как жена.

Скажу даже больше, в идеале су-шеф мне ближе, чем жена. И дело вовсе не в том, что я недостаточно уважаю жену, нет, я ею восхищаюсь с того времени, как ухлестывал за ней в старших классах. Тем не менее я гораздо больше времени провожу со своим су-шефом. Но судью, как любит напоминать мне Нэнси, это не убедит.

Стивен пробыл моим су-шефом с 1993 года до недавнего времени (когда он наконец получил кухню в свое полное распоряжение), и все это время он являлся моим близнецом, двойником, директором по тайным махинациям, моим сержантом Билко — человеком, который в добавок к обычным обязанностям су-шефа, таким, как обеспечение функционирования кухни в мое отсутствие, работа повара на самом высоком уровне и наблюдение за тем, что творится у меня за спиной, также обладает бесценной способностью утрясать дела.

Потерялся входной ключ? Спроси Стивена, и через минуту дверь распахнется. Надо срочно заменить деталь в овощерезке прямо в разгар перегруженных выходных? Стивен исчезает за дверью, чтобы через минуту вернуться с деталью, правда слегка попользованной, и с шалотом, нарезанным в другом ресторане. Хочешь знать, что они там думают в офисе? Спроси Стивена. Он подкупил секретарш и регулярно читает электронную переписку между офисами. Нужны деньги под поручительство? Обезболивающие таблетки из-за резаной раны? Действительно недорогие новые отличные ножи с зубчиками? Он к вашим услугам. Когда я сомневаюсь в человеческих качествах и разумности тех, с кем работаю, я зову Стивена. Он идет в бар с этим парнем, поит его и болтает весь вечер, а на следующий день я получаю полный отчет.

Все это я сделать не могу или не могу представить, как это делать, а он делает. И у него получается. Фактически, несмотря на высокую зарплату повара, заведующего производством и практически руководящего командой, он всегда один вечер в неделю работает на меня на участке гриля, чтобы не утратить навыка, я думаю. Так осуществляется мое администрирование, скрытым образом.

Су-шеф с выдающимся талантом кулинара и преступным складом ума — это просто дар божий. В нынешние славные дни, стоит мне, как какому-нибудь мафиозному капо или резиденту ЦРУ, лишь взглянуть через зал на Стивена и приподнять бровь или вздернуть подбородок, как все — что бы то ни было — будет понято и исполнено. Шпионаж, доставка самого неожиданного оборудования, месть, дезинформация и дознание — наша специализация.

Я встретил Стивена в «Сапперклаб» в 1993 году, когда вернулся в «большой формат». До того я работал в баре у Бигфута в Уэст-Виллидж, — удобно, но карьерные перспективы неопределенны. Я взял несколько недель, чтобы расслабиться на Карибском море, а когда вернулся, то обнаружил в кухне Бигфута прогоревшего Джимми Сирса. Незадолго до того Бигфут поужинал в «Готэм», где на него снизошло своего рода кулинарное озарение. Внезапно он понял, что ему нужен настоящий шеф-повар, а у Сирса как раз прогорел ресторан в Хэмптоне, сам он ночевал где попало, скитаясь по Манхэттену, скрываясь от кредиторов и бывших подруг, и вообще попал в тяжелое положение, благодаря чему Бигфут его успешно и заполучил.

Джимми был блестящим поваром. Он вместе с Бренданом Уолшем сделал «Аризону 206», а готовил он в тот короткий период, когда тянул лямку у Бигфута, так хорошо, что я оставался после смены, сидел в баре, заказывал ужин и платил за него. То, что Джимми творил в кухне, поистине вдохновляло меня. Бесконечно смешивая, пробуя настоящий деми-гляс и новую, поразительную еду, наблюдая свежие концепции, я опять вспомнил, что еда — это прежде всего наслаждение. Я упорно трудился для Джимми, и мы, после того как вместе сделали с тысячу порций и покатались несколько раз на лыжах, стали приятелями и решили, что, когда совершенно неизбежно отношения Джимми и Бигфута исчерпают себя, я уйду к талантливому Мистеру Сирсу, как только он найдет себе следующее место.

Долго ждать не пришлось. Через несколько месяцев ссылка Джимми на чужой кухне закончилась; он ушел на место заведующего производством в «Сапперклаб» — огромный ресторан/ночной клуб/дискотеку на Западной Сорок седьмой улице — и начал нанимать поваров. Я был одним из первых, кому он позвонил.

Это было престижно — командовать кухней в «Сапперклаб». Да, черт побери, это было здорово работать в «Сапперклаб». Просто превосходно. Главный зал с отдельными диванами и кабинками вдоль стен вмещал 200 человек, здесь также были танцпол и сцена, на которой оркестр из двенадцати музыкантов играл свинг 1940-х. Кроме того повыше располагался бельэтаж на 150 посадочных мест, оставшийся от некогда существовавшего в этих стенах бродвейского театра, со вторым баром. А совсем в стороне, также на втором этаже, находилось помещение поменьше, с кабаре и салоном для VIP-персон, именуемое Синим залом, рассчитанное еще на 80 мест. Заведение было шикарным, здесь можно было погрузиться в атмосферу 1930-х и 1940-х годов — просторное, блистательное, со множеством местечек, где можно было затеряться, а также воображать себя молодым Бертом Ланкастером (только что выпущенным на свободу), а уже уходя, обнаружить молодого Кирка Дугласа (владельца клуба), коротающего ночь на одном из приватных диванов. Ужин и танцы под свинг продолжались с пяти до одиннадцати вечера, а затем специальные генераторы дыма наполняли помещение пахнущими шоколадом клубами, лазерная установка приходила в движение, зеркальный шар начинал вращаться, ди-джей правил бал, и «Сапперклаб» превращался (на время) в самый горячий танцпол в городе.

Каждый вечер толпа здесь собиралась разная и с разными пристрастиями: в «Ночь Цыпочек с Прибором» трансвеститы и транссексуалы манерно покачивались на высоченных каблуках под хаус и техно; «Соул Китчен» являла образчик фанка, предвестника диско 1970-х, на большом экране беззвучно крутили «черные» фильмы с черными актерми под пиво и куриные крылышки; «Джайент Степс» — вечер эйсид джаза и фьюжн; в ночь «Кафе Кона Леча» звучали сальса нуэва и латино-фанк; «Фанкмастер Флекс» притягивал любителей хип-хопа; Ноэль Эшман привлекал евротрэш и толпу людей, демонстрирующих хорошую одежду и достижения пластической хирургии… Каждый вечер был непредсказуем и включал все разнообразие безумия ночной жизни, люди стояли в длинной очереди, загибающейся за угол Восьмой авеню, чтобы, пройдя металлоискатели и тринадцать громил-охранников, прорваться в наши туалетные комнаты, слиться с толпой трех баров, курить травку, нюхать кокс и совокупляться как кролики в каждом укромном уголке и закоулке этого дворца удовольствий.

Джимми нанял меня за очень хорошие деньги в качестве гардманже, специалиста по холодным закускам, — 120 долларов за смену за тарелочки с салатами и десерты со взбитыми сливками. Но Джимми тогда не занимался организацией процесса, а я занимался. Джимми тратил кучу времени на городские сплетни; у него была побочная работа — являть свое искусство для Мэрайи Кэри и Томми Моттолы; он тайно готовил почву для своего триумфального возвращения в Хэмптон и, конечно, не пропускал ни одной юбки. К тому времени, когда он появлялся в «Сапперклаб» было уже поздновато заниматься такими мелочами, как заказ, планирование, ротация продуктов и организация меню. Я быстро обнаружил, что сделать это самому легче, чем дождаться, пока о нас позаботится Джимми, и из-за нехватки времени встревал во все тонкости функционирования кухни: удостоверялся, что у нас есть продукты, организована подготовка, есть база и информация, чтобы обеспечить тот огромный объем работы буфетов, hors d’oeuvres и позиции постоянного меню, которого требовал бизнес. Еда Джимми, как всегда, была великолепна, но сам Джимми редко показывался рядом. После нескольких месяцев я фактически стал су-шефом и руководил кухней — стал парнем, у которого все приходили узнать, что, черт возьми, делать дальше, — и когда я возвратился после очередного короткого отпуска в Карибском море, Джимми, хотя все еще и формально и значился шеф-поваром, одновременно втайне работал по контракту шеф-поваром в отеле «Квот» в Хэмптоне, а в кухне «Сапперклаб» появился Стивен Темпел.

Думаю, это был исторический момент.

Он появился неожиданно на должности повара соте и притащил с собой дружка, еще большего выродка, — Адама Без Фамилии. Несколько недель я любовался на эту парочку и умолял Сирса, который работал по облегченному летнему графику и пока еще не слинял в Хэмптон, избавить меня от этих кокаинистов, ворюг, поджигателей, пьяниц и скандалистов. Джимми проигнорировал мои просьбы.

Когда Стивен и Адам бывали в кухне вместе, я не мог отвернуться ни на секунду. Они были гиперактивны и деструктивны как два злобных кролика Энерджайзера, и если не ссорились и не швырялись друг в друга продуктами, значит, где-то втихаря шкодили, творя очередное беззаконие. Они были громкими, вороватыми и постоянно всюду совали свой нос — Стивен не мог смотреть на стол и не стянуть с него что-нибудь; они подстраивали розыгрыши и плели сети, ища поддержки и сочувствия у коллег. Спустя несколько недель после появления Стивен уже имел информаторов по всему клубу сверху донизу: из офиса ему сообщали, когда кому заплатили, секьюрити делились с ним любыми наркотиками, конфискованными на входе, а сисадмин разрешал ему развлекаться с компьютером, поэтому, когда, скажем, проходил заказ на меч-рыбу, из динамиков доносилось «Трахни меня пожестче». От обслуги он получал долю из «бюро находок» и оставшейся от промоакций добычи — полных пакетов косметики, компакт-дисков, футболок, курток-пилотов, наручных часов и т.д.; руководитель обслуживающего персонала предоставил Стивену ключ от бесхозного помещения на заброшенном третьем этаже «Сапперклаб», старой подсобке швейцаров, которую без ведома начальства обустроили, устлали коврами и оборудовали всем необходимым для радостей жизни, включая работающий телефон. Это место подходило для приватных встреч, сделок с наркоторговцами и создания основ будущей империи. Стены украшали постеры с латиноамериканками, ублажающими себя огурцами и прочими овощами, а шик обстановке придавали обрезки коврового покрытия и мебель, украденные из соседнего отеля «Эдисон». Поскольку единственный путь туда пролегал через длинные захламленные мусором пролеты черной лестницы, вонючие раздевалки и темный, неосвещенный зал, где хранились запасы фарфора, то визитов администрации опасаться не приходилось, — парень сознавал себя в полной безопасности, проворачивая свои темные делишки, и не боялся, что ему помешают в его явно противоправной и преступной деятельности, как бы он ни шумел.

Когда до администрации наконец дошли слухи о том, что Джимми платят за то, что он не работает в «Сапперклаб», на место шеф-повара поставили меня. К сожалению, Стивен уже создал свою небольшую империю внутри моей собственной.

Это значительно осложняло дело.

Но при этом парень все же мог готовить.

В течение зимнего сезона вечеринок, когда мы регулярно делали фуршеты и банкеты на сотни посадочных мест, клуб особенно зависел от поваров, их силы, умения, выносливости и способности быстро импровизировать. Клипборд у меня в кабинете был испещрен заявками на пати; для банкета на 300 человек требовалось накрыть 4 шведских стола, а коктейльная вечеринка предполагала 700 гостей — часто в один и тот же день. Логистические задачи, связанные с закупкой продуктов, подготовкой их и доставкой для столь огромного количества клиентов, ошеломляли, будто каждый день недели повторялось вторжение в Нормандию. Поэтому возможность использовать такого инициативного и способного малого, как этот ублюдок Стивен, оказывалась весьма ценной. Этот парень мог не спать всю ночь, нюхая кокс, потягивая «Лонг-Айленд айс ти» и вляпываясь в самые дурацкие переделки, но при этом сохранял способность на следующее утро выдать тысячу порций. Я, возможно, провел слишком много времени, исследуя преступную деятельность преступного клана Стивена и Адама, постоянно названивая то одному, то другому из своего кабинета, чтобы наорать или допросить (я, должно быть, уволил их обоих по крайней мере по три раза), но они, особенно Стивен, всегда находили способ вернуть мое расположение и доказать свою незаменимость.

У Стивена порой, казалось, случались моменты просветления (насколько это возможно со Стивеном). Однажды ночью Нэнси и я наткнулись на него в баре в Уэст-Хэмптоне. Он втихаря подрабатывал по вечерам (типично для Стивена) у Сирса, и когда я увидел его, он не мог произнести ничего членораздельно, его челюсть дергалась от кокаина, а глаза бегали словно обнаружившие паука в клетке мартышки, но он хлопнул меня по плечу и объявил, что будет появляться на работе вовремя и вести себя ответственно, а также начнет новую правильную жизнь.

Я помню взгляд Нэнси, в котором читалось: «Ага, сейчаааас!»

Он, конечно, обещал много больше, чем он мог когда-либо сделать. Жизнь со Стивеном за прошлые пять или шесть лет была ознаменована следующими одна за другой отвратительными выходками. Но он действительно начал появляться на работе вовремя. Он прекратил исчезать с концами на два-три дня. Он пытался, как мог, сдерживаться и не навлекать стыд и позор на мой дом и мою кухню.

Но важнее то, что Стивен, внезапно и необъяснимо, превратился в человека, который, когда говорит, что намерен что-либо сделать, то действительно это делает. И именно это качество является неотъемлемым в работе су-шефа. Работая со Стивеном, мне больше не надо было, придя утром, спрашивать: «Ты позаботился о том-то и том-то?» Он всегда сам заботился обо всем необходимом.

Мне это нравится. И я сделал его моим су-шефом.

Попытаемся проследить и восстановить по не вызывающим доверия словам и обрывочным записям изменчивую карьеру Стивена Темпела: он вырос на Лонг-Айленде, посещал кулинарный колледж в университете Джонсона и Уэлса, где, что неудивительно, у него возникли проблемы (что-то связанное с насилием) и его чуть не отчислили. Он работал в закусочной в Провиденсе все время, пока учился в колледже Джонсона и Уэлса (Стивен, при всех его недостатках, любит деньги и никогда не боялся работать), он отмотал срок на Острове, сменил кучу самых дурацких рабочих мест и в конечном счете оказался в Северной Калифорнии в заведении под названием «Ла Каза Ностра», где встретился с талантливым, не поддающимся контролю социопатом и гением пекарного дела Адамом Без Фамилии (никто не знает, насколько правительство озабочено тем, существует ли он вообще). Этим двум парням, как Ханту и Дидди, никогда нельзя разрешать находиться в одном помещении. Когда они вместе, происходит взрыв глупости, по мощности равный вспышке сверхновой звезды, а количество недопустимых поступков достигает критической массы. Им нравится вспоминать об идиллическом калифорнийском периоде их жизни: как они втягивали кокс через макаронину, блевали фонтаном на автостоянках стриптиз-клубов, довели до банкротства своего хозяина, попрошайничали, сводничали и воровали, оставляя повсюду за собой разрушение и просыпаясь в луже собственных физиологических отправлений. Стивен возвратился в Нью-Йорк и жил, балансируя на грани соблюдения законности. Он работал недолго в «Мэтью» с Мэтью Кенни («жопа», как вспоминает Стивен), в «Кармин», в отеле «Плаза» и некоторых других очень приличных ресторанах, но нигде не задерживался. На этом пути ему удалось, будучи линейным поваром, весьма усовершенствовать свое мастерство в области приготовления отбивных, а также приобрести множество самых разнообразных, специфических, менее законных навыков, которые продолжают хорошо служить ему по сей день. Он остается замечательной копилкой сведений обо всем, что касается внутреннего устройства ресторанного бизнеса. Он может наладить сломанный компрессор, отремонтировать оборудование, вскрыть замок, на скорую руку провести электричество туда, где его отродясь не было, прочистить жироловку, найти поломку, установить дверь холодильника. И он отлично подмечает все детали происходящего на рабочем месте, касающиеся функционирования как людей, так и механизмов, — этот парень видит все. Вероятно, это осталось с тех лет, когда он выискивал возможности для преступной деятельности. Мало что от него укроется. Если кто-то попытается сжульничать, то Стивен знает об этом все. Скорее всего, подобную идею он уже успел опробовать первым.

В жаркий сезон вечеринок в «Сапперклаб», мы со Стивеном многое делали, сидя вечерами после смены за выпивкой, обсуждая события дня, согласовывая и планируя действия на следующий день, пытаясь понять, как устроена та загадочная Жизнь, Которой Мы Живем. Я все больше полагался на него, стремясь наладить процесс и определить, что делать. Он помогал мне справляться с сокрушительной, непрерывной рутиной приготовления сотен и сотен блюд, с ежедневным изменением меню, с закусками, с заказами a la carta; организовывал штат поваров, который то разрастался вдвое для больших событий, то вновь сокращался до основного состава приблизительно в восемь человек при работе в обычном режиме.

Ежедневная закупка мяса на 10 000 долларов вызывала у меня острые ощущения, сродни катанию на «американских горках», и даже тот простой факт, что через мою кухню каждый день проходила громоздившаяся до потолка гора скоропортящейся рыбы, казался мне загадочным сложным фокусом, которым я наслаждался. Мне снова понравилось быть генералом: разворачивать силы, где требовалось; отсылать выездные бригады поваров для решения боевых задач на позиции буфетов; проводить рекогносцировку, отправляя наблюдателей и общаясь с помощью портативной радиостанции с различными уголками клуба.

«Еще филе в шестой буфет», — поступала заявка. «Пришлите лосося в четвертый буфет!» «Это секьюрити у входа. Засада! Был заказ на триста человек. Они действительно прибыли!» Восхищало то, что мы делили радиодиапазон с соседним уличным подразделением нью-йоркской полиции. Они всегда пытались заставить нас изменить частоту, потому что когда мы не справлялись, то использовали весь диапазон, в котором соседствовали менеджеры, кухня и засекреченные сообщения отряда безопасности о патрулировании. Позже, поняв, что угрозы и крики не сработали, копы стали умнее — они послушали и разгадали наш малопонятный жаргон, а затем включились в игру, вопя «Еще четыре ростбифа в первый буфет!» в то время, как он вовсе не был нужен, или объявляя чрезвычайную ситуацию и отправляя охранников в «средний санузел» разнимать несуществующую драку. Это была непредсказуемая и дикая жизнь. Круто выглядели голые женщины, смывающие шлангом мороженое с тел в кухонной раковине для кастрюль (вечер с Говардом Стерном); зловещие дегустаторы-марокканцы, глотающие огонь (вечеринка авиакомпании «Роял эйр Марок»); Тед Кеннеди, проходящий через кухню и не желающий повторить последние минуты Роберта Кеннеди; наша пьяная команда, злая от того, что не заполучила в клиенты Майка Майерса, который делал «Все эти пре-вос-ходные штуки в „Мире Уэйна“»; Рози Перес на участке соте, вписавшаяся так, будто она всю жизнь работала с нами, а теперь присела на разделочную доску со словами: «Что хорошенького тут можно съесть, мальчики?»; пирсинг клиторов на сцене (снова Стерн); поклонники Мадонны, пытающиеся прокрасться в кухню из отеля (она приносит яйца для салата «Цезарь» с собой); концерты, модели в купальниках, крутые хип-хоперы, гоу-гоу мальчики. Однажды была свадьба на 100 человек, где заказчик потратил по 1000 долларов на приглашенного, заказав каждому омара и равиолей с трюфелями, водку, замороженную отдельными бутылками в кусках льда, свадебные торты для каждого стола, а в другой раз весь клуб до отказа заполнили дервиши и танцоры из Северной Африки, и мы подавали кускус и тысячи пирогов с голубями.

Спасибо выучке у Бигфута, у меня никогда не заканчивались продукты, они всегда были подготовлены подсобными рабочими, никогда не запаздывали, и со всем этим мне чрезвычайно помогал Стивен. Но окончательно я увидел, насколько он крут, однажды ночью, когда он проткнул руку, пытаясь достать замороженный деми-гляс. Залив кровью все вокруг, он заматывал руку передником и слушал мои инструкции: «Тащи быстрей свою задницу в Сен-Винсент, у них есть срочное отделение неотложной помощи. Там тебя зашьют, вернешься сюда через два гребаных часа! Сегодня будет адский вечер, полно работы и ты мне нужен на линии!» Он вернулся через полтора часа и ухитрился работать одной рукой на участке соте, ловко управившись примерно со 150 обедами a la carte. Я восхитился такой преданностью делу. Работа, несмотря на боль и рану, многого стоит, на мой взгляд.

Я точно не знаю, что случилось с «Сапперклаб». Главный менеджер, с которым у меня установились хорошие рабочие отношения, внезапно ушел. Мероприятия в ночном клубе были закрыты, возможно, в ответ на жалобы соседей, недовольных шумом и неуправляемой толпой на улице, а кроме того, сменился собственник. Новыми хозяевами стала парочка скользких бывших официантов из «Уолдорфа», один был испанцем, другой неизвестно кем, и им нравилось притворяться французами. Я откликнулся на попавшееся в газете объявление «требуется шеф-повар» и смылся быстрее ветра.

Стивена я взял с собой.

С первого взгляда на «Уан файф» я понял, что заведение обречено. Джерри Кречмер вместе с чрезвычайно талантливым Альфредом Портэйлом только что потерпели неудачу в том же самом районе. Новые владелицы были двумя очень милыми дородными леди средних лет, почти ничего не смыслившими в ресторанах. Но я влюбился в кухню. Она была огромной, хорошо оборудованной и имела свою историю. Я даже работал там однажды, пока учился в КИА во время производственной практики «День в Нью-Йорке». Обеденный зал был обставлен тем, что удалось спасти с океанского лайнера «Нормандия», который затонул в нью-йоркской гавани при загадочных обстоятельствах. Сопротивляться соблазну было невозможно. Мой предшественник, выбившийся в люди и страдающий манией величия болван, уже пробил солидную брешь в состоянии дам-партнерш, настаивая на кухонном штате из тринадцати человек, чтобы подавать приблизительно шестьдесят ужинов за вечер, таким образом, я полагал, что будет не так уж трудно в отличие от него честно потрудиться для этих милых леди и спасти им немного долларов.

Нанимать команду из заведения наследовавшего «Сапперклаб», имея в качестве помощника Стивена, было очень смешно. Я чувствовал себя со Стивеном подобно Ли Марвину с Эрнестом Боргнайном в «Грязной дюжине», когда они набирают отряд из тюремных отбросов. Я встретился со Стивеном и спросил, кто в доступе. Мы обсудили всех: кто-то разговаривал сам с собой, страдая от раздвоения личности («А он может еще работать на участке?»), кого-то можно было переманить с другой работы («И он там действительно счастлив? Насколько счастлив? Сколько ему платят?»), вспоминали, кто был к нам расположен из внештатных сотрудников, которых мы нанимали в помощь в горячие вечера в «Сапперклабе», у кого есть вечера, свободные после работы в «Ле Бернарден», кто может работать в команде, приходить вовремя, держать рот на замке и делать, что надо, даже если просыпается каждое утро голым на холодном полу в ванной комнате в луже рвоты. Стивен выискивал фанатиков и психов-экстремалов в кухнях других шефов, снова и снова прокручивая в голове список наших общих знакомых, как охотник за головами, то и дело оставляя ни с чем кухни конкурентов. Мне нравились те первые интервью, когда я смотрел на старых знакомых и новичков, на пеструю компанию: психопат гриль-повар, алкоголик гардманже, несущий чушь новичок соусье, эквадорский специалист по пасте, дебошир патиссье, повар, уверенный, что за ним постоянно следит Сильвестер Сталлоне («Он хитрый, знает, что я написал „Скалолаза“ и знаю слишком много», — поведал он, поскольку, видимо, телепатически общался со Сталлоне, запихивая начинку в булочки в «Планете Голливуд»), «Мне нада два „Хайнекен“ в семь часов! — заявил мой старый приятель китаец Дэйви, знакомый еще по работе у Бигфута, он ободрал кожу на руках, когда доставал пиво из закованного цепью холодильника изо дня в день. — Каждый вечер! В семь часов! Два „Хайнекен“! Никакой „Будвассер“! „Хайнекен!“» Он получил работу. «Я уже иду, шеф! — кричал по телефону спец по пасте Мануэль из очень оживленной кухни в центре города. — Я с вами!» Он в театральном порыве сорвал с себя передник прямо посреди смены, послал свое начальство подальше и примчался к нам. Мне всегда нравился этот парень. Ему нужно по воскресеньям ходить в церковь, сообщил он. Нет проблем. И бог помогал мне, я даже нанимал Адама… время от времени.

— Я ни за что больше не потащусь домой, терзаясь, что облажался, — сказал я как-то Стивену во время нашего очередного вечернего «разбора полетов». — Здесь хреново идут дела? Я не собираюсь относить это на свой счет. Я не позволю этому уничтожить меня, я никогда не пойду домой с чувством стыда. Мне плевать, заслуживают ли психи, на которых мы работаем, этого или нет, я… мы выкладываемся на сто процентов. Мы держим осаду при Дьен-бьенфу изо дня в день, каждый вечер. И не моя забота, проигрываем ли мы войну, мы — профи, парень. Мы, черт побери, «Команда А», и пусть никто не думает, что нам слабо, что мы не потянем, не сдюжим.

«Уан файф» шел ко дну. Развлекательная программа не спасала. Наши музыкальные номера были такими душераздирающими, что покраснел бы и Джо Франклин: однорукие пианисты, восьмидесятилетние певцы кабаре, жаждущие пробиться на Бродвей инженю, от чьего гнусавого пения лопались стаканы, жутко неумелые исполнители йодлей… Посетителям, выбравшимся из наших великолепных вращающихся дверей, уже при виде одного из этих созданий, громко поющих «Нью-Йорк, Нью-Йорк» с югославским акцентом, оставалось лишь круто повернуться и бежать. Как и множество ресторанов, испытывавших трудности, нас добивал каждый проныра-журналист («Я уговорил прийти сегодня вечером Джоуи Баттэфуоко. Обслужите его бесплатно!») и подкупленный обозреватель светской хроники («Мой муж хочет оторваться сегодня вечером. Вы можете позаботиться о нем?»). Отклик в прессе, который мы получали за свою щедрость, обычно выглядел примерно так: «В „Уан файф“ недавно видели развлекающихся Джона Уэйна Боббита и Джоуи Баттэфуоко», — и явно не вызывал у многочисленной публики неодолимого желания поужинать у нас.

Но и Стивен, и я были счастливы. Мы работали с теми поварами, с какими хотели. И мы делали отличную еду.

Когда Пино Луонго нанял меня, чтобы открыть «Коко Паццо Театро», в мою недолгую тосканскую интермедию я взял с собой Стивена. А потом еще и к «Салливану». Мы путешествовали и давали гастрольные представления, и, переезжая в очередную кухню, мы увозили с собой лучшее, чему научились у поваров, которых оставляли. Стивен, как я уже говорил, такой, каким и должен быть мой су-шеф. Он любит готовить, и он любит поваров. Он не тоскует по другой лучшей жизни, чем та, которую имеет — потому что знает, что здесь его дом. Стоит ему пообщаться с кем-либо некоторое время, и совершенно посторонний человек готов простить ему самые вопиющие выходки, все, что бы он ни сказал или ни сделал. Он — обаятельный мерзавец — совершенно без претензий, его невозможно смутить, устыдить или оскорбить. Он знает, какой он плохой. Мексиканские повара в «Ле Аль» любят его, а его вымученные, абсолютно беспомощные указания на кухонном испанском чертовски их веселят, как и его любимое развлечение — распевать мелодии Элтона Джона и Мадонны высоким фальшивым голосом, бесстыдно прыгая по всей кухне, судорожно дергаясь в дурацком брейкдансе, с залепленными бактерицидным пластырем чувствительными сосками (во избежание раздражения, как он утверждает), пудря по ходу дела себе яйца кукурузным крахмалом и демонстрируя всем интересующимся прыщ, который вот-вот вскочит у него на заднице. Он искренне увлечен технической стороной кулинарии, работает быстро, чисто, и блюда у него получаются привлекательные. Он любит встревать на участок, где повар напортачил, и распекать его на своем ужасном испанском. Он любит мыть посуду, когда не занят на своем участке, и не считает унизительным или оскорбительным поинтересоваться, чем он может помочь. Он — удивительно толковый и внимательный парень; стоит обмолвиться, что вам нравятся «Мишки Гамми», и Стивен на следующий день притащит их полную сумку. Если по случаю завтрака он окажется у стойки с бургерами с майонезом, горчицей или кетчупом, то принесет разных и на всех, чтобы каждый мог выбрать. Он, единственный из поваров, которых я видел, действительно с удовольствием готовит для персонала, настаивая на том, что еда должна быть вкусной. Он шутит с окружающими официантами, менеджерами, кокетничает с каждой женщиной вне зависимости от ситуации, ее возраста и положения, и удивительно — им, кажется, нравится это. Мексиканские повара, с которыми я работал целый год, не слыша от них ни одного слова на английском или испанском, радостно болтали со Стивеном всего через несколько часов после знакомства с ним. Они называют его Chuletita Loca, Чокнутая Котлетка. У него есть татуировка мультяшного кота в поварском колпаке на промежности, и если вы заинтересуетесь этим, то он всегда с избыточным энтузиазмом готов спустить штаны, чтобы вы немедленно удовлетворили свое любопытство. В жаркие месяцы он работает в сандалиях, без носков, в закатанных по колено штанах (смелый фасон для кухни, где упавший нож или пролитый утиный жир могут навсегда оборвать карьеру). Он одевается с нарочитым пролетарским шиком и под традиционной поварской курткой носит рубашку мойщика посуды с короткими рукавами и на кнопках. Он отказывается пользоваться передником. Он ест собственную еду — все разрезано на кусочки в один укус, мясо и овощи смешаны с крахмалом в жутковатую на вид, но очевидно вкусную кашу, — и постоянно изучает новые комбинации ароматов. Среди очередного рабочего завала Стивен, блистательно удерживая ситуацию в руках, каким-то образом делает кружочки хрустящего картофеля и закуску с икрой для других поваров, причем в количестве достаточном, чтобы пустить по кругу.

Бармены, официанты, менеджеры, повара, мойщики посуды, швейцары рассказывают ему все. Так или иначе он вызывает без всяких поползновений с его стороны у совершенно посторонних людей стремление поведать ему любые позорные или интимные тайны. Они готовы сделать для него что угодно, обезоруженные его удачной шуткой, его подходом, его непрерывными попытками навешать лапши на уши, его дико откровенными байками о сексуальных похождениях накануне вечером.

Я научился никогда не пытаться состязаться со Стивеном по части розыгрышей. Для него станет делом жизни доконать вас. Оставьте картофелину в его обуви, и он заморозит вашу уличную одежду. Прилепите ему на спину стикер, он снимет с петель дверцу вашего шкафчика и набьет его до отказа порнографическими журналами.

Однажды я подбил его в день рождения испытать подгузники для взрослых. Назавтра вся кухня ждала реакции. Он искренне меня благодарил: «Знаешь, эти штуки такие клевые! Я сидел на диване, ел начо и смотрел телевизор в подгузниках, и это было грандиозно. Мне не надо было даже вставать, чтобы сходить в туалет! Это здорово! И знаешь, так чувствуешь себя опрятнее!»

Мануэль, наш простодушный, очень религиозный эквадорец, который готовил пасту в «Салливане», получал каждую ночь в 4 утра в течение многих недель телефонные звонки от Стивена в разгар его совокупления с подругой: «Мануэль… чмок… чпок… Это Стивен… чмок… Угадай, что я делаю?»

И Мануэль ему подыгрывал.

— О шеф… шеф… — рассказывал он, качая головой, на следующий день. — Котлетка снова звонил мне прошлой ночью! — И не выдержав, хихикал.

У меня телефон по ночам еще не звонит. Пока.

Если бы я сделал половину того, что Стивен делает постоянно — и я даже не говорю об уголовных преступлениях, а просто о грубости, дурном тоне, резких замечаниях, эксгибиционизме и попустительстве, — дело кончилось бы судом, и мне пришлось бы защищаться от обвинений в сексуальном домогательстве. И все же я не могу припомнить никого, кроме владельца «Салливана» (но это другая история), кому не нравится Стивен, кто не восхищался бы им, кто не доверял бы ему, не пошел бы к нему за советом со своими проблемами… И это удивительное достижение для парня, который является на работу, демонстрируя сперму на ботинках («Забежал по дороге в кабинку для подглядывания, — объясняет он небрежно. — Эй! Я был озабочен!»), который ведет себя как полная свинья время от времени, свободно обсуждая все подробности своего пищеварения, дерматологических проявлений и сексуальной жизни с любым, кто попадет в зону слышимости.

И этот… этот тип, дорогой читатель, является моим самым близким другом и партнером, которому я больше всех доверяю.

Это случилось вечером в момент затишья в разгаре смены, в те короткие десять минут, когда подручный персонал занят перестановкой столов и, хотя бар переполнен ждущими клиентами, а за дверью очередь, в кухне все спокойно. Пока помощники официанта перестилали скатерти и накрывали столы по ту сторону кухонной двери, повара, разносчики и су-шеф жадно пили воду из бутылок, протирали столы на своих участках и болтали.

Я торчал в дверном проеме подвальной подсобки и нервно курил. Это было жуткое спокойствие — глаз бури. Через десять минут, когда следующая волна голодной публики займет свои места, выберет воду и хлеб, обрушится вал возмездия — пропасть моментально заполнится заказами, участки придут в движение, и вся линия забурлит, как после клизмы. Первому достанется парню с салатами, потом участку соте и наконец наступит очередь гриля, пока что-нибудь вдруг не обрушится — все мы окажемся в одной связке в тесной кухонной борьбе, потея и проклиная, стараясь разрулить заказы, чтобы на засыпаться. У нас было несколько мгновений мира, чтобы передохнуть, и я курил и волновался и вполуха слушал, о чем говорила моя команда.

Тон шуточек был обычным, как и предмет обсуждения — странно привычный звуковой фон для большей части часов моего бодрствования на протяжении последних двух десятилетий… И вдруг я понял что, мой бог… я ведь слушал одну и ту же беседу в течение двадцати пяти лет!

Кто больший гомик? Кто подставляет задницу? Кто точно на данный момент педик и шлюха — pede, maricón, finocchio, puta, pato? Все о члене, как видите. Временами о мошонке и яйцах — chupa mis huevos, временами о минете — mama la pinga, иногда слышишь «подставь свою culo — задницу», «кобель», «ты pinche baboso — мелкий сопляк», «скандальная бабенка». «А твоя щелка? Она выглядит как гребаные полпорции разрезанной сосиски, очень-очень маленькой — muy, muy, chica… как тараканья».

Таков настоящий международный кухонный язык, как я понял, наблюдая, как мой француз су-шеф, американский кондитер, мексиканские гриль-повар, спец по салатам и парень с обжарки перекидываются шуточными оскорблениями с бенгальцем-разносчиком и доминиканской посудомойкой. И вся эта длинная бесконечная командная перепалка длилась на протяжении двадцати пяти лет на четырех или пяти языках.

Как вид искусства, кухонный треп, подобно хайку или кабуки, подчиняется определенным установленным правилам и имеет жесткие, традиционные рамки, которые необходимо соблюдать. Все комментарии, согласно непреложной исторической традиции, должны затрагивать принудительное ректальное проникновение, размер члена, физические недостатки или раздражающие особенности и дефекты.

Правила могут быть запутанными. Cabron, например, можно перевести с испанского примерно так «твою жену/подругу прямо сейчас трахает другой чувак, ее киска слишком велика для тебя», но также это может означать обращение «братишка», в зависимости от интонации и модуляции. Англоязычное fuck (трахаться) используется преимущественно в качестве запятой. «Отсоси!» означает «Подожди секунду!» или «Вы не могли бы подождать одну минутку?» А слова «Сгреби свой срач и подготовь свое гребаное гноище, или я вернусь и трахну тебя в задницу!» подразумевают «Прости, приятель, но я обеспокоен тем, как твой участок подготовлен к предстоящей работе. Ты всем запасся, что тебе понадобится, братишка?»

Pinche wey может означать или «гребаный урод» или «потрясающий балбес» или «приятель». Но если вы произнесете слово «приятель» или того хуже — «мой друг» в моей кухне, то раздастся дикий хохот. «Мой друг» обычно означает «жопа» в худшем и самом прямом смысле этого слова. А попробуйте помягче обойтись с рядовым поваром, и он решит, что завтра можно напиться. Мои бандюганы, как и большинство линейных поваров, следуют вековой устной традиции, согласно которой мы — все мы — пытаемся найти новые и забавные способы говорить о члене.

Гомофобы, говорите? Подсознательные импульсы? Безразличие к гендерным привилегиям и великолепию мозаики этнически разнообразной рабочей силы? Ну… Может быть, вы и правы. Подобное окружение в раздевалке создает трудности для женщин, например? Да. В первую очередь для женщин. Сожалею. Но системе нужны те, кто может выстоять на своем участке, поддержать игру и не лезть при этом в бутылку, принимая все на свой счет. Если вас легко обидеть явными выдумками о вашем происхождении, об обстоятельствах вашего рождения, о вашей сексуальности, внешности, упоминаниями о ваших родителях, возможно грешившими с домашним скотом, то мир профессиональной кулинарии не для вас.

Но даже, если предположить, что кто-то и впрямь у кого-то отсосал или произошло что-то подобное, то это не имеет никакого жизненно важного для нас значения. На самом деле это никого не волнует. Мы слишком заняты и слишком тесно связаны и проводим вместе слишком много времени, как одна большая и неблагополучная семья, чтобы обращать внимание на пол, гендерные предпочтения, расовую или национальную принадлежность. Помимо уровня ваших профессиональных навыков, ваше место в системе определяется тем, насколько вы чувствительны к критике, как воспринимаете оскорбления и насколько хорошо можете отыграться. Вы можете заткнуть уши чем угодно и притвориться, что они не называют вас Китаезой, или Муреной, или Индейцем, или Жирным, или Скорлупкой… но они называют. Так или иначе, но это — ваше имя, ваше прозвище, согласны вы или нет. Я был и Тощим, и Трупаком, и вероятно Пьяницей. Так уж устроено. Я звоню вниз в подсобную кухню через интерком — прошу масла или еще соуса — и маленький бандит, который хранит мои запасы, обеспечивает подачу продуктов и так здорово мелко режет для меня петрушку, точно прошипит (после того, как я отключусь) «Fuuck YOUU!!» прежде, чем в точности исполнить мою просьбу. Уж лучше я первым это скажу: «Дай мне гребаное масло и соус, паршивец! И… fuuск УОUU!» И я люблю этого мелкого головореза, с его спортивной повязкой на голове, мешковатыми штанами, застегнутыми на верхнюю кнопку и с расстегнутой нижней, в ботинках луноходах, наполовину пуэрториканца, наполовину индейца, с его топорной тюремной татуировкой и ножом-бабочкой, засунутым в рукав. Я все обдумал, когда его нанимал. В нем есть все, что я хотел бы видеть в сыне.

Почему я, такой образованный и такая при этом свинья, нахожу столь непристойное удовольствие в гортанном говоре моей весьма малообразованной, сквернословящей команды? Как вышло, что за эти годы моя собственная манера изъясняться стала настолько грубой и агрессивной, и, отмечая Рождество с семьей, я должен изо всех сил сдерживаться, чтобы не ляпнуть: «Передай мне эту гребаную индейку, козел»?

Я не знаю.

Но мне все нравится.

Я купаюсь в этом точно так же, как во всех других звуках, наполняющих мою жизнь: скрипе и грохоте, журчании посудомоечной машины, шипении, с которым рыбное филе плюхается на горячую сковородку, гулкий удар — почти вопль, — с которым раскаленное металлическое блюдо падает в полную кастрюль раковину, стук молотка, отбивающего мясо, шлепок, с которым готовые к выдаче тарелки выставляют на раздачу. Подколки, проклятия, оскорбления и подначки моей дикой, ужасно неотесанной команды для меня как поэзия, порой прекрасная, каждое крошечное изменение в классической теме будто джазовый риф эры битников — так Колтрэйн снова и снова играет «My Favorite Things», но каждый раз с разными вариациями. Есть, оказывается, миллион способов сказать «я тебя поимею». Большинство людей в моей кухне может сделать это на испанском, французском, итальянском, арабском, бенгальском и английском языках. Как и для многих великих умений, здесь имеет большое значение выбор времени, тон и манера подачи материала — в некотором смысле, как и в кулинарии.

Существует также и профессиональный жаргон. Он есть в каждом деле. Вы уже знаете некоторые наши термины. «86» — самое известное обозначение. Блюдо «86» означает, что оно закончилось. Но так можно называть того, кто был только что уволен, или кого собираются уволить, или посетителя бара, которому отнюдь не рады.

Никто не говорит «стол на шестерых» или «стол на восьмерых»; это называется «шесть углов» или «восемь углов». Два клиента за столом — просто «двойка».

«Влипнуть» заменяет «попасть в дерьмо» или dans la merde («танцы в дерьме») — термины описывают завал и остановку приема заказов, то есть возможность оказаться взаперти — «засыпаться», «быть замурованным».

Словечки из старой школы 1970-х «официант» или «обслуга» обозначают обслуживающий персонал (независимо от половой принадлежности), а во время совместных трапез штатных работников их также называют «половые», «семья» или scum. Сама же еда при этом называется — особенно, если это обычная троица: цыпленок, паста и салат — «жратва» или «хрючево».

Кроме того есть еще и оборудование. С появлением на кулинарной сцене бренда «Кузинарт» любой кухонный процессор может называться Queez; квадратные и прямоугольные металлические контейнеры для соуса — «шесть кастрюль», «восемь кастрюль» в зависимости от размера, а длинные мелкие одинарные — hotel. Поварские ложки достаточно предсказуемо именуются «женщина» — с отверстиями или щелями, а «мужчина» — те, что без дырок.

Meez от mise-en-place — это ваше рабочее место, ваш участок, где собраны все ингредиенты и инструменты, он, в некотором смысле, отражает ваше мышление. Блюдо a la minute делают по индивидуальному заказу от начала до конца. «Заказ!» кричат повару, когда он должен выполнить отдельные подготовительные операции, такие как быстрая обжарка, отваривание до полуготовности, необходимые для дальнейшего завершения работы над блюдом. «Стреляй!» означает, что кулинарная часть закончилась и блюдо готово, его можно «поднять». При этом тарелку с готовой едой помещают в «окно» или en la ventana, и процесс именуется также «пасом» или же «отпуском». Словом slide называется также полка, где висят дубликаты выписанных заказов — «дубли» или «билеты». Таким образом, на вопрос «Сколько сейчас на мне висит заказов?» можно ответить «У тебя два стейка в заказе для двойки на пять, а три порции соль в окне». Повар может спросить, сколько он сделал за смену, общее количество заказанного и отпущенного лично им, с «температурами», имея в виду процент выполненного. А «с лету» означает «быстро»!

Слово wipe похоже на звук «уайпп», с которым за минуту до того, как выставить блюдо в окно, протирают тарелку. «Травка» («марихуана»), или mota, или chronic — это нарезанная петрушка. «Джиз» — любая упаренная жидкость вроде деми-гляс. Когда к джизу добавляют кусочек масла — это называется mounting от французского термина monter-au-beurre. Вместо «приготовь это получше» говорят «спали» или «убей». Когда приходится слишком долго ждать, пока закончится приготовление стейка по всем правилам и это задерживает остальную часть заказа, то можно услышать предложение бросить мясо в «шарманку» или подарить ему немного «радарной любви» в микроволновке.

Латексные хирургические перчатки, которые используются врачами для анальных исследований, мы для своей работы надеваем редко, но каждый обычно делает это преувеличенно театральным жестом, зловеще цапая воздух пальцами и усмехаясь, сопровождая все словами: «Повернись налево и покашляй!», «Возьми себя за лодыжки!», «Вот пришел papi chulo!». Бумажные колпаки называют «кофейными фильтрами» или «клоунскими шапочками», клетчатые штаны, которые мы все носим, просто «шахматками», а жакеты и передники «белым».

Если пришел босс, то говорят «Элвис в здании» или «Тссс, desastre es aquí (катастрофа)!» И обычные прозвища дают всем и каждому: поварам, официантам, помощникам официанта и особенно разносчикам. Грубых шуток при этом с избытком. Cachundo, что означает «кусок жопы», может относиться к особенно невзрачному разносчику. Слабого повара назовут Caliman — Силач, Rayo — Молния — копушу; baboso, или «слюнявый идиот», ну, в общем, любого пускающего слюни идиота. Каждый чистенький блондин официант может стать Опи Тейлором, Ричи Каннингемом или Подлецом Дуги Хаузером. Коренастый помощник официанта? Похож на burro — ослика. Говоря о себе в целом, моя мексиканская команда называет себя La Raza, или La M (произносится как «ла емаааай»), или La Mafia. Практикантов из кулинарной школы, работающих бесплатно ради получения опыта, что само по себе подразумевает ситуацию «гора работы, денег нет», тут же называют НМ — Новенькие …удаки, или — Мэл (Тухлятина) от mal carne («тухлое мясо»). «Армейский» — сокращенное от «армейский повар» или классическое, но изящное «сапог» — сокращение от «сапожника» — постоянное ругательство для паршивого повара.

А вот англо-испанский набор слов, которые повара считают вполне допустимым обращением в обычной беседе, употребляя их в обратном смысле: motherfucker (в качестве комплимента), cocksucker, sunofbeech, dipshit, scumbag, scumsucker, dumb-fuck, rat-bastard, slackjaw, idiota, bruto, animale, asesino, mentiroso, whining little bed-wetter, turd, tortuga, strunze, salaud, salopard, chocha podrida, pendejo, silly cunt, seso de polio, spazz, goofball, bucket-head, chucho, papi-chulo, sweetcheeks, cupcakes, love-chunks, culero, shitstain, cum-gargler и так далее. Как ни странно, слово asshole — «жопа» — используют только, когда злятся всерьез, а кроме того, строго табуировано использование каких-либо выражений, затрагивающих жену, мать, подругу или друга, а также членов семьи (исключение только одно — motherfucker). Возможно, вы отлично видели, чем занималась жена вашего гриль-повара в автомобиле, припаркованном в кармане на Уэст-стрит, но вы не заговорите об этом. Никогда.

Многое в речи поваров заимствовано из армейского жаргона: не «нести», а «горбатиться», не «подготовиться», а «встать в стойку». Они «прогибаются» и терпят, «окапываются перед атакой», «попадают под удар», если участок вдруг становится непропорционально перегружен… — а также просто оказываются «трахнутыми в задницу», когда совсем все плохо, а когда еще есть надежда выкрутиться, то выражается это словами вроде «прикрой свою задницу».

Таблетки аспирина называют «Кранчи» (потому что мы едим их как конфетки). Напальчники — «гондоны», произносится с испанским прононсом. Гвоздь, на который наколоты выполненные заказы, — «штырь». Конструкция, когда любой круглый металлический контейнер помещают в емкость с водой, именуется bain (произносится «байн»), производное от водяной бани bain-marie («баан мари») или же просто «котел». Жизнь, которой все мы живем, неизменно зовется la puta vida («сука-судьба»), а жалкое состояние дел оплакивается воплем «Porca miseria!» («Свинские муки!») или «Que dolor!» («Какая боль!»).

Заполненную до отказа полку с копиями заказов называют «доской», говоря «Доска полна». Блюдо, которое в данный момент взял разносчик или официант называется «моя рука», и на вопрос «Где этот долбаный стейк?» отвечают «Моя рука!». Выражение «горячий орешек» используется, когда что-то требуется подать в данный момент: «Горячий орешек! Подать рыбу-соль на шестой столик!» Часто подобное можно услышать при обслуживании VIP-персон, или Very Important Pendejo (Очень Важного Придурка) или soignee muthafucka (элегантный motherfucker), как правило, это друг хозяина или сам хозяин. Таким образом, сообщают, что блюдо надо подать срочно.

Используя рассмотренное выше, в боевой ситуации возможен следующий диалог.

— Мне надо горячий орешек к семи на шесть углов, cabron! Должно быть в окне через десять минут, дохлые черепахи! Что? Вы не можете работать на одном участке вдвоем, живоглоты? Давай это дерьмо в окно, эй ты, дубина на гриле, seso de polio, закинь его в шарманку! Остаток заказа — моя рука! И не забудь протереть тарелку, добавь травки и спрысни красным джизом по дороге! Я вешаю сюда это дерьмо, и поворачивайтесь, а то зашьетесь!

Ответ мог бы быть таким:

— Занят! Меня тут похоронили! Как я сделаю соте, меня уж засыпали? Весь вечер я пихаю его в эту задницу! Как там восьмой стол? Стрелять? Я могу продолжить восьмой?

А продолжение следующим:

— Восьмой моя рука, baboso! Восьмой, к чертовой матери, готов! Гребаный восьмой дохнет в окне и ждет, пока этот Подлец Дуги Хаузер поднимет его! Вы получили дохлые заказы обратно, idiota, какого черта вы это делаете? Вы в дерьме! Эй, Молния! Давай сюда, шевели задницей!

Разносчики — императорская гвардия шеф-повара: полукровки, которые одеваются в форму официантов и оплачиваются по ведомости сотрудников зала, но верность их (в идеале) принадлежит шефу и кухне. Обычно это бывшие кондукторы автобусов или оставшиеся без работы официанты. Им приходится сразу выбирать, на чьей они стороне, поскольку им нередко случается выполнять требования, противоречащие интересам их бывших товарищей.

Я люблю крепких, усердных разносчиков. Мои разносчики, особенно в трудный час перед началом спектаклей, когда надо в бешеной суматохе накормить полный зал за тридцать-сорок минут, обычно впадают в такой бешеный энтузиазм, что меня то и дело просят приказать им не сбивать с ног официантов, когда они пушечными ядрами проносятся из кухни и в кухню. Разносчик должен обладать редкими талантами. Знание языка не так важно. Мне нужны усердие, проворство и умение быстро разобраться в чертовой заварухе и сообразить, что делать, выбрать очередной заказ из ряда готовых блюд, носить помногу тарелок сразу, не уронив ни одной, запоминать расположение и номера столиков и, главное — интуиция. Разносчики обычно получают честную долю чаевых — при том преимуществе, что им за эти деньги не приходится непосредственно общаться с клиентами. Их дело — доставить еду в должном порядке из кухни к клиенту и быстро вернуться в кухню. Кроме того, их дело — выполнять поручения шефа, любые поручения. Другие не столь определенные обязанности включают сбор разведданных. Они, словно передовая разведка артбатареи, доносят шефу и экспедитору: «Что там с первым столиком? Пора нести им еду? Как идет особое блюдо?» — и тому подобное. В постоянные обязанности входит и подавать шефу выпивку, и носить его куртку в химчистку, и бегать в магазин за недостающими продуктами, и поддерживать чистоту «окна» и подсобных помещений, и расставлять гарниры, и иногда даже работать экспедитором. Мало кто из моих разносчиков говорит по-английски, зато они помнят каждое блюдо из моего меню и умеют правильно произносить название.

Разносчик должен уметь выбрать среднепрожаренный бифштекс из ряда приготовленных к подаче блюд, читать «доску» не хуже шефа и поддерживать в себе тот дух бешеного, загнанного в угол, запертого в клетке зверя, который приличествует настоящему профессионалу. Мне нравится, когда мои разносчики пыхтят, как морские пехотинцы перед рывком на холм. С моей точки зрения я — генерал Паттон, во всем, что касается решений и стратегии. Их дело? Доставить еду и вернуться быстро. Мои прекрасные блюда сохнут под лампой термита? Не желаю, чтобы мой разносчик задерживался, смахивая крошки со стола или вытряхивая пепельницу.

Хорошо, если моих широкоплечих разносчиков можно использовать как подкрепление, когда нужно тонко, но твердо выставить посторонних, которые вторгаются в мои владения и препятствуют серьезному делу — приготовлению и подаче моих блюд. Какой-нибудь «друг» владельца, торговец или говорливый официант загораживают проход в кухне? Он будет получать локтем по почкам каждый раз, когда мимо него пробегает один из моих славных разносчиков. После нескольких таких «случайных» столкновений пришелец обычно догадывается, что он здесь лишний.

По-настоящему хороший разносчик — редкая и ценная находка. Если повезет, между шефом и разносчиком устанавливается подобие полутелепатической связи, когда один взгляд или выражение лица передает массу информации. Хороший разносчик должен читать «с негатива» через плечо командующего, мгновенно определяя, что пойдет следующим и куда нести. Не помешают и некоторые дипломатические способности, поскольку мои повара склонны впадать в бешенство, если их просят подогреть бифштекс или поторопиться с заказом тоном, который они находят оскорбительным.

Полезен и разносчик, который присматривает за своими приятелями в зале. Если какой-нибудь нервный метрдотель поругивает меня или мои особые блюда, мне, возможно, рано или поздно предстоит с ним столкнуться, и я предпочитаю знать об этом заранее. Знать заранее всегда полезно. К ресторану только что подкатил полный автобус туристов, и все они до начала «Мисс Сайгон» рассчитывают получить обед из трех блюд? Кто меня предупредит, если не мой разносчик. Официанты и принимающие будут слишком заняты, составляя столики и споря, 18 или 20 процентов чаевых проставлять в счете.

Номинально разносчики числятся персоналом зала, но, освоившись с делами и обычаями кухни, они перенимают тот же уникальный взгляд на мир: ксенофобию с легкой паранойей в отношении всякого, существующего за дверями кухни, людоедское чувство юмора и подозрительность в отношении не относящегося к кухне персонала. Я охотно поддерживаю их в этом, забочусь, чтобы моих разносчиков получше кормили, хвалю их и интересуюсь их делами и финансами. При случае, если нужно, я готов вступиться за них всей мощью своей странной и ужасной власти. Эти временщики из персонала зала обжуливают моего разносчика, недоплачивают его долю чаевых? Ну, спаси их, Господь!

Хотел бы я обойтись без ночного уборщика. Но не могу. Кто-то должен прибирать ресторан после закрытия, выносить мусор, чистить и отскребать изнутри духовые шкафы, выбрасывать дохлых мышей, добивать умирающих, чистить жироловки, мыть кухню из шланга — делать все, за что ни один человек в здравом уме не возьмется ни по дружбе, ни за деньги. Проблема в том, что тип, который готов за это взяться, на всю ночь остается в вашем ресторане один и без присмотра. У него неблагодарная, грязная работа — волочить на помойку подтекающие, вонючие мешки с мусором — и, поскольку ночной уборщик отвечает сам за себя, он чувствует полное право отблагодарить себя кое-какими дополнительными благами. Он может позвонить семье в Мехико со служебного телефона. Он съест все, что найдет и чего не сразу хватятся. Он может даже глотнуть из бутылок, с которых стирает пыль. А еще лучше — он может оставить себе все, что найдет в обеденном зале. Взглянем правде в глаза: парень, который подметает и моет зал за толпой субботнего вечера, найдет там много интересного: бумажники, драгоценности, кредитные карты, сотовые телефоны, дамские сумочки, зонтики, наркотики, наличные — все, что постоянно оставляют после себя посетители. Возможно, ночному уборщику попадется что-нибудь интересное и в служебном гардеробе — что-то выпавшее из кармана поспешно снятой униформы, поэтому предприимчивый уборщик имеет много способов пополнить свой доход.

Поскольку никто не возьмется за его работу, не захочет даже остаться на ночь, чтобы присматривать, как он выполняет свою работу, не захочет никого обучать его работе, он может не бояться потерять место — даже если иногда попадается на мелком воровстве. Даже если ночной уборщик известен как мелкий воришка — он ценный служащий, если знает, что можно украсть, а что нельзя. Я убежден, что многие квартиры на окраинах Куинса украшены посудой и столовыми принадлежностями множества ресторанов. А парень, знающий, где можно за тридцать баксов купить гринкарту или номер социального страхования, уж наверно сообразит, что делать с найденной кредитной картой и куда деть поношенный плащ от «Берберри». Никто и не возражает — всерьез. Кроме того, он, вероятно, крадет меньше, чем бармен.

Между кухней и баром издавна сложились счастливые симбиотические связи. Попросту говоря, кухне нужна выпивка, а бармену нужна еда. Бармен, рассматривая себя (по праву) как создание более возвышенное, чем официант, предпочитает есть что-нибудь повкуснее объедков для персонала, с четырех до пяти засыхающих под лампами. К концу смены он успевает проголодаться, а куриный окорок и вчерашняя паста не соответствуют его представлению о себе как о гурмане, артисте и личности. Он требует особого обращения. И обычно его получает. Шеф любит пить, что хочет и тогда, когда хочет, и притом не желает, чтобы высшее начальство было осведомлено о степени его алкоголизма или о его пристрастии к самым дорогим напиткам. А бармен обычно готов помочь ему в этом, если и с ним обращаются соответственно.

Бармен, как человек, к которому время от времени обращается каждый из работников, обычно полезен и как сборщик обрывков информации. Временами до него доходят и сведения о маневрах высшего менеджмента и владельца. Он знает — в долларовом исчислении, — много или мало заработало заведение за тот или иной вечер, кто получит премиальные и за что. И он многое слышит. Всякому случается иногда забыть, что бармен — не врач и не священник и не обязан хранить тайну. Люди забывают, что он слушает, когда они ругают своего босса в дальнем углу бара. Можно надеяться, что он доложит об этом шефу.

Я уже неосмотрительно намекнул, что все бармены воруют. Это не совсем точно. Хотя из служащих ресторана именно у бармена больше всего возможностей мошенничать. Бармен сам выбивает чеки, для официантов из зала или для собственных клиентов бара. Он может продавать напитки из собственных бутылок — я слыхал даже о бармене, который приносил собственный кассовый аппарат, выбивал на нем каждый третий чек, а на ночь уносил его домой. Но самый простой вид жульничества, когда бармен каждый второй или третий раз наливает довольному клиенту бесплатную выпивку. Если вы пьете односолодовый виски ночь напролет, а платите только за половину, это солидная экономия. Обычно она вознаграждается десяти- или двадцатидолларовой бумажкой в качестве чаевых щедрому бармену. Такого рода щедрая раздача ресторанной выпивки полезна и лично для бармена: она создает самый чрезвычайно ценный феномен в среде постоянных посетителей бара — «сопровождение», которое перебирается вместе с ним в другой бар, если он меняет место работы.

Шеф-повара, естественно, любят барменов этого рода и обычно не выпивают там, где не заведено подобной «торговой скидки». После работы шефы и линейные повара шатаются от бара к бару, пользуясь всеми проявлениями личного расположения и щедрости барменов, знакомых им по прежней совместной работе. Они заботятся о том, чтобы не «спалить» своих фаворитов, слишком много или слишком часто пользуясь их услугами, потому и перебираются из бара в бар. Бармену оказывают ответную услугу, когда он заходит в ресторан поужинать с девушкой. Тогда с ним обращаются, как с турецким пашой — бесплатные закуски, иногда бесплатный десерт, персональное внимание шефа, самое предупредительное обслуживание — короче, горячее гостеприимство и особый статус, которого все мы, заезженные рабочие лошадки, жаждем, когда выбираемся поужинать.

В кухне зазвонил телефон, затем раздался гудок и зеленая лампочка сигнализировала, что дежурная в холле перевела звонок на меня.

— Да?

Я заткнул одно ухо, чтобы расслышать голос в трубке сквозь шум радио, грохот кастрюль и гудение посудомоечной машины.

— Вызывают шефа, — произнесла дежурная. — Вторая линия.

Я нажал красный мигающий огонек и знаком приказал Стивену, стоявшему у гриля, выключить радио.

— Задай суке корму, — произнес голос в трубке. — Задай корму, а то она сдохнет.

Звонил Адам.

Чего он от меня хотел? Что хотел сказать? Что он слишком пьян, слишком устал, слишком ленив, слишком занят своими жалкими личными делами, чтобы зайти и заправить свою закваску: тяжелую, пенящуюся, лезущую через край массу из перебродившего винограда, муки, воды, сахара и дрожжей, которая уже приподняла тяжелую крышку 35-галонного контейнера «Лексан» и выливается на рабочий стол.

— Адам, мы заняты! — проорал я.

— Скажи ему, я не буду этим заниматься, — вмешался Стивен. Он ждал этого звонка. — Скажи ему, что она умрет, если он не приволочет сюда свою задницу.

— Парень… у меня… обстоятельства. И я, вроде как… просто не могу. Окажи услугу. Я обещаю… завтра буду печь. Пожалуйста, задайте корму… этой суке.

— Что за дела? Что такое важное, что ты не можешь прийти? — спросил я, заранее зная, что услышу вранье.

— Понимаешь… меня выселяют из квартиры и я… вроде как должен быть здесь. Жду звонка своего адвоката, парень.

— Тебя вечно выселяют, Адам, — сказал я. — Еще что новенького?

— Да… да. Но в этот раз все серьезно, — простонал Адам. — Мне надо дождаться звонка адвоката, не то я пропал, понял?

— Какой адвокат, чтоб тебя, будет звонить в половине девятого в пятницу, Адам?

— Ну, он, собственно говоря, не адвокат. Он вроде как парень, который может мне помочь.

Я так и видел сцену на том конце провода: Адам Без Фамилии, психованный пекарь, один в своей вонючей квартирке в Верхнем Вест-Сайде, глаза в кучку после тридцати шести часов кокса и выпивки, двухдневная щетина, стоит в рубашке и без штанов среди россыпи порножурналов, пустых пакетов от китайской лапши, в телевизоре без звука мерцает канал «для взрослых», бросая голубоватый отблеск на банку мясных консервов «Динти Мур» у незастеленной кровати. Он нюхал кокаин, курил травку и пил водку из полугалонных бутылок «Вольфшмидт» или «Фляйшман» (если марка оказалась лучше, значит, он украл ее в ресторане), и теперь он без денег. У него не хватает на такси, а тащиться за двадцать кварталов пешком, чтобы «задать суке корму», ему лень, да и не по силам.

Я обдумал ситуацию, поглядывая то на 250-фунтовую массу опары, то на Стивена.

— Не буду! — повторил Стивен. (Голос у него от негодования становится высоким и писклявым.) — Скажи, пусть Винни сам сюда ползет! (Стивен всегда называет Адама — Винни. Не знаю почему. Может, это его настоящее имя.)

Я оставил Адама ждать.

— Я тебе помогу, — сказал я Стивену. — После того, как я его послушал, предпочитаю его не видеть. А тебе и правда хочется его видеть? В таком состоянии? Ты же его знаешь.

— Ладно-ладно. — Стивен что-то проворчал про себя, шлепая бифштекс на гриль. — Но это в последний раз. Скажи ему, в следующий раз я оставлю ее умирать. Выброшу на помойку. Мы можем и купить хлеб.

— Мы ее накормим, — сказал я Адаму.

Теперь мне предстояла борьба с неподъемно-тяжелой опарой, которую надо было выудить из «Лексана», по частям загрузить в большой миксер «Хобарт» и «подкормить» смесью теплой воды, свежей муки и дрожжей. Потом предстояло перегрузить все это обратно в «Лексан», взгромоздить его обратно на стол, прикрыть сверху противнем и мешками из-под картошки. Работа для двух человек: после нее моя чистая кухня заляпана мукой и лужами теста, которое к тому же остается под ногтями и липнет к подошвам. Но все лучше, чем видеть сейчас в кухне Адама Без Фамилии. Только не это!

Почему Бог, в премудрости своей, избрал Адама, чтобы наделить его величием?

Почему из всех созданий он выбрал громогласного, грязного, неопрятного, несносного, страдающего манией величия психа и сделал его Пекарем Божьей Милостью? Как случилось, что этот позор наемных работников, честных граждан и всего рода человеческого — этот беспаспортный необученный, неграмотный и немытый душевнобольной, побывавший (в среднем по десять минут) в каждой кухне Нью-Йорка, совершает чудеса с помощью горсти муки и воды?

А это, скажу я вам, настоящие чудеса, пусть я и тысячу раз мечтал увидеть Адама мертвым. Я воображал и даже обдумывал его убийство: как его рвут на части бешеные собаки, как хищная лисица выедает ему внутренности, как его приковывают к позорному столбу и бичуют цепями и колючей проволокой, прежде чем разорвать на части лошадьми, — но его хлеб и корочка пиццы просто божественны. Видеть, как его хлеб вынимают из печи, обонять его, этот утешительный, отрадный для души, возвышенный аромат дрожжевой благодати, ломать его, отрывать эту припорошенную мукой корочку над эфирной мякотью — это постижение истинного гения. Его деревенский хлеб — совершенное творение, расположение атомов, которое не воспроизвести ни Богу, ни человеку, радующее все чувства. Сезанн захотел бы написать их — но мог счесть себя недостойным этого труда.

Пусть Адам Без Фамилии — враг благовоспитанного общества, угроза безопасности всякой благополучной кухни и потенциальный серийный убийца, но этот человек — Пекарь! Он — савант-идиот, с которым Бог ведет серьезную, постоянную, интимную беседу. Я просто не в силах представить, что Он ему говорит — и насколько искажается послание при передаче.

Говорят, в старину крестоносцы, прежде чем отправиться на войну, задерживались в местном монастыре, где им дозволялось купить индульгенцию. Индульгенция, как мне представляется, была вроде оплаченной страховки, гарантирующей попадание на Небеса, и разговор велся примерно такой:

— Благослови меня, отец, ибо я собираюсь грешить. Я намерен насиловать, грабить и резать на всем пути через Южную Европу и Северную Африку, поминать всуе имя Господа, совершать содомский грех со всеми и каждым, грабить святыни ислама, убивать детей, женщин и скот и сваливать их дымящимися грудами… Ну и конечно, обычные солдатские делишки: выкалывать глаза, калечить, крушить и поджигать. Во что, падре, обойдутся мне все эти грешки?

— В новую крышу для ризницы, сын мой, и, пожалуй, в несколько ковров из тех мест. Как я понял, там, куда ты собрался, ткут отличные ковры… И, скажем, пятьдесят процентов прибыли в качестве десятины?

— Договорились.

— Ступай с миром, сын мой!

Адам расплачивается с Богом каждым противнем дрожжевого хлеба, который вынимает из печи; каждой хрустящей, ломкой, восхитительно зарумяненной пиццей. Это шутка, которую сыграл Господь над всеми нами. Особенно надо мной.

Я нанимал его три или четыре раза, увольнял и опять нанимал при самых разных обстоятельствах. Ему около тридцати, как мне кажется, хотя выглядит он старше. Он среднего роста, мягкие черные волосы поредели на макушке. У него грудь-бочонок, плечи и руки человека, годами месившего тесто. Глаза карие, но кажутся угольно-черными, одновременно угрожающими и жалобными, на лице несносного ребенка, мгновенно меняющем выражение от милой детской невинности до дикого безумия.

Зачислить Адама в свою команду — все равно что купить, на время, лучший хлеб, какой мне приходилось пробовать. Из-за него ваши клиенты, познакомившись с хлебной корзинкой, воскликнут: «Где вы берете этот хлеб?» и «Где я мог бы купить такой хлеб?» В то же время это означает, что жизнь ваша превратится в кошмар наяву, а в каждом уголке вашей кухни, на каждой полке обнаружатся различные зловещие и зловонные следы научных изысканий: гниющие виноградины, прокисший красный перец, кучки гнилых грибов (ножки и пластины разлагаются в черную вонючую жижу) — и все это предназначено для «суки» или для ее многочисленных отпрысков, меньших порций опары, для которых эти первобытные составы служат приправой или закваской. В проходах будут стоять ведра с уснувшей опарой и забытые чаны с умершей. Холодильники окажутся забитыми полупропеченными булочками и замороженной закваской, пол будет липким от теста. Адам, подобно ядовитому слизню, повсюду оставляет за собой след.

Но за ним остаются еще и «штуковины»: потрясающие оливковые хлебцы и хлебцы с травами, перечный хлеб, грибной хлеб, фокачча, пиццы, чесночные крендельки, хлебные палочки и бриоши. Он претендует на сицилийское происхождение, подтверждая его манерами, жестами и мимикой уличного оборванца из вдохновившего Скорсезе Бруклина, — но действительно ли он итальянец? Точно никто не знает. Стивен будто бы видел его свидетельство о рождении — подлинное, обратите внимание — и утверждает, что фамилия в нем турецкая или арабская. Корни его искусства без сомнения итальянские, тут вопросов нет. Багеты не по его части. Если ему верить — чего делать не следует, — он обучался пекарскому искусству у Лидии Бастианич (он любит показывать затрепанную, с загнутыми уголками книгу, подписанную одним из ее многочисленных псевдонимов).

Мне точно известно, что он работал поваром, шеф-поваром, консультантом, пицца-мастером, помощником в дели-закусочной, кондитером и пекарем. Половина всего, что исходит из его уст — чистое вранье, остальное в лучшем случае сомнительно. Он вечно без денег и в долгах. По словам Стивена, дели-закусочная на углу предоставляет ему кредит, так же как местный бар. Адам расплачивается с ними в хорошие времена и обирает их в плохие. Он вечно шляется в Малую Италию, чтобы расплатиться с какими-то темными личностями, купить травку или уладить проблемы с жильем. Он судился со всеми, на кого работал — подавал в суд за плохое обращение, нарушение контракта, неоплату услуг, нарушение трудового законодательства и даже за сексуальные домогательства, — и достиг удивительных успехов в карьере профессионального сутяги. Многие из его жертв, как я подозреваю, рады были поступиться несколькими долларами — лишь бы отделаться от него.

Джимми Сирс, который первым ввел Адама Без Фамилии в круг моих знакомых (он нанял известного уже Стивена и Адама на сезон 92-го года), тоже неохотно берет сотрудников. Джимми, как и я, не так глуп, чтобы позволить дикому зверю бродить по его кухне, и все же он это делает, раз за разом нанимает его ради его «штук». Отношения Адама и Сирса отличаются невероятной напряженностью и не раз переходили в драки.

Они — злейшие враги и вечные партнеры, они катались по газону отеля «Квог», пытаясь придушить друг друга, они схватились в «13 Барроу» и устроили шумный скандал в «Сапперклаб». Стивен, дольше всех знакомый с Адамом, знает за ним множество выходок и здесь, и в Калифорнии — эти эпизоды отличаются такой тошнотворной глупостью, беспардонностью, жестокостью и кошмарностью, что даже я нахожу их непечатными. Адам и на меня много раз грозил подать в суд. Он, по-моему, не раз судился с Сирсом, поскольку его оценки причитающегося жалования обычно далеки от реальности. (Честно говоря, представления Джимми о том, сколько он должен, тоже иногда расходятся с фактами.) Существует фотография, снятая некогда для журнальной статьи и так и не опубликованная, на которой Адам, с ног до головы в муке, мертвой схваткой сжимает горло Джимми, угрожая раздробить ему череп скалкой. Это прекрасное символическое изображение их отношений.

Совсем недавно я зашел к Джимми, с которым не виделся несколько лет, посмотреть, как он устроился на новом месте, в шикарном ночном «сапперклабе» в Грамерси. Я сел за столик, заказал что-то поесть (Джимми всегда превосходно готовит) и, когда подали корзинку с хлебом, узнал и с ужасом уставился на Джимми.

— Неужели ты опять?.. — хрипло выдохнул я, не веря себе.

— Да, — со вздохом признал Джимми. — Адам печет у меня хлеб и пиццы.

Недавно я слышал, будто Адам хвастался, что приставы вынесут у Сирса плиты и оборудование по иску за неуплату, что в этот раз он приготовит из черепа Джимми красный соус, заставит его плакать как девчонку, погубит его жизнь. В прошлом году Адама доставили на Уэст-Хэмптонский вокзал под конвоем полиции после знаменитого инцидента в «Квог»: эта была первая в истории Хэмптона насильственная депортация. Джимми был излюбленной манией Адама — его подручным объектом мести, темой для обсуждения номер один. А теперь? Подобно многим отношениям в ресторанном бизнесе, все возвращается на круги своя.

Принять Адама в штат означало стать полицейским и психиатром, другом и противником, хотя у него имелись и приятные стороны.

Мы со Стивеном, Нэнси и Адамом однажды отправились покататься на лыжах. Адам был в восторге от того, что делает что-то, как все люди. Др. Херви Клекли в своем потрясающем основы труде о серийных убийцах «Под маской нормальности» описывает феномен, когда социопат, смутно осознавая свое состояние, для сверхкомпенсации симулирует нормальность — становится вожатым скаутов, консультантом на «телефоне доверия», занимается финансированием Республиканской партии. В данном случае Адам, взбудораженный перспективой здорового занятия — «покататься с ребятами на лыжах», — приготовил для своих спутников корзинку для пикника, достойную вакханалии: две сумки-холодильника с домашней капонатой, антипастой, нарезкой холодной ветчины, свежеиспеченные итальянские хлебцы, сыр, маринованные артишоки, жареные перцы… Он, должно быть, не ложился всю ночь, занятый готовкой. И на лыжах он держался героически, хотя его меньше всех на свете стоило бы допускать к этому занятию. Первый час он провел в лыжных ботинках, надетых не на ту ногу. Он забыл взять рукавицы или перчатки. Он потерял лыжную палку. И все же он не жаловался. Как сейчас помню, глядя сверху, как он покатился со спуска, упал носом в снег и снова встал, я думал: этого парня есть за что любить помимо его хлеба. Он гений выживания, достигает высот, переносит падения и умеет снова встать на ноги. Может быть, он называется чужим именем. Может быть, он выписывает чеки на несуществующую компанию, на третье лицо, подписывает их своим прошлым псевдонимом, но к концу дня он снова на ногах… И вновь печет свой невероятный хлеб.

Адам — не дурак, хотя иногда мне кажется, что он старается им быть. Его байки грешат дикими преувеличениями, невероятно грубы, картинны — и обычно включают тему пениса, — но лишены серьезности и самокритики, к которым склонен его друг Стивен. Адам черпает темы для своих комедийных номеров из подручных источников: например, заявляет, что опара для укропного хлеба «пердит», и разражается безумным хохотом. Он страдает необычным и, честно говоря, жутковатым тиком — когда он ест, один глаз у него закатывается в глазнице. Мне говорили, что и при занятиях сексом он тоже выделывает смешные гримасы, но я предпочитаю об этом не думать. Он сентиментален и по-настоящему считает свою работу делом чести: я видел, как он плакал, когда у него не получились тирамису и когда у него осел в духовке бисквит для кассаты. Когда ему что-нибудь нужно — а нужно ему всегда, — он клянчит, надоедает, скулит или берет нахрапом, и по его наружности легко определить, в каком он состоянии. Если он не брит — лучше к нему не подходить.

У Салливана я ставил его в ночные смены, после того как кухня закрывалась. Предпочитал, чтобы он не пересекался с другими поварами. Его фальшивый мачизм вечно приводил к стычкам с эквадорскими и мексиканскими коллегами, к тому же он был неисправимым разгильдяем.

— Ты должен быть в кухне ровно в час ночи. Ты должен испечь мне хлеб и выкатиться прежде, чем придет первый из поваров, — наставлял я.

Я не желал, чтобы он заявил гардманже, что «сделает из него женщину», хвастал фантастическими или реальными похождениями в «casa de putas»[8] или распевал дурацкие и неприличные рождественские куплеты при посудомойке, которая смотрела на него, как на дьявольское наваждение. Однако допустить Адама к ночной работе без присмотра означало, что он снимет с петель дверь моей кладовой, чтобы добыть себе на полуночную закуску бифштекс на косточке, рикотту с белыми трюфелями и помидорный салат — запив все это, разумеется, бутылочкой лучшего «Дом Периньон». Что ж, этого следовало ожидать. Но хлеб! Он был та-а-ак хорош!

Первые несколько месяцев работы с Адамом походили на медовый месяц. Он приходил почти вовремя и так или иначе делал все, что от него требовалось. Потом, когда все налаживалось — клиенты хвалили, хозяева были довольны, — он переходил к следующей стадии, к «позе мученика». Он начинал ныть, ему казалось, что им помыкают, он жалел себя. Жестокие и бесчувственные начальники не ценили той работы, которую он проделывал в одиночку, его прекрасных хлебов. Он начинал вымогать дополнительную плату, выставляя счет за «расходы», на такси и на «эксперименты». Ему требовалось новое оборудование, солидные закупки особых продуктов, разрешение звонить в компании и бесконтрольно тратить деньги. Короче говоря, он становился невыносимым. Когда его требования не выполнялись, он начинал отлынивать и не являлся на работу.

Звонки с просьбой «накормить суку» повторялись все чаще.

Обычно в этот момент я начинал покупать хлеб.

А Адам, который не мог рассчитывать на пособие по безработице, принимался делать сэндвичи для дели-закусочной «Янки Дудль», подрабатывать поваром в салонах Вест-Сайда, давать консультации каким-то придурковатым хозяевам пиццерий и новичкам в ресторанном деле, хвататься за любую временную работу или просто валялся на кровати. Он распечатывал новое резюме с новым набором вранья и, неизменно, с новой фамилией, и все начиналось сначала. И, рано или поздно, я приглашал его снова… Или его приглашал Сирс, и Адам Без Фамилии снова оказывался на коне.

Адам умел удивлять. Он хорошо ладил с моей женой. Он мог подолгу оставаться вежливым. Последние несколько лет (для Адама это своего рода рекорд) он работал в очень хорошей фирме, обслуживающей выездные банкеты и, по-видимому, работал хорошо. Однажды ночью я подключился к общедоступному кабельному каналу и увидел Адама, в белом поварском костюме, остроумно перешучивавшегося с ночными клиентами и гостями и державшегося очень мило. Он был очарователен, и забавен, и расторопен, а на столе перед ним лежала впечатляющая груда образцов выпечки. Он по-прежнему печет хлеб и пиццы для Джимми Сирса. Я уже довольно давно не слышал историй о драках, тридцатидолларовых шлюхах и передозировках наркотиков. Так что, может быть, он в самом деле исправился.

Видит бог, человек, который умеет печь такие превосходные хлеба и тосканские лепешки, заслуживает своего места под солнцем. Где-нибудь.

В конце концов, в своем деле он лучший. У него лучший хлеб, какой мне доводилось пробовать. И самый дорогой: за него приходилось расплачиваться беспокойством и ссорами. Нанять Адама Без Фамилии всегда означало заключить сделку — не знаю уж, с Богом или с сатаной, — но обычно дело того стоило. Хлеб — действительно основа жизни. Даруемая столь неподходящим человеком, как Адам.

И это еще один вопрос к Богу.

У моего доброго друга, первый год работавшего шефом, возникла проблема с одним из его поваров. Этот исключительно испорченный ублюдок довольно долго испытывал терпение моего приятеля: опаздывал, прогуливал, напивался на рабочем месте, хамил и заводил ссоры с сотрудниками. Пребывая в уверенности, что вся кухня зависит от него, от его перепадов настроения и его усилий, он позволял себе грубить, огрызаться и злобствовать как сумасшедший, будучи опасным, как сорванная с креплений пушка на палубе корабля. Он просто нарывался на то, чтобы его шеф и коллеги нажали не на ту кнопку.

После прогулов, опозданий и других чудовищных нарушений дисциплины моему другу ничего не оставалось, как уволить своего накачавшегося кокаином, психически неустойчивого работника, приказав ему, в классическом стиле, забирать вещи из шкафчика и выкатываться.

Повар пришел домой, сделал несколько телефонных звонков и повесился.

Такие случаи показывают, что порой бывает, когда мы боремся за выживание, но при этом, когда мой друг в следующий раз зашел ко мне на кухню, его встретили пантомимой, изображавшей висельника. Повара и официанты вскидывали руки над головой, высовывали языки и закатывали глаза, в лицо называли его «серийным убийцей» и открыто издевались.

Этот друг много лет работал у меня, и ему случалось огорчать и раздражать меня. Однако с тех пор, как он сам стал шефом, он начал регулярно звонить мне и извиняться за прошлые проступки, говоря, что сам, столкнувшись с проблемами управления или с «человеческим фактором», он серьезно раскаивается во всех неприятностях, которые мне доставлял.

Теперь он знал. Знал, что такое быть главой поваров, вожаком психопатов, капитаном собственного пиратского корабля, и эта сторона работы ему не слишком нравилась. И вот у него погиб человек, и между увольнением недисциплинированного повара и его добровольной смертью существовала неоспоримая связь.

— Парень все равно бы так кончил, это не твоя вина! — Гласило стандартное утешение. Самое большее, на что все мы были способны. — Он сделал бы это рано или поздно, не с тобой, так с другим шефом.

Это тоже мало помогало.

— Парня надо было уволить, — сказал я. Такие хладнокровные заявления свойственны мне, когда я занимаю позицию шеф-повара. — Что? Ты собирался его оставить? Позволить ему издеваться над тобой на глазах у всей команды? Позволить ему опаздывать, портить блюда… Потому что боялся, что он покончит с собой? И хрен с ним. Мы в спасательной шлюпке, малыш. Слабые? Опасные? Больные? За борт!

Я, как обычно, преувеличивал. За эти годы я много раз нянчился с опасно неустойчивыми личностями, оставлял у себя многих, о ком точно знал, что они в конце концов испортят мне репутацию или доставят неприятности, которых они не стоят. Я не претендую на то, что я Мистер Роджерс, мягкосердечный… ладно, может и претендую… немножко. Я ценю людей, которые приходят на работу каждый день и делают все, что в их силах, даже если у них неустойчивая психика, проблемы с алкоголем или наркотиками и социопатические наклонности, и я часто предоставляю им возможность перейти на другую орбиту не с тем исходом, который кажется самым вероятным, когда они начинают разрушаться на глазах.

Но когда они ушли — уволились, уволены или умерли, — я перехожу к другим проблемам. Проблем всегда хватает.

Из моей кухни за последние два десятка лет вышло много успешных людей. Многие мексиканцы и эквадорцы купили себе дома, сделали карьеру, заслужили уважение сотрудников и соседей. Они кормят семьи, водят собственные машины, бегло говорят по-английски — все это и для меня не слишком просто. Меня интересуют мои люди и волнуют их проблемы.

Субботним вечером по дороге домой мне пожаловался на жизнь приунывший повар? Кто-то из моих поваров заводит разговор о том, чтобы прогулять день-другой, воображая себя мучеником? У меня пропали выходные. Я буду целыми днями думать об этом поваре и соображать, что можно сделать для исправления ситуации. Я буду лежать в постели, уставившись в пространство, не замечая телепередачи и не слыша слов жены, забыв о неоплаченных счетах, о делах по хозяйству, обо всем, чем положено заниматься нормальному человеку.

Видите ли, я не умею вести себя как нормальный человек. Я не умею вести себя вне стен моей кухни. Я не знаю правил. Конечно, они мне известны, но мне теперь не до того, чтобы их соблюдать — я давно уже их не соблюдаю.

Ладно, я надену пиджак, пойду в ресторан или в кино и сумею пользоваться ножом и вилкой, чтобы не смущать хозяев. Но сумею ли я по-настоящему хорошо себя вести? Не знаю.

— На мне ответственность, — говорю я себе и жене. — Мне есть о чем подумать. От меня зависят человеческие жизни… и эта ответственность — тяжелый груз.

Видите ли, в моем мире мой друг — действительно убийца.

— Вовсе нет, — скажете вы. — Разве он мог предвидеть, что сделает обдолбанный наркотиками маньяк? Разве можно винить его в том, что какой-то психованный повар сотворил с собой и со своей семьей за дверью?

А вот, все может случиться. Потому что, когда вы, глядя кому-то в глаза, увольняете его, результат предсказать невозможно. Может, он бросится на вас с мясницким топориком или с ножом. Может, как Адам Без Фамилии, потянет вас в суд, предъявив самые невероятные и все же неприятные претензии. Может, он подожмет хвост и просто откажется от профессии, переберется в Аризону и станет продавать страховки — как поступил один талантливый повар моего знакомого. С другой стороны, может, он просто перейдет на другую кухню, добьется потрясающего успеха, и через десять лет вы окажетесь рядом с ним на банкете по случаю присуждения премии фонда Джеймса Бирда, где его только что наградили как лучшего среди начинающих шеф-поваров, и он, блистающий в своем фраке, обернется и с усмешкой помочится вам на штанину. Все эти возможности надо учитывать, когда решаешь, что делать с поваром, доставляющим неприятности себе и другим.

За выживание приходится платить.

Много лет назад я ехал на такси, и поездка оказалась судьбоносной. Возвращался из Нижнего Ист-Сайда в компании близких друзей, основательно накачавшихся наркотой, и в шутку упомянул о статье, в которой приводилась статистика вероятности успешного излечения.

— Бросает наркотики только один из четверых, ха-ха-ха! — сказал я и тотчас ощутил зловещий смысл моих слов. Пересчитал участников нашего рискованного экспериментального марафона. Четверо. В тот момент я точно знал, что если кто бросит наркотики раз и навсегда, это буду я. Я не позволю этим ребятам утопить меня за компанию с собой. Все равно, чего бы то ни стоило, как бы долго я их не знал, что бы мы ни испытали вместе и как бы близки ни были. Я буду жить, именно я.

Я справился. Они нет. Я не чувствую себя виноватым.

— Мы в спасательной шлюпке… — Так начинается мое стандартное обращение к новому су-шефу. — Мы четвертый день в море, а берега не видно. Остались два «сникерса» и крошечный кусок солонины, а тот толстый ублюдок на корме с каждым часом теряет рассудок, становится безрассудно жадным, с вожделением поглядывает на «сникерс», а сам так ослабел, что не может ни грести, ни вычерпывать воду. Он требует еды и убежден, что все в сговоре против него. Он представляет несомненную угрозу для остальных. Что будем делать?..

— ?..

— Вышвырнем его за борт, — говорю я. — А перед тем, пожалуй, вырежем славный кусок из его ляжки. Разве это неправильно?

— Ха-ха-ха, как страшно! Хотел бы я посмотреть, как вы это сделаете!

На это я обычно отвечаю:

— Ты меня еще плохо знаешь.

Мятеж? Прямая угроза моей власти? Изменническое пренебрежение обязанностями? Придет время, и виновник окажется за бортом. Я — и мои повара предупреждены об этом заранее — пойду на интриги, заговор, манипуляции, маневры и предательство, чтобы избавить от подобного типа мою кухню, чего бы это тому ни стоило. Если, неожиданно оставшись безработным, он вздумает прыгнуть с моста, повеситься на дереве или влить в себя кварту растворителя, это его дело.

Меня в этом бизнесе с самого начала привлекли абсолюты (если не говорить о еде). Четкое деление на черное и белое. Понимание, что есть вещи, которые ты обязан делать, — а есть и ни в коем случае недопустимые. Если в моей жизни существует подобие порядка, оно прямо связано с убеждением, что существует «хорошо» и «плохо». Возможно, с моральной точки зрения это спорно, зато практично.

Другому повару приходится работать за вас? Плохо. Шеф тратит слишком много времени, цацкаясь с вами, угождая вашему самолюбию, разрешая ваши конфликты с сотрудниками? Плохо. Возражать начальнику? Плохо. Скоро вы в моих глазах станете покойником. Мой друг «убийца»-новичок, искренне ужасаясь случившемуся, сказал: «Тони, я не такой как ты — у меня есть сердце!» Я рассмеялся и воспринял это как комплимент — хотя и скрытый.

Видите ли, и у меня есть сердце. Я дьявольски сентиментален. Я способен прослезиться при виде больного щенка, общаясь с агентом продаж по телефону, прокручивая старую запись боя Али или последней речи Лу Герига. Но когда кто-то против меня, я ублюдок, спору нет. Я распекаю на все корки своих официантов, но после, размышляя, не зашел ли слишком далеко, могу утешать себя тем, что никому не откусил нос, как сделал один мой знакомый шеф. Я не перекладываю на других собственные ошибки. Я внимателен к слабым, но старательным, хотя и беспощаден к сильным, которые не желают выкладываться на полную. Я разгильдяй в свободное время, но не ленюсь на работе и всегда защищаю всеми силами свою команду и подчиненных. Я голову отдам за хорошего повара — в том смысле, что скорее брошу работу, чем позволю менеджерам, владельцу или кому-то еще помыкать кем-либо из моей команды. Я скорее откажусь от хорошего места, чем позволю кому-то требовать от моих поваров лишней работы без соответствующей компенсации. Я не блефую, угрожая бросить работу из принципа. Я верен ресторану, но в первую очередь — преданным мне подчиненным. Всякий, кто держится за меня и терпит то, что я считаю терпимым, поступает правильно.

Все остальное — просто помехи.

Разве не так?

На свете есть повара лучше тебя. К этому заключению, неохотно, но неизбежно, приходит в начале своей карьеры каждый. Всегда найдется мастер старой школы или молодой талант, который делает вещи, которые тебе и в голову не придут, пока они этого не сделают. И, конечно, в разреженном воздухе на вершине кулинарного Олимпа обитают три-четыре звезды, полубоги — такие, как Эрик Рипер, Грей Кунц, Були, Палладии, Келлер — вы сами знаете их имена. Мало того, что они гениальны, или почти гениальны — в их распоряжении еще и большая команда отлично обученных и слаженно работающих единомышленников. Имейте в виду, такое не складывается само собой. В дверь этих поваров вовсе не стучатся сотни молодых кулинаров, умоляя о чести утирать шефу пот со лба и доверить им чистить лук-шалот только ради права носить куртку с именем ресторана. Никто не строит вокруг этих шефов кухню на миллион долларов с комби-пароварками, индукционными горелками, тонким фарфором, нефритовыми столешницами, хрустальными графинами и запасом белых трюфелей только потому, что парень умеет быстрее других нарезать бифштексы, или потому, что у него модный выговор. Совершенство не вознаграждается само по себе — сливки надо взбивать. На каждого халтурщика с собственными шуточками и собственным набором приправ, умудряющегося завораживать аудиторию американских телезрителей, приходятся многие десятки тех, кто каждый день приходит на работу в настоящую кухню и создает блестяще исполненные, необычно оформленные высококачественные блюда. Я, естественно, ненавижу первых и восхищаюсь вторыми.

Но кто из моих знакомых воплощает мой кулинарный идеал? Кто из них, без вранья и шумихи, настоящий первоклассный повар старой школы?

Пожалуй, Скотт Брайан, работающий неподалеку, в «Веритас».

Я много лет слышу рассказы об этом поваре — причем, что существенно, от других поваров и шефов.

«Скотт сказал так…», «Скотт говорит этак…» и «Скотт не делает говяжьих отбивных; он жарит куриные кости! Покупает свежезабитых кур, вроде как, в чайнатауне!»

Стоит кому-то мимоходом упомянуть его имя, и на лицах у остальных поваров возникает любопытное выражение, словно у спортсменов, которых Сэтчел Пейдж предостерегает: «Не оглядывайся… Возможно, тебя кто-то обгоняет!» Они выглядят встревоженными, словно, заглянув себе в сердце и душу, оценив собственные способности, поняли, что не только не смогли бы сделать то, что делает Скотт, но и не стали бы.

Среди знакомых мне поваров Скотт, кажется, культовый персонаж. Со временем он стал представляться мне чем-то вроде аскета во власянице, безумного монаха, одинокого искателя совершенства, который лучше вовсе откажется от карьеры и умрет в безвестности, чем хоть раз подаст плохое блюдо.

Я не все постиг в мире кулинарии, хотя по прочтении предыдущих страниц у вас могло сложиться обратное впечатление. По правде сказать, я немалую часть этого мира приспособил под себя. Поболтайтесь в кухне «Веритас», присмотритесь к действиям Скотта Брайана, и вы поймете, что все, сказанное мной выше — неверно, что все мои широкие обобщения, «правило большого пальца», основные идеи и общие принципы — полная чушь.

На своей кухне я главный, это мой корабль, я задаю тон, здесь мои тенора, иерархия и даже фоновая музыка — в основном моя работа. Шеф, который распевает старые песни «Секс Пистолс», разделывая цыпленка для кок-о-вин, задает тон своей команде, независимо от его приверженности системе ценностей эпохи Эскоффье.

Парень, который много лет держит на приготовлении соусов такого шефа, как Стивен Темпел, явно не Робюшон — и вряд ли достигнет его успеха. Не случайно все мои кухни со временем начинают походить одна на другую и напоминают ту, на которой я вырос: шумную, беспорядочную, перегруженную мачизмом и тестостероном — хорошую, но семейную, и потому не строго функциональную. Я в восторге от своих хулиганов, когда не браню их. Я заметно очарован их выходками сверх программы и антиобщественными наклонностями. Моя любовь к хаосу, интригам и к темным сторонам человеческой натуры окрашивает поведение моих подчиненных, в большинстве своем существующих на грани дозволенного.

Так что, кроме таких кухонь, как у меня, есть и другие. Не всюду царит полубандитский устав, как среди моих поваров, который я использую. Иные кухни — острова порядка и рассудительности, все там делается без спешки, о качестве заботятся больше, чем о количестве, и редко услышишь ругательство.

Поскольку мы приближаемся ко времени отелей-мотелей, давайте сопоставим и сравним. Взглянем на трехзвездного шефа, который руководит кухней, совсем не похожей на мою, готовит блюда высшего уровня, всегда работает с лучшими в своей области — он никогда не упускает из вида мяч — то есть еду. Если сравнение окажется не в мою пользу, пусть будет так. Я обещал, что собираюсь говорить правду. Вот часть ее.

Скотт, как и я, с удовольствием причисляет себя к «маргиналам». Когда он говорит «маргинал», вы слышите в его голосе отзвуки родного Бруклина в Массачусеттсе — тот же акцент, который услышите в забегаловках и ирландских барах. Правда, Скотт часто употребляет словечко «зануда», что наводит на мысль о легком бостонском налете. Недавно я зашел его навестить — миновав его стильно строгий обеденный зал на шестьдесят пять мест, четверых сомелье (я считал — четверых!) и пройдя через кухню, полную серьезных молодых американцев в застегнутых на все пуговицы брагардовских куртках с логотипом «Веритас», вышитым на груди и в поварских брюках. Спустившись на один пролет по лестнице, я нашел его, шеф-повар заворачивал в суровую марлю бревно фуа-гра размером со ствол гаубицы. Это зрелище принесло мне великое облегчение. Я подумал: «Я тоже так делаю! Может, мы не такие уж разные!» Но, конечно, мы разные, как вы сейчас убедитесь.

Скотт вырос, как он говорит, «в новом районе — собственно, еще строившемся», а я в зеленой стране чудес с кирпичными домами колониальной эпохи, с доносящимся издали звуком газонокосилок, крокетными площадками во дворах, с золотыми рыбками в прудах и коктейльными вечеринками. Скотт учился в государственной Бруклинской высшей школе, где основной упор делался на практику; у них был курс кулинарии и действующий ресторан. Я ходил в частную школу, изысканное заведение, где ученики носили куртки от «Братьев Брукс» со значками школы и латинским девизом («Veritas fortissima») на нагрудном кармане. Скотт рано узнал, что, если хочешь жить, надо работать, в то время как я, продукт программ «Новые рубежи» и «Великое общество», искренне полагал, что мир обязан обеспечить меня всем необходимым, что нужно только подождать, и я буду жить лучше, чем жили мои родители.

В том возрасте, когда я помогал друзьям разбивать родительские машины и выблевывал «Бунс фарм» на персидские ковры, Скотт уже работал у Генри Кинисона в ресторане Верхнего Бруклина. Он работал ради денег. В молодые годы он подрабатывал в «Хангериэн Континентал», а также торговал рыбой в «Бостонс легал сифуд». Человек должен работать, и все тут. Скотт, хотя и не оценил еще великолепия кулинарии, обнаружил, что работа повара нравится ему больше других профессий, например электрика или монтера.

Его первый наставник, Кинисон, посоветовал ему пройти кулинарный курс в университете Джонсона и Уэлса в Провиденсе, и он прошел, по принципу «почему бы и нет».

Курс вызвал у него отвращение.

Одновременно с учебой он начал работать у Боба Кинкеда в очень достойном ресторане «Харвест» в Бруклине. Если в жизни Брайана было решающее событие, момент, когда он решил, чем будет заниматься всю жизнь, это случилось там, когда он впервые попробовал салат Кинкеда из омара с фуа-гра и трюфелей под соусом винегрет. Решение было принято на месте. Он решил уйти из университета Джонсона и Уэлса.

— Я не вернусь, — сказал он, оставляя кулинарную школу ради жизни в реальном мире.

Он был хорош. Кинкед явно почувствовал, что в нем что-то есть. Скотт едва окончил среднюю школу, когда Кинкед отправил его во Францию с единственным напутствием: «Ешь!»

Будь в мире хоть какая-то справедливость, я уже по меньшей мере трижды был бы покойником.

Я имею в виду, что много раз в моей жизни бывали положения, в которых статистическая вероятность гибели перевешивала любой иной исход. Стоит вспомнить все мои грешные излишества, недостаток здравомыслия и неумение отказаться от чего бы то ни было, что обещает развлечение. По всем правилам мне полагалось бы, в различных ситуациях: быть застреленным, зарезанным, приговоренным к длительному заключению или, в лучшем случае, пасть жертвой опухоли размером с дыню.

Я часто предлагаю людям вообразить свой последний миг.

Вот, если, переходя через улицу, вы сбиты несущимся фургоном с мороженым «Мистера Софта»? Что пронесется в вашем сознании в последний миг? Например: «Так и не выкурил последнюю сигарету!» Или: «Надо было тогда, в 1974-м, накапать себе ЛСД вместе со всеми!» А может: «Надо было все же подцепить ту официанточку!» Что-нибудь в стиле: «Надо было не упускать радостей жизни. Надо было больше расслабляться, больше наслаждаться!..»

Со мной ничего подобного не будет. Сколько меня ни тряси, не вытрясешь ни одной упущенной возможности. Я буду сожалеть об обидах, которые нанес людям, о растраченных активах и упущенных выгодах.

Я все еще жив. И удивляюсь этому. Каждый день.

Так вот, весной 1999 года я честно и искренне решил, что испытал все великие приключения, что программа увлекательных и рискованных предприятий давно исчерпана. Быть здесь и заниматься чем-то для меня было не просто позицией — это была оборонительная стойка, которая помогала (и помогает до сих пор) не повторять глупых ошибок прошлого. Конечно, оставалось еще чему учиться. Я все время чему-нибудь учусь. Но я имею в виду открытия, испытания, которые могут изменить ход жизни — экзотичные, пугающие и совершенно новые. В возрасте сорока трех лет меня не соблазняла мысль испытать новые галлюциногены. Я не собирался погружаться в очередную криминальную среду, испытывать обычаи и образ жизни профессиональных игроков, героиновых наркоманов или сексуальных авантюристов — хотя в свое время все это показалось бы мне весьма увлекательным. Я не мечтал взойти на палубу огромного клипера (как выражается Лу Рид), бродить по улочкам Пешавара, пробовать на вкус мозг живой обезьянки в Золотом Треугольнике. Я считал, что с путешествиями для меня, в общем, покончено. Моя жизнь была надежно устроена, и я имел жену, которая — странное дело — все еще находила во мне нечто привлекательное. У меня была любимая работа, успешный ресторан… и, слава богу, я был жив! Все игры были сыграны, но у меня еще осталось несколько ходов, и я удовлетворялся тем, что разыгрывал их в тех местах, где начинал — в Нью-Йорке, который я искренне считал центром вселенной.

Поэтому для меня оказалось сюрпризом, когда один из двух моих партнеров по «Ле Аль», Филипп Лажонье, подошел ко мне одним весенним днем со словами:

— Шеф, мы бы хотели отправить тебя в Токио. Показать им, как готовят в Нью-Йорке.

Видите ли, брассерия «Ле Аль» — любимое нью-йоркцами заведение, где орды едоков каждый вечер вкушают пищу французских работяг. Я, несмотря на французские корни, американец, и меня застало врасплох предложение отправиться за полмира, чтобы консультировать французского повара — в Японии — относительно тонкостей приготовления кассоле, наварена из ягненка, салата фризе-о-лардон и буден нойр в Токио.

Однако мои хозяева, Филипп (француз) и Жозе де Мейрейес (португалец-франкофил), казалось, были настолько убеждены в моей мистической связи с едой, что искренне приготовились засунуть меня в самолет и послать на неделю в Токио. Это было необычное и сомнительное предприятие, причем в одиночку — без жены.

Больше всего меня пугал перелет: четырнадцать часов в воздухе — и не курить! Перед отъездом в аэропорт я запасся таблетками валиума, в надежде вырубиться и проспать все это испытание с начала до конца. К несчастью, когда с помощью израильского навигатора в машине я добрался до аэропорта Кеннеди, я не смог найти проклятых таблеток. Я яростно перерывал карманы и ручную кадь и чуть не плакал, проклиная себя, жену, Бога и всех остальных предполагаемых виновников.

Я прошел проверку с набором ножей, которые не хотел сдавать в багаж, и к 11 часам утра оказался в баре зала отправления — последнем пристанище вырожденцев-курильщиков. Рядом со мной сидела компания весьма угрюмых пожилых азиатов. Они, как и я, смолили сигарету за сигаретой и упорно, мрачно поглощали пиво. Мой сосед, китайский джентльмен, покачал головой и сказал ни с того ни с сего:

— Снотворное. Ничего не остается, как спать. Четырнадцать часов до Нариты — долгий срок.

Мне от этого легче не стало. Еще один посетитель бара, представитель военной полиции, направлявшийся в Южную Корею, чтобы забрать пленного, залпом допил свое пиво и принялся живописать ужасы перелета в бизнес-классе на другой край света. Он тоже качал головой и оттопыривал губы, не желая примириться с судьбой.

Краснолицый австралиец, которого в Токио ожидала пересадка с пятичасовым ожиданием, посоветовал мне выпить еще пива: по меньшей мере кружку.

— А лучше три, старина. Ничего не помогает, кроме как спать.

«Да-да, — подумал я. — Добыть бы димедрола…»

На худой конец я припас несколько никотиновых пластырей. Закатал левый рукав и прилепил один прямо на вену в надежде на лучшее. Тут объявили посадку.

Перелет был бесконечным. Просмотр фильмов был немногим интереснее вида за окном, показывали японский фильм, насколько я понял, о летучих рыбах. Люди перед камерой пространно рассуждали на непонятном мне языке, что оказывало приятный снотворный эффект, и, с помощью еще нескольких порций пива, я сумел убить несколько часов.

Между прочим, должен заметить, что я ничего не знаю о Японии. О, я конечно смотрел «Семь самураев», и «Ворота Расемон», и «Иоджимбо», и другие фильмы Куросавы, и фильмы с Сонни Чиба «Годзилла против Мека-Годзиллы», если на то пошло, но по существу я был полным невеждой. За неделю до поездки я даже не купил путеводителя или карты Токио. Зато я любил суши и сашими.

Город Токио — потрясающий монстр, место из книг Уильяма Гибсона или Филипа Дика, и кажется, что ему нет конца. Автобус из аэропорта крутил по мостам, нырял в тоннели, взлетал на эстакады на уровень верхних этажей жилых и офисных зданий. Мы проезжали каналы, промышленные районы, фабрики, жилые кварталы, деловые кварталы, пруды с карпами, строгие храмы, крытые лыжные склоны, многоуровневые развязки. Пока я ехал до места назначения, стало темнеть, а гигантский вопящий видеоэкран рекламировал напитки, сотовые телефоны и музыкальные записи, вспыхивал надписями на английском и японском, а за окнами упорядоченно двигались потоки машин и толпы людей — ряд за рядом заливая перекрестки. Это была не Америка, и даже не похоже. На другой стороне земли все было совсем, совсем иначе.

Автобус выгрузил пассажиров у отеля в районе Роппонги, и услужливый диспетчер в форме поймал мне такси. Задняя пассажирская дверца распахнулась передо мной, повинуясь движению рычага под пальцами шофера, и я забрался на чистое, покрытое белой пленкой заднее сиденье. Диспетчер с шофером изучили визитку с адресом «Ле Аль» и обсудили маршрут. Когда дискуссия закончилась, дверца закрылась и мы отъехали. Шофер был в белых перчатках.

Район Роппонги интернациональный, вроде азиатского Джорджтауна, и токийский «Ле Аль» расположился в тени похожей на Эйфелеву токийской телебашни, через дорогу от зала пачинко, неотличимого от нью-йоркских собратьев, если не считать новизны и безупречной хирургической чистоты. В Нью-Йорке «Ле Аль» любят за прокопченые стены, скрипучие стулья и обшарпанную деревянную барную стойку — за то, что он похож на то, чем и является: уютный, потертый, старомодный парижский пивной бар. А вот токийский «Ле Аль», хоть и воспроизводил образец до мельчайших подробностей, сиял чистотой и новизной, к чему здесь, очевидно, и стремились.

Ночь моего прибытия была теплой, и французские двери ресторана были распахнуты настежь. Филипп увидел меня от стойки. Он прилетел накануне и вышел поприветствовать меня.

— Добро пожаловать в Токио, шеф!

Мне приготовили квартиру по соседству, и Филипп помог устроить мой багаж на рамах двух прокатных велосипедов. Первое непосредственное впечатление от Токио — я что есть силы жму на педали дребезжащей трехколески, чтобы не отставать от Филиппа. Он с места взял приличную скорость по забитым улицам Роппонги. Впоследствии я узнал, что полагается ездить по тротуару, хотя я не представляю, как это возможно. Движение тут левосторонее, и я, влившись в него, вилял между машинами, объезжал пешеходов, пытался удержать на раме пятидесятифутовую дорожную сумку и не завалиться назад под тяжестью второй, висевшей у меня на спине. Перекресток Роппонги, хоть и далеко не самый большой и шумный в Токио — место встречи тысяч подростков, собравшихся в клубы и бары. Пешеходы двигались невероятно плотной толпой, люди толклись на мостовой, вспыхивала неоновая реклама, хлопали флаги, сплошные кричащие вывески, щеголеватые молодые люди в костюмах и лаковых туфлях, а рядом азиатки с крашеными волосами в высоких облегающих сапогах и микроскопических миниюбках.

Филипп резко свернул и направился вниз по склону, вдоль извилистой, узкой и определенно более тихой улочки. Здесь все было еще более странно и незнакомо, а из каждого здания пахло чем-то вкусным.

Администрация ресторана постоянно снимала несколько номеров в резиденц-отеле. Он и выглядел как отель, и походил на отель, но в нем не видно было служащих. Удобный и просторный, по моим представлениям о Токио, номер был снабжен кабельным телевидением, телефоном, факсом, кухонным уголком и ванной комнатой со сложным оборудованием. Я быстро разложил вещи и неплохо устроился. Мой таинственный французский босс проживал через стену.

— Ты, конечно, хочешь принять душ и немного отдохнуть, — сказал Филипп, собираясь вернуться в «Ле Аль». — Сумеешь найти дорогу к ресторану?

Я не сомневался, что смогу.

После долгого душа в короткой глубокой ванне я сумел найти путь к «Ле Аль», где мне все показали и со всеми познакомили. Шефом был Фредерик Мардель из Бора-Бора в Аквитании, а его шефами-де-парти — японец Хироеши Баба, Делма Сумеда Элпития из Шри-Ланки и Мо Ко Ко из Мьянмы, все чрезвычайно изящны. К счастью, на кухне говорили по-французски, причем так, что я, к своему удивлению, все еще понимал, и даже мог говорить.

Это был тревожный момент: я заранее опасался вторжения в чужую кухню. Все мы склонны ощетиниваться перед пришельцами, и, хотя обмен опытом мог быть полезным для организации «Ле Аль», я знал, как бы я себя чувствовал, если бы какой-нибудь шеф из Вашингтона или с Майами-Бич расхаживал по моей кухне, указывая мне, как делаются дела в большом бизнесе. Однако Фредерик оказался дружелюбным и радушным хозяином и, как и остальные из его команды, ни разу не бывал в Нью-Йорке. Я был для них такой же любопытной диковинкой, как и они для меня.

Кухня была маленькая, безупречно чистая и с опасно низкими потолками для моих шести футов четырех дюймов. Мимо каждого рабочего места проходила прикрытая решеткой канавка, и постоянно текущая в ней вода смывала все отходы, случайно падавшие с разделочных досок. Контейнеры были вместительными и квадратной (ради экономии места) формы, а рабочие прилавки невысокими. Я переоделся в белое, развернул свои ножи и немного походил по кухне, глядя, как готовят, все запоминая, болтая с работниками и все время ощущая, как стучит пульс в глазницах, неприятно давит на виски и не хватает кислорода.

Устав от перелета, я в тот вечер провел в кухне всего несколько часов, до 10-ти вечера по токийскому времени, когда мозги у меня совсем спеклись от смены часовых поясов, и я, добравшись до квартиры, рухнул замертво.

В пять часов утра я проснулся голодным, натянул пуловер, футболку с длинными рукавами, джинсы, ковбойские сапоги из черной лосиной кожи, видавшие лучшие дни, и кожаную куртку, скроенную как пиджак, купленную для меня Стивеном на блошином рынке. Я был готов к приключениям.

Завтрак.

Поначалу я не решался. Бродил по утренним улицам Роппонги, мучаясь аппетитными запахами, исходившими из многочисленных заведений, где подавалась лапша для бизнесменов, и каждый раз пугался толпы. Японские служащие сидели щека к щеке, с довольным видом поглощая миски собы. Я не собирался глазеть на них. Не хотел выглядеть невежей. Я остро ощущал, каким стилягой и чужаком выгляжу с моим ростом, в сапогах и кожаной куртке. Перспектива откинуть флаг, вывешенный перед одним из таких заведений, отодвинуть в сторону дверь и войти, затем втиснуться на стул перед плотно заставленной стойкой и попытаться сообразить, что и как заказать, немножко пугала. В такое заведение нельзя войти, а потом передумать и тихонько выйти. Перспектива оказаться в центре внимания в этот полусонный утренний час, когда все капилляры в моем мозгу сжались от выпитого в полете пива, а смена часовых поясов ощущалась еще острее, чем накануне — я бы этого просто не перенес. Я бродил по улицам, глазел по сторонам, в животе у меня урчало, и я искал место, где можно присесть, взять кофе и что-нибудь съестное.

Помоги мне боже, я остановился на «Старбаксе». По крайней мере там, как я заметил еще с улицы, разрешалось курить. С неба заморосило, и я с радостью устремился в укрытие, хоть и стыдился самого себя. Я пил кофе (мой заказ передавали из уст в уста с оглушительной громкостью: «Триппа латте! Хай! Один триппа латте!»).

Я сидел у окна, голова у меня гудела, и я собирался с духом, чтобы сделать еще один заход на собу. Подумать страшно, твердил я себе, первый раз поесть в Токио — и в «Старбаксе»! Вот тогда мне, распластанному под колесами гипотетического грузовика «Мистер Софта», будет о чем жалеть! Бормоча себе под нос, я расплатился, выбрал самую узкую, самую негостеприимную на вид улочку, откинул флаг первой попавшейся харчевни с собой, отодвинул дверь и шлепнулся на табуретку. Когда ко мне обратились с приветствием, я просто ткнул большим пальцем в сторону соседа и сказал:

— Дозо. Я возьму то же, что у него.

Сработало. Вскоре передо мной дымилась большая миска лапши со свининой, рисом и пикулями. Этот метод стал моим «модус операнди» на ближайшие дни. Я провел в ресторане несколько часов, а потом взял такси и поехал в район Тиёда-ку. У меня там было дело.

Если вы еще не знаете, несколько лет назад я написал сатирический триллер, где события, естественно, происходили в ресторанном бизнесе. Основанный более или менее на моем собственном опыте работы и знакомства с «итальянскими братствами», о которых я уже упоминал, триллер был куплен для перевода солидным японским издательством «Хаякава». С моей любовью к авантюрам я, узнав о командировке в Токио, немедленно связался с японскими издателями и вызвался, довольно неискренне, «сделать все возможное для продвижения книги». Я понятия не имел, вежливо ли это с моей стороны, и полезно ли. Книга вышла довольно давно — и явно не перевернула мир. Может, Дэвид Хассельхоф у них заметная фигура и «Воздушному волку» на тихоокеанском побережье когда-то оказывали пылкий прием, но моя книжечка явно не заставила издателей посылать за мной, чтобы удовлетворить желание публики познакомиться со мной поближе. Теперь я сознавал, какую ответственность и сколько хлопот взвалил на издательство «Хаякава», уведомив их о своем приезде всего за одну неделю.

Как бы ни ужасались они про себя, однако меня встретили с огромным тактом и гостеприимством. Все было организовано. Сформировали комитет встречи. Приготовили машины. Договорились об обедах. Отыскали и быстро разложили экземпляры моей книги на первом этаже своего здания. И вот я направлялся в район Тиёда-ку, чтобы встретиться с шефом «Ла Ривьер», ресторана, прилегающего к зданию издательства и принадлежащего тем же владельцам. Мне предстояло приготовить блюда, посвященные моему первому опыту в беллетристике, на глазах у прессы, выдать несколько острот на пресс-конференции, мелькнуть в программе кабельного телевидения (принадлежащей тому же издательству) и доставлять всяческие неудобства незнакомым людям, которые ничего дурного, кроме хорошего, мне не сделали.

Шеф «Ла Ривьер», Сузуки-сан, должно быть, пришел в ужас при одной мысли, что я устрою шоу у него на кухне. Уже то, что большой косматый гайджин вломится в его владения — достаточно плохо, но я еще и собирался готовить итальянские блюда! В меню входили минестра тоскана, затем пайар из телятины с печеным красным перцем кули и базиликовым маслом, а также салат из аругулы, эндивия и радиччо. Шеф Сузуки был вежлив, провел меня в свою кухню с полагающимися поклонами и приветствиями. И он, и его команда были вежливы и услужливы. Но он наверняка исходил яростью и отвращением. Мы с Сузуки-сан общались через переводчика и жестами. Подаренная ему бейсбольная кепка чемпионата «Янки-уорлд» лишь немного смягчила свирепое отвращение шефа к тому, что я намеревался творить в его кухне. Мой простой итальянский ланч, воспроизводящий домашний обед гангстера из книги, должно быть, представлялся ему дорожной катастрофой. А порции! Я-то думал, что все рассчитал, но после того, как подал обед полному залу кланяющихся, беспрерывно курящих и вполне искренних служащих «Хаякава» и нескольким представителями четвертой власти, меня то и дело спрашивали:

— Борден-сан, порции в «Ле Аль», сколько граммов мяса в каждом заказе?

Услышав мой ответ, они хихикали и покачивали головами — кажется, это было выражение смиренного ужаса. Только подумать, что на тарелке может остаться недоеденная еда — какой ужас! Настоящий японец любой ценой избегает подобного мотовства. Поэтому мысль о двух с половиной фунтах коте-де-беф или полной порции кассоле по-тулузски представлялись моим хозяевам таким же расточительством, как выбросить целую гору в отходы.

Все же представители «Хаякава» были поразительно любезны. Меня свозили к двум руководителям издательства, пригласили на обед — который, на сей раз, готовил шеф Сузуки. Кажется, мою вторую книгу поспешно запустили в печать — пока не забылось, что я у них побывал. Мне довелось увидеть себя на экране японского телевизора и на страницах прессы; люди из «Хаякава» учили меня пользоваться подземкой; я пережил довольно приятный момент, когда целая комната народа кланялась мне, я познакомился с самим элегантным, проницательным и внушительным мистером Хаякава и подписал множество книг для людей, которых уже не было в живых — впервые в жизни. По-видимому, это обычное дело — памятный автограф покойному.

Третий день я провел неплохо. Голову все еще как будто сжимали удавкой, и, возможно, многих в «Хаякава» шокировали мои манеры, зато теперь у меня появилась возможность самому посмотреть город. Я побывал даже не на одной, а на двух японских кухнях. Я уже привычно брал такси, заказывал еду и выпивку, пользовался общественным транспортом и ездил, куда хотел. Я хорошо проводил время. Я учился.

Вернувшись в «Ле Аль», я, наученный опытом в «Ла Ривьер», урезал порции и неплохо справился с презентацией блюд. Вместе с Фредериком и его командой мы изменили аранжировку тарелок, так что получались уменьшенные версии того, что мы делаем в Нью-Йорке, выстраивали композицию более вертикально, испытывали новые гарниры и наблюдали за реакцией посетителей. Я искал и находил способы добиваться более контрастных цветов, подавал салаты в отдельных емкостях, втыкал здесь и там веточки зелени. Вместе с Фредериком мы постарались разработать репертуар спецпредложений, оптимизировав его применительно к загадочной японской системе снабжения.

Здесь все было по-другому. Сплошь и рядом подавали не то, что было заказано. На мои расспросы о продуктах зачастую отвечали недоуменными взглядами и пожатием плеч. Когда вопрос удавалось прояснить, чаще всего звучал ответ: «Слишком дорого». Со снабжением там настоящая проблема. Диафрагму onglet, грудинку cote de boeuf, вырезанное из задней части окорока или из лопатки faux filet доставляли централизовано из Нью-Йорка, так что с этим все было в порядке. Но вырезка для филе-миньон была японским продуктом, и жутко дорогим. Рыба и рыбопродукты — национальная святыня (особенно рыба), и это сказывается на ценах. Принесите в подарок японцу дыню — и он ваш вечный должник. В нашей организации очень серьезно относятся к жареной картошке фрите, но японский картофель слишком крахмальный и сахаристый и требует бланширования в воде. Я предложил заменять масло канолы арахисовым маслом, как мы поступаем в Нью-Йорке, и узнал, что за цену одной фритюрницы можно арендовать небольшую квартиру. Я привез с собой трюфельное масло и несколько трюфелей, и на них смотрели, как на марсианские артефакты.

В токийском «Ле Аль» не было разносчиков и экспедиторов. Разложив еду по тарелкам, ее относят на стойку в зале, откуда ее забирают официанты. Гардманже, дублирующий также работу патиссье, стоял так, что его видно было из зала, и должен был вместе с официантами, барменом и управляющим кричать «Добро пожаловать!» каждому новому гостю. Этот обычай несколько выводит из равновесия страдающих от перемены времени новичков вроде меня. Та же процедура повторялась на выходе, и повсюду, куда бы я ни заходил, хоровой вопль «Аригато годзаймашита-а-а!» заставлял меня нервно вздрагивать.

Фредерик был трудяга. Он работал семь дней в неделю, по четырнадцать с лишним часов в день, и плюс к тому исполнял обязанности главного менеджера. Наше новое заведение только недавно открылось, и посетителей было еще слишком мало, чтобы содержать полный штат сотрудников — поэтому от работающих требовалась беззаветная самоотдача. Глаза главного менеджера словно плавали в озерах усталости. Смена поваров делилась надвое, приходили на работу в последнюю секунду, отрабатывали время ланча, после чего их отправляли бродить без дела по Роппонги — слишком далеко от дома, чтобы снова вернуться к ужину. Недовольство таким неудобным расписанием в Нью-Йорке неизбежно вызвало бы бунт. А здесь? Люди довольно жизнерадостно и усердно выполняли свои обязанности.

Пролетарский шик нью-йоркского «Ле Аль» был для Японии внове. Они просто не едят скромной пищи работяг. Зато они обожают высший класс и непреднамеренно воспроизводят классический стиль высокой кухни и современной классики (например, феттучини и рис на одной тарелке). Присутствовало и искреннее желание изучить французскую кухню. Хотя заведение со времени моей поездки сильно набрало темп, но в то время поесть в «Ле Аль» с его порциями, достойными Флинстоунов, и приверженностью к крови, жиру и внутренностям, требовало от японцев немалой отваги. Все же я полагал, что со временем это должно было уладиться.

Обедать приходило необыкновенно много одиноких женщин. Они сидели порознь и беспокойно, даже виновато оглядывались, прежде чем деликатно приняться за жареную картошку и бифштекс. Женщины-служащие относились к посещению пивного бара, как к участию в слегка неприличном и запретном заговоре, вроде любовного свидания, что придавало им приятно-таинственный вид. Наблюдая, как компания японских клерков разрывает на двоих порцию грудинки, я видел торжественный акт неповиновения, революционного нарушения условностей. Это было первое мое знакомство с японцами на свободе. Мне предстояло познакомиться с ними ближе.

К этому времени я все свободное время отдавал исследованиям. Смена часовых поясов вызвала бессонницу, я ложился поздно, вставал рано и в любое время ночи вслепую бродил по темным улицам. Очевидно, в Токио не существует уличной преступности. Компании самого угрожающего вида стиляг с шевелюрами Элвиса молча уступали мне дорогу. Если я догонял панков в кожаных куртках и с серебристо белыми волосами, кто-то из них замечал меня и издавал еле слышный звук — то ли кашлял, то ли прочищал горло, — означавший, по всей видимости, «сзади гайджин», и компания расступалась, пропуская меня. Стоял ли я перед публичным домом в четыре часа утра или разглядывал розовые колесные диски припаркованных лимузинов Якудза, никто не спрашивал меня: «Что вы ищете?», как спросили бы в подобном случае в американском городе. Зазывалы баров, стрип-клубов и публичных домов, даже тех, где принимают иностранцев, никогда не обращались ко мне — я проходил сквозь них как призрак. Я бродил. Гулял. Улицы забиты людьми. Улицы пусты. Я ходил днем и ночью, бесцельно наматывая круги, ориентируясь по заметным зданиям, чтобы не потеряться. Если я переставал понимать, где нахожусь, доезжал до знакомой станции подземкой и снова шел пешком. Я ел суши. Я всасывал лапшу-собу. Я ел в буфетах с конвейерами, где самые разные блюда проплывали мимо на ленте, и каждый хватал, что хотел. Я заходил в бары, где сидели одни японцы, в бары для экспатриантов и для женщин, которые их любят. Выпивка была доступна, и нигде не приходилось давать на чай. Я был Тихим Американцем, Страшным Американцем, голодным духом… я все чего-то искал.

Однажды вечером в «Ле Аль» Филипп пригласил меня на ужин, который оказался самым необыкновенным в моей жизни.

Он уже видел, как я все глубже погружаюсь в Токио. По времени моих уходов и возвращений он знал о моих ночных странствиях и, как видно, рассудил, что я готов. Всю дорогу он зловеще усмехался.

Я, как обычно, понятия не имел, куда иду. Филипп провел меня через Раппонги в забитый сомнительными заведениями район, где на улицах кишели зазывалы, проститутки и жучки, а вдоль улиц стояли видеосалоны, бары с «хозяйками» и отели на одну ночь. Мы проходили мимо сутенеров с прическами пуделей, мимо толстых тайских, филиппинских и малайских женщин в туфлях на платформах и в коротких платьях, мимо громадных и пугающе пустых ночных клубов, принадлежащих Якудза, мимо караоке-баров и ресторанов. Чем дальше мы уходили от светящихся, кричащих вывесок, тем темнее становилось вокруг — но и здесь ни одного грубого слова или враждебного взгляда. Наконец Филипп остановился, втянул носом воздух, как охотничья собака, резко свернул и вошел по скудно освещенной лестнице в пустынный двор, где единственное изображение прыгающей рыбы возвещало, что внизу что-то происходит. Еще лестничный пролет вниз, в полной тишине, к голой раздвижной двери. Он толкнул ее в сторону, и мы оказались в маленьком, ярко освещенном суши-баре. Трое молодых парней с повязками на головах и трое мужчин постарше в костюмах шеф-поваров работали за коротким прилавком из светлого дерева, занятым основательно пьяными бизнесменами и их спутницами. Нас проводили к двум единственным свободным местам, прямо перед медленно тающей глыбой льда, окруженной рыбой и устрицами такой свежести, что у меня перехватило дыхание.

Мои нью-йоркские друзья-повара отдали бы один глаз или пять лет жизни за то, чтобы это попробовать!

Первым делом горячие полотенца. Затем приправы: свеженатертый васаби и капля соуса. Нам принесли ледяное саке, густое, мутноватое и совершенно восхитительное. Первый же глоток червем пополз в мозг, похожий на опьяняющее до головной боли мороженое. Я сделал еще много глотков. Филипп тоже подливал себе еще и еще. Появилась первая крошечная тарелочка со щупальцами младенца-осьминога. Шеф стоял рядом, глядя, как мы едим, и улавливая нашу реакцию: стоны, улыбки, одобрительные поклоны, благодарности. Мы, уже почувствовав на себе действие саке, благодарили его по-французски, по-английски и на плохом японском — как умели. Еще поклоны. Шеф убрал тарелки.

Его руки парили, несколько движений ножом, и нам подают мякоть гигантской устрицы, еще пульсирующей жизнью, медленно умирающей на тарелках. И снова шеф наблюдал, как мы едим. А мы опять оказались достойными клиентами, жмурясь от блаженства. Дальше подали морские ушки, кажется, молоки и еще чью-то печень — какая разница? Это было замечательно.

Еще саке. Потом луциан. Потом окунь. Потом макрель, свежая, скрипучая — загляденье!

Мы требовали еще и еще, наш аппетит уже привлекал внимание других поваров и кое-кого из посетителей, никогда, вероятно, не видевших, чтобы кто-то, тем более люди с Запада — так ели. Шеф, каждый раз принося и ставя перед нами очередное блюдо, смотрел с некоторым вызовом, словно ждал, что нам не понравится, что он наконец нашел что-то слишком изысканное для нашего варварского вкуса и грубого неискушенного нёба.

Как бы не так! Мы продолжали. Заказывали еще и еще. Филипп на обрывках японского объяснил повару, что мы возьмем все, что у него есть — выбирай сам, покажи, что ты умеешь, старый хрен, — хотя, ручаюсь, он выразился изящнее. Остальные посетители понемногу рассасывались, и к нашему шефу присоединился помощник, потрясенный нашей целеустремленностью, блаженным видом и бесконечной способностью поглощать новые, новые и новые блюда. Вот еще одна устрица, мелкая икра, малек какой-то плоской рыбы — нам подавали одно за другим, с солеными стеблями васаби, водоросли столь свежие, что я чувствовал вкус океанской воды. В маленькой корзинке подали влажные полотенчики, и Филипп объяснил, что с этого момента посетителям позволительно есть руками. Подали тунца, брюшную часть, молоки. Мы все улыбались, кланялись и ели.

Нам подали новое саке. Повар уже ухмылялся в открытую. Эти чокнутые гайджины хотят попробовать все, малыш! И вот — лучшее блюдо: быстро обжаренная, разрезанная пополам рыбья голова. Шеф с любопытством следил за нами. Думается, его интересовало, как мы примем этот новый оборот.

Это было неимоверно. Каждая крошка этой сладкой, нежнейшей дорады или чилийской палометы (по слегка обуглившейся голове я не разобрал, да и не хотел знать) по-своему отозвалась на жар гриля. От полностью сварившейся полоски тела за головой до хрустящей кожи и хрящей и нежных до прозрачности щек это была мозаика вкуса и текстуры. А глаз! О да! Мы зарывались в глазницы, вычерпывали студенистую ткань в глубине, мы обглодали глазное яблоко до твердого белого ядра. Когда мы кончили упиваться этим великолепным кушаньем, подобрали все до капли, на тарелке остались только зубы да несколько косточек. Конец? Ничего подобного!

Еще сашими, еще суши, тигровые креветки, нечто вроде селедки — такое свежее, что хрустело на зубах. Меня уже не интересовало, что передо мной ставят, я доверял улыбающемуся шефу и его команде. Еще ледяной саке… еще еда. Последние посетители встали и устремились к выходу — раскрасневшиеся и распаренные от выпивки, как и мы. Мы — продолжали. Наверняка осталось еще что-то, чего мы не пробовали! Я заподозрил, что кое-кто из поваров уже звонит домой и зовет родных «полюбоваться на этих гайджинов. Они подъедают все, что у нас есть!»

Кажется, после двадцатой перемены шеф нарезал и тонко оформил последнее блюдо: кусочки сырого морского угря. Подали глиняные чашечки зеленого чая. Мы закончили!

Мы уходили под обычные поклоны и крики «Аригато годзаймашита-а-а!», мы очень осторожно пробирались по лестнице, возвращаясь в реальный мир.

Я оставил Филиппа в «Ле Аль», выпил пару коктейлей в якобы ирландском пабе и поплелся к себе на квартиру. Мне предстояло рано встать, чтобы посмотреть рыбный рынок.

Центральный рыбный рынок Токио Цукидзи легко посрамит нью-йоркскую Фултон-стрит. Он больше, лучше и не похож на своего манхэттенского соперника, его стоит повидать уже затем, чтобы поглазеть в изумлении.

Я подъехал на такси в половину пятого утра. Яркие цвета резали глаза. Разнообразие, необычность, просто количество рыбных продуктов, поставляющихся на Цукидзи, превращают его в гигантский, монструозный храм ужаса. Одна мысль, что свихнувшиеся на морепродуктах японцы каждый день граблями, сетями, на крючок вылавливают в море столько еды, заставила меня застыть на месте.

Гималайские горы выброшенных пенопластовых ящиков для рыбы встретили меня на подступах к рынку вместе с похожими на крольчатник многочисленными лавочками, заведениями, где подавали завтрак, и торговыми конторами, обслуживавшими рынок. Сам рынок был крытым, протянулся в бесконечность под крышей ангара, и, скажу я вам, моя жизнь шефа уже никогда не будет прежней, после того как я провел на нем то утро — и все следующие. Гребешки в черных раковинах размером со снегоступы лежали на колотом льду, еще содрогаясь от недостатка воды, и обстреливали меня струйками, когда я шел по первому из множества узких проходов между прилавками. Еще одно отличие этого рынка от других в том, что здешние работники не считают нужным заглядывать тебе в глаза или хотя бы криками прогонять с дороги. Они заняты, места мало, и развозить продукты между продавцами, покупателями, угрожающе надвигающимися вилами погрузчиков, глазеющими туристами и миллионами тонн морепродуктов — нелегкая задача. Зрелищ с избытком: здесь нарезают живьем угря, пришпиленного в доске проткнувшей голову спицей, там вдвоем вырезают молоки тунца, разделывают его на идеальные ломти, орудуя устрашающими тесаками и пилами, которыми по неловкости легко рассечь партнера. Литорины, сердцевидки, вся энциклопедия икры — соленой, маринованной, копченой и свежей, рыба, бьющаяся в предсмертных судорогах, порги, сардины, меч-рыба, морские ушки, лангусты, гигантские омары, фугу, пеламида, голубые и желтые тунцы. Тунцов продают, как драгоценности — в прозрачных, подсвеченных снизу коробках с табличками, на которых указан сорт и цена. Тунец — король рынка. Он бывает свежий, вяленый, нарезной, номер один, номер два, есть торговцы, специализирующиеся на менее ценных частях. Здесь были сотни, если не тысячи гигантских голубых тунцов и пеламид, быстрозамороженных на далеких судах-рыбозаводах. Повсюду штабелями стояли заиндевевшие рыбины на 200–300 фунтов. Они возвышались, как идолы острова Пасхи, и можно было попробовать срез с части у хвоста, чтобы определить качество. Их раскладывали рядами, складывали грудами, распиливали, как доски красного дерева, и, еще не оттаявшими, подхватывали вилами погрузчиков. Здесь же были морские ежи в таре для упаковки яиц и рыба со всего света. Гигантские каракатицы длиной с руку и крошечные, не больше ногтя на большом пальце, соседствовали со снетком, корюшкой, чем-то, похожим на червей, со слизнями, улитками, крабами, двустворками, креветками и всем прочим, что растет, плавает, ползает или цепляется к океанскому дну.

В отличие от Фултона, который воняет, как берег при отливе, Цукидзи почти не пахнет. Если там и присутствует запах, то не рыбы, а морской воды и сигарет рыботорговцев. Многое из того, что я там повидал, я никогда прежде не видел, и даже не представлял, что такое бывает.

Проголодавшись, я протолкался в ближайшую закусочную, японский вариант «Рози динер», забитую рабочими рынка в резиновых сапогах. Все завтракали. Меню было исключительно по-японски, без помогающих разобраться фотографий, но обо мне позаботился дружелюбный рыботорговец. Все, что мне подали, было, разумеется, безупречно. Я оказался в японской версии забегаловки с жирными ложками, в окружении грубого люда в оставляющих мокрые следы сапогах и грубых по-ньюйоркски официантов, но еда могла равняться с лучшим, что подают в моем родном городе: свежая, чистая, разложенная красиво, хотя и без затей. Вскоре я уже заглатывал суши, суп «мисо», жареное рыбное филе в соусе с внушительным набором солений. Получше яичницы из двух яиц!

Я нагрузился кальмарами и сердцевидками для ресторана, купил несколько ножей для своего су-шефа в Нью-Йорке и, мучимый головной болью, зашел в храм Асакуса, где немощные, по-видимому, окуривали благовониями страдающие части тела. Дым не излечил моей головы. Я купил аспирин (получив заодно бесплатные леденцы и рекламу новейших лекарств) и отправился на такси в Каппабаши — токийский Бауэри.

Вот превосходный символ Токио: служащий в ресторане, среди звона винных бокалов, гудения шейкеров для коктейлей, стопок скатертей и заплесневелых кексов, подводил мне счет на абаке, но налог вычислял на калькуляторе.

Голова начала уже серьезно меня беспокоить, когда я столкнулся в ресторане с Филиппом.

— Неужели все еще действует смена поясов? — спросил я его. Боль не излечивалась даже аспирином. Не умираю ли я?

— А, ты про «шлем»? — он обвел пальцем вокруг своей головы, показывая точное расположение боли, и пожал плечами: — C’est normal.

Когда француз говорит «C’est normal» — это всегда не к добру.

Я знал, что он тоже встает рано, я слышал, как он стучит чем-то в своей комнате, когда уходил на рынок. И вот, в семь вечера, когда я обычно только начинаю уставать, мой английский превратился в невнятное мычание, меня обдавало жаром, знобило, меня пробирал пот. Я с надеждой спросил у Филиппа: может быть, он вздремнул днем? Он выглядел таким дьявольски свежим, накрахмаленным и щеголеватым в своем изящном костюме, был положительно румян, и это среди византийской сложности проблем со счетами и расписанием, с которыми я бы вряд ли справился даже в расцвете сил.

— О нет, — жизнерадостно возразил он. — Я в Токио всегда почти не сплю. Просто принимаю витамины и держусь.

Следующий вечер был для меня последним в Токио. Филипп повел меня в кабачок «шабу-шабу» в Сибуя — токийский вариант Таймс-сквер. Был вечер пятницы, и все тщательно соблюдавшиеся обычаи и манеры рабочих дней полетели к черту. Улицы были забиты пьяными в стельку бизнесменами и подростками. Очевидно, в Токио считается нормальным и даже подобающим выйти из конторы с боссом и ребятами и напиться до потери сознания. В подобных случаях, после ночи выпивки и караоке, в порядке вещей наблевать боссу на ботинки, затеять с ним драку и обозвать. Возможно, он перекинет тебя через плечо и отнесет домой. Все были пьяны. Повсюду очаровательные молодые женщины нежно отводили волосы со лба своих дружков, стоящих на четвереньках над сточной канавой. Служащие в костюмах и при галстуках вольно блевали, рыгали, распевали, бражничали и шатались по забитым людьми улицам. Волны людского прибоя накатывали на станцию Сибуя, чтобы встретиться с друзьями или любовниками у статуи собаки. Эта собака, как мне объяснили, после смерти хозяина каждый день приходила на станцию встречать его. Такая преданность в духе японцев, и псине поставили памятник — одно из самых популярных мест встреч в городе. Рядом по узким, залитым неоном улочкам проплывали бесконечной чередой ночные клубы, рестораны, орущие видеоэкраны во всю стену, от которых у меня ныли зубы, как под машинкой дантиста.

Мы нашли «шабу-шабу» — застеленную татами комнату, где среди множества людей не было ни одного западного, кроме нас. Мы умудрились пристроить ноги под низким столом. Для нас согрели большой вок с бульоном, а служитель в униформе поднес гору мяса, овощей, морепродуктов и лапши — высотой с Эверест. Мы запивали еду горячим саке, согретым с обжаренными рыбьими костями. Собравшийся на поверхности рыбий жир поджигали перед подачей, и он издавал густой аромат, который, казалось, мгновенно проникал в ткани мозга. Продукты добавлялись в бульон один за другим, каждый согласно времени готовки, как в гигантском фондю. Когда котелок был полностью заправлен, нас оставили справляться самостоятельно, только иногда подливали охлажденное саке.

Я не хотел уезжать! Я только распробовал еду. А сколько еще оставалось неразведанных ресторанов, баров, храмов, темных переулков, ночных клубов, злачных кварталов и рынков! Я серьезно подумывал сжечь свой паспорт, променять джинсы и кожаную куртку на грязный костюм из жатого ситца и раствориться в экзотическом Востоке. Здесь… Здесь были волнения, романтика, приключения — и столько, что хватило бы на месяц, на год, на десятилетие, чтобы утолять мой исследовательский дух. Я уже знал, что мог бы здесь жить. Я кое-чему научился, немногому, но достаточно, чтобы пробираться по улицам, самостоятельно питаться, напиваться и шляться по городу. Я воображал себя героем книги, вроде Скоби в Африке или рассказчика из «Тихого американца» в Сайгоне и даже Курца из «Сердца тьмы», голова у меня кружилась от всякого рода романтических мечтаний. В два часа ночи на улицах все еще полно молодых японцев в американских спортивных машинах с девушками на задних сиденьях, гангстеров и шлюх, вываливающихся из ночных клубов, чтобы перейти в следующий, и голых по пояс гайджинов, воющих на луну со ступеней публичных домов. Я, пошатываясь, прошелся по темной улице, зашел еще в несколько баров, вновь ощутил непостижимый голод и, в надежде впитать часть моря спирт-го, плескавшегося у меня в желудке, совершил крайне неприличный для Токио поступок — на ходу съел гамбургер. Поезда переставали ходить в половину двенадцатого, и большая часть жителей Токио, как видно, предпочитала прогулять ночь напролет, чем взять такси. Хотя, как объяснил мне Филипп, расставаясь со мной на перекрестке Роппонги, каждый может одолжить у полицейского денег на проезд до дому, если пропился до последнего медяка. Мысль не возвращаться назавтра, чтобы вернуть долг, невозможна для японского образа мыслей.

Я прошатался еще несколько часов, выпил напоследок, каким-то чудом сумел вернуться в свою квартиру и позвонить Нэнси. Она готовила к моему возвращению свежие лепешки для колумбийской питы и пончики с взбитыми сливками. Я начал собирать вещи.

Для изучающих кулинарию, простых поваров, желающих продвинуться наверх, новичков в бизнесе и тех, кому не найти другой работы, а у нас они составляют большую часть рабочей силы, у меня есть несколько маленьких советов, переваренной мудрости двадцати пяти лет правильных и ошибочных решений в ресторанном деле. И для все увеличивающегося количества людей, подумывающих о том, чтобы сделать карьеру шеф-повара своей второй профессией, у меня тоже имеются несколько советов. Прежде всего, попробуем вас отговорить.

Так вы хотите стать шефом? Правда-правда-правда хотите? Если вы работали в другом бизнесе, привыкли к восьми-девятичасовому рабочему дню с выходными и свободными вечерами, привыкли проводить отпуск с семьей и для вас важен регулярный секс, если вы привыкли, что с вами обращаются более или менее достойно, смотрят на вас и общаются как с человеком, видят в вас равного — чувствительную, многогранную личность, наделенную надеждами, мечтами, вдохновением и собственным мнением, — то вам, пожалуй, следует хорошенько обдумать, с чем вы столкнетесь, окончив шестимесячные курсы, из-за которых вам в голову взбрели вздорные мысли.

Я не шутил, когда говорил, что, по крайней мере поначалу, у вас нет никаких прав, нет права на собственное мнение или уважение вашей личности, и вы можете с уверенностью ожидать, что с вами станут обращаться как со скотиной — притом довольно бесполезной. Поверьте мне. Хотел бы я получать по доллару за каждого, кто, окончив шестимесячные курсы и полный благих намерений, является ко мне на кухню в качестве практиканта. Как правило, одного взгляда на работу, которую ему предстоит исполнять в первые месяцы, одного взгляда на будущее расписание им хватает, чтобы в ужасе сбежать.

Для тех серьезных людей, которые знают, за что берутся, которые вполне подготовлены, у которых есть силы и способности ступить на эту дорогу, — как у Скотта Брайана, — которые хотят быть шеф-поварами, должны ими стать любой ценой, сколько бы физических и душевных сил на это ни потребовалось — я должен сказать следующее:

Добро пожаловать в мой мир!

И обдумайте следующие советы относительно поведения и отношения к происходящему с вами на этой дороге.

1. Будьте полностью преданы своему делу. Не надо колебаться. Чтобы когда-нибудь стать шефом, вам нужна полная уверенность и решимость достичь победы любой ценой. Если вы замечаете, что, перечистив 200 картофелин в подсобке или после трудного вечера в горячем цехе, начинаете сомневаться, разумно ли вы избрали путь, вы окажетесь только обузой для себя и других. Считайте, что вы поступили на военную службу. Приготовьтесь исполнять приказы, приказывать сами, при необходимости и без жалоб переносить последствия этих приказов. Будьте готовы вести за собой и повиноваться или не путайтесь под ногами.

2. Учите испанский. Не могу выразить, как это важно. Очень многие, работающие в области, в которую вы вступаете, говорят по-испански. Нравится вам это или нет, но костяк нашего дела — дешевые работники из Мексики. Доминиканской Республики, Сальвадора и Эквадора — способные, если вы вздумаете работать с ними наперегонки, даже не вспотеть, когда вы уже свалитесь под стол от усталости. Если вы не умеете с ними общаться, завязывать отношения, понимать их инструкции и ладить с ними — это ваш серьезный недостаток.

Для того, кто хочет быть лидером, испанский абсолютно необходим.

Кроме того, познакомьтесь по возможности с различными культурами, историей и географией Мексики, Сальвадора, Эквадора и Доминиканской Республики. Повар из Пуэбла рос в ином окружении, чем повар из Мехико. Человек, бежавший из Сальвадора, спасаясь от «Mano Blanco», вряд ли поладит с кубинцем правого крыла, работающим рядом. Они ваши сотрудники, ваши друзья, люди, на которых вы рассчитываете и полагаетесь в своей карьере, и они в свою очередь будут держаться за вас. Выкажите им уважение, потрудившись узнать их. Учите их язык. Ешьте их еду. Это полезно и в личных отношениях, и в профессиональной карьере.

3. Не воруйте.

Вообще, не делайте ничего, что не прошло бы на детекторе лжи. Если вы из тех шефов, которые слишком часто берут бесплатную выпивку в баре, или иногда уносят домой бифштекс для жены, или в свободные часы докуривают гавайские сигары, будьте готовы беззастенчиво признаваться в этом всегда и всюду. Возможно, ваши причуды — если их есть чем уравновесить — заслужат вам даже больше уважения со стороны начальства и подчиненных. Однако если вы воришка и лжец, эта слава будет преследовать вас повсюду. Наш бизнес — маленький, здесь все всех знают. Вы причините себе неизмеримый ущерб.

Никогда не берите взяток у поставщиков. Кончится тем, что они станут вашими хозяевами, и вам придется поступиться высшими достоинствами шефа — честностью, надежностью и неподкупностью — в деле, где эти качества чрезвычайно редки и высоко ценятся.

Искушений, конечно, полно. Для рядового, голодного и низкооплачиваемого повара те «филе миньон», которые вы нарезаете дюжинами, выглядят очень соблазнительно. Прихватите один — и вы шагнете на кривую дорожку. Ради бога, попросите открыто! Может быть, вам дадут. А если не дадут, вам, может быть, стоит сменить место работы.

По мелочам подделывать чеки, красть продукты, сговариваться с поставщиком и коллегой очень просто. Не делайте этого, право.

Я шел по кривой дорожке первую половину своей карьеры. То есть я таскал продукты, иногда подделывал чеки оплаты, пил пиво с кухни. Это было неприятно. Уползать вечером домой, сознавая себя вором, сколько бы ни находилось оправданий (шеф сам ворует… мне нужны деньги… никто и не заметит), очень мерзко. И это чувство возвращается и гложет вас, когда вы уже высоко продвинулись.

Недавно я согласился на встречу с представителем оптового продавца морепродуктов. Я встретился с ним в пустом баре моего ресторана, в свободный промежуток между обедом и ужином, и сказал ему, что уже имел дело с его компанией, работая в другом ресторане. Их продукты и сервис, насколько я знал, были высшего качества, и ему, чтобы я стал его клиентом, достаточно поставлять такую же качественную рыбу, как другие поставщики, по более низкой цене. Я не лукавил. Я абсолютно глух к криминальным намекам. Мне это скучно. И, сколько бы преступлений я ни совершал за свою жизнь, я никогда — именно никогда! — не брал денег или ценных подарков у поставщиков, поступаясь интересами владельца.

Младший Партнер — назовем его так — из «Морепродуктов X» казался озадаченным моей невосприимчивостью. Младший с толстым загривком и короткой стрижкой был очень-очень дружелюбным, но, кажется, полагал, что, обсуждая двигатель внутреннего сгорания, на самом деле подразумевают секс. Его тонкие намеки и обещания неопределенных благ повисали в воздухе, разделенные долгими паузами. После затянувшегося разговора: я всего лишь хотел знать, сколько он сейчас берет за норвежскую лососину, а он молчаливо намекал, что мог бы оплатить установку ванной в моей квартире — он сдался и ушел, рассерженный.

Через минуту официант указал мне на валявшийся на полу простой белый конверт. Открыв его, я увидел пачку 100-долларовых банкнот и список окрестных отелей и ресторанов, в котором некоторые названия были вычеркнуты. Очевидно, конверт обронил Младший. Должен вам сказать, я с огромным удовольствием позвонил Старшему в «Морепродуктах X» и непринужденно уведомил его, что его сын забыл кое-что у меня в ресторане — не пришлет ли он кого-нибудь это забрать. Через несколько минут красный от стыда служащий забрал конверт, и больше эта компания ко мне не обращалась.

Самые разнообразные подонки будут предлагать вам подарки, если вы войдете с ними в дело, будете сбывать им продукты или отворачиваться, когда это делают другие. Гоните их в шею. Даже не заигрывайте с ними в смысле: «Один раз, ладно, но не думай, что так будет всегда». В ресторанном бизнесе полно подонков, людей, которые заставят даже семью Гамбино решать, у кого заказывать рыбу или напитки в оплату за модный пустячок или приятный секс, и с этими людьми вам придется иметь дело. Как вы победите в споре с ними, если вы и сами жулик?

4. Никогда не опаздывайте.

5. Никогда не оправдывайтесь и не перекладывайте вину на других.

6. Никогда не сказывайтесь больным. Кроме случаев тяжелого увечья, артериального кровотечения, сквозной раны в груди или смерти ближайших родственников. У вас умерла бабушка? Похороните ее в выходной.

7. Лень, разгильдяйство и нерасторопность — это плохо. Предприимчивость, ловкость и расторопность — хорошо.

8. Будьте готовы стать свидетелем самых разнообразных проявлений человеческой глупости и несправедливости. И при этом не сходить с ума и не падать духом. Вам просто придется терпеть противоречивость и несправедливость жизни. «Почему этот тупоумный, ленивый парнишка без всякого образования уносит домой больше денег, чем я, су-шеф, черт возьми?» — этот вопрос не должен вызывать у вас слез гнева или досады. Так иногда бывает. Смиритесь с этим.

Почему с ним/с ней обращаются лучше, чем со мной? Почему это шеф болтается в зале, заигрывает с (вставьте имя присутствующей знаменитости), пока я работаю не покладая рук? Почему они не ценят моих трудов и преданности делу?

Этих вопросов лучше не задавать. Ответы на них рано или поздно сведут вас с ума. Задавая себе подобные вопросы, вы в конце концов почувствуете себя страдальцем, и тогда вам грозит безработица, алкоголизм, наркомания и смерть.

9. Готовьтесь к худшему.

Во всем. И пусть этот отравленный взгляд на мир не мешает вашей работе. Игнорируйте это. Вам все как с гуся вода. Пусть то, что вы видите или подозреваете, вас забавляет. Пусть то, что ваш сотрудник жалкий, коварный, себялюбивый, капризный и испорченный подонок, не мешает вам наслаждаться его обществом, работать с ним и посмеиваться над его слабостями. Этот бизнес растит подонков, это основная статья нашего экспорта. Я сам подонок. И вы, скорее всего, таким будете.

10. Постарайтесь не лгать. Помните, это ресторанный бизнес. Что бы там ни было, все здесь, вероятно, слыхали о случаях и похуже. Вы забыли выполнить заказ? Не лгите. Вы ошиблись. Признайте ошибку и продолжайте работу. Только не повторяйте ее. Никогда.

11. Избегайте ресторанов, у которых над дверью имя владельца. И ресторанов, где плохо пахнет. И ресторанов, названия которых будут выглядеть смешно или жалко в вашем резюме.

12. Не забывайте о своем резюме! Что подумает шеф, копающийся в пачке факсов, увидев, что вы нигде не проработали дольше шести месяцев? Если за 1995 и 1997 годы нет сведений? Если вы работали на изготовлении сэндвичей в «Хэппи Мэлони’с чирфул чикен», возможно, лучше об этом не упоминать. И, прошу вас, если вы играли роль «приятеля» в любительском театре или исполняли роль рассказчика в летней постановке «Наш Город», не вписывайте этого в резюме. Никому нет до этого дела — кроме шефа, который не станет нанимать страдающего манией театрального величия. В графе «Причина ухода с последнего места работы» никогда не называйте истинную причину, если это не деньги и не честолюбие.

13. Читайте! Читайте книги по кулинарии и профессиональные журналы: я рекомендую «Food Arts», «Saveur» и «Restaraunt business». Они полезны, чтобы не отставать от новейших веяний, и подсказывают новые рецепты и идеи. Полезно также знать немного историю своего дела. Это позволяет увидеть в перспективе собственные несчастья и дает широту взгляда на историю кулинарии. «Фунты лиха в Париже и Лондоне» Дж. Оруэлла — бесценная книга. Так же как «Кухня» Николаса Фрилинга, «Шик-блеск в кастрюле» («Flash in the Pan») Дэвида Блума, отличная история американских ресторанов Майкла Бэттерберри «Из предместья в Нью-Йорк» («On the Town in New York») и «В старой гостинице» («Up in the Old Hotel») Джозефа Митчелла. Читайте старых мастеров Эскоффье, Бокюза и прочих, а также «младотурков» — Томаса Келлера, Марко-Пьера Уайта и последние поколения новаторов и мастеров.

14. Запасайтесь чувством юмора. Оно вам пригодится.

У меня болят руки. Ступни, торчащие из-под одеяла, тоже болят, боль отдает в колени.

Восемь часов воскресного утра, и я лежу в постели после адского, сокрушительного субботнего вечера в «Ле Аль» и издаю звуки, не приличествующие человеку. Достать «Зиппо» и закурить удается только с третьей попытки: пальцы не слушаются, а с языка срываются ругательства. Я настраиваюсь на долгий путь до уборной (не сомневаясь, что исполню это упражнение с грацией и легкостью «Ред Фокс») и на предстоящую борьбу с крышкой баночки аспирина.

Воскресное утро настраивает меня на размышления: эта деятельность вполне приличествует моему нынешнему состоянию, когда закурить сигарету — трудная задача, а ночной горшок, который мы с братом видели в старом доме в Ла Тест-де-Буш, представляется удачным и полезным изобретением.

Руки у меня теперь такие, какие мне всегда хотелось. Руки, какими дразнил меня Тайрон много лет назад. Ну, пусть на них нет больших водяных пузырей — во всяком случае, на этой неделе, зато шрамов хватает. И я, лежа в постели, провожу инвентаризацию своих конечностей, праздно разглядывая ожоги, старые и новые, проверяя состояние мозолей, с некоторым недовольством обнаруживаю следы возраста и горячего металла. У основания указательного пальца на правой руке диагональная мозоль желтовато-коричневого цвета: туда ложились рукоятки всех моих ножей. Кожа размягчена от постоянного пребывания в воде. Я этим горжусь. Каждый старый повар сразу узнает во мне коллегу. Вы почувствуете это, пожимая мне руку — так же, как я чувствую руки коллег. Это тайный знак, вроде масонского рукопожатия, без глупостей, так мы узнаем друг друга по толщине и грубости кожи. Это своего рода резюме, сообщающее, насколько долго и упорно мы работали. Мизинец на правой руке навсегда деформирован, кончик согнут и перекручен — от работы с неудобными мутовками. Когда я в «Бигфуте» каждый день готовил голландский соус и беарнез, то держал мутовку между мизинцем и средним пальцем, и, по-видимому, последняя фаланга мизинца незаметно выскользнула из сустава, и на вывихе наросли солевые отложения, оттого он и выглядит теперь причудливым и артритным.

Есть и свежие царапины и проколы, и несколько мелких ссадин на тыльных сторонах ладони — это оттого, что я второпях рылся в коробках с подручными продуктами, таскал по лестницами молочные ящики с мясом, один за другим вскрывал ящики и контейнеры при субботней инвентаризации. А эти блестящие пятнышки остались от брызнувшего жира, или когда я схватился за горячую ручку сковородки или неостывшие кухонные клещи. Ногти у меня — сколько их осталось (я грызу их в такси по дороге домой) — грязные, под кутикулой засохшая мясная кровь, молотый черный перец, жир и морская соль. Большой синяк на ногте левого большого пальца понемногу сходит: уже можно подумать, что я макнул палец в тушь. Кончик одного пальца на левой руке обрублен: я отмахнул его, пытаясь нарубить перец-поблано, много лет назад. Господи, как сейчас помню выражение лица фельдшера из медпункта, когда он протыкал кривой иглой ноготь в тщетной попытке пришить клок кожи, обреченный со временем отсохнуть и отвалиться. Я извивался и корчился на столе, в надежде увидеть спокойное, уверенное, ободряющее лицо Маркуса Уэлби. Вместо него я видел вытянутое лицо повара с обжарки — почти мальчишки, — выражавшее боль и ошеломление, когда он затягивал новый стежок.

А этот выпуклый полукруглый шрам на левой ладони — след близкого знакомства с зазубренным краем крышки от банки дижонской горчицы. Я тогда чуть не вырубился — и несколько секунд, пока не пошла кровь, смотрел на свою рассеченную лапу, совсем не похожую на мою руку: просто кусок очень бледного мяса с неаккуратным разрезом. Хлынувшая кровь принесла некоторое облегчение.

А вот сантиметровые шрамы на перепонке между большим и указательным пальцем левой руки — с «Дредноута», где я постоянно терял контроль над устричным ножом, и тупое лезвие срывалось с раковины, чтобы погрузиться в мою ладонь. Ранки на костяшках так многочисленны, и так часто открываются и закрываются, что я уже не упомню, когда получил любой из многослойных шрамов. Знаю, что один из них — от жира вареной утки в «Сапперклаб», а остальные приходят и уходят: они, как слои мостовых древнего города, свидетельствуют о сменявших друг друга кухнях. Средний палец на правой руке у первого сустава, служивший, чтобы направлять лезвие ножа, я резал столько раз, что там наросла толстая кожистая мозоль, вечно мешающая, когда я в спешке нарезаю овощи. Приходится быть осторожным. Кончики пальцев окрашены свекольным соком (вчера дежурным блюдом был горячий борщ), а поднося пальцы к носу, я чувствую запах копченой лососины и рубленного шалота с намеком на корочку сыра морбье.

Он ступнях даже говорить не буду.

Двадцать семь лет прошло с тех пор, как я, развязный и длинноволосый, вошел в кухню «Дредноута» с мыслью, что можно бы малость и поработать за деньги. Двадцать шесть лет после унизительной для меня сцены в «Марио», когда я взглянул на многострадальные руки Тайрона и решил, что хочу такие же. Не знаю, кто сказал, что у всякого мужчины к пятидесяти годам такое лицо, какого он заслуживает, но свои руки я несомненно заслужил. И продержусь еще несколько лет.

Долго ли я намерен продолжать?

Не знаю. Видите ли, я люблю эту жизнь.

Я люблю подогревать утиный конфит, saucisson de canard, confit gizzard, saucisson de Toulouse, poitrine и утиный жир с этими восхитительными бобами tarbais, переливать его ложкой в глиняный кувшин и присыпать крошками. Я люблю выкладывать горкой картофельное пюре с луком шалот, лесные грибы, ris de veau, славный высокий ярко-зеленый салат для гарнира и поливать тарелку идеально однородным соусом с помощью любимой ложки. Я радуюсь, видя лицо своего босса, когда готовлю свой особый pot-au-feu — люблю видеть на нем чистую радость, когда он берет тяжелую миску с копытцами, лопатками и хвостами, с простой вареной репой, картошкой и морковью, которые выглядят как раз так, как надо. Я люблю видеть его лицо и лицо Пино, когда он видит миску превосходного спагетти алла китарра — с таким же лицом я смотрю на говядину Скотта Брайана или на тарелку превосходных устриц. Я вижу на лицах изумление, как у малыша, которого отец на пляже взял на глубину, и это всегда прекрасно. На минуту или на секунду гримаса циничного, усталого от жизни, безжалостного и жалкого ублюдка, какими становимся мы все, исчезает, столкнувшись с чем-то столь простым, как тарелка еды. Эта картина помогает идти дальше по этой дороге.

Лежа в постели с шестой или седьмой за утро сигаретой, я гадаю, чем, черт возьми, сегодня заняться. Ах да, у меня эта писанина! Но это же не настоящая работа, правда? В ней есть что-то ненадежное и… бесчестное. Зарабатывать тем, что пишешь! В любых записях есть что-то предательское. Даже холодное перечисление фактов — что мне явно не по силам — это не сами факты. И события при пересказе как-то уменьшаются в размере. Идеальная порция буйабесса, та первая, полная смысла устрица из бухты Аркашон — они теряют в цене, тускнеют в памяти, когда я их описываю. То, что я что-то пропускаю или плохо описываю, как, например, приключения потрясающего Стивена Темпела или день моей жизни — не столь важно. Наше движение во времени и пространстве мельчает в сравнении с отварным мясом в бульоне, пахнущем шафраном, чесноком, рыбьей костью и перно.

Хоть я и провел полжизни, наблюдая за людьми, направляя их, стараясь угадать заранее их настроения, мотивы и поступки, убегая от них, манипулируя ими и поддаваясь манипуляциям, они остаются для меня тайной. С людьми я теряюсь.

А с едой — нет. Я знаю, что вижу, когда смотрю на превосходное филе тунца номер один. Я понимаю, почему миллионы японцев с почти кровожадной ненасытностью страждут его плотной сияющей мякоти. Я не удивляюсь слезам на глазах моего босса при виде идеально исполненного гарнира из кислой капусты. Цвет, вкус, текстура, композиция — и личные воспоминания. Кто знает, какие давние события вызвали в нем это редкостное проявление эмоций. И кому нужно это знать? Я просто знаю, что я вижу. И понимаю. Это вполне понятно.

— La voila! Вот оно! — кричала, случалось, моя тетя Жанна, хромая к поставленному в саду столу для пикника с сельским помидорным салатом, свежим багетом и тем похожим творожистым маслом, которое я полюбил с тех самых пор. И порой я вспоминаю, чувствую хребтом, каким был тот день, как он пах, как звучал: далекое «нии-ну, нии-ну, нии-ну» Черной Мэри, крик петуха в соседском дворе, песок под пальцами ног, вздернувшаяся штанина моих слишком коротких шорт. Чтобы все это вспомнилось, достаточно ломтика красного помидора и крупно нарезанной петрушки. И вот я уже мычу себе под нос «Белый оттенок бледного» или «Эти ботинки сделаны для прогулки» и вспоминаю тот консервированный чеснок на «Куин Мери», как он хрустел на зубах и как я поразился, вдруг поняв, что суп на самом деле холодный.

Я оставил за собой немало разрушений, закрыл чертову уйму ресторанов и не знаю, что случилось с моими первыми хозяевами: снова ли они зарабатывают на жизнь, выдергивая зубы, или все еще гонятся за мечтой, пытаясь удержать от развала новое заведение, остановить наступление новых кредиторов, беспощадную поступь новых рыночных сил, сражаясь с поломанным оборудованием, ненадежными поварами и грозными вкладчиками. Не знаю. Я знаю, что кое для кого из них работал не лучшим образом, хоть и делал все, что мог тогда.

А повара, прошедшие через мои кухни? Куда они ушли, я большей частью знаю, с ними стараюсь поддерживать связь, ведь они могут понадобиться мне снова. Блестящий Димитрий исчез много лет назад — и не отвечает на мои звонки. Не припомню, чтобы я сделал Димитрию что-то плохое — разве что перетащил его в Нью-Йорк. Но я подозреваю, что он боится не устоять перед искушением, если я позвоню со словами: «Привет, Димитрий. Это место как раз для тебя. Будет как в старые добрые времена!» Сколько раз мы видели в кино, как старые взломщики банков собираются, чтобы рискнуть последний раз. Димитрий не так глуп. Не может себе этого позволить.

Мой старый однокашник, Сэм, еще в деле и все так же скачет с места на место. Он очень неплохо зарабатывает, занимаясь обслуживанием банкетов и подрабатывая в нескольких бистро. Он женился на красивой и талантливой кондитерше. Я часто с ним вижусь.

Адам Без Фамилии продержался на работе в ресторане, обслуживающем банкеты на выезде, уже два года и, кажется, преуспевает. Патти Джексон (из интермедии у Пино) работает со мной на одной улице. У нее здоровенный помощник, и я легко представляю, как она обращается к нему: «Вымойте его, смажьте маслом и доставьте ко мне!» Бет, Сучка Гриль, теперь работает на частную клиентуру, кормит по диете Аткинса фанатиков здоровья. Она часто ест в «Ле Аль» и считается у меня на кухне приходящей знаменитостью — особенно после того, как продемонстрировала потрясенной команде несколько приемов карате.

Мануэль, мастер по приготовлению пасты, которого я сманил у Пино и который работал со мной в «Салливане», терпя по ночам звонки Стивена, трахающего подружку, вернулся в Эквадор и получил образование инженера.

В «Ле Аль» все по-старому, те же люди приходят вовремя и каждый день: Фрэнк и Эдди, Карлос и Омар, Исидоро и Анхель, Жерардо, Мигуэль, Артуро, двое Хайме, Рамон и Жанин. Они все еще со мной и, надеюсь, со мной и останутся. Зато мои боссы, прочтя это, выкажут себя истинными покровителями искусств, если не уволят меня на месте.

Моя жена, благослови ее, бог, прошла через все это: ночные смены, возвращение домой навеселе, мою не слишком галантную привычку не замечать ее, склонившись над списком продуктов, работников, дежурных блюд и расценок на продукты. Несколько месяцев назад, из, признаюсь, необдуманной солидарности с моей кухонной командой, я сделал татуировку: довольно стильную повязку охотника за головами на плече. Нэнси, как известно, считающая татуировку столь же привлекательной, как глисты, восприняла это, не без оснований, как личный выпад. Она страшно злилась и, кстати, злится до сих пор… Но все равно каждое утро просыпается рядом со мной, иногда смеется моим шуткам и любезно указывает мне, когда я веду себя как полный козел. Она всю жизнь, кроме нескольких дней в году, которые мы проводим в Сен-Мартене, знает меня как шефа. В Сен-Мартене, присев под пальмой, обгладывая куриную ножку барбекю и попивая «Ред Страйпс», я не думаю ни о чем более важном, чем обед — что мы закажем: фаршированные крабовые спинки или лангустов, — и, вероятно, только в эти дни я более или менее похож на нормального человека.

Трагически и необъяснимо, мой старый су-шеф и директор отдела обслуживания, Стивен, решил перебраться из Нью-Йорка во Флориду к подружке. Теперь он собирает вещи, сдает квартиру и даже забирает с собой золотых рыбок. Похоже, скоро он не вернется. Я не представляю жизни без него. Мой близнец, мой злой двойник, правая рука и лучший друг — я просто не представляю, что нельзя будет в любую минуту набрать номер, позвонить ему и заручиться содействием в любых темных планах, которые я сейчас вынашиваю. К тому же мне нужен будет сильный человек, чтобы орудовать рашпером в субботние вечера. Конечно, он будет звонить. «Угадай, где я… сейчас». Он даст мне несколько секунд послушать в трубку шум плещущих о берег волн или машин, несущихся с откинутым верхом по Саут-Бич. Ублюдок.

А я буду здесь. Пока меня не выкинут. Я никуда не уйду. Надеюсь. У нас бывали приключения. Были и потери за эти годы. Что-то ломалось. Что-то терялось.

Но я бы не пропустил этого ни за что на свете.