В книгу включены рассказы о жизни и деятельности уроженцев Беларуси Л. Ф. Богдановича (1779—1865) и А. И. Казарского (1797—1833). Их судьбы тесно связаны с морем и служением во благо Отечества.
БОГДАНОВИЧ Лука Фёдорович (14.10.1779—11.6.1865), военно-морской деятель, адмирал (1854). Происходил из белорусской шляхты. В 1797 году окончил морской кадетский корпус, произведён в гардемарины, с 1797 года мичман. В 1795—1835 годах плавал в разных морях: на Балтийском флоте, в Средиземном море. В 1798—1800 годах на корабле «Победа» в эскадре вице-адмирала Е. Е. Тета совершил переход из Архангельска к берегам Англии, где участвовал в высадке десанта у острова Тексель. В 1806—1809 годах на фрегате «Лёгкий» принимал участие в боевых действиях на Средиземном море. Командуя дивизионом канонерских лодок на Балтике, в 1812 году участвовал во взятии Митавы. В 1813 году отличился при осаде Данцига, за что был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом. 26 ноября 1816 года награждён орденом Святого Георгия 4-й степени. В 1818 году на фрегате «Диана» совершил переход из Архангельска в Кронштадт. В 1823—1824 годах в Балтийском море командовал фрегатом «Меркурий». В 1827 году в состав эскадры адмирала Л. П. Гейдена прибыл к греческим берегам и участвовал в Наваринском сражении против турецко-египетского флота, командовал кораблём «Александр Невский», который овладел неприятельским фрегатом. В 1828—1829 годах был капитаном порта на острове Мальта, где ремонтировались корабли российской эскадры Л. П. Гейдена. В 1830 году произведён в чин капитана 1-го ранга. На фрегате «Александра» совершил переход из Средиземного моря в Кронштадт. В 1832 году произведён в чин контр-адмирала и назначен командиром 2-й бригады 3-й флотской дивизии. С 1834 года — командир Кронштадтского порта. В 1842 году назначен членом общего присутствия морского интендантства и произведён в чин генерал-лейтенанта. С 1847 года — генерал-интендант флота, с 1848 года — вице-адмирал. С 1851 года — член комитета по пересмотру смет Морского министерства. В 1854 году произведён в чин адмирала. С 1855 года — член Адмиралтейств-совета. Похоронен на кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге.
Герцог Веллингтон[1], посланник английского короля, удивился резкости русского императора.
— Знаете, милорд, — сказал Николай Первый, — решил я продолжить твёрдую позицию моего брата Александра: с оружием в руках заставить Порту[2] уважать права России. Пока мы не ведём войну с Турцией, но дружественные отношения с ней прекратили.
Однако я скажу вам: если дело дойдёт до чести моей короны, то я не сделаю первый шаг к отступлению.
Речь шла о «греческом вопросе». В 1821 году греки подняли вооружённое восстание против турецкого господства, а в 1822 году Национальное собрание провозгласило независимость Греции и приняло первую в истории страны конституцию. В ответ султанское правительство предприняло жесточайшие репрессии против греков.
Кровь лилась рекой. Преступления были настолько велики, что ни Россия, ни Запад не могли сидеть сложа руки. Россия разорвала дипломатические отношения с Турцией, но дальше угроз дело не пошло. Положение изменилось, когда на престол вступил более энергичный Николай Первый. Он дал понять, что «намерен сам заботиться устранением своих собственных несогласий с Портой». Эти слова встревожили Англию, которая в лице герцога Веллингтона предложила своё участие в решении «греческого вопроса».
Твёрдость и решительность Николая Первого вынудили Веллингтона в 1827 году подписать протокол о греческих делах, позволивший России и Англии вмешаться в борьбу Греции.
Получив от Веллингтона отчёт, британский премьер-министр Джордж Каннинг[3] пробурчал:
— Лучшее средство не пускать Россию за пределы договора — держать её в согласии с Англией.
Но, боясь остаться один на один с «пугающей» его Россией, он тут же отправился в Париж с намерением привлечь в дело Францию. Так возник тройственный антитурецкий союз. Летом 1827 года представители этих государств заключили в Лондоне специальную конвенцию. В ней они потребовали от Турции прекратить войну в Греции и предоставить ей полное внутреннее самоуправление в составе Оттоманской империи. Турецкий султан проигнорировал это требование, и три державы решили оказать силовое давление — послать к берегам Эллады союзный флот.
На Балтике начали готовить эскадру для похода в Средиземное море ещё до создания союза, а летом 1827 года отряд был уже готов к выходу в море. 2 июня российский император делал смотр эскадре.
На корабле «Александр Невский» государь, приняв доклад, обратился к командиру, капитану 2-го ранга Богдановичу:
— Я вижу, вы опытный моряк?
— Так точно, ваше величество, более 30 лет на морской службе.
— И боевой офицер, судя по наградам?
— Принимал участие в кампаниях 1800, 1806—1809 и 1813[4] годов.
— Бывали в Средиземном море?
— В составе эскадры Сенявина[5].
— Ну а сейчас готовы воевать?
— Так точно, ваше величество, и, если придётся, будем бить неприятеля по-русски.
На строгом, почти надменном лице государя появилась улыбка.
— Хорошо сказано. Я запомню эти слова. Рад, что на флоте служат такие офицеры, как вы.
После смотра Богданович уехал на флагманский корабль для получения дальнейших указаний, а его офицеры принялись гадать, куда их пошлют. Все были рады идти куда подальше и за делом. Большинство склонялись к мысли о походе в Средиземное море, где со времён экспедиции Сенявина — а с тех пор прошло уже двадцать лет — русский флот в боевых действиях не участвовал. Впрочем, было мнение, что эскадру могут отправить в Америку помогать испанцам.
К вечеру вернулся командир и сразу пригласил к себе всех офицеров. Перед тем как начать разговор, он несколько раз прошёлся по кают-кампании и оглядел собравшихся. Некоторые из них годились ему в сыновья. Но, несмотря на возраст (уже под пятьдесят) и грузноватую, склонную к полноте фигуру, он создавал впечатление энергичного и деятельного человека. У него было круглое, погрубевшее, как у всех моряков, лицо с бакенбардами, светлые поредевшие волосы и тёмно-синие глаза. В офицерской среде он считался достаточно «демократичным» командиром. По крайней мере, телесных наказаний не поощрял.
— Господа офицеры, — начал Богданович, — через неделю эскадра выходит в море. Цели не знаю, но прошу готовить ваши подразделения к дальнему походу. Экипаж у нас молодой, матросы из рекрутов, пришли на флот недавно, поэтому их обучение — под ваше пристальное внимание. Заниматься с личным составом каждый день активно и по несколько часов, чтобы потом в бою матросы и канониры[6] действовали быстро, слаженно и уверенно. Только так можно победить врага.
Все присутствующие поняли — впереди война.
10 июня 1827 года эскадра вышла из Кронштадта и к концу июля прибыла в Портсмут[7] — неизменную остановку при выходе из Северного моря.
30 июля ещё до рассвета зарядил мелкий дождик. К 6 утра командующий всей эскадрой адмирал Сенявин потребовал капитанов некоторых кораблей к себе.
— Типичная английская погода, — вздохнул Богданович, усаживаясь в командирский катер.
Офицеры «Александра Невского» догадывались, что это значит, и с величайшим нетерпением ждали возвращения своего командира. Богданович вернулся к девяти часам. Несмотря на усилившийся дождь, его встретили прямо на шканцах[8]. Он не стал испытывать терпение своих подчинённых и тут же объявил приказ адмирала о назначении их корабля в отдельную эскадру под командой контр-адмирала Гейдена[9]. Она пойдёт в Средиземное море на соединение с английской и французской эскадрами для совместных действий согласно трактату, заключённому между тремя державами. Русскому отряду император поставил конкретную цель: защитить греков от нападений египетско-турецких морских и сухопутных сил.
В ответ на это известие грянуло «Ура!».
Вскоре российская эскадра в составе 4 линейных кораблей и 4 фрегатов взяла курс на Гибралтар. Пройдя пролив, отряд направился к Сицилии. Там эскадра задержалась в ожидании сигнала от командующего английской флотилией вице-адмирала Кодрингтона[10]. Моряки отдыхали, выходили на берег, но мысли у всех были направлены на будущую схватку.
Однажды после обеда офицеры задержались в кают-кампании с разговорами. Тема крутилась одна и та же: враги, союзники. Богданович сидел в своём кресле и, покуривая трубочку, молча слушал подчинённых.
— Русские всегда били турок, — горячился молодой мичман Завойко, — и теперь побьём, сколько бы их ни было.
— Не спеши с выводами, — возражал ему лейтенант постарше, — противника уважать надо, иначе впросак попадёшь.
— Вот именно, — вступил в разговор командир, — нельзя недооценивать врага. Он может казаться слабым, а вдруг проявит характер там, где ты расслабился, и трудно тебе придётся. И наоборот, если враг тебе сильным кажется, — ищи слабинку, куда ты можешь его ударить, чтобы победить.
— Господин капитан, — просительным голосом произнёс мичман, — вы ведь воевали в этих местах. Расскажите нам о будущем противнике.
— Надо отметить, что турки хорошо готовятся к войне, — начал свой рассказ Богданович. — Корабли справные, вооружение стоящее, советники — англичане или французы, а вот в людях у них основная проблема. Нет, моряки они неплохие, но как бойцы сильны лишь против очень слабого противника. В экипажах их кораблей только половина собственно турок, а в остальном разношёрстный народец: египтяне, арабы всякие, албанцы, греки, армяне, евреи. Принцип войны у них таков: враг, что перед тобой, — это приз. Победишь — грабь, сколько хочешь, только с начальником поделись. Нажива — вот основная цель их военной службы. Морального духа в них маловато. Поэтому они быстро поддаются панике. А что такое паника на корабле, вы знаете. Убили офицера — переполох, не знают, что делать. Страх обуял — бежать! А куда? Только за борт. Вот и прыгают друг за дружкой в воду. Потом получается, что на корабле и воевать некому. Поэтому, воюя с ними, слабость показывать нельзя. Стой на месте до конца. Умирай, но не уступай! Это вы обязательно донесите до своих подчинённых. И ещё одно. Не знаю уж почему, но в бою у них принято стрелять по рангоуту[11] и такелажу, то есть по верхней части, наверное, чтобы можно было взять судно на абордаж из-за потери хода. Мы же должны стрелять по палубе, сметая людей и пушки, по обшивке, нанося пробоины, чтобы уничтожить корабль. Это вы тоже должны знать и передавать вашим людям. Ну а остальное вы и сами поймёте в бою.
Наконец через несколько дней от англичан пришёл сигнал, что они ждут русских у острова Занте. Встреча состоялась 1 октября.
Командующий английской флотилией вице-адмирал Кодрингтон наблюдал через подзорную трубу за появившимися на горизонте русскими кораблями, которые шли в боевом порядке, двумя кильватерными колоннами[12]. Он оторвался от трубы и сказал стоявшим вокруг него офицерам:
— Прекрасное зрелище, особенно в лучах восходящего солнца. Видно корабли у них новые, медная обшивка ещё не поблёкла, потому они имеют удивительный тёмно-розовый цвет, что подчёркивает красивый внешний вид судов.
Вскоре появилась и французская эскадра под флагом контр-адмирала де Риньи.
К обеду три адмирала съехались для знакомства на флагманский корабль англичан «Азию». По тройственному соглашению да и по чину русский и французский командующие подчинялись английскому. Вице-адмирал Кодрингтон с достоинством принял на себя командование соединённой эскадрой. Это был прославленный моряк. Долгие годы он служил со знаменитым адмиралом Нельсоном[13], командовал кораблём в Трафальгарском сражении[14]. В Англии его считали прозорливым политиком и хорошим флотоводцем.
2 октября соединённая эскадра прибыла ко входу Наваринской бухты, где расположился турецко-египетский флот, и легла в дрейф[15]. В глубине бухты виднелся лес мачт. Свободные от вахты толпились у борта и рассматривали в подзорные трубы вражеские корабли и батареи на берегу. Командир ходил сосредоточенный и предупреждал всех — в любой момент быть готовым к военным действиям. На всякий случай пушки держали заряжёнными ядрами. Учения проводились по два раза в день.
4 октября Богданович обедал у Гейдена. Возвратившись на свой корабль, увидел десятки вопрошающих взглядов, ожидавших новостей. Он усмехнулся:
— Значительная новость одна, господа офицеры. Кодрингтон в случае упорства турок намерен атаковать их в самой бухте, где они хорошо укрепились. Но чем труднее, тем славнее будет победа.
На следующий день три адмирала, собравшись на «Азии», составили ультиматум, который отправили турецкому главнокомандующему Ибрагиму- паше. В нём они потребовали немедленно прекратить карательные действия против греческих повстанцев. На ультиматум ответа не последовало. Ибрагим-паша сделал вид, что послание не получал.
6 октября русская, английская и французская эскадры устроили манёвры, в которых соревновались между собой в постановке парусов под разные ветры, в поворотах, разворотах, в изготовке орудий к бою.
Вечером в кают-кампании разгорелся спор, кто лучше исполнял команды. Богданович молча слушал офицеров, а затем выступил в качестве третейского судьи.
— Могу вас заверить, господа офицеры, мы ни в чём не уступаем англичанам и оставили позади французов. Экипаж работал слаженно, быстро и точно исполнял команды. Но обратите внимание: ветер был сильный, и англичане так же рисковали, как и мы, — парусами, мачтами, реями, канатами. Однако у них ни одного повреждения, а у нас — два марселя[16] разорвало, да и на других наших кораблях неполадки. Это говорит о том, что наши такелаж и рангоут заметно хуже английских. И это тоже надо помнить в бою.
7 октября Богданович съездил на русский флагманский корабль «Азов», привёз приказ Кодрингтона и воззвание от Гейдена. Тут же он собрал офицеров, чтобы разъяснить диспозицию на следующий день.
— Итак, господа офицеры, — начал командир, — у нас в соединённой эскадре 26 вымпелов и 1300 пушек, у турок — 82 судна и 2300 пушек. Весь флот противника выстроен в бухте в виде сжатого полумесяца, один конец которого упирается в Наваринскую крепость с артиллерией, а другой — в батареи на острове Сфактория. Флот стоит в три линии: первая — самые мощные линейные корабли и фрегаты, вторая и третья — корветы[17] и бриги[18]. Все корабли расположены в шахматном порядке с интервалами, так, чтобы стрелять можно было со всех линий. Таким образом, каждый, кто заходит в бухту, попадает под перекрёстный огонь наземных и корабельных батарей. Кроме того, оба фланга прикрывают брандеры[19]. Вход в бухту неширокий, около полумили. Неприятельский флот не единый, справа от входа разместились египетские суда, слева — турецкие.
Как видите, турецко-египетская эскадра сильна, позиция её — удачна. Слабостью я считаю: скученность судов, небольшое количество линейных кораблей и, как мне сказали, пушки у них послабее наших. Входить будем двумя кильватерными колоннами: правая часть — английская и французская эскадры, левая — русская. Каждый корабль располагается перед определённым кораблём противника. Нам достались два фрегата[20] в первой линии и два корвета — во второй. Как видите, господа офицеры, несмотря на неприступность вражеской позиции, адмирал Кодрингтон решил всё-таки войти в бухту, чтобы своим присутствием принудить Ибрагим-пашу к удовлетворению своих справедливых требований.
Богданович сделал паузу и закончил:
— Согласно приказу ни одного выстрела не должно быть сделано с нашей стороны без сигнала, но, если турки откроют огонь, мы должны ответить немедленно на уничтожение. Надеюсь, господа офицеры, на ваше мужество и храбрость ваших подчинённых.
Офицеры разошлись готовить свои подразделения к бою. Раздавали патроны к ружьям и пистолетам, разносили ящики с картузами, проводили осмотр и перекличку людей.
В два часа дня Богданович вышел на палубу.
— Объявите тревогу, — обратился он к старшему офицеру, — хочу посмотреть готовность подразделений.
После того как весь экипаж занял свои места, командир не спеша обошёл корабль. У одной пушки он остановился. Семь матросов и унтер-офицер[21] бодро смотрели ему в глаза, ожидая приказаний.
— А ну-ка, братцы, покажите, как вы будете заряжать и перезаряжать орудие, — скомандовал Богданович и достал часы.
Матросы работали живо и слаженно, унтер-офицер отдавал чёткие команды и не суетился.
За час командир обошёл весь корабль и остался доволен.
— Распускайте людей, — сказал он старшему офицеру, — пусть отдыхают.
К вечеру экипаж собрался на молебен. Служба прошла в полном молчании. Люди были серьёзны и сосредоточенны. Каждый молился и думал о своём. Священник кропил всех святой водой, давал целовать крест, уговаривал не бояться смерти за веру православную.
Потом все пили чай между пушками. Люди оживились, всех охватило возбуждение. Это было родство душ перед смертью, когда отходят в сторону мелкие неприятности.
Вечером у капитана офицеры выпили по рюмке хорошего вина, пожелали остаться завтра невредимыми. Потом начались разговоры о семейных делах, о родных. После ужина беседы продолжились, но к десяти вечера все разошлись. На корабле установилась тишина. Богданович поднялся на мостик. Выслушав доклад вахтенного офицера, он подошёл к борту. Почти не чувствовалось ветра. На небе сквозь лёгкие облака проглядывали звёзды. В крепости мелькали огни, лаяли собаки, перекликались часовые.
Богданович прогулялся по палубам. Люди спали. Только в кубрике, переоборудованном под госпиталь, ещё суетились лекарь с фельдшером и санитары.
Рано утром капитан уже был на мостике.
— Что с ветром? — спросил он у вахтенного лейтенанта.
— Ветер тихий, и с берега, неудобный для входа.
Корабли лавировали около бухты до 12 часов. Наконец подул хороший ветер и эскадра начала строиться в кильватерные колонны. «Александр Невский» шёл четвёртым, за кораблём под названием «Иезекииль». За ним шли четыре фрегата.
Богданович неотрывно смотрел в подзорную трубу.
— Что за чёрт! — вдруг воскликнул он. — Опять французы запоздали!
Русские корабли вынуждены были замедлить ход и пропустить французские, чтобы те заняли своё место в кильватерном строю. Из-за этого первой стала вползать в бухту правая колонна во главе с флагманом англичан «Азией». Левая колонна, которую вёл русский корабль «Азов», отставала.
К половине первого был поднят сигнал «Приготовиться атаковать неприятеля». Ударили тревогу, и через несколько минут всё было готово — офицеры и матросы по местам, фитили зажжены, ружья заряжены. Экипаж ждал приказаний. Богданович шёл, поверяя боевые посты и говоря всем одни и те же слова: «Драться храбро» и «Внимательно слушать команды». Матросы радостно в один голос отвечали: «Рады стараться!» Поднявшись на мостик, командир коротко бросил старшему офицеру: «По врагу стрелять наверняка, с расстояния пистолетного выстрела!»
Русская эскадра ещё только входила в бухту, а англичане и французы уже начали перестрелку с противником. Разгорался бой.
Батареи крепости и острова встретили русских сильным картечным[22] огнём. Богданович приказал стрелять с обоих бортов. Впереди грохотали пушки союзников и турок.
Густой дым от выстрелов закрывал тесный и малоизвестный проход в бухту. Колонна шла во мраке, почти на ощупь.
Проходя мимо вражеских батарей и фрегатов, русские корабли по очереди открывали стрельбу. Наконец батареи на острове замолчали. Эскадра продолжала идти в сплошном дыму, осыпаемая ядрами, картечью и пулями, к своим местам по диспозиции.
Вахтенный лейтенант в недоумении обратился к Богдановичу:
— Я не вижу «Иезекииль». Куда править?
— На румб, по компасу, — коротко бросил командир.
— Компас не работает, картушка[23] сброшена со шпилек. Наверное, от пальбы.
Действительно, с каждым залпом корабль сотрясался от днища до клотика[24].
Наконец дошли до места, убрали паруса, бросили якоря и под сильным огнём начали разворачиваться как можно ближе к вражескому фрегату. Богданович видел, как лихорадочно турки перезаряжают орудия, как носятся их офицеры, отдавая команды гортанным голосом. Когда манёвр был закончен, капитан скомандовал: «Палить правым бортом до уничтожения неприятеля!» Теперь всё зависело от артиллерии.
По всей бухте разгоралось сражение — кровопролитное, губительное и решительное. Два флота, почти сцепившись реями, были похожи на двух безумных бойцов, которые на поединке ищут не жизнь и победы, а смерти со славой. Противники уже не могли уклониться или избежать истребления: малейшая неудача в движении или упущение в стрельбе могли привести к гибели.
Грохотания двух тысяч орудий слились в один громовой звук, море колебалось, как от землетрясения, корабли дрожали от воздушных волн. Бухту заволокло облаками дыма. Небо и вода исчезли, и день превратился в ночь; лишь вспышки пушечных выстрелов освещали и открывали цели сражающимся кораблям.
«Александр Невский» вёл стрельбу по нескольким целям: по двум фрегатам в первой линии и по двум корветам — во второй. Это был кромешный ад. Ревели орудия, стрелявшие почти в упор, ядра свистели над головами, звенели книппели[25] на лету, сыпались картечь и пули, шипели зажигательные снаряды — брандскугели. Трещало дерево. Сверху валились обломки, раскачивались лопнувшие снасти. Гул стоял такой, что команды командиров тонули в общем шуме боя. Трудно было дышать в тяжёлом пороховом дыму.
Богданович стоял на мостике, не обращая внимания на летавшие вокруг снаряды. Лицо его было в копоти, по щеке сочилась кровь. Он продолжал отдавать команды вахтенному лейтенанту и старшему офицеру.
На всех палубах люди делали страшную работу войны. Без мундиров, с завязанными или заткнутыми ушами, чтобы совсем не оглохнуть, канониры перезаряжали орудия. Матросы с дикими взорами и раскрытыми ртами, не замечая опасности, бросались туда, куда им приказывали. Кто похрабрее, повышали голос, — им охотно повиновались. Робкие превращались в резвых. Каждый работал за четверых. Несмотря на утомление, силы, казалось, увеличивались. Томимые жаром и усталостью, матросы окатывались морской водой, которой поливали палубу, предохраняя от пожара. Прикладывались к ядрам или держали свинцовые пули во рту, таким способом освежая горящие губы и запёкшийся язык. Ничто не устрашало их. Казалось, ужас, окружающий войну, возбуждал у людей ещё большую храбрость. Каждый взрыв на неприятельском корабле сопровождался радостным «Ура!». Даже раненые в кубрике поддерживали возгласами этот символ русской храбрости.
Вскоре на одном из вражеских фрегатов были сбиты все мачты, выведено из строя большинство пушек, во многих местах пробита обшивка. Турки вывесили белый флаг.
Богданович приказал прекратить пальбу и срывающимся от волнения голосом сказал старшему офицеру:
— Шлюпку на воду, принять флаг неприятельского корабля!
Когда флаг был доставлен на «Александр Невский», по верхней палубе в который раз прокатилось «Ура!».
Ещё один рядом стоявший турецкий фрегат прекратил борьбу и сдался, но туда быстрее успели французы.
— Вот хитрецы! — воскликнул вахтенный офицер. — Отняли у нас победу!
Два корвета, что были во второй линии, выбросились на берег.
Неподалёку раздался оглушительный грохот. Это взорвался турецкий корабль. «Александр Невский» содрогнулся от воздушной волны. Сверху упало несколько горящих обломков. В одном месте начался пожар, но его быстро потушили.
По всей бухте затихала пальба. Видно было, что союзники выиграли сражение. Вокруг всё горело. Взрывались и выбрасывались на берег оттоманские суда.
В шесть вечера пробили отбой. Измождённые, усталые люди садились или ложились на палубу, что-то возбуждённо говорили, кричали, размахивали руками. Это была радость победы.
Офицеры, собравшись, целовались, как братья, от безмерного счастья видеть друг друга живыми. Царило общее возбуждение, каждый старался рассказать о своих действиях во время боя.
Уже стемнело. Был прекрасный вечер. Совершенный штиль[26]. Ничто не омрачало ясного неба, но зрелище вокруг было ужасное. Победоносные корабли союзников, окружённые обломками и плавающими трупами, на фоне горящих и взрывающихся судов казались стражниками, стоящими у ворот ада.
Через некоторое время прибыл офицер от адмирала Гейдена, чтобы поздравить команду с победой и поблагодарить от имени командующего за быструю постановку и отменную стрельбу.
Богданович спустился в свою каюту и упал без сил в кресло.
Вошёл старший офицер. Доложил о потерях. Ранено 2 офицера, остальные живы. Нижних чинов убито пятеро, ранено семь.
— Разделите людей на две смены, капитан-лейтенант, — устало сказал Богданович, — и пусть каждый начальник позаботится о приведении корабля в порядок и о содержании караула.
Это была беспокойная ночь. Находясь в неизвестной бухте посреди берегов, занятых многочисленным неприятелем, союзные корабли были окружены хотя и разбитым, но не полностью истреблённым флотом. Турки в отчаянии предавали всё огню. Гул от взрывов, следовавших один за другим почти беспрестанно, рождал у людей тревогу, а постоянная опасность от брандеров и пожара заставляла их с нетерпением ожидать рассвета.
На следующий день союзные корабли начали приводить себя в порядок, а через пять дней покинули бухту и отправились для ремонта на Мальту.
Так закончилось Наваринское сражение.
За этот бой капитан 2-го ранга Богданович Лука Фёдорович получил российский орден Святой Анны 2-й степени, английский военный орден Бани[27], французский — Святого Людовика[28] и греческий — Спасителя[29].
Впоследствии он стал одним из самых орденоносных адмиралов, потому что, кроме вышеперечисленных орденов, у него были ещё девять российских наград.
Флаг с турецкого фрегата, который сдался Богдановичу, был единственным трофейным знаменем, захваченным русскими в Наваринском сражении. Флаг этот был представлен Государю, и Император пожаловал его Морскому кадетскому корпусу при следующем рескрипте[30]: «Для сохранения памятника блистательного мужества российского флота, в битве Наваринской ознаменованного, повелеваю турецкий флаг, завоёванный кораблём «Александр Невский», поместить в зал Морского кадетского корпуса. Вид сего флага, напоминая подвиг 7-го линейного экипажа, да возбудит в младых питомцах сего заведения, посвятивших себя морской службе, желание подражать храбрым деяниям, на том же поприще совершённым и ожидаемым от юных сынов любезного отечества нашего при будущем их служении».
В дальнейшем Богданович находился на разных должностях: командовал портами, кораблями, бригадами, работал в Морском министерстве, был членом Адмиралтейского совета.
Умер он в 1865 году в чине адмирала. Похоронен на кладбище Александро-Невской Лавры в Санкт-Петербурге.
КАЗАРСКИЙ Александр Иванович (1797 или 1798, местечко Дубровно Белорусской губернии, ныне город в Витебской области — 16 (28).6.1833), военный моряк. Капитан 1-го ранга (1831). С 1811 года на флоте, окончил военное штурманское училище в городе Николаев (1814). Служил в Дунайской военной флотилии, на Черноморском флоте. В 1828 году во время Русско-турецкой войны 1828-1829 годов проявил себя при взятии крепостей Анапа и Варна. 14 (26).5.1828 года как командир 18-пушечного брига «Меркурий» успешно руководил неравным четырёхчасовым боем против двух турецких линкоров «Селимие» (110 пушек) и «Реал-бей» (74 пушки). Под командованием капитан-лейтенанта А. И. Казарского «Меркурий» совершил один из самых выдающихся подвигов в истории морских сражений. Получив значительные повреждения, корабли противника были вынуждены выйти из боя и отошли. За мужество и находчивость был награждён орденом Святого Георгия 4-й степени и назначен флигель-адъютантом (адъютантом императора). Была также награждена вся команда, бриг «Меркурий» получил Георгиевский флаг. Подвигу экипажа «Меркурия» посвящена картина И. К. Айвазовского «Бой брига «Меркурий» (1892). Похоронен в городе Николаев (Украина). В 1834 году в Севастополе установлен памятник А. И. Казарскому с надписью «Казарскому — потомству в пример». В городе Дубровно Витебской области установлен памятный знак герою.
Короткая майская ночь подошла к концу. Рассвело. На чистом небе гасли последние звёзды. Восток уже окрашивался золотистым цветом. Вот-вот должно было подняться солнце. Дул лёгкий ветерок. Море было спокойное. Над поверхностью воды растекался пушистый туман. Слабая зыбь качала небольшое судно, идущее под верхними парусами.
На ют[31] поднялся молодой невысокого роста офицер в чине капитан-лейтенанта. У него было худощавое с высоким лбом и мелкими приятными чертами лицо. Это был командир корабля Александр Иванович Казарский.
— Какие новости, Фёдор Михайлович? — спросил он вахтенного офицера, лейтенанта Новосильского.
— Никаких. Держим курс на восток, к Румелийскому берегу[32]. Ничего существенного замечено не было.
— Да, третий день патрулируем, а никакого намёка на турецкий флот.
Бриг «Меркурий», которым командовал Казарский, вместе с фрегатом «Штандарт» и бригом «Орфей» находился в крейсерстве в районе Босфора. Задача их была простая — разведка неприятельского флота. Обо всех передвижениях кораблей противника немедленно докладывать в Сизополь[33], где находилась база Черноморского флота. Старшим этой группы русских кораблей был командир фрегата «Штандарт».
Шёл второй год войны с Турцией. После победы союзного флота в Наваринском сражении султан Махмуд Второй не успокоился и в конце 1827 года выпустил фирман[34] о войне с Россией, призвав всех мусульман на «джихад» — войну с неверными. В апреле 1828 года Николай Второй опубликовал манифест о начале войны с Оттоманской Портой. Русская армия перешла границу и быстро заняла Молдавию и Валахию[35]. В мае она форсировала Дунай у села Сатуново и взяла в осаду крепость Варну. В Закавказье русские войска, пользуясь широкой поддержкой населения, взяли Карс[36], Поти[37], Баязет[38]. На Черноморском побережье Кавказа русские моряки высадили десант у Анапы и после месячной бомбардировки турецких укреплений овладели крепостью без штурма. В этом деле отличился бомбардирский корабль «Соперник» под командованием лейтенанта Казарского. Именно от действия его мортиры[39] наиболее пострадала внутренняя часть крепости. Офицера наградили, присвоив ему звание капитан-лейтенанта. После Анапы Черноморский флот отправился к Варне и в конце июля заблокировал крепость с моря. И здесь отличился «Соперник» под руководством Казарского.
Подойдя как можно ближе к крепости, бомбардирское судно в течение почти суток обстреливало турецкие укрепления, несмотря на сильный огонь противника. За мужество, проявленное в этом бою, Казарский был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость». В конце 1828 года капитан-лейтенанта назначили командиром брига «Меркурий». Приняв корабль, Казарский много сделал, чтобы привести его в порядок. К весне судно было готово к плаванию. Экипажу корабля стали поручать самые ответственные задания. Как правило, это было крейсерство. Вот и теперь бриг уже три дня патрулировал у берегов Турции.
14 мая 1829 года крейсера подходили к Босфору, поближе к Константинопольскому рейду, чтобы определить, где находится турецкий флот. Впереди шёл «Штандарт», за ним — «Орфей» и «Меркурий».
Встало солнце. Туман рассеялся. Экипаж только успел позавтракать, как раздался крик вахтенного на салинге[40]: «Неприятель на ветре!»
— Ишь, глаз какой острый, — сказал Казарский, отрываясь от подзорной трубы. — Тут в трубу едва видно, а он разглядел.
На «Штандарте» подняли сигнал: «Следовать за мной!» Русские корабли стали сближаться с турецким флотом. Это не было бравадой. Надо было подойти поближе, чтобы точно подсчитать количество неприятельских судов и определить, куда они направляются. Расстояние до противника заметно сокращалось. Турки шли спокойно вдоль анатолийского берега, растянувшись почти на милю. Русские крейсера повернули и пошли параллельным курсом.
На «Меркурии» командир и вахтенный офицер считали турецкие корабли.
— Шесть линейных, два фрегата, два корвета, один бриг, три тендера[41], и ещё четыре мелких судна. Всего восемнадцать, — подытожил Казарский. — Это флот, господа!
— И идёт он в Константинополь, судя по курсу, — добавил Новосильский.
— Видно, идут они из Синопа[42], — вступил в разговор лейтенант Скарятин, старший офицер корабля, только что поднявшийся на палубу.
— Штурман, какое расстояние до противника? — спросил командир.
— Семь-восемь миль, — доложил поручик Прокофьев.
— Пора бы уже и поворачивать домой, — осторожно произнёс за спиной старшего офицера мичман Притупов.
— Будем ждать сигнала старшего в отряде, — сказал Казарский и обернулся. Перед ним стояли все его четыре офицера, и лица их были сосредоточенные.
Казарский не подавал виду, но и он был встревожен тем, что они сближались с неприятелем. «Меркурий» был более тихоходным кораблём, чем «Штандарт» и «Орфей», и в случае погони ему пришлось бы туго.
И будто в ответ на его тревожные мысли сигнальщик прокричал:
— Неприятель делает поворот!
Турецкий флот начал разворачиваться в сторону крейсеров. На «Штандарте» взвился сигнал: «Каждому судну сделать курс, при котором имеет лучший ход».
— Поднять все паруса, — приказал Казарский.
Засвистела дудка боцмана, матросы побежали по вантам[43]. Русские корабли развернулись и поспешили на север. Отличные ходоки — «Штандарт» и «Орфей» — сразу же вырвались вперёд. Бриг «Меркурий», хоть и нёс предельное количество парусов, стал отставать от них. Вскоре фрегат и бриг можно было видеть только с носовой части «Меркурия». А турецкие корабли приближались. Впрочем, весь флот отстал, погоню продолжили два линейных корабля.
Солнце катило над морем, забираясь всё выше и выше. Становилось жарко. Волны под форштевнем[44] корабля сверкали, играя множеством немыслимых красок. Бриг почти не качало. Казарский внимательно разглядывал в подзорную трубу турецкие корабли. Они ещё были далеко, но расстояние медленно сокращалось. Впереди, где белели паруса «Штандарта» и «Орфея», раздались выстрелы, приглушённые расстоянием.
— Неприятеля хотят обмануть, мол, наша эскадра рядом, — с надеждой проговорил штурман.
— Но турок-то не отступает, — покачал головой командир, — видишь, как гонит под всеми парусами. Не понимаю, чего это они решили устроить такую погоню. Два линейных — за одним бригом!
Казарский не знал (да никто ещё из русских не знал), что три дня тому назад случилось событие невероятное, из ряда вон выходящее. Произошло вот что.
После того как в апреле в Сизополе была создана операционная база русского флота, оттуда периодически стали выходить корабли для нападения на прибрежные крепости, крейсерства на коммуникациях, блокады портов, ведения разведок. И, надо сказать, действовали русские весьма успешно. А 4 и 6 мая отряд под командованием капитана 1-го ранга Скаловского[45] расстрелял и сжёг строящиеся линейный корабль в Пендераклии[46] и корвет в местечке Ак-чесор. Этот дерзкий рейд переполнил чашу терпения турок. Султан Махмуд Второй был вне себя от ярости и приказал своему капудан-паше[47] вывести флот на поиск отряда Скаловского. Турецкая эскадра не нашла отряд, но 11 мая около Синопа встретилась с русским фрегатом «Рафаил». Окружив корабль, турки потребовали спустить флаг, и командир фрегата капитан 2-го ранга Стройников сдал судно без сопротивления. Случай невероятный!
Никогда ещё до этого (а надо отметить, что никогда и впоследствии) русские военные моряки не спускали флаг перед врагом. Поэтому, когда турецкая эскадра возвращалась домой и заметила не очень быстроходный русский бриг, капудан-паша, воодушевлённый удачей с «Рафаилом», решил завладеть ещё одним призом. Он посчитал, что 110-пушечный «Селемие» под флагом капудан-паши и 74-пушечный «Реал-бей» под вымпелом младшего флагмана смогут принудить русское судно сдаться. Вот почему они так настойчиво гнались за «Меркурием».
Всего этого Казарский, уходя от погони, не знал. Втайне он надеялся, что турки, оказавшись поблизости от русской базы, прекратят преследование. Однако неприятель упорно шёл за маленьким бригом.
К командиру подошёл Скарятин:
— Александр Иванович, корабль как следует не прибран...
— Да, Сергей Иосифович, начинайте приборку. И люди будут делом заняты. Нам ведь только ждать остаётся: либо турки махнут на нас рукой, либо...
Опять засвистела боцманская дудка. Под умелыми руками матросов «Меркурий» приобретал свой обычный щёгольской вид. Засверкали медные и бронзовые части, засияла янтарной желтизной палуба. Казарский прошёлся по кораблю, придирчиво осматривая закоулки. Это немного отвлекло, и он некоторое время не думал о кораблях противника, преследующих его маленький бриг.
Море было спокойное и, словно огромное голубоватое зеркало, отражало немногочисленные облака. Солнце уже не грело, а палило изо всех сил. Ветер стих. Наступил штиль. Бриг и преследовавшие его корабли замедлили ход и почти остановились, лениво покачиваясь на волнах.
— С таким ветром далеко не уйдёшь, — вздохнул Скарятин.
— Но у нас есть преимущество, — неожиданно заявил Казарский. — У нас есть вёсла! Командуйте, господин лейтенант.
Засвистела флейта. Раздалась команда: «Разобрать ростеры[48], людей на вёсла!»
Десять лет тому назад Казарский командовал отрядом гребных судов в Дунайской флотилии и, приняв командование «Меркурием», не раз по привычке устраивал экипажу гребную тревогу: учил матросов быстро разбирать и собирать ростеры, где хранились запасные реи, стеньги[49], вёсла. Поэтому теперь люди, хорошо знавшие свои обязанности, ловко достали вёсла, вставили их в специальные гнёзда и принялись грести. Матросы по трое, а где и побольше, дружно наваливались на вальки. Прошло полчаса. Расстояние между русскими и турецкими кораблями увеличилось, хотя и ненамного. Ветер посвежел. Бриг побежал быстрее, но и у турок ход увеличился.
— Александр Иванович, — обратился к командиру вахтенный офицер, — на турецких кораблях поставили дополнительные паруса, и они увеличили ход.
— Суши вёсла, — скомандовал командир, — но пока не убирать!
Линейные корабли постепенно приближались к «Меркурию». Над флагманским кораблём турок появилось белое облачко. Грохнул выстрел. Но ядро, не долетев до «Меркурия», упало за кормой.
— Пугают, что ли? — предположил Новосильский.
— Похоже, предлагают спустить флаг, — усмехнулся командир, — да только не рановато ли?
Теперь уже Казарский отчётливо понимал: быть бою. Он склонился над картой, прикидывая расстояние до Сизополя, где стоял флот.
— Далеко! — вздохнул, стоящий рядом с ним штурман. — Не дотянем до своих таким ходом.
— Да, — подтвердил командир, — если бы дело к вечеру было, то, наверное, смогли бы ускользнуть.
— Показалась бы сейчас наша эскадра, турки сразу бы назад повернули, — мрачно заметил мичман Притупов, — только и горазды, что с одним кораблём сражаться.
— Не надо недооценивать противника, Дмитрий Петрович, — ответил старший офицер, — бойцы они упорные, и моряки неплохие, вот только канониры у них неважные.
Казарский поднял руку, лицо его было сосредоточенным.
— Раз уж вы все здесь собрались, господа офицеры, — сказал он серьёзным голосом, — давайте проведём совещание. Тем более что времени у нас маловато.
Командир обвёл глазами свой маленький офицерский корпус и, видя, что все молчат в знак согласия, продолжил:
— Мне нечего от вас скрывать, вы сами видите, турецкие корабли нас настигают и вскоре догонят. У них — один трёхдечный и один двухдечный[50] корабли. По моим расчётам — около двухсот пушек. У нас — восемнадцать, да две погонные на носу. В десять раз перевес по огню, да и пушки у них — покрупнее наших. А про численный состав и говорить нечего. У нас 110 человек нижних чинов и 5 офицеров, у них людей — тьма. Вот такой расклад. Теперь я хочу услышать ваше мнение, господа офицеры. Вопрос один: что будем делать? Как и положено по нашей морской традиции, начнём с младшего по чину. Ваше слово, Иван Петрович.
Самый старший по возрасту, но младший в звании поручик корпуса флотских штурманов Прокофьев говорил спокойно, медленно, будто взвешивая каждое слово:
— Главное, не посрамить наш Андреевский флаг. Раз уж уйти нам нельзя, разбить неприятеля невозможно — больно перевес велик, значит драться надо до последней возможности. А потом, когда уж конец совсем придёт, — привалиться к неприятельскому кораблю, да вместе с ним — на воздух!
— Хорошо сказано. А ваше мнение, Дмитрий Петрович?
— Будем биться насмерть, — ответил мичман Притупов.
— Постоим за Отечество, — сказал лейтенант Новосильский.
— Сраму не примем, — коротко бросил старший офицер корабля лейтенант Скарятин.
— Ну что ж, другого я от вас не ожидал, господа офицеры, — подвёл итог Казарский. — Итак, военный консилиум проведён, о чём я сейчас сделаю запись в вахтенном журнале. Будем драться до последней возможности. Кроме того, я предлагаю положить заряженный пистолет на шпиль перед входом в крюйт-камеру[51], чтобы в случае угрозы захвата корабля противником последний из оставшихся в живых офицеров выстрелом в бочку с порохом взорвал бриг. Возражения есть?
— Нет, — ответили хором все офицеры.
— Тогда стройте людей, Сергей Иосифович.
Казарский прошёлся вдоль строя и остановился посредине.
— Братцы, вы все опытные бойцы. Стояли уже и под ядрами вражескими, и под пулями у стен Анапы и Варны в прошлом году. Да и в этом — уже привели два призовых судна. Но теперь серьёзная баталия предстоит, братцы. Не уйти нам от неприятеля, а значит будем принимать бой. Господа офицеры и я решили биться до последнего. Не погрешим против присяги! Так требует от нас государь император и честь военно-морского флота. Никогда ещё русский корабль не сдавался в плен и не спускал флаг перед неприятелем. А если наступит последняя крайность, то мы взорвём бриг вместе с вражеским судном. Хочу вас уверить, что я, как командир, сделаю всё возможное, чтобы спасти судно и вас. Поэтому жду от вас быстрого и точного исполнения команд моих и остальных офицеров. Будьте внимательны и стойки в бою. И тогда мы, с божьей помощью, победим!
Когда Казарский закончил свою речь, строй несколько мгновений молчал, потом вдруг взорвался громким «Ура!»
— Разве можно было ожидать другого от русского моряка, — удовлетворённо продолжил командир. — Разойтись по местам. «Корабль к бою изготовить!»
Матросы разбежались по номерам. Каждый готовил своё заведование. Лишнее убиралось. Оставляли лишь то, что необходимо в бою. Закреплялись особым образом снасти. Так, чтобы реи, перебитые снарядом, не падали на палубу. Проверялись пушки-каронады[52], их платформы, порох, запалы, осматривалась крюйт-камера.
Казарский окинул взглядом весь свой небольшой корабль.
— Сергей Иосифович, — обратился он к старшему офицеру, — сбросьте за борт шлюпку, она нам не понадобится, только мешает обстрелу. И переведите погонные пушки на корму. Будут ретирадными. Отстреливаться с кормы чем-то надо, когда турки уже совсем близко будут.
Две пушки, которые находились в носовой части, назывались погонными, потому что из них стреляли, когда преследовали неприятеля. Матросы перекатили их на корму по специальным медным дугам. Теперь эти пушки стали ретирадными, то есть кормовыми. Ими можно было стрелять по преследователям.
Казарский опять собрал офицеров.
— Хочу с вами поделиться, как я буду строить бой. Говорю на тот случай, если погибну, — начал он. — И каждый из вас, кто заменит меня, возможно, учтёт моё мнение. Как вы считаете, господа, в чём наше преимущество перед огромными кораблями, преследующими нас? Правильно, в манёвре. Бриг небольшой, хорошо слушается руля, значит мы быстрее можем развернуться, уйти от линии огня, даже подойти ближе к противнику, чтобы уменьшить площадь обстрела. Манёвр — наш козырь, и мы должны его использовать в полной степени. Держаться будем так, чтобы наша корма находилась на линии носа преследующего судна. Тогда нас будут обстреливать погонные пушки одного противника. Второй вражеский корабль почти исключается из боя.
— У них скорость выше, они могут обогнать нас и поставить бриг под бортовые залпы с двух сторон, — засомневался Скарятин.
— Вот тогда и будем крутиться, подставляя корму. Бриг низко сидит по сравнению с линейными кораблями, и пушки их на верхних палубах могут палить лишь по нашим парусам со снастями, да и то если не побоятся по своим попасть. Опасными остаются для нас орудия на нижних палубах. Поэтому надо всё время поворачиваться к ним кормой и паруса ставить вдоль корпуса, чтобы уменьшить угол обстрела противника. Ну и сами мы огрызаться будем. Палить надо по носовой части, по тем снастям, которые держат рангоут. Разрушим крепления, и мачты зашатаются. Вот такое мнение. Только так мы можем спасти «Меркурий» и с честью выйти из боя. Ну как вам моя диспозиция, господа?
— Отличная, Александр Иванович, только мы уверены, что вы до конца будете руководить боем, — ответил за всех Скарятин.
— Ну что ж, дай Бог. А сейчас слушайте мой приказ. Лейтенант Скарятин, вы следите за парусами. От вас будет зависеть точность манёвра. Кроме того, посадите на марсы[53], салинги и реи лучших стрелков с ружьями. Пусть ведут огонь по командирам и орудийной прислуге. Лейтенант Новосильский, вы командуете канонирами. Точность выстрела — самое главное. Мичман Притупов, соберите команду для исправления повреждений и тушения пожаров. Поручик Прокофьев, вы будете рядом с рулевыми. После любых наших манёвров ваша задача выходить на наш главный курс — в базу. Всё, господа, по местам. Корабль к бою!
Раздалась барабанная дробь, но все уже стояли по боевым постам. Не уходили и те, кто сидел за вёслами. А вдруг и они понадобятся для манёвра! Пока было небольшое затишье, матросы бегали вниз переодеваться. Есть такая морская традиция: перед боем одеваться в чистое. Офицеры надели парадные мундиры.
К 14 часам турки приблизились настолько, что их артиллеристы могли уже вести прицельный огонь. Правда, только погонными пушками. Первое ядро с треском пробило дыру в парусе, второе просвистело вдоль борта у самой воды и перебило весло. Матросы, державшие весло, попадали на палубу.
— Ну, началось, — сказал один из них, вставая, и перекрестился.
Как и предполагал Казарский, корабль под вымпелом капудан-паши шёл в кильватере к «Меркурию» и стрелял только погонными пушками. Второй чуть поотстал и не участвовал в обстреле. Хотя ядра летели часто, особого вреда пока бригу не наносили.
Командир подошёл к Новосильскому:
— Ну что ж, Фёдор Михайлович, пора и нам пальнуть по басурманам.
— Далековато для наших пушек.
— Ничего, турок пугнём, да и нашим людям поддержка.
Канониры быстро зарядили ретирадные пушки и по команде выстрелили. Подвывая, ядра полетели к турецкому кораблю. Как только прогремели несколько выстрелов с «Меркурия», турецких матросов точно ветром сдуло с рей, марсов и салингов. Турки похрабрее остались наверху, горланя и яростно размахивая абордажными топорами.
Через час подтянулось второе турецкое судно. Оба корабля подошли совсем близко. Участились попадания в паруса и снасти «Меркурия». Пробив левый борт и просвистев над палубой, неприятельское ядро уложило двух гребцов.
— Греблю прекратить, убитых убрать, — раздался голос Казарского.
Матросы быстро сложили вёсла, собрали ростеры. Командир внимательно следил в подзорную трубу за вражескими кораблями, стараясь предугадать их манёвр. Он заметил, что корабль капудан-паши пытается зайти справа, что-бы всем бортом дать продольный залп по «Меркурию». С такой громадины, как «Селемие», подобный залп превратил бы бриг в груду развалин.
— Право руля! — скомандовал Казарский. И как только бриг развернулся, приказал Новосильскому: — Огонь бортом!
И турецкий флагман, не успев ещё ничего предпринять, вместо того чтобы дать продольный залп по бригу, сам получил в носовую часть от девяти каронад «Меркурия». Бриг вернулся на свой прежний курс.
— А мы — проворнее! — воскликнул удовлетворённый командир.
Он ещё раз проделал подобный манёвр. Внезапно с бака повалил чёрный густой дым. Турецкий зажигательный снаряд — брандскугель — поджёг обшивку. С пожаром справились быстро.
Но как ни пытался маневрировать Казарский, турецкие корабли с их огромной парусностью и высокими мачтами, ловившими «верховой» ветер, подходили всё ближе и ближе. «Селемие» покатился в одну сторону, а «Реал-бей» — в другую, охватывая бриг «в клещи». Прежде чем турки дали бортовой залп, Казарский успел развернуть бриг кормой к одному неприятельскому судну, носом — ко второму. Но всё равно залп был ужасен. Засвистели ядра над головой, зазвенели на лету книппели — двойные снаряды, соединённые цепями, загудели брандскугели. Турки стреляли по «Меркурию» всем, чем только можно заряжать. Орудия, стрелявшие почти в упор, ревели с двух сторон. Трещало дерево. Сверху валились деревянные обломки, раскачивались лопнувшие снасти. На русском корабле всё заволокло огнём и дымом. Дав два залпа, турки посчитали, что этого достаточно. Ведь они хотели не уничтожить бриг, а захватить его в качестве приза. У борта появился турок в феске[54] и халате. Он замахал руками и закричал по-русски:
— Сдавайся, урус, убирай паруса!
С брига ответили ружейными выстрелами. Казарский успел развернуть «Меркурий» и дал по туркам бортовой залп. Турецкие матросы, высыпавшие на палубу посмотреть, что осталось от русского брига, и совершенно переставшие остерегаться, кинулись вниз, как только заговорили орудия «Меркурия». Опять заревели пушки линейных кораблей. Бриг снова потонул в дыму, который распространился на всём пространстве между вражескими судами.
Поставив русский корабль в два огня, турки убавили паруса и уравняли ход. Казарский решил воспользоваться этой ситуацией. Он скомандовал к повороту, рассчитав манёвр таким образом, чтобы пройти под самым форштевнем 110-пушечного корабля. «Меркурий» стал потихоньку забираться в сторону и выскользнул из огненных тисков. В дыму турки не сразу заметили этот манёвр и продолжали некоторое время вести огонь. «Селемие» в упор расстреливал «Реал-бей», а оттуда палили по своему флагману. Вопли и проклятия с турецких кораблей слышны были и на бриге. Наконец неприятель опомнился. Опять началась погоня. Теперь уже «Меркурию» с избитыми парусами трудно было маневрировать, но Казарский решил использовать ещё одну возможность. Попав под залп «Селемие», «Реал-бей» немного отстал. Пока лишь корабль капудан-паши преследовал бриг. Казарский подозвал Новосильского:
— Фёдор Михайлович, готовь залп бортом, но передай канонирам, чтобы палили по моему приказу, били прицельно по носовой части, и главное, по ватер-штагу[55].
— Будет сделано, Александр Иванович.
«Селемие» стал разворачиваться для бортового залпа, но Казарский успел быстрее. Носовая часть линейного корабля оказалась перед правым бортом «Меркурия».
— Огонь! — крикнул командир.
И затрещало дерево турецкого судна. Смогли всё-таки русские пушкари попасть в цель, исполнили задумку командира. Ватер-штаг — прочные канаты, удерживающие бушприт[56] снизу, — лопнул и, раскрутившись в воздухе, повис над водой. Потеряв опору, бушприт дёрнулся вверх, а за ним и все снасти, что на нём крепились. Мачты на корабле заходили ходуном. Но и «Селемие» успел дать бортовой залп, правда, не всеми пушками. Огненная лавина обрушилась на «Меркурий».
— Флаг! — вдруг услышал Казарский голос Скарятина и поднял голову.
Ядро перебило гафель[57], и флаг свалился на палубу. Падая, деревянный брус рваным концом ударил по голове часового, и тот рухнул замертво. Прошло лишь мгновение, и уже бежал Скарятин с матросами поднимать флаг, а ещё через несколько минут над бригом взвилось белое полотнище, с синим крестом по диагонали.
К Казарскому подбежал унтер-офицер:
— Пожар, ваше благородие. Брандскугель возле крюйт-камеры.
Командир побледнел — это опасно, в любой момент корабль может взлететь на воздух.
— Пожар тушат?
— Мичман Притупов с людьми.
Брандскугель врезался в борт рядом с пороховым складом и, застряв в толстых досках обшивки, остановился. Сухое дерево вокруг него задымилось. До крюйт-камеры было не более сажени. Зажигательный состав, которым начинялся снаряд, не могла погасить вода. Тогда матросы, работая в дыму, вырубили топорами брандскугель, уложили его на медный лист, позаимствованный на камбузе[58], и выбросили за борт.
Тем временем на «Селемие», у которого после повреждения ватер-штага закачалась мачта, поспешно убирали паруса. Гордость капудан-паши прекратил погоню и ложился в дрейф. Однако немного отставший 74-пушечный корабль снова нагонял «Меркурий». Командир «Реал-бея», разъярённый долгим и безуспешным боем и выходом из строя «Селемие», бросал судно то в одну, то в другую сторону, с каждым поворотом посылая по бригу залпы с одного борта. Пока перезаряжаются пушки правого борта, корабль катится вправо. Следует залп левым бортом. Потом заряжаются эти пушки, а корабль идёт налево, поворачиваясь опять правым бортом к бригу. И снова грохот.
Но Казарский не только уклонялся от вражеского огня. Пользуясь тем, что маленький «Меркурий» быстрее менял направление, командир, упреждая турок, успевал развернуть бриг и уже подстерегал «Реал-бея». Русские артиллеристы осыпали ядрами турецкий корабль, прежде чем тот ложился на курс, необходимый для залпа. Это нарушало все расчёты врага, и турки, окончательно потеряв присутствие духа, перешли на картечь. Страшные осколки забарабанили по мачтам и парусам, стали падать на палубу. Турецкий корабль подходил всё ближе, стараясь улучить момент, когда русский бриг очутится под всеми пушками одного из бортов.
В этот момент командира ранило в голову. Подбежал фельдшер, стал перевязывать рану. Казарский очнулся и отказался идти вниз. Он продолжал командовать кораблём. Шатаясь, офицер стоял на шканцах в разорванном и опалённом мундире, с повязкой на голове. Сверкали золотые эполеты на плечах. Это была мишень. Турецкий стрелок взял на мушку русского командира. Раздался выстрел, но прежде широкая спина в матросской рубахе заслонила командира. Пуля, предназначенная капитан-лейтенанту, попала в грудь матросу Щербакову. Потрясённый Казарский не мог оторвать глаз от матроса, спасшего ему жизнь.
Когда моряка унесли, к командиру подошёл Притупов:
— Порох на исходе, Александр Иванович. И течь в корпусе ниже ватерлинии[59]. Пробоину полностью заделать не удаётся.
Казарский молчал. Он думал. Ему необходимо было принять самое ответственное решение в жизни. «Последний шанс, — прошептал офицер, — манёвр и огонь. На пистолетный выстрел!»
— Штурман, — голос командира был твёрдый и уверенный, — разворачивай корабль прямо на турок. Новосильский, твои канониры — молодцы! Скажи им, чтобы подняли пушки до самого верхнего угла обстрела. Судно наклонено на один борт из-за пробоины, будем стрелять с того, что повыше. Целиться по снастям первой мачты. Надо их повредить. От твоей удачи, Фёдор Михайлович, зависит наше спасение.
Новосильский молча кивнул. Он понимал замысел командира. Второго сближения не будет. Либо решат дело пушки, либо пистолет, положенный на шпиль.
Пока «Реал-бей» ложился на прежний курс, «Меркурий» успел развернуться носом к неприятелю. Теперь русский бриг, избитый и дымящийся, с молчащими пушками, грозно шёл на турецкий корабль. На «Реал-бее» началась паника. Турки подумали, что русские хотят сцепиться с их кораблём и вместе взорваться. Некоторые из них попрятались в трюмах и даже бросались за борт. Но у Казарского на уме пока было иное, чего не знали враги.
«Меркурий», подойдя к противнику на пушечный выстрел, вдруг развернулся бортом перед носом «Реал-бея» и открыл огонь изо всех уцелевших каронад. Бриг окутало пороховым дымом.
— Попали, братцы, попали! — раздался крик матроса, который стоял на марсе. Ему было видней с высоты.
И словно подтверждая это, что-то затрещало и заскрежетало на турецком корабле, снова завопили турки. Ядра с брига перебили крепления огромных реев на фок-мачте «Реал-бея». Рухнули сначала дополнительные паруса — лиселя, а за ними и основные. Второй корабль врага замедлил ход. Он тоже прекращал погоню.
«Меркурий» медленно уходил от неприятеля. Вот пройдена зона картечного огня. Ещё немного — и турки уже не смогут достать бриг ядром. Вскоре за кормой остался «Реал-бей». В нескольких милях виднелся «Селемие», всё ещё лежавший в дрейфе.
— От мест отойти! — скомандовал Казарский и в изнеможении, привалился спиной к борту. Сражение закончено. Оно длилось более трёх часов. И почти десять часов прошло с тех пор, как турки погнались за бригом. По-прежнему светило солнце. Рассеялся пороховой дым, закрывавший голубое небо.
На палубе шумели. Матросы, усталые, потные, покрытые копотью и пороховой гарью, в изодранной одежде, радовались, как дети. Они трижды прокричали «Ура!» и хотели качать командира, но тот отмахнулся, мол, голова болит, и указал на офицеров. Где-то раздался смех. Пошли разговоры. Люди сбрасывали с себя напряжение после боя. Казарскому доложили: 8 человек ранено, 4 — убито.
— Убитых в море не хоронить, — резко сказал капитан-лейтенант, — похороним, когда придём в базу. С почестями.
Постепенно шум на палубе прекратился. Предстояло много работы. Надо было спасать корабль. Основательно пострадавший в бою, он едва держался на плаву. Только в корпусе насчитали 22 пробоины. Вода прибывала с каждым часом, пришлось почти половину команды поставить на помпы. 16 повреждений было в рангоуте, 133 — в парусах, 148 — в такелаже. Люди принялись исправлять то, что хотя бы как-то можно было поправить в их положении. «Меркурий» упрямо шёл курсом в базу.
Ночью внезапно налетел шквал, который чуть не погубил избитый бриг. Лишь хладнокровие Казарского, быстрота и ловкость матросов, вовремя спустивших стеньги, спасли корабль.
15 мая в 17 часов «Меркурий» встретился с эскадрой Черноморского флота. Это адмирал Грейг, получив донесение от фрегата «Штандарт», решил вывести свои корабли на поиск турецкого флота. Увидев своих, Казарский выстрелом в воздух разрядил пистолет, лежавший всё ещё на шпиле. Несколько кораблей с почётом проводили героический бриг в ближайшую гавань — Сизополь.
Через несколько дней газета «Одесский вестник» написала: «Подвиг сей таков, что не находим другого ему подобного в истории мореплавания: он настолько удивителен, что едва можно оному поверить. Мужество, неустрашимость и самоотвержение, оказанное при сем случае командиром, офицерами и экипажем «Меркурия», славнее тысячи побед обыкновенных».
И действительно. Два линейных корабля и бриг! История военно-морского искусства не знала ничего подобного. Один из современников сражения писал: «В летописях мореплавания сие неслыханное, невероятное и почти как бы невозможное событие есть первое, единственное и никогда ещё небывалое. Но нам дивиться нечего — на бриге были русские!»
Николай Первый сидел в своём кабинете и смотрел на две папки, лежащие перед ним. В каждой из них были донесения, которые он уже прочитал. Документы пришли с разницей в несколько дней, и сегодня он принимал решение по ним. Одну папку император брезгливо отодвинул. В ней было донесение капитана 2-го ранга Стройникова о сдаче фрегата «Рафаил». В нём командир корабля всю вину свалил на нижних чинов. Будто офицеры решили обороняться до последней капли крови, в случае же нужды свалиться с неприятелем и взорвать фрегат, а матросы объявили, что не допустят взрыва корабля. И Стройников, подчиняясь решению команды, сдал судно неприятелю. Царь открыл вторую папку и с удовольствием перечитал донесение капитан-лейтенанта Казарского, который в заключении писал, что он не находит слов для описания храбрости, самоотверженности и точности в исполнении своих обязанностей, какие были оказаны всеми офицерами и нижними чинами в продолжение этого трёхчасового сражения, не представлявшего никакой совершенно надежды на спасение. Что только такому достойному удивления духу экипажа должно приписать спасение флага и судна. Два донесения. Два офицера, два командира кораблей. Два понятия о чести. Один струсил, сохранил свою жизнь, но сдал судно, переложив вину на экипаж. Второй сражался в безнадёжной ситуации, но благодаря своему умению и стойкости команды вышел победителем в неравном бою с превосходящим противником, сохранил корабль и людей.
Николай Первый вызвал вице-канцлера. Граф Нессельроде[60] явился к императору с ещё одной тоненькой папочкой.
— Ваше величество, только что мне доставили донесение от моих агентов в Турции. К нему приложено письмо турецкого штурмана, участника боя линейных кораблей с русским бригом.
— И что же в нём?
— Позвольте прочитать лишь выдержку из него?
— Читайте.
— «Во вторник, подходя к Босфору, завидели мы на рассвете три русских судна, фрегат и два брига и погнались за ними; но не прежде как в три часа пополудни удалось нам настичь один из бригов. Корабль капитана-паши и наш вступили в жаркое сражение, и дело неслыханное и неимоверное — мы не могли принудить его сдаться. Он сражался, отступая и маневрируя, со всем военным искусством так, что мы, стыдно признаться, — прекратили сражение, а между тем как он, торжествуя, продолжал свой путь. Без сомнения, он лишился почти половины своего экипажа, потому что некоторое время находился от нас на пистолетный выстрел и ежеминутно более и более повреждался. Если древние и новые летописи являют нам опыты храбрости, то сей последний затмит все прочие и свидетельство о нём заслуживает быть начертанным золотыми буквами в храме славы. Капитан сей был Казарский, а имя брига — «Меркурий».
Император встал из-за стола и прошёлся по кабинету.
— Свидетельство врага — дорогого стоит! А Европа ещё сомневается в мужестве наших моряков! Пишите, граф, два указа. Оба — командующему Черноморским флотом. К первому — приложите донесение Стройникова, а ко второму — донесение из Порты. Пусть Грейг покажет письмо Казарскому, но без лишней гласности, чтобы у оттоманских властей не возникло подозрения к турецкому чиновнику.
Первый указ, относительно пленения фрегата «Рафаил», гласил следующее: «Вместе с донесением вашим о блистательном подвиге брига «Меркурий», мужественно вступившего в бой с двумя неприятельскими линейными кораблями, предпочитая очевидную погибель бесчестию плена, получил Я прилагаемый при сем рапорт командира фрегата «Рафаил» капитана 2-го ранга Стройникова.
Вы увидите из сей бумаги, какими обстоятельствами офицер этот оправдывает позорное пленение судна, ему вверенное; выставляя экипаж оного воспротивившимся всякой обороне, он считает это достаточным для прикрытия собственного малодушия, коим обесславлен в сем случае флаг Российский.
Разделяя справедливое негодование, внушённое, без сомнения, всему Черноморскому флоту поступками, столь недостойными оного, повелеваю учредить немедленно комиссию под личным председательством вашим для разбора изложенных Стройниковым обстоятельств, побудивших его к сдаче фрегата. Заключение, которое комиссиею сделано будет, вы имеете представить на Моё усмотрение.
Уповая на помощь Всевышнего, пребываю в надежде, что неустрашимый флот Черноморский, горя желанием смыть бесславие фрегата «Рафаил», не оставит его в руках неприятеля. Но когда он будет возвращён в власть нашу, то, почитая фрегат сей впредь недостойным носить флаг Русский и служить наряду с прочими судами нашего флота, повелеваю вам предать оный огню».
Второй императорский указ был о награждении.
За свой геройский подвиг капитан-лейтенант Казарский был произведён в капитаны 2-го ранга, награждён орденом Святого Георгия 4-й степени[62], пенсией двойного жалования по смерть и пожалован флигель-адъютантом[63]. Для увековечения в роду Казарского памяти о славном его подвиге по высшему повелению внесено в его герб изображение пистолета как символа готовности пожертвовать собой.
Все офицеры брига были произведены в следующие чины и награждены орденами. Нижние чины получили Георгиевские кресты. Офицерам и матросам корабля также были назначены пожизненные пенсии в размере двойного оклада жалования.
Кроме того, бригу «Меркурий» был пожалован Георгиевский флаг с вымпелом и повелено: «По приходе брига в ветхость заменить его другим, новым, продолжая сие до времён позднейших, дабы память знаменитых заслуг команды брига «Меркурий» и его имя во флоте никогда не исчезали и, переходя из рода в род на вечные времена, служили примером и потомству».
Через месяц после сражения Казарский получил в командование фрегат «Поспешный», участвовал на нём в крейсерстве у Босфора и при взятии Месемврии[64]. После окончания войны и подписания в сентябре 1829 года Адрианопольского договора о мире Александр Иванович командовал кораблём «Тенедос». В 1830 году он был послан с князем Трубецким[65] в Лондон для поздравления короля Вильгельма Четвёртого[66]. В апреле 1831 года Казарский был переведён в Петербург, где состоял при государе императоре, исполняя различные его поручения. В том же году он был произведён в капитаны 1-го ранга.
Осенью 1832 года турецкий султан Махмуд Второй[67] обратился к России с просьбой помочь в борьбе с египетским пашой. Николай Первый, боясь, что междоусобица турок и египтян позволит англичанам захватить проливы, приказал готовить Черноморский флот к походу в Босфор. На корабли предстояло посадить несколько тысяч солдат с оружием и боеприпасами. В марте—апреле 1833 года русский десант высадился неподалёку от Константинополя.
Казарский, находившийся в это время по поручению царя в Одессе, проделал большую работу, готовя десантные корабли, распределяя на них войска, организовывая перевозку людей, амуниции, артиллерии, огромных запасов продовольствия и фуража, сотен лошадей. Уже в марте он доносил начальнику Главного морского штаба о том, что «при перевозке с берега войск и тяжестей не произошло ни малейшей потери, хотя корабли стояли в открытом море верстах в 3,5 от берега, и не употреблено других гребных судов, кроме принадлежащих Черноморской эскадре».
В конце мая 1833 года Казарский прибыл в Николаев с поручением провести ревизию Черноморского флота. В этом городе находился штаб флота. 2 июня Александр Иванович заболел, а 9-го слёг с диагнозом «воспаление лёгких». Все наличные медицинские силы Черноморского флота собрались у постели больного. Однако, окружённый попечением врачей, друзей и высших начальников, он 16 июня скоропостижно скончался 35-ти лет от роду. Похоронен Казарский там же, в Николаеве.
Внезапная смерть героя вызвала много разных сплетен, вплоть до версии об отравлении офицера некими анонимными «врагами русского флота». Вследствие дошедших до правительства слухов о насильственной смерти флигель-адъютанта Казарского по приказу царя была назначена следственная комиссия, которая спустя пять месяцев после смерти сделала заключение, что «покойный скончался от воспаления лёгких, сопровождавшегося впоследствии нервною горячкою».
Через полтора месяца после кончины Александра Ивановича начался сбор средств на памятник в Севастополе. Деньги, поступавшие по подписке, шли от морских офицеров, служивших на Чёрном и Балтийском, Белом и Охотском морях, с Камчатки и из многих других мест необъятного государства Российского. Это лучше всего говорило о том, как высоко оценили современники мужество Казарского.
Памятник был заложен в 1834 году, окончен в 1839. Стоит он на оконечности Матросского бульвара. Усечённая пирамида из белого инкерманского известняка, на которой установлен бронзовый пьедестал с барельефами античных богов — Нептуна, Ники, Меркурия, а также самого Казарского. На пьедестале стилизованная бронзовая модель античного военного корабля.
Памятник прост и лаконичен, надпись символична и полна глубокого смысла:
Веллингтон (Уэллингтон, Wellington) Артур Уэлсли (1769—1852), английский полководец, государственный деятель и дипломат, фельдмаршал (1813).
Порта (также Оттоманская Порта, Блистательная Порта, Высокая Порта) — принятое в истории дипломатии и международных отношений наименование правительства (канцелярии великого визиря и дивана — совета высших сановников при султане) Османской империи.
Джордж Каннинг (англ. George Canning; 1770—1827) — английский политический деятель, представитель либерального крыла партии тори. В 1822—1827 годах 23-й премьер-министр Великобритании. С марта 1807 по октябрь 1809 года в чине министра иностранных дел отвечал за политику Великобритании во время наполеоновских войн в Европе.
Имеются ввиду морской переход из Архангельска к берегам Англии и участие в высадке десанта у острова Тексель, боевые действия в Средиземном море, осада Данцига.
Сенявин Дмитрий Николаевич (1763—1831), флотоводец, адмирал. Стоял у истоков Черноморского флота России и строил Севастополь. В 1807 году не допустил захвата Ионических островов французами и, командуя русским флотом в Эгейском море, разбил турецкий флот.
Канонир — рядовой артиллерии в Российской империи до 1917 года. Буквально — пушкарь.
Портсмут — город в британском графстве Хэмпшир на берегу пролива Солент, отделяющего Англию от острова Уайт.
Шканцы (или квартердек) — помост либо палуба в кормовой части парусного корабля, где обычно находился капитан, а в его отсутствие — вахтенные или караульные офицеры. Там же устанавливались компасы.
Гейден Логин (Людвиг Сигизмунд Яков) Петрович (1772—1850), граф, русский адмирал голландского происхождения. С 1795 года на военной службе в России. Участвовал в Средиземноморском походе Ушакова в 1798—1800 годах, Русско-шведской войне 1808—09 годов и военных действиях под Данцигом в 1813 году. Руководил блокадой Дарданелл. С 1830 года начальник 1-й дивизии Балтийского флота, с 1834 года ревельский военный губернатор, с 1838 года главный командир Ревельского порта.
Кодрингтон (англ. Edward Codrington; 1770—1851), британский адмирал. В 1783 году тринадцатилетним был зачислен в Королевский флот.
Рангоут и такелаж — надпалубные конструкции и детали оборудования судна, предназначенные для выполнения определённых функций на судне, например, крепления парусов на парусном судне или грузовых устройств на грузовом судне.
Кильватерная колонна (строй кильватера) — строй кораблей, при котором они следуют на установленном между ними расстоянии (дистанции) в кильватерной струе, один за другим.
Нельсон Горацио (англ. Horatio Nelson; 1758—1805), прославленный английский флотоводец, вице-адмирал (1801), барон Нильский (1798), виконт (1801).
Трафальгарское сражение — историческое морское сражение между британскими и франко-испанскими морскими силами. Произошло 21 октября 1805 года у мыса Трафальгар на Атлантическом побережье Испании около города Кадис.
Дрейф — здесь: смещение (снос) судна с линии курса под влиянием ветра.
Марсель — прямой парус, ставящийся на марса-рее над нижним парусом. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте он соответственно получает название: на фок-мачте — фор-марсель, на грот-мачте — грот-марсель и на бизань-мачте — крюйс-марсель. На больших судах марсели могут быть разрезными: верхний и нижний.
Корвет — в эпоху парусного флота (17—19 века) корветом называли трёхмачтовый военный корабль с прямым парусным оснащением. Имел на вооружении 18—30 орудий малого и среднего калибра, которые размещались только на верхней палубе. Использовался для разведывательной и посыльной службы.
Бриг — двухмачтовое судно с прямым парусным оснащением.
Брандер — корабль, нагруженный легковоспламеняющимися либо взрывчатыми веществами, используемый для поджога и уничтожения вражеских судов. Мог управляться экипажем, покидавшим судно в середине пути, либо сплавляться по течению или по ветру в сторону вражеского флота.
Фрегат — в парусном флоте военный трёхмачтовый корабль с полным парусным оснащением с одной или двумя (открытой и закрытой) орудийными палубами.
Унтер-офицер — чин (должность, звание) младшего командного и начальствующего состава в вооружённых силах разных стран, условно соответствующая сержантскому составу в белорусской армии.
Картечь — здесь: сферические пули из артиллерийского снаряда, состоящего из тонкостенной цилиндрической оболочки, разрывающейся при стрельбе из орудий с целью поражения как можно больше живой силы противника. Не имеет ни разрывного заряда, ни трубки для его воспламенения.
Картушка (компаса) — главная составная часть магнитного компаса, указывающая стороны.
Клотик — деревянный выточенный кружок, надеваемый на топ мачты или флагштока. Прикрывает торец мачты от влаги. Имеет несколько шкивов или кипов для фалов. Выражения «от киля до клотика» имеет смысл «снизу доверху», от низшей точки судна до высшей, а «отправить на клотик чай пить» — излюбленная шутка над новичками-юнгами.
Книппель (книпель) — снаряд корабельной артиллерии во времена парусного флота. Предназначался для разрушения такелажа и парусов. Состоял из двух массивных чугунных деталей (ядер, полуядер, цилиндров), соединённых железным стержнем.
Штиль — затишье, безветренная или тихая погода со слабым ветром, скорость которого по шкале Бофорта не более 0,5 м/с.
Почтеннейший орден Бани (англ. The Most Honourable Order of the Bath) — британский рыцарский орден, основанный Георгом I 18 мая 1725 года.
Орден Святого Людовика основан королём Франции Людовиком XIV в 1693 году в честь короля Людовика IX, который был причислен к лику святых, как военная и гражданская награда для католиков. Упразднён в 1831 году.
Орден Спасителя — высшая государственная награда Греческой Республики. Был учреждён первым греческим королём Оттоном 20 мая 1833 года как напоминание об освобождении Греции Божьей милостью.
Рескрипт — в Российской империи с начала 18 века правовой акт (личное письмо императора), данное на имя высокопоставленного лица (обычно члена императорской фамилии, министра, митрополита и других) с выражением ему благодарности, объявлением о награде или возложением на него поручения.
Ют — кормовая надстройка судна.
Румелийский берег — черноморское побережье Турции.
Сизополь — город в юго-восточной Болгарии. В 19 веке крепость и российская военно-морская база. Ныне Созополь.
Фирман — в некоторых мусульманских странах указ султана, шаха.
Валахия — историческая область на юге Румынии, между Карпатами и Дунаем. Делится рекой Олт на Мунтению (Большую Валахию) и Олтению (Малую Валахию).
Карс — город на северо-востоке Турции. 18 ноября 1877 года крепость третий раз за историю Русско-турецких войн взята русскими войсками. Согласно Сен-Стефанскому мирному договору 1878 года Карс вошёл в состав Российской империи.
Поти — в настоящее время морской порт и город в Грузии в устье реки Риони, побережье Чёрного моря. Был построен на месте античной греческой колонии Фазис.
Баязет (Баязит) — город на востоке Турции. В 1934 году переименован в Догубаязит.
Мортира — артиллерийское орудие с коротким стволом (обычно длиной менее 15 калибров) для навесной стрельбы. Мортира предназначена главным образом для разрушения особо прочных оборонительных сооружений и для поражения целей, укрытых за стенами или в окопах.
Салинг — часть рангоута, деревянная или металлическая рамная конструкция, состоящая из продольных и поперечных брусьев, закрепляемая на топе стеньги. В парусном флоте место для круглосуточного наблюдения.
Тендер — морское парусное одномачтовое судно с косыми парусами. Имеет 2—3 передних треугольных паруса. В парусном военном флоте самый малый корабль.
Синоп — город в северной Турции на южном берегу Чёрного моря, на полуострове Пафлагонского побережья, к востоку от мыса Карамбиса.
Ванты — снасти судового стоячего такелажа, служащие для крепления мачт с боков.
Форштевень — носовая деталь набора корпуса — брус, являющийся продолжением киля вверх. Носовая оконечность судна.
Скаловский Иван Семёнович (1777—1836) — контр-адмирал (1829), начальник эскадры Черноморского флота. Участник четырёх войн. Награждён орденами Святого Георгия 4 степени, Святого Владимира 3 степени и Золотым оружием «За храбрость».
Пендераклия — русское название турецкого города Эрегли в 19 веке.
Капудан-паша — титул командующего флотом Османской империи. Следующими по ранжиру были терсане эмини — управляющий верфью, затем кетхуда — следивший за порядком на верфи.
Ростеры — сложенные особым образом реи, стеньги, вёсла. В те времена бриги, кроме парусов, имели ещё и по несколько десятков вёсел. Обычно ими не пользовались и вёсла лежали сложенными вместе с запасными реями и стеньгами.
Стеньга (нидерл. steng букв. — шест, штанга) — рангоутное дерево, первое удлинение нижних мачт.
Парусные линейные корабли: трёхдечный — с тремя палубами, двухдечный — с двумя. На каждой палубе размещалась артиллерия.
Крюйт-камера — помещение на корабле для хранения боеприпасов, взрывчатых веществ, пороховой склад. Крюйт-камера охранялась самым тщательным образом.
Пушки-каронады (карронады) — гладкоствольные артиллерийские орудия. Впервые появились в английском флоте в конце 18 века, а затем приняты на вооружение и в береговой артиллерии.
Марс — площадка на верхушке мачты.
Феска — головной убор в Османской империи, Северной Африке и других странах. Представляет собой шерстяной колпак красного цвета с голубой или чёрной шёлковой, серебром или золотом перевитой кистью. Имеет первоначально византийское происхождение.
Ватер-штаг — снасть, удерживающая переднюю мачту в носовой части.
Бушприт — рангоутный брус, укреплённый на носу судна в диаметральной плоскости горизонтально или под некоторым углом к горизонтальной плоскости. К нему крепится стоячий такелаж стеньг передней мачты, а также такелаж косых парусов — кливеров.
Гафель — наклонный рангоутный брус, поднимаемый по мачте и упирающийся в него пяткой. Служит для растягивания по нему верхней кромки (шкаторины) косых четырёхугольных парусов — триселей.
Камбуз — помещение на судне, соответствующим образом оборудованное и предназначенное для приготовления пищи (кухня).
Ватерлиния — линия соприкосновения спокойной поверхности воды с корпусом плавающего судна.
Нессельроде Карл Васильевич (Карл Роберт фон Нессельроде; 1780—1862), граф, русский государственный деятель немецкого происхождения, предпоследний канцлер Российской империи. Занимал пост министра иностранных дел Российской империи дольше, чем кто-либо другой.
Синопское сражение завершилось разгромом турецкого флота в гавани города Синоп (около 300 км от Севастополя) на черноморском побережье Турции.
Орден Святого Георгия (Святого Великомученика и Победоносца Георгия) — высшая военная награда Российской империи. В расширенном смысле — всеохватывающий комплекс отличий офицеров, нижних чинов и воинских подразделений. Учреждён императрицей Екатериной II 7 декабря 1769 года в честь Святого Георгия для отличия офицеров за заслуги на поле боя и выслугу в воинских чинах.
Флигель-адъютант — воинское звание. Изначально — адъютант в офицерском чине при императоре, фельдмаршале, генералиссимусе, его задачей была передача команд начальника на фланги. В России с конца 18 века до 1917 года — младшее звание, которое присваивалось штаб- и обер-офицерам армии и флота, состоявшим в Свите императора. Указом от 1797 года было разъяснено, что звание флигель-адъютанта могло сохраняться лишь за теми, чей чин был не выше IV класса. Флигель-адъютанты носили особый мундир с аксельбантом и эполетами. С начала 19 века главным знаком принадлежности к Свите стал вензель императора на эполетах или погонах свитского или армейского мундира.
Взятие Месемврии — эпизод Русско-турецкой войны 1828—1829 годов, в ходе которого российская армия в период 9—11 июля 1829 года взяла турецкую крепость Месемврия, расположенную в Болгарии.
Трубецкой (1776—1841), участник наполеоновских войн, генерал от кавалерии, кавалер орденов Святого Георгия 3-й и 4-й степеней, генерал-адъютант. Сенатор (1826), член Государственного совета Российской империи (1835).
Фридрих Вильгельм IV (нем. Friedrich Wilhelm IV; 1795—1861), 6-й король Пруссии (1840—1861) из династии Гогенцоллернов.
Махмуд II (1785-1839), 30-й османский султан (1808—1839). В 1820—30-х годах провёл ряд прогрессивных реформ, в том числе уничтожение янычарского корпуса.