Walter Moers

DER SCHRECKSENMEISTER

Copyright © 2007 Piper Verlag GmbH, München

Представьте себе место, в котором, как нигде в целой Цамонии, сосредоточились все возможные болезни! Маленький город с кривыми улицами и покосившимися домами, над которым на темной скале возвышается жуткий черный замок. Город, в котором встречаются самые редкие бактерии и самые курьезные болезни: мозговой кашель и печеночная мигрень, желудочная свинка и кишечный насморк, ушное шипение и почечное уныние. Карликовый грипп, который поражает только тех, чей рост не превышает одного метра. Полуночная головная боль, которая случается только в первый четверг каждого месяца и, начинаясь в полночь, прекращается ровно в час. Фантомные зубные боли, возникающие исключительно у людей, имеющих вставные челюсти.

Представьте себе город, в котором аптек и магазинов с лечебными травами, знахарей и стоматологов, изготовителей костылей и перевязочных средств больше, чем где бы то ни было на континенте! Город, в котором друг друга приветствуют причитанием «Ах-ах-ах!» и прощаются призывом «Выздоравливайте!». Город, в котором пахнет эфиром и гноем, рыбьим жиром и рвотным средством, йодом и смертью.

Город, в котором не живут, а прозябают. Где не дышат, а хрипят. Здесь не смеются, а лишь сокрушаются.

Представьте себе место, где дома имеют столь же болезненный вид, что и их обитатели! Здания с горбатыми крышами и бугристыми фасадами, с которых сыплется мох и отваливается штукатурка. Дома, как чахоточные больные, опирающиеся друг на друга, чтобы окончательно не рухнуть. Дома, с трудом удерживаемые в вертикальном положении каркасом, как костылями.

Можете себе это представить? Хорошо. Тогда вы в Следвайе.

В то время в этом городе жила одна пожилая женщина, у которой был царапка[1] по кличке Эхо. Она назвала его так, потому что в отличие от всех обычных кошек, которые у нее были раньше, эта могла говорить человеческим голосом.

Когда пожилая женщина умерла от старческой немощи – впрочем, довольно мирно, во сне, – это стало первым настоящим несчастьем, которое пришлось испытать Эхо в его жизни. До сих пор у него была уютная жизнь домашней кошки с регулярным питанием, изобилием свежего молока, крышей над головой и комфортабельным кошачьим туалетом, который чистился дважды в день.

Эхо вновь оказался на улице, выгнанный из дома новыми хозяевами, которые терпеть не могли кошек. Прошло совсем немного времени, и царапка, в котором не было ни малейшей криминальной жилки, чтобы бороться за место в беспощадной уличной среде, опустился и истощал. Его отовсюду гнали, его кусали и трепали бродячие собаки, пропали его жизнерадостность, его здоровые инстинкты, и даже изменилась его блестящая шерсть. Теперь он казался всего лишь призраком царапки. И, сидя с жалким видом на тротуаре, с грязной, вылезшей клочьями шерстью, выпрашивая у прохожих что-нибудь поесть, он понимал, что дошел до самой крайней точки своего существования.

Но жители Следвайи, будь то люди, полугномы или рубенцелеры, не испытывая сострадания, машинально, как лунатики, проходили мимо, что всегда было им свойственно. Они выглядели бледными и анемичными, под их глазами лежали темные круги, а взгляды были стеклянными и печальными. Они шли с поникшими головами и опущенными плечами, а некоторые, казалось, вот-вот прямо на ходу простятся с жизнью. Многие ужасно кашляли, хрипели или чихали, сморкались в большие, зачастую окровавленные носовые платки. У многих шеи были обмотаны теплыми шарфами. Но это была привычная картина. В Следвайе жители выглядели так всегда, и тот, кто являлся причиной этого, как раз появился из-за угла.

И, будто завершая это безотрадное зрелище, по дороге шествовал мастер ужасок Айспин. Если бы кошмарный сон мог принять чей-то облик и оказаться в реальном мире, то он непременно выбрал бы Айспина. Старик походил на ходячее чучело, фигуру, сбежавшую из «пещеры кошмаров», при виде которой разбегаются все живые существа – от крошечного жука до могучего воина. Казалось, будто он гордо шагает под какой-то необычайный марш, который слышал только он сам, и каждый пытался уклониться от его уничтожающего взгляда, чтобы не ослепнуть, не быть проклятым или не подвергнуться гипнозу. Айспин шествовал по улицам, прекрасно понимая, что все его ненавидят и боятся. Это приводило его в упоение, и он не упускал малейшей возможности, чтобы посеять страх и ужас на улицах Следвайи.

Он прибил себе на подошвы железные пластины, чтобы издалека были слышны его твердые шаги. На его шее лязгала должностная костяная цепь, напоминая болтающийся на ветру скелет повешенного. От него исходил ядовито-горький запах – пахучая смесь эссенций, кислот и щелочей, которые он использовал в своих ужасных опытах. Эти запахи, которые у каждого, кроме самого Айспина, вызывали удушье и дурноту, прочно впитались в его одежду и ощущались прежде, чем он появлялся, так же, как и стук его каблуков, являя собой авангард невидимых телохранителей, расчищавших путь мастеру ужасок.

Все бросились бежать с улицы, и лишь тощий царапка остался на своем месте, терпеливо выжидая, пока страшный Айспин не появится из-за угла и не устремит свой колючий взгляд на единственное живое существо, осмелившееся встать у него на пути. Но даже этот взгляд не заставил Эхо ретироваться. Любой страх был ему чужд, кроме одного – страха голода, и он определял все его действия. Даже если бы из-за угла появилась сейчас стая диких оборотней, возглавляемая лесной ведьмой, Эхо все равно тешил бы себя бессмысленной надеждой, что кто-нибудь из них бросит ему что-то съедобное.

Итак, Айспин подходил все ближе, пока, наконец, не остановился перед царапкой. Он наклонился к нему и долго смотрел на него безжалостным взглядом. Ветер играл его костяной цепью, а в глазах отражалось нескрываемое злорадство, испытываемое им при виде существа, так близко стоящего у порога смерти. Запах аммиака и эфира, серы и керосина, синильной кислоты и извести, как острые иголки, кололи чувствительный носик Эхо. Но он не отступил ни на йоту.

– Подайте милостыню, господин мастер ужасок! – жалобно заныл Эхо. – Я ужасно голоден.

Взгляд Айспина полыхнул демоническим огнем, а на его бледном лице появилась широкая ухмылка. Он вытянул свой длинный тощий указательный палец и поскреб им по выступающим ребрам Эхо.

– Ты умеешь разговаривать? – спросил он. – Значит, ты не простая кошка, а царапка. Один из последних экземпляров этого вида. – Глаза Айспина чуть заметно сузились. – Как насчет того, чтобы продать мне свой жир?

– Это невероятно смешно, господин городской мастер ужасок, – вежливо ответил Эхо. – Вы можете спокойно продолжать шутить над беднягой, стоящим одной лапой в могиле, потому что я люблю черный юмор. Только, пожалуйста, отнеситесь снисходительно к тому, что в данный момент я не могу смеяться. Смех застрял у меня в горле, и я проглотил его, потому что очень голоден.

– Я не шучу! – резко ответил Айспин. – Я никогда не шучу. И я говорю не о том жире, которого у тебя сейчас нет на ребрах, а о том, который ты должен наесть.

– Наесть? – спросил Эхо, не понимая, о чем идет речь, но исполненный внезапно забрезжившей надежды. Уже одно это слово казалось ему сытным.

– Дело в том, что… – сказал Айспин, и его голос приобрел почти любезный оттенок, – жир царапки является в алхимии оправдавшим себя средством. Он консервирует запах чумы в три раза лучше, чем собачий жир. Ляйденские человечки, пропитанные жиром царапки, живут в два раза дольше, чем обычные. Смазка вечного двигателя из жира царапки намного качественнее любого машинного масла.

– Я рад слышать, что моя порода пригодна для производства столь высококачественного продукта, – чуть слышно прошептал Эхо. – Но сейчас я не могу предложить вам ни одного грамма.

– Я это вижу, – опять строго и свысока ответил Айспин. – Я откормлю тебя.

«Откормлю», – подумал Эхо. Это слово показалось ему еще более сытным, чем наесть.

– Я буду кормить тебя так, как тебя еще никогда не кормили. Я собственноручно буду готовить тебе блюда, поскольку я не только виртуозный алхимик, но и Мастер поваренной ложки. Я говорю о самых изысканных лакомствах, а не об ординарном кошачьем корме. Речь идет о парфе и суфле. О потерянных перепелиных яйцах и заливном из лягушачьих язычков. О тартаре из тунца и супе из птичьего гнезда.

У Эхо потекли слюнки, хотя он никогда еще не слышал о подобных блюдах.

– А что я должен для этого сделать?

– Я уже сказал – мне нужен жир. Нам, алхимикам, он необходим. Но он действует только в том случае, если мы получаем его на добровольной основе. Мы не можем просто так куда-то отправиться и укокошить пару царапок. К сожалению… – Айспин вздохнул и пожал угловатыми плечами.

– Да, – сказал Эхо. – К сожалению.

Он, кажется, стал догадываться, к чему клонит мастер ужасок.

– Мы заключим договор, мы – два любителя ночной жизни. Сегодня полнолуние. Я обязуюсь до следующей полной луны – ужасковой луны – кормить тебя на высочайшем кулинарном уровне. Парфе и суфле. Потерянные перепелиные яйца и…

– Я понял, – прервал его Эхо. – Давайте перейдем к делу.

– Н-да, а потом наступит твоя очередь исполнять договор. К сожалению, пока еще не существует иного способа получения жира царапки, нежели… ну, ты понимаешь…

Айспин провел по горлу длинным ногтем указательного пальца.

Эхо проглотил слюну.

– Но я могу тебе кое-что гарантировать! – воскликнул Айспин. – Время до ужасковой луны будет самым лучшим в твоей жизни! Тебе откроется такой мир вкусовых наслаждений, который не был доступен еще ни одному царапке. Я вознесу тебя на вершину гурманства, с которой ты будешь смотреть на своих собратьев и на всех других домашних животных, вынужденных есть из своих мисок фарш из трески, как на паразитов. Я покажу тебе мой тайный сад, разбитый на самой высокой крыше Следвайи, на которой, кстати, есть множество соблазнительных для царапки уголков и тайников, о которых только можно мечтать. Там ты можешь совершать свои полезные для пищеварения прогулки и лакомиться травами для нормализации желудочной функции, если вдруг твой желудок, не привыкший к качественной еде, выйдет из строя. И тогда ты вскоре вновь сможешь продолжить чревоугодие. Там растет также ценная царапковая мята.

– Царапковая мята, – сладострастно простонал Эхо.

– Но это еще не все. О нет! Ты будешь спать на самых пышных подушках, за самой теплой кафельной печкой в городе. Я буду всячески заботиться о том, чтобы ты жил в комфорте, и поддерживать твой быт! Я обещаю, что это будет самый увлекательный период твоей жизни. Самый насыщенный приключениями. Самый поучительный. Ты сможешь наблюдать, как я работаю, и даже увидеть самые засекреченные эксперименты. Я посвящу тебя в особые тайны, о которых даже самые опытные алхимики могут только мечтать. Ты ведь все равно не сможешь ими воспользоваться. – Айспин засмеялся жутким смехом. Затем он вновь устремил свой сверлящий взгляд на Эхо. – Ну, – сказал он, – что скажешь?

– Я не знаю, – замялся Эхо. – Вообще-то я хочу жить…

– Говорят, что у вас, царапок, восемь жизней, – ухмыльнулся Айспин, обнажив при этом свои ядовито-желтые зубы. – Я хочу только одну-единственную.

– Прошу прощения, но я верю только в жизнь до смерти, а не после нее, – сказал Эхо.

Мастера ужасок перекорежило, и он выпрямился, словно кукла-марионетка.

– Я теряю здесь свое время, – рявкнул он. – В этом городе есть еще достаточно несчастных животных. До свидания! Нет – прощай! Adieu! Я желаю тебе долгой и мучительной смерти от голода. По моим подсчетам – три дня. Максимум четыре. В самой страшной агонии. Возникает ощущение, будто ты пожираешь самого себя.

Такое чувство Эхо испытывал уже несколько дней.

– Одну минуту… – сказал он. – Полное довольствие? До следующего полнолуния?

Айспин остановился и, не поворачиваясь, бросил взгляд через плечо.

– Совершенно верно! До следующей ужасковой луны! – прошептал он соблазнительным голосом. – Изысканная кухня. Да что там – самая изысканная кухня! Молочное озеро и в нем жареные рыбы. Меню, включающее столько блюд, что ты собьешься со счета. И это мое последнее предложение.

Эхо размышлял. Что же он терял? Умереть через три мучительных дня с пустым желудком или через тридцать дней с полным – такова была альтернатива.

– Царапковая мята? – спросил он тихо.

– Царапковая мята, – подтвердил Айспин. – В полном цвету.

– Договорились, – сказал Эхо и протянул мастеру ужасок свою дрожащую лапку.

Город Следвайя был полон всяких необычайных домов, в которых происходили странные вещи, но дом мастера ужасок Айспина был самым необычайным, и вещи, происходившие в нем, были самыми странными. Его соорудили в древние времена на холме, и теперь он возвышался над городом, как орлиное гнездо. Оттуда была видна вся Следвайя, и не было ни одного места, с которого не открывался бы вид на этот зловещий замок – вечный памятник вездесущему мастеру ужасок.

Замок был выложен черным камнем, и поговаривали, что его добывали в самом сердце Черных гор. Он выглядел таким кривым и покосившимся, что казался безобразным сооружением из иного мира. Ни в одном из окон не было стекол. Айспин любил, когда ветер свистел по его замку, напоминая звуки демонической флейты. Он не ощущал холода даже самой лютой зимой. В многочисленных окнах стояли причудливо изогнутые подзорные трубы, с помощью которых мастер ужасок при желании мог видеть каждый закоулок города. В Следвайе ходили слухи, что Айспин так хитроумно заточил линзы своих телескопов, что ему удавалось заглядывать за все углы и через замочные скважины дверей и даже через дымоходы подглядывать за тем, что происходило в домах.

Было трудно поверить, что эта, казалось бы, хаотично собранная груда камней в течение нескольких веков не развалилась. Но если бы было известно, что строителями этого замка были те, кто также строил древние дома букимистов в переулке Черного человека в Буххайме, то было бы понятно, что этот архитектурный стиль был изобретен действительно для вечных сооружений. Этот замок стоял на своем месте уже тогда, когда еще не существовало города под названием Следвайя.

Айспин спрятал ослабевшего Эхо под своим пальто и понес его по извилистым улицам к дому, а царапка от усталости сразу же уснул. Добравшись до замка, Айспин достал из-под накидки поржавевший ключ и открыл мощную деревянную входную дверь.

Затем со своей невесомой ношей он поспешил по высоким, освещенным факелами и свечами коридорам, на стенах которых висели картины в покрытых пылью деревянных рамах. На всех без исключения картинах были изображены природные катастрофы: извержения вулканов, цунами, торнадо, водовороты, землетрясения, пожары и сходы лавин. Все было выписано маслом с максимальной тщательностью и с мельчайшими деталями, поскольку изображение природных катастроф являлось одним из многочисленных дарований Айспина.

В следующем коридоре его ждали три ужасающие фигуры: Серый жнец, Ореховая ведьма и Мумия циклопа. Это были три самых опасных существа из всех, встречающихся в цамонийской природе, и вероятность встретить их в одном и том же месте была примерно столь же высокой, как если бы в вас одновременно попали молния, метеорит и кучка птичьего помета. Но Айспин не обратил на них никакого внимания и спокойно промчался мимо в развевающейся мантии. Ведь они, слава богу, были мертвы и с высочайшим мастерством превращены в чучела, так как жуткая таксидермия – изготовление чучел внушающих страх существ любого вида – также являлась одним из увлечений мастера ужасок. Бесчисленные мрачные уголки замка были уставлены подобными, невероятно напоминающими живых, чучелами существ, с которыми никто не пожелал бы встретиться – ни в темноте, ни при свете дня, пусть даже они были бы в виде мумий. Айспин же превыше всего ценил их безмолвное общество и постоянно пополнял свою коллекцию новыми экземплярами.

Он взбежал по витой каменной лестнице, промчался через библиотеку с источающими затхлый запах букимистическими книгами, затем через холл, полностью заставленный покрытой тканью мебелью. В колеблющемся свете свечей кресла и шкафы казались привидениями. Айспин прошел через пустующую столовую, под высоким потолком которой стая кожемышей[2] исполняла увлекательные фигуры высшего пилотажа. Но он не обратил никакого внимания и на своих жутких жильцов, а поднялся наверх по следующей каменной лестнице, которая привела его в продуваемый сквозняком зал с разного рода клетками: от птичьих, изготовленных из бамбука и проволоки, до собачьих из дуба и медвежьих из шлифованной стали.

Чем выше поднимался Айспин, тем сильнее дул ветер через отверстия окон, беспрестанно раздувая шторы и поднимая вверх пыль. Из дымоходов то и дело раздавался стон и вой, напоминающий звуки, издаваемые умирающими сторожевыми псами, которые подверглись смертельным истязаниям в тайных подвалах.

Наконец мастер ужасок подошел к каменной двери с высеченными на ней алхимическими символами. Это был вход в большую лабораторию дома, в которой он проводил большую часть времени. Ходили слухи, что здесь он устраивал плохую погоду, которая так часто случалась в Следвайе, здесь он выращивал возбудителей эпидемий гриппа и детских болезней, коклюша и крапивницы, которыми заражал колодцы.

Здесь стояли мешки, полные пыльцы ядовитых растений, которую он сыпал из окон своего замка, вызывая у людей головную боль и кошмарные сны. Здесь он придумывал проклятия и создавал ляйденских человечков только для того, чтобы их потом истязать. Здесь он сочинял жуткую музыку, которая ночами доносилась из его дома, вызывая у жителей Следвайи бессонницу, а иногда даже лишая их рассудка. Известны случаи, когда люди настолько были утомлены от бессонных ночей, что повесились, чтобы наконец обрести покой.

Айспин был властителем города, его некоронованным тираном, черным сердцем и больным мозгом одновременно, а бургомистр, весь городской совет и все жители Следвайи – лишь безвольными марионетками, которыми управлял мастер ужасок.

Эхо проснулся лишь тогда, когда Айспин вынул его из-под своей темной мантии, и, еще до конца не очнувшись ото сна, стал рассматривать удивительную лабораторию. Помещение по-праздничному освещалось многочисленными свечами, стоявшими между пробирками и чугунными котлами, на стопках книг и в многосвечных канделябрах, бросая на стены длинные тени. В воздухе раздавались многоголосые сдержанные вздохи и стоны, но Эхо не видел ни одного живого существа, которое могло бы издавать эти причудливые звуки. Поэтому он подумал, что причиной этого был ветер, свистящий в окнах.

Лаборатория располагалась на самом верхнем этаже замка. В центре помещения, над раскаленными углями, висел огромный, черный от сажи медный котел. От варящегося в нем супа исходил неприятный запах, а на его поверхности образовывались большие пузыри. Кривые и покосившиеся стены были частично уставлены ветхими деревянными стеллажами, набитыми научной аппаратурой, книгами, пергаментами и чучелами животных.

Повсюду висели произведения живописи Айспина с изображением природных катастроф или шиферные панели с нанесенными на них алхимическими знаками, а также астрономические карты с созвездиями и математическими диаграммами. Над всем этим, образуя свод, нависал потолок, который от дыма и химических испарений, поднимавшихся все эти годы вверх, превратился в волнообразное черное деревянное море. С него на цепях и шнурах свисали глобусы планет и луны, астрономические измерительные приборы, чучела птиц и засушенные рептилии. Кругом лежали древние толстые фолианты с исцарапанными кожаными переплетами и замками из потускневшего металла. Многие из них были переложены различными закладками и покрыты пылью и паутиной. Между книгами стояло множество стеклянных сосудов самых разных форм и размеров. Они были пусты или заполнены жидкостями и порошками всевозможных цветов. В некоторых из них находились ляйденские человечки, которые барабанили по стенкам своих стеклянных тюрем. Из всего беспорядка выделялась поржавевшая алхимическая печь, походившая на воина из металла, охранявшего поле боя.

После того как Айспин поставил Эхо на пол, тот не знал, куда ему смотреть и чего следует опасаться. Такое множество чужих и таящих в себе опасность вещей под одной крышей он еще никогда не видел. Когда он на одной из нижних полок стеллажа увидел чучело карликовой лисы, которая так естественно скалила зубы, он поднял вверх хвост, выгнул спину и начал шипеть.

Айспин рассмеялся.

– Она тебе ничего не сделает, – сказал он. – Я ее выпотрошил, выварил ее жир, набил шкуру древесной стружкой и опилками и вновь зашил, сделав семьсот стежков. Чтобы придать выражение ее морде, мне пришлось вставить ей в челюсть проволочный каркас. Твое шипение подсказывает мне, что я сделал хорошую работу.

Эхо пробила дрожь при одной только мысли, что, как только наступит полнолуние, мастер ужасок разрежет его, выпотрошит и набьет древесной стружкой. Может быть, он и ему вставит в челюсть проволочный каркас, чтобы экспонировать его с задранным хвостом и выгнутой спиной для воспоминаний об этом знаменательном эпизоде.

– Итак, перейдем к контракту, – сказал Айспин и вытащил из стопки бумаги пергамент, покрытый алхимическими знаками. Он взял перо и чернила и, поскрипывая пером, начал что-то строчить на оборотной стороне листа. Эхо без удовольствия наблюдал за ним, пока тот составлял контракт. При изложении положений контракта мастер ужасок что-то блаженно бормотал, а его глаза сверкали такой циничной злобой, что царапка сразу понял, что все условия их договора вряд ли будут трактоваться в его пользу. Эхо то и дело слышал такие формулировки, как «безотзывное обязательство», «нерасторжимое юридическое обязательство», «жесткое уголовно-правовое преследование» и прочее. Но вообще-то ему было абсолютно все равно, какие недопустимые требования укажет в контракте мастер ужасок, если вскоре ему дадут что-то поесть.

– Вот здесь, – сказал наконец Айспин, – подпиши!

Он протянул Эхо красную штемпельную подушечку, и тот сначала надавил на нее своей лапкой, а затем под текстом контракта. И, прежде чем он успел бросить взгляд на текст, Айспин вырвал у него лист бумаги и спрятал его в ящике.

– Осмотрись здесь. Это теперь твой дом! – сказал он командным голосом и жестом, присущим драматическому актеру, указал на помещение. – Это последний дом в твоей жизни, поэтому я советую тебе совершенно осознанно и в полную силу наслаждаться каждым ее мгновением. Просто представь себе, что ты умираешь, но не испытываешь мучений от страшной болезни, болей и изнурения! Умирая, ты можешь есть все, что ты хочешь. Ты можешь чувствовать себя счастливым. Лишь немногие испытывают такую прекрасную смерть. Когда придет твой час, я постараюсь сделать это как можно быстрее и наиболее безболезненно. У меня в этом большой опыт. – Он рассеянно посмотрел на свою худую руку, которую он поднял вверх, как палач, демонстрирующий преступнику свое орудие смерти. – А прямо сейчас начнем твой откорм, чтобы не терять ни секунды твоего драгоценного времени.

Эхо содрогнулся от бездушной речи Айспина, но все же выполнил приказ – стал осматривать свое новое – свое последнее! – жилище. Он пытался контролировать свои чувства и страхи, чтобы не показывать мастеру ужасок свои другие слабости. Он хотел тщательно рассмотреть каждую мелочь, так как знал по собственному опыту, что страх проходит быстрее, если смотреть ему в лицо.

Когда он осматривал помещение, ему бросилось в глаза, что тени на стенах движутся. Огромная тень алхимической печи, только что отражавшаяся на книжных стеллажах, теперь лежала на серой шиферной панели, исписанной математическими формулами. Как это могло произойти? Может быть, тени в империи Айспина жили собственной жизнью? Эхо считал, что в этом самом необычном доме во всей Следвайе возможно все. Но царапки обладают трезвым рассудком, поэтому он решил подойти к делу основательно. Может быть, источники света передвигаются каким-то механическим образом? Он осторожно прошел по изъеденным червями книгам, протиснулся между стопками пожелтевших бумаг, обойдя запыленные толстые стеклянные бутыли. Он подобрался совсем близко к одной из свечей и неожиданно остановился перед собирательной линзой величиной с тарелку, которая размещалась на полу. Эхо оцепенел. Его намерение скрывать признаки охватывающего его страха как будто испарилось. То, что он увидел через эту грязную линзу, было столь поразительным, пугающим и невероятным, что превосходило все прочие необычайные вещи лаборатории. Он увидел странным образом увеличенную свечу с перекошенным от боли лицом с восковыми слезами. К своему невероятному ужасу, он заметил, что она чуть заметно вздыхала и стонала, со скоростью улитки продвигаясь вперед.

– Болевые свечи, – с гордостью в голосе пояснил Айспин, помешивая что-то в большой кастрюле. – Одно из моих второстепенных алхимических творений. Их получают, если воск от свечи, ляйденских человечков и виноградных улиток с черепа гаргульского циклопа очень долго варить на маленьком огне. Разумеется, к этому следует добавить еще несколько алхимических ингредиентов. Фитиль сплетается из спинного хребта ломкой веретенницы и нервной системы бычьей лягушки. Такая свеча очень интенсивно чувствует боль своего сгорания, и вся ее жизнь проходит в невероятных муках. Представь себе, что твой хвост был бы объят пламенем всю твою жизнь. Я говорю именно о таком роде мучений.

– А что будет, если потушить пламя? – спросил Эхо, у которого созерцание измученного создания вызывало неприятные ощущения. Теперь он увидел, что некоторые свечи в лаборатории перемещались подобным мучительным образом, и когда он прислушался, то услышал со всех сторон тихие стоны.

– Тогда она, конечно, не будет больше страдать, – сказал Айспин резко. – Но к чему мне свечи, которые не горят? Или болевые свечи, которые по-настоящему не стонут от боли?

Он сказал это таким тоном, будто Эхо был с приветом. Затем, покачав головой, поставил перед ним кастрюлю, в которой он до этого что-то помешивал. В ней были сладкие сливки. Он взял с полки колбу и добавил из нее в сливки несколько капель прозрачной жидкости, и они сразу наполнились великолепным запахом ванили. Даже этот простой трюк показался Эхо волшебством. Он оторвал взгляд от болевой свечи и с жадностью набросился на еду.

– Осторожно! Осторожно! – предостерег его Айспин после того, как царапка сделал несколько глотков. – Нельзя есть слишком много на голодный желудок! Сливки служат только для возбуждения аппетита. – Он взял кастрюлю и поставил ее на верхнюю полку.

– Мы будем действовать по строгой системе. Все нужно делать по науке, даже производить откорм. Итак: сначала назови мне свои любимые блюда в точной последовательности. Номер один: что ты любишь больше всего?

Айспин взял лист бумаги, карандаш и со строгим выражением лица посмотрел на Эхо. Царапка наморщил лоб и стал перебирать в памяти свои любимые блюда.

– Больше всего? – переспросил он. – Жареные мышиные пузыри. Больше всего я люблю жареные мышиные пузыри мышей-воображал.

– Хорошо, – сказал Айспин и записал. – Жареные мышиные пузыри мышей-воображал. Не слишком амбициозно. Что еще?

Будучи мастером ужасок, Айспин руководил делами ужасок в Следвайе. Его происхождение было неизвестно и окружено легендами. Некоторые утверждали, будто он появился из кладбищенских болот – существо в виде ночной тени, выросшей на останках. Многие думали, что он один из мистических живых жителей кладбищенского города Дуллсгарда, при входе в который живое существо превращалось в ходячий труп. Ходили слухи, что он – тот самый легендарный пятый всадник апокалипсиса, который отделился от остальных четверых, чтобы действовать самостоятельно. Многие клялись, будто он вообще не житель Цамонии, а прилетел через море с другого континента на своих черных крыльях, которые расправляет только в том случае, если его никто не видит. Другие утверждали, что Айспин родом прямо из Подземного мира – легендарной империи тьмы, расположенной под Цамонией, из которой он явился на поверхность, чтобы подготовить почву для вторжения зла, которое очень скоро придет. Таковы были разнообразные теории о происхождении Айспина, но у них было нечто общее: ни один житель Следвайи ни разу не отважился высказать свое мнение в присутствии мастера ужасок.

Но большинство слухов распространялось о легендарной коллекции жиров, принадлежащей Айспину. Но не растительные жиры, не оливковые или сафлоровые масла, не масла, полученные из ореха, рапса, трилистника, лютика или косточек юкки, входили в коллекцию Айспина, жир должен был принадлежать живому существу. И даже при этом условии мастер ужасок был достаточно разборчивым. В его эксклюзивной коллекции бесполезно было искать свиной, говяжий или утиный жир, поскольку Айспин признавал жир только тех живых существ, которые не использовались для употребления в пищу. И чем менее пригодным для употребления было существо, и чем реже был его вид, тем большую заинтересованность проявлял к нему мастер ужасок.

Некоторые, лишь преодолевая крайнее отвращение, могли бы свыкнуться с мыслью, что в паукообразной жабе[3] содержатся запасы жира, и тем более вообразить, как из нее получают этот жир. Но, осознав однажды, что нечто подобное, а также более страшные вещи относятся к каждодневным занятиям Айспина, можно охотно поверить в то, что события, происходящие в доме мастера ужасок, являются самыми странными во всей Следвайе.

В коллекции мастера ужасок был жир диковинных бабочек и мурхов, карликовых поросят, лиственных волков и оборотней, кралламандеров, светящихся муравьев, снежных ласточек, солнечных червей и лунных поклонниц, дырявых крокодилов, кратерных жаб, глубоководных морских звезд, родниковых медуз, туннельных драконов, засушенных клещей и медведей-вонючек, убуфантов и цаминогов. Достаточно было только назвать животное, появление которого в меню какого-нибудь ресторана вызвало бы всеобщее возмущение, и не было сомнений, что его жир уже был собственностью Айспина. Он знал многочисленные методы получения жира, начиная с алхимического отсоса и хирургической ампутации, до примитивного механического жирового пресса. Но самым любимым его способом извлечения жира оставалось вываривание. Поэтому в его лаборатории день и ночь кипел огромный жировой котел, беспрестанно наполняя дом отвратительными запахами.

Мастер ужасок использовал жиры главным образом для консервирования особо летучих веществ. Наряду с запахами к ним относились также пары, туман и газы. Айспин при необходимости мог собрать и законсервировать с помощью своих алхимических приборов даже выпар – туманоподобную смесь из пара и жира, которая непрерывно выделялась его варочным котлом. У него имелись отсосанные образцы пользующейся дурной славой медузы из Небельхайма, которую он замариновал в жире комара-долгоножки. В его коллекции были трупный газ из кладбищенских болот, частицы ауры блуждающих огоньков, запахи изо рта туннельного тролля и газы серных жерлянок. Айспин собрал и замариновал тысячи летучих веществ, причем каждое из них – в наиболее подходящем, по его мнению, жире.

На деревянном помосте, куда можно было пройти по короткой лестнице, стоял самый заметный во всей лаборатории прибор – смелая конструкция из стеклянных бутылей, некоторые из которых были заполнены кипящими жидкостями, а другие – останками животных.

Прибор состоял из медных спиральных трубок, потрескивающих алхимических батареек, горелок, серебряных и золотых фитингов, латунных емкостей, баро- и гигрометров, автоклавов, мехов и золотых вентилей. Это был консерватор Айспина, его самое крупное изобретение на данный момент, с помощью которого собирались, концентрировались и, наконец, покрывались жиром летучие вещества.

Всякий раз, когда алхимик консервировал в аппарате новую субстанцию, машина в течение минуты хрипела, кашляла и наконец выплевывала шарик жира размером с апельсин. Айспин, держа его в руках, торжественно спускался по лестнице в подвал замка, где в самом низу располагалось самое просторное и холодное как могила помещение, в котором он на каменных полках бережно хранил свои шарики жира, как коллекционеры вина берегут драгоценные капли.

До Эхо доходили слухи об этой коллекции, но в данный момент он не думал об этом и тем более о том, какое эксклюзивное место вскоре займет в ней он сам. Испытывая чувство голода, любопытства и удивления, он брел по лаборатории, пока Айспин колдовал у своих алхимических приборов. Эхо пытался не смотреть на болевые свечи, так как их присутствие приводило его в дрожь. Если не рассматривать эти достойные сожаления создания с близкого расстояния, то они казались почти обычными свечами, которые настолько медленно двигались, что это нельзя было заметить, если их пристально не разглядывать. Только их тихие вздохи и стоны порою доносились до ушей Эхо.

Было еще много диковинного в этом самом необычайном помещении самого странного дома Следвайи. Эхо стал внимательно рассматривать один из полностью заставленных книжных стеллажей. Здесь хаотично располагались пергаменты, письма, блокноты, книги и останки животных, и так как его бывшая хозяйка когда-то учила его цамонийскому алфавиту, он без труда смог прочитать заголовки книг, стоявших на самой нижней полке:

«Дистилляция для продвинутых»

«Семь сублимаций»

«Обжиговые печи души»

«Сера, селитра, салмиак – три большие «С» искусства алхимии»

«Глиняный пирог и пудинг из мандрагоры – лучшие рецепты для алхимической печи»

«Антимон – самый страшный яд и лучшее лекарство»

«Цолтепп Цаан – жизнь и труд»

Мифы «Прима Цатериа»

«Чувствительные к боли металлы и их деликатная обработка»

«Замомин – проклятие или благословение?»

Неожиданно Эхо остановился. Он прочитал следующее:

«Табу на сожжение ужасок – Суккубиус Айспин».

Книга, написанная самим Айспином? И еще одна:

«Мешок признаний и раскаленный Густав. Лучшие средства для допроса строптивых ужасок – Суккубиус Айспин».

Эхо даже в голову не приходило то, что у мастера ужасок было имя, так как все всегда называли его только Айспин. В действительности он очень мало знал о своем зловещем хозяине. Но еще меньше ему было известно о ужасках.

В каждом более или менее крупном городе Цамонии есть мастер, который управляет делами ужасок. Он выдает ужаскам, оказывающимся в городе проездом, разрешение на предсказание (или не выдает), регулярно проверяет конторские книги ужасок – постоянных жителей города, делает им прививки от ужасковой лихорадки (болезнь, которая поражает только ужасок, и при которой они неделями пребывают в предсказательном экстазе, предсказывая исключительно самые страшные вещи, о которых действительно никто не хочет знать), он проводит их ежегодную дезинсекцию и собирает налог за предсказания. Айспин занимался всем этим в Следвайе, проявляя самое большое усердие. Кроме того, он регулярно из чистого произвола запирал несколько ужасок в городской башне, где целыми днями издевался над ними, включая музыку, исполняемую на воющей флейте и мешке с гравием.

Айспин был также фанатичным сторонником сжигания ужасок – одного из тех, к счастью, давно забытых средневековых варварских обычаев, благодаря которому лишились жизни столь многие невинные ужаски. Цамонийские законы, к его величайшему разочарованию, не позволяли производить сжигание ужасок, но он снова и снова подавал ходатайство в Министерство юстиции в Атлантисе по поводу возвращения данной меры, собирал подписи противников ужасок и даже создал партию, единственным членом которой был он сам. Одной из его первоочередных задач было сооружение в каждом городе кострища из чугунного литья, предназначенного исключительно для сожжения ужасок, которое он с гордостью называл айспинским грилем для ужасок.

Суккубиус Айспин написал руководство по сооружению подобного гриля и по технике сожжения (особенно он гордился вибрационной решеткой, через которую образовавшийся после сожжения ужаски пепел попадал непосредственно на поддон), а также книгу о методах допроса ужасок, которые своей жестокостью и изощренностью значительно превосходили средневековые пытки Темной Эпохи. В ней он досконально объяснял функции своих многочисленных пыточных инструментов, таких как отжимное устройство для ужасок, раскаленный Густав и электрическая плеть из медной проволоки с подсоединенной алхимической батарейкой. Или воздухонепроницаемый айспинский мешок признаний из кожи гадюки, заполненный чертополохом и крапивой, в котором зашивалась ужаска вместе с беременной гадюкой, бешеной лисой и бойцовым петухом. Ужаску держали там до тех пор, пока она не признавала свою вину. Многие осведомленные граждане Цамонии были возмущены тем, что именно открытый противник ужасок занимал пост городского уполномоченного по делам ужасок, но было достаточно и таких, кто считал, что таким бродячим предсказательницам требуется жесткая рука.

А именно это Айспин мог гарантировать. Ни в одном другом городе Цамонии жизнь ужасок и выполнение их профессиональных обязанностей не были так тяжелы, как в Следвайе. Только здесь существовал Регламент для ужасок – свод правил, состоящий из восьмисот пунктов, изобилующий бюрократическими и юридическими подлостями, составленный самим мастером. Наряду с прочим в нем было указано, в какое время и с какими, часто абсурдными, ограничениями ужаски могут выполнять свою работу и какие штрафы их ждут в случае нарушения установленных правил.

Так, ужаски не имели права заниматься своей практикой ночью, в обед и вечером, в туман или полнолуние, в праздничные дни, при определенном атмосферном давлении или температуре воздуха ниже нуля. Для их проживания были предусмотрены дома только в так называемом Ужасковом переулке, в которых не было подвалов. Четыре раза в год ужаски были обязаны подавать налоговую декларацию, которая была такой сложной и написана таким мелким шрифтом, что она могла свести с ума любого дипломированного консультанта по налоговым вопросам. Ужаски имели право совершать покупки только в определенное время, которое совпадало с их строго установленным рабочим графиком, но им было запрещено ходить в магазин в рабочее время.

Штрафы за нарушения колебались от ощутимых денежных сумм до многомесячного заточения в темницу, ссылки в Кладбищенские болота или принудительной работы на серных рудниках Демонического ущелья. Ужаски постоянно передвигались по Следвайе по тонкому льду нелегальности, так как свод правил Айспина был таким хитроумным, что каждую ужаску в любое время дня и ночи можно было обвинить в совершении преступления, даже если она спала в своей постели. Это привело к тому, что Следвайя сначала превратилась в цамонийский город с самым небольшим числом проживающих в нем ужасок, а потом в нем не осталось их вовсе, так как большинство предсказательниц перебралось в другие города или даже опасные дикие районы. Из этого неизбежно следовало, что у Айспина практически не осталось его профессиональных обязанностей, и он мог еще более интенсивно заниматься своими жуткими исследованиями, что всегда входило в его планы.

– Искусство кулинарии – это алхимия, а алхимия – это искусство кулинарии, – сказал Айспин, подавая Эхо еду. – Чтобы смешать хорошо знакомые компоненты и создать из них нечто совершенно новое – это суть поварского искусства, как и алхимии. В обоих случаях кастрюля и огонь играют важную роль. Речь идет о сочетании точно отмеренных ингредиентов, о редуцирующих веществах и комбинировании давно известного с абсолютно новым. Крошечные количества компонентов и секунды времени для доведения продукта до состояния готовности могут стать решающим фактором для приготовления удачного или неудачного блюда. Приготовление вкусной еды я считаю столь же важным, что и изобретение нового лекарственного препарата. Каждая трапеза – это мера предупреждения смерти, не так ли? А правильно приготовленный куриный суп разве не является лучшим лекарством от многих болезней?

Оставшуюся часть вечера Айспин провел в своей кухне. Она находилась внизу и показалась Эхо полной противоположностью хаотичной и жуткой лаборатории. Весь интерьер кухни был оформлен в светлых и приветливых тонах, кругом царил идеальный порядок, и все сверкало чистотой. Здесь не было жутких препарированных животных, странного оборудования, заплесневевших книг и болевых свечей. В центре располагалась большая черная чугунная плита, уставленная начищенными медными котлами, сковородками и кастрюлями. Здесь же возвышался гигантский обеденный стол с множеством стульев вокруг него, покрытый безукоризненно чистой льняной скатертью, на которой стояли тарелки, серебряные приборы и бокалы для вина и воды. Создавалось впечатление, будто вскоре за столом соберется большое общество.

Прочие сковороды и кастрюли, а также кухонные приборы всех видов, венчики для взбивания, половники, кухонные ножи, шумовки, сито, скалки и многие другие предметы кухонной утвари висели на крючках на стенах или свешивались с потолка. На красивых темного дерева полках стопками стояла посуда всех возможных форм и цветов. Белоснежная мойка была заполнена чистыми тарелками. В большом открытом кухонном шкафу стояли многочисленные емкости с сушеными травами, а между ними – винные бутылки и поваренные книги. В другом шкафу было множество маленьких ящичков с наклеенными на них этикетками со сделанными от руки надписями: «мука», «какао», «ваниль», «цимпинель» и прочими аппетитными названиями продуктов.

В этом помещении ни мебель, ни другие предметы не имели никакого злобного или опасного назначения, а служили исключительно для приготовления пищи.

Пища! Что за пустое, до обидного пресное слово для обозначения того, чем Айспин потчевал Эхо на протяжении всего вечера. Разумеется, у старой женщины царапке жилось неплохо, но он всегда получал одну и ту же еду: большое количество молока и иногда рыбу или кусок курицы. Поэтому до сего времени Эхо считал, что миска жареных мышиных пузырей, которые она ему однажды приготовила, была верхом всех кулинарных наслаждений. Он и представления не имел, что и кулинарное дело может стать предметом высокого искусства, что ему и пытался доказать Айспин.

На первое мастер ужасок подал маленькую, прямо-таки крошечную фрикадельку, плавающую в прозрачном красно-золотистом бульоне. Эхо, который непринужденно сидел на столе, с любопытством склонился над поставленной перед ним тарелкой.

– Шафранизированная томатная эссенция, – шепнул Айспин. – Для ее приготовления берут самые спелые, вызревшие на солнце томаты, счищают с них кожицу и помещают в полотенце, которое подвешивают над кастрюлей. Исключительно земное притяжение способствует тому, что в последующие три дня плодовая мякоть каплю за каплей отдает свою влагу, тщательно фильтрующуюся через чистое льняное полотенце и попадающую в кастрюлю. Так получается их чистый вкус – их томатная душа! Потом надо добавить немного соли, несколько кристаллов сахара и двенадцать – непременно двенадцать – тычинок шафрана и в течение суток при максимально низкой температуре держать на самом маленьком огне. Смесь ни в коем случае нельзя доводить до кипения, иначе душа томатов покинет жидкость, и та полностью потеряет вкус! Иначе нельзя добиться этого красно-золотистого цвета.

Эхо удивился, какое терпение и сколько усилий приложил Айспин только для того, чтобы приготовить всего лишь один бульон. Но у него был чудесный запах.

– А фрикаделька! Она была приготовлена из мяса тех лососевых рыб, которые обитают только в самых чистых ручьях многоводья Цамонии. Их вода – самая опасная на континенте. Она настолько прозрачна, что ее часто не замечают, пока кто-нибудь не упадет в нее и не утонет. Лососей, обитающих здесь, считают настолько счастливыми, что, говорят, в полнолуние можно услышать их смех, когда они с порогов реки пытаются достать до луны. Они питаются исключительно маленькими речными раками, которые сами являются деликатесом и в разгар сезона ценятся на вес золота. Раки имеют фруктовый, сладковатый вкус и аромат абрикосов.

Айспин тихонько причмокнул и закрыл глаза, представляя себе мысленно вкус раков.

– Из мяса лосося я готовлю фарш, – продолжал он, – в который добавляю немного соли, несколько видов трав для улучшения вкуса и крохотные кубики лука, покрытые глазурью, в рисовом листе – тонком, как дыхание на оконном стекле – и формирую из него фрикадельку. Эту фрикадельку я вешаю на нитке над кастрюлей с изысканным голубым чаем, от которого идет мягкий пар. В этом нежно-голубом пару фрикаделька из лососевого фарша висит в течение ровно семи тысяч ударов сердца – тогда она доведена до состояния готовности. Я вынимаю ее из рисового листа, кладу в томатную эссенцию – и готово! Попробуй-ка!

Когда Эхо осторожно откусил кусочек ароматной фрикадельки, произошло нечто совершенно неожиданное. Весь мир вокруг него исчез, вся лаборатория вместе с Айспином превратилась – нет, не в воздух, а в воду! Он почувствовал это всем своим существом, увидел перед глазами поднимающиеся вверх пузырьки воздуха, внизу – плотный слой серой гальки, а рядом с ним плыли большие жирные лососи. Но вода была не только вокруг него, но и в нем самом, у него во рту, в горле – он вдыхал ее без всяких помех. И неожиданно он понял, что он тоже превратился в лосося. Это открытие было столь реальным и неожиданным, что у него вырвался звук удивления, который вытолкнул из его рта большие пузыри воздуха, которые закрыли ему обзор. И потом, так же неожиданно, как момент, когда исчезло то, что его окружало, все вдруг вернулось: хорошо знакомый мир, кухня и мастер ужасок. Эхо был настолько ошарашен, что отпрянул от тарелки и попытался стряхнуть с шерсти воду. Но на нем не было воды. Он был сухим, как дрова в камине.

– Ты на несколько минут превратился в рыбу, не так ли? – спросил Айспин и, не дожидаясь ответа, продолжал: – И не в какую-нибудь рыбу, а в лосося! Ты ощутил воду в твоих жабрах, хотя у тебя нет никаких жабр, правда?

– Правда, – ответил Эхо, все еще потрясенный случившимся. – Я был настоящей рыбой, насколько это вообще возможно. Я дышал водой. – Он хотел вытереть лапой капли воды в своем правом ухе, но оно было таким же сухим, как и вся его шерсть.

– Значит, я все сделал точно по рецепту. Мне его дал самый знаменитый повар – специалист по приготовлению лосося из полноводья. За всю свою жизнь он не готовил ничего, кроме лосося, и это его любимый рецепт. Угощайся!

Эхо чуть замешкался и затем принялся доедать оставшуюся фрикадельку и тут же вновь оказался под водой! Для царапки это не самое приятное состояние, но поскольку на сей раз он знал, что это всего лишь иллюзия, он мог наслаждаться кулинарным волшебством. Он попал в быстрое течение, и бурный поток пресной воды и пузырьков воздуха понес его вниз по течению. Потом он на мгновенье высунул голову из воды и увидел голубое, залитое солнечным светом небо – и вдруг вновь неожиданно оказался на кухонном столе Айспина.

– Это было потрясающе, – воскликнул он в восторге и опять встряхнулся. – Здорово, что это можно сделать с помощью простой фрикадельки. – И он опять принялся лакать из миски восхитительную томатную эссенцию.

– Это была так называемая метаморфоза еды, – объяснил Айспин, – алхимический раздел кулинарного искусства, который существовал еще во времена развития алхимии. Сейчас это запрещено Наттиффтоффишским ведомством здравоохранения – я надеюсь, что ты не заявишь им на меня. – Мастер ухмыльнулся. – Галлюциногенное действие частично вызывается очень редким сортом голубого чая, растущим только на краю Сладкой пустыни, а также различными травами в лососевом фарше, которые в настоящее время могут выращивать только алхимики – например, сонный корень, фантазилия и гипниан. Если бы я увеличил дозировку чая и трав, то ты смог бы чувствовать себя рыбой в течение нескольких часов.

– В самом деле?

– Никаких проблем. Но какой смысл в том, чтобы ты часами лежал на столе и думал, что ты лосось? Все дело в дозировке. Это то же самое, что пересолить суп.

– Понятно, – кивнул Эхо. – И такое возможно только с лососем?

– О нет! С любым сортом рыбы, с любым видом животного. Даже с растениями, курами, кроликами, кабанами. Со всем, что можно употреблять в пищу! Я могу превратить тебя в белый гриб, если ты хочешь.

– Я поражен, – сказал Эхо. – Ты многое обещал, но это превосходит все мои ожидания.

– Но это еще пустяки, малыш, – махнул рукой Айспин. – Это только начало. Всего лишь закуска. Одна из многих.

Он убрал вылизанную тарелку и поставил новую. Эхо удивился тому, что от нее шел превосходный запах, хотя тарелка была пуста.

– Невидимая икра, – объявил Айспин, – невидимого купольного осетра. Редчайшая и самая дорогая икра из всей существующей. Попробуй-ка поймать невидимую рыбу рукой, поскольку только так разрешается ловить невидимых купольных осетров. Мне удалось получить из него лишь одну-единственную икринку, и, скажу я тебе, мне для этого пришлось пустить в ход мои темные отношения с преступным миром Следвайи. Эта икринка омыта кровью!

Эхо отскочил от тарелки.

– Кровь не на самой икринке, – сказал Айспин. – В переносном смысле. Она вообще-то была зарезервирована для Цаана Флоринтского. Мне рассказывали, что пришлось воспользоваться флоринтскими стеклянными кинжалами и утопить в супе нескольких помощников поваров, чтобы наконец убедить шеф-повара Цаана обмануть своего хозяина с икринкой. Он перехитрил его, подав ему обычную икринку, которую тот должен был съесть с завязанными глазами, потому что это якобы делает вкус еще более интенсивным. С Цааном Флоринтским стало можно проделывать нечто подобное с тех пор, как в его дворце ему на голову упала штукатурка.

Полученная таким необычайным способом икра вновь разбудила любопытство Эхо, и он стал водить языком по тарелке в поисках невидимой икринки. Вдруг на его нёбе произошел маленький вкусовой взрыв, который вызвал в нем приятный трепет.

– Гм-м-м, – промычал Эхо. Вот какой вкус имеет икра невидимого купольного осетра. Восхитительно.

– А сейчас посмотри на свой язык, – приказал Айспин и придвинул царапке серебряную ложку, чтобы он мог в нее посмотреться. Эхо наклонился, увидел в ней свою смешную искаженную выпуклостью ложки мордочку, открыл рот – и ужаснулся. У него больше не было языка.

– Нет, – ухмыльнулся Айспин, – он не исчез. Он просто на какое-то время стал невидимым. Он появится вновь, как только исчезнет вкус икры.

Эхо смотрел на ложку, открыв рот и оцепенев от ужаса. А что будет, если Айспин ошибается? Жизнь царапки без языка была так же немыслима, как и без хвоста. И правда: чем более отдаленно ощущался вкус, тем отчетливее видел Эхо свой язык, пока он не появился полностью. Эхо облегченно вздохнул.

– Настоящее наслаждение должно всегда сопровождаться острыми ощущениями, – сказал Айспин, который уже готовил новое блюдо на чугунной сковороде. – Что за удовольствие лакомиться пчелиным хлебом, если при этом не существует опасности быть ужаленным демонической пчелой? В чем была бы прелесть паровой свекловичной рыбы, если бы не было риска умереть от повреждения ее ядовитыми костями? Ты ощущаешь блаженное облегчение от того, что ты вновь обрел свой язык? Это тоже наслаждение. Неоценимое.

Айспин поставил перед Эхо следующую тарелку.

– Не бойся. От этого у тебя не выпадет шерсть и не вырастут рога на голове. Это жареный брёмен из книльша.

Эхо недоверчиво рассматривал новое блюдо.

– А что такое, простите, брёмен? И что такое книльш?

– Книльш – это животное, которое водится исключительно в канализации и питается тем, что за столом лучше не упоминать, как, впрочем, и его внешность. Из-за трагических жизненных обстоятельств у книльша есть такой орган, который одновременно выполняет пищеварительную функцию желудка, очистительную печени и фильтрующую почек – брёмен. Но это не все: представь себе, книльш еще и думает своим брёменом! Это суперорган, который не имеет аналогов во всей цамонийской биологии. Свежий брёмен из книльша – это деликатес, из-за которого шеф-повара сражаются в базарные дни на филетировочных ножах.

Эхо почувствовал дурноту. Он попытался представить себе книльша, но когда в его воображении возникло существо с всклокоченной шерстью и розовым мясистым хоботом, он отказался от этой затеи.

– Почему у гурманов самыми изысканными деликатесами считаются именно те блюда, которые вызывают естественное отвращение? – спросил Айспин. – Живые устрицы, больная печень откормленных гусей, мозги молодых телят? Нерожденные дети рыб? Брёмен книльша?

И тут же сам ответил на свой вопрос:

– Это сладость преодоления. И преодоление стандартов, и величайшая движущая сила алхимии. Не только приготовление еды, но и сама еда относятся к алхимии. Попробуй этот брёмен из книльша, проанализируй языком и нёбом составляющие его вкуса, и ты уже будешь готов стать учеником алхимика! Закрой глаза!

Эхо послушался, откусил кусочек уникального органа и сосредоточенно зажевал. Он не мог определить вкус. Ничто не напоминало ему хотя бы какую-то еду. У него было ощущение, что он ест блюдо, приготовленное на другой планете.

– Это не похоже ни на один знакомый мне вкус. Запах совершенно чужой, как и вкус. Все необычно, но интересно.

Эхо проглотил последний кусок.

Айспин ткнул вытянутым пальцем в царапку и с триумфом произнес:

– В таком случае ты гурман! Прирожденный гурман и алхимик!

– Я?

– Вне всяких сомнений! Невежда в области кулинарии немедленно выплюнул бы брёмен из книльша. Вряд ли что-то еще имеет такой необычайный вкус. Такие люди ищут привычных наслаждений – они предпочитают всегда есть одно и то же. А гурман попробовал бы кусочек парковой скамейки только для того, чтобы знать ее вкус. И в этом сущность алхимиков: их не может напугать ничто постороннее, ничто новое, ничто неожиданное. Напротив – они ищут этого. Ты готов к следующему блюду?

И так продолжалось весь вечер: паста, запеченная с листовым золотом, кошачий сом с креветочным маслом, морской петух с двенадцатью соусами, морской паук с паприкой в тростниковом сахаре, гладкая камбала с чешуей из цукини, соте из омара в баклажановой лодочке, почки белой куропатки в стручковой эссенции, голубиный пудинг в листьях мангольда, язык мидгардского кролика в лавандовом соусе, фаршированный хвост болотной свиньи с голубой цветной капустой, мясо вилконога в мелиссовом желе, ледяной суп из морских огурцов с шинкованными хвостами лангустов – все крошечными порциями, часто всего один кусочек, чтобы после каждого блюда сохранялся аппетит. И потом – десерт! Айспин подавал одно за другим изысканные блюда, сопровождая каждое из них соответствующими пояснениями, увлекательной историей или какой-нибудь сумасшедшей легендой. Эхо еще никогда до этого так не развлекался, одновременно получая такое великолепное угощение. Он как завороженный следил за действиями мастера ужасок у плиты, внимая его рассказам и лакомясь едой.

Тиран Следвайи показал себя с совершенно иной стороны: превосходный хозяин, очаровательный собеседник и эрудит, который играючи параллельно готовил один за другим кулинарные изыски и затем, обнаруживая отменные манеры официанта высшего класса, подавал их на стол. Все было приготовлено на высочайшем уровне, в блюда были добавлены превосходные пряности, температура была идеальной, а блюда были оформлены на тарелке так гармонично, как составляют флоринтские цветочные композиции на весеннем рынке. Эхо был очарован. Мысли о полнолунии, царапковом жире и близкой смерти полностью улетучились. До поздней ночи Айспин подавал все новые и новые блюда, пока Эхо, наконец, не взмолил о пощаде.

Затем виртуозный повар отнес полуживого царапку, который теперь весил вдвое больше, чем еще несколько часов назад, в другую комнату, в которой стояла большая печь и струилось приятное тепло. Он уложил его в чудесную, обложенную толстыми подушками корзинку, где Эхо, тихо мурлыча, уснул.

Когда Эхо на следующее утро проснулся, он сразу все вспомнил: контракт, ужасковую луну, царапковый жир, вываривание, изготовление чучел. Объятый мрачными мыслями, он вылез из корзинки и побрел по жуткому жилищу Айспина.

На верхнем этаже не было чучел ни зерновых демонов, ни ореховых ведьм, но атмосфера, по ощущениям Эхо, была довольно неприятной. Солнечный свет проникал через высокие окна, но, казалось, сразу утрачивал свою силу, робко рассеиваясь и теряясь в бесконечных коридорах. Отсутствие гула голосов, к которому он привык в городе, неприятно удивило его. Здесь жила только пыль, которая, сливаясь с потоками воздуха, танцевала под какую-то меланхолическую музыку.

Эхо познабливало. Он вошел в большой зал, уставленный клетками, – эту тюрьму для тюрем, полную длинных тонких теней, которые бросали решетки. Втянув голову, он пробежал между ними. Клетки были пусты, но каждая из них рассказывала историю одной из жертв Айспина, и ни одна из них не имела счастливого конца. В некоторых местах на дереве торчали зубы и когти, свидетельствовавшие об отчаянных попытках бегства, а на многих железных решетках сохранились следы засохшей крови. Все они – будь то могучий медведь, пестрая райская птица, змея или обыкновенный хорек, убуфант или заминго – завершили свой путь в жировом котле и консерваторе Айспина и теперь покоились в подвале замка, представляя собой ароматный концентрат в виде комочка жира. Эхо не мог себе представить более ужасного места. Все здесь напоминало о смерти.

Но тем не менее он был голоден. Несмотря на то что, засыпая, он поклялся себе ничего не есть в ближайшие три дня, вся съеденная им пища переварилась, а роскошное меню Айспина так растянуло его желудок, что тот казался ему теперь еще более пустым, чем раньше. Эхо понял, что голод значительно лучше переносится, если у тебя пустой желудок.

– Ах, вот и мой лакомка! – весело воскликнул мастер ужасок Айспин, когда Эхо робко вошел в лабораторию. Он колдовал возле алхимических весов, на которых с помощью крошечных свинцовых гирек взвешивал золотой порошок. – Как спалось? Как насчет сытного завтрака?

– Спасибо, – ответил Эхо. – Я отлично спал и действительно испытываю настоящее чувство голода. И это несмотря на вчерашнее буйное пиршество.

– Ах, оставь, какое там пиршество! – отмахнулся Айспин. – Это были пустяки. Всего лишь увертюра. Пара закусок.

Эхо испуганно бродил по лаборатории. В жировом котле варилась большая птица, и из бурлящего бульона торчала ее скрюченная лапа.

– Это дододо, – пояснил Айспин, увидев царапку, застывшего перед жировым котлом. – Или, скорее, был дододо. Боюсь, что это последний экземпляр этого вида.

– Может быть, я тоже последний экземпляр моего вида, – сказал Эхо тихо, отвернувшись от страшного зрелища.

– Это вполне возможно, – крикнул Айспин. – Вполне возможно!

Эхо начал понимать натуру Айспина. Мастеру ужасок даже в голову не приходило, насколько он своими бессердечными замечаниями ранит чувства собеседника. Они были ему абсолютно безразличны. Он просто произносил то, что думал, пусть это даже было омерзительно.

Айспин сделал какие-то записи в своем блокноте, что-то при этом бормоча, потом начал произносить одну за другой алхимические формулы и, казалось, совсем забыл про Эхо. Тот какое-то время вежливо молчал, чтобы не мешать своему хозяину сконцентрироваться. Но вдруг его маленький желудок так громко заурчал, что это было слышно во всей лаборатории, отчего Айспин очнулся. Он посмотрел на Эхо.

– Извини, пожалуйста! – крикнул он. – Работа! Я должен сегодня кое-что наверстать, поэтому… Послушай, а что, если ты сам организуешь себе завтрак? Тебе нужно только пойти на крышу, где для тебя все уже подготовлено.

– На крышу? – спросил Эхо.

– Погода великолепная, здоровый свежий воздух. Царапки любят проводить время на крышах, не так ли?

Эхо осторожно кивнул.

– Да, – сказал он. – Я люблю крыши.

– Но есть одно препятствие… одна… формальность.

– Какая же?

– Кожемыши.

– А что с ними?

Айспин устремил свой взгляд на потолок лаборатории.

– Чердак моего дома в некотором роде принадлежит кожемышам. Это негласное соглашение. Я позволяю им там спокойно спать. За это они иногда оказывают мне… услуги.

– Ты любишь заключать сделки с животными, – констатировал Эхо.

– Если ты пойдешь на крышу, – продолжал Айспин, – тебе нужно будет пройти через чердак, а это империя кожемышей. Ты должен попросить у них разрешение, чтобы пересечь их суверенное владение. Только и всего. Просто знак уважения. Или ты их боишься?

Нет, Эхо не боялся кожемышей. Это ведь были простые мыши. Мыши с крыльями. И что с того? Он не боялся ни их сморщенных рож, ни их когтей, ни острых зубов. Царапки сами имели когти и зубы, и они были значительно острее, чем у летучих мышей. Если они попытаются пить его кровь, то он им покажет, кто здесь главный – мыши или царапки.

– Нет, – сказал Эхо. – Я не боюсь.

Айспин потянул за цепочку из костей, которая свешивалась с потолка, и книжная полка вместе со всем хламом, скрипя, ушла в пол, и взору царапки открылась старая истоптанная деревянная лестница, которая вела в темноту.

– Это дорога на чердак, – сказал он. – В мавзолей кожемышей, как я это называю. Он немного напоминает надгробный памятник. А сами кожемыши – довольно хилые существа. Передавай им от меня привет!

Айспин вновь занялся своими порошками.

– Ты можешь с ними побеседовать, а я, к сожалению, нет. Как я завидую тебе, что ты можешь разговаривать с животными! Как много тайн природы могли бы они мне поведать.

Да, он был бы рад, подумал Эхо, поговорить с животными. Наверное, он растянул бы их на пыточной скамье и учинил бы им основательный допрос с применением гарроты и тисков для пальцев.

– Иди спокойно, – крикнул Айспин. – Желаю приятно провести время на крыше!

Царапка стоял перед входом и всматривался в темноту. Лестница была очень старой, изъеденной червями и потертой. Она была малопривлекательной, каждая ступень была по-особому изогнута и стоптана. В сумеречном свете Эхо привиделись зияющие пасти с кривыми деревянными зубами, злобные глаза и свирепые лестничные призраки. Он заставил себя ступить на первую ступень. Как только лапы царапки коснулись ее, она мучительно заскрипела.

– Не бойся! – воскликнул Айспин. – Она выдерживает даже мои тяжелые кости, а тебе с твоим комариным весом нечего беспокоиться.

Эхо стал нерешительно подниматься по лестнице. Здесь действительно стоял запах, как в античной гробнице, где не проветривалось уже целую вечность. Это был смрад тысячелетней затхлости и разложившихся трупов. Но он смело преодолевал ступеньку за ступенькой, и чем выше поднимался, тем более мрачно становилось вокруг и более спертым казался воздух. Вскоре к этому добавился резкий запах. Он слышал, как Айспин потянул внизу за костяную цепочку, и полка со скрипом встала на прежнее место.

– Не волнуйся! – опять крикнул мастер ужасок. – Они кусаются только ночью! – Потом стало совершенно темно. У Эхо сжалось горло и слегка задрожали лапы. Но он отважно карабкался дальше, осторожно нащупывая своими лапками ступени лестницы. Он хотел как можно скорее покончить с этим «знаком уважения», как назвал его Айспин. Вообще-то это была наглость! Почему он должен был просить разрешения у этих самых обыкновенных кожемышей, чтобы пройти к своей еде? Об этом не могло быть и речи. Кислый неприятный запах стал таким навязчивым, что у Эхо перехватило дыхание.

– Кожемыши! – крикнул он.

Было похоже, что Эхо достиг последней ступени, так как он не мог нащупать следующую. Пол под его лапами казался неровным и каменистым. В тусклом свете он с трудом различал над собой высокий потолок. Через темно-серый купол, как серебряные иголки, пробивались редкие солнечные лучи.

– Кожемыши! – крикнул он еще раз. Есть ли здесь вообще кто-нибудь? Или это была всего лишь злая шутка Айспина, который хотел его проверить. Но Айспин никогда не шутил.

Эхо прислушался. Нет, здесь кто-то был. Или что-то. Ему несколько раз послышались какие-то звуки. Казалось, будто кто-то очень медленно перелистывает склеившиеся страницы древней книги. Вот какое-то шуршание. А вот шипение. А там пыхтение.

– Кожемыши! – произнес он в третий раз.

– Ты повторяешься, – резко и враждебно отозвался из темноты высокий тонкий голос. – Да, это мы, кожемыши. Что тебе надо от нас?

Эхо чуть задумался.

– Меня послал мастер ужасок Айспин. Мне нужно на крышу. Для этого я должен получить от вас разрешение.

– Ах, вот как? – В ответе послышалась осторожность и ирония одновременно.

– Да, – сказал Эхо. Он решил вести себя смело и самоуверенно. Нельзя показывать никакой слабости! Всегда побеждает дерзость.

– Но если честно, – продолжал он, – то мне плевать на ваше разрешение. Так или иначе я пройду на крышу. Для этого мне не требуется согласие каких-то мышей.

– А мы не мыши. Мы – кожемыши.

– Мыши, кожемыши, не все ли равно? – сказал Эхо пренебрежительно.

– Мы можем летать.

– Мы можем кусать.

– Мы можем пить кровь.

На сей раз Эхо показалось, что ему отвечали три разных голоса. Его глаза постепенно привыкли к темноте, и он смог лучше различать все, что было вокруг. Наверху что-то шевелилось. Или, точнее сказать, наверху шевелился весь потолок! Сначала он подумал, что это шкуры препарированных животных, обдуваемые ветром, которые Айспин повесил на бельевые веревки для сушки. Но эти движения были другой природы. Это были движения, совершаемые живыми существами. Расправлялись длинные кожаные крылья, выпускались острые когти, оскаливались зубы, из темноты на него смотрели маленькие злобные глазки. Как единое гигантское существо, плотно прижавшись друг к другу, над ним висели вампиры, опустив головы вниз. Эхо предполагал, что их было минимум несколько десятков, может быть, даже несколько сотен, но он с ужасом увидел тысячи висящих на балках стропил кожемышей.

Его глаза окончательно привыкли к темноте – теперь он также увидел, откуда исходит этот резкий неприятный запах, который почти лишил его чувств. Твердый каменистый слой под его лапами на самом деле представлял собой высохшие экскременты кожемышей, и Эхо стоял всеми четырьмя лапами в центре самой большой кучи нечистот во всей Следвайе.

– А что ты будешь делать, если мы тебе не дадим разрешение? – раздалось сверху.

Эхо нужно было срочно применить новую стратегию. Он хотел схватить одну кожемышь и как следует отдубасить ее на глазах у других. Преподать им хороший урок, короткий и болезненный, тогда другие уже не пикнут. Но он понял, что это не так просто сделать. Совсем не просто. Он видел, что перевес в силах был не в его пользу.

– Ну, что? – спросила одна из кожемышей. – Ты проглотил язык?

Эхо пытался заставить себя успокоиться. Только бы не потерять самообладание! Может быть, это была ловушка? Ритуал? Может быть, он являл собой подарок Айспина, жертвоприношение жителям чердака? Ему было абсолютно ясно, что у него не было ни малейшего шанса в столкновении с ними. Они набросятся на него всей стаей и накроют его своей массой, как кожаным саваном. Они вонзят в него свои острые зубы и за несколько секунд высосут из него всю кровь. И от него останется лишь бескровная оболочка, продырявленная шкурка, если он сейчас сделает еще хоть одно дерзкое замечание или какое-нибудь неверное движение. Он не знал, где находится выход на крышу, и обратный путь был заблокирован. Он угодил в западню, как глупая крыса, которая не может убрать свои лапы от куска сыра. Завтрак на крыше! Эхо сам стал здесь завтраком.

– Мы ждем ответа! – угрожающе прошипел голос из темноты.

Эхо нужно было как следует обдумать, что сказать дальше. Как надо вообще говорить с множеством вампиров, которым только что была нанесена смертельная обида? Покорно? Дерзко? Честно? Лживо? Единственное, что он знал, было то, что он в своем ответе в любом случае должен был упомянуть мастера ужасок. Если кожемыши хотя бы к кому-то вообще испытывали уважение, так это к своему хозяину. И вдруг Эхо вспомнил, что тот просил передать им привет.

– Как я уже сказал – меня послал к вам Айспин, – крикнул он, – мастер ужасок Айспин, ваш хозяин. Могучий Айспин, под защитой которого я нахожусь. Я пришел сюда по его заданию. Я должен передать вам от него привет. – Эхо пытался придать своему голосу оттенок самоуверенности, но ему это не удалось.

– Да, ты уже это говорил, – ответила одна из кожемышей.

– Это очень великодушно с его стороны, – добавила другая мышь.

– Великодушно? – спросил Эхо осторожно. – Привет? Почему?

– Не привет.

– А что?

– Ты.

– Я великодушен? – спросил Эхо с непониманием.

– Нет, великодушно с его стороны, что он прислал тебя.

– Почему?

– Потому что у нас уже давно не было десерта, который может мяукать.

Поднялось язвительное шушукание, которое у кожемышей, видимо, считалось одобрительным смехом. Эхо инстинктивно подогнул лапы, но сумел сдержаться и не зашипеть. Сейчас надо задействовать мозг, а не когти! Использовать тонкое различие между царапкой и кошкой. Мышление вместо действий. Дипломатия вместо войны.

– Десерт? – спросил он. – Ранним утром?

– Для нас это уже поздний вечер. У нас ночь днем, а день ночью. Мы только что провели праздничную кровавую оргию среди жителей Следвайи, и десерт был бы сейчас весьма кстати.

Одна из кожемышей бесцеремонно рыгнула.

Эхо согнулся еще больше. Значит, он действительно был принесен в жертву! Вот почему Айспин вчера вечером его так обильно накормил. Все эти рассказы об откорме были сплошным обманом. Он был всего лишь нафаршированным праздничным жарким.

– Понимаю, – сказал он тихо.

– Нет, не понимаешь. Никто не понимает кожемышей.

– Вот так, братец! – крикнул другой вампир. – Никто не понимает кожемышей!

– Никто!

– Никто!

– Никто!

Эхо не оставалось ничего иного, как потянуть время и надеяться на то, что ему поможет его интуиция или случай. Может быть, ему громко замяукать? Позвать Айспина? Нет. Тогда они сразу набросятся на него. Что же делать? В животном мире обычно существуют два варианта поведения, когда перед тобой оказывается грозный соперник: спастись бегством или нападать. Для Эхо оба варианта были неприемлемы. Зато у него была третья возможность. Он наверняка был первой жертвой, принесенной Айспином, которая могла беседовать с кожемышами. И этим исключительным преимуществом надо было воспользоваться.

– Мастер ужасок вам что-то должен? – спросил он. – И поэтому он приносит меня в жертву?

– Тебя это не касается, – ядовито парировал один из вампиров.

– Да, это действительно небольшое утешение, но если уж мне суждено умереть, то хотелось бы хотя бы знать, почему.

– Ты здесь не в том положении, чтобы предъявлять требования!

– Ребята! – крикнула другая кожемышь. – Это справедливо! Если уж мы собираемся его прикончить, пусть знает, почему.

– А кто сказал, что мы должны быть справедливы? Другие ведь не задавали никаких дурацких вопросов.

– Но они и не могли говорить, – быстро ответил Эхо.

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

Возгласы одобрения раздавались со всех сторон.

– Так Айспин вам действительно что-то должен? – спросил Эхо еще раз.

– Гм-м-м, – промычала одна из мышей. – Это слишком громко сказано. Мы ничего не должны друг другу – у нас особое сообщество. Если один из нас что-то дает, то другой дает в ответ, и обе стороны имеют от этого свою пользу.

– Это интересно! – ответил Эхо и вновь запнулся. О чем можно поговорить с кожемышами? Ему в голову не приходили никакие вопросы.

– А скажи-ка нам, – крикнула какая-то мышь сверху, с чердака, – почему мы тебя понимаем? Мы еще никогда не понимали, что говорят кошки.

– Потому что я не кошка. Я царапка.

– Посмотрите-ка на него, – крикнула какая-то мышь, – я сразу учуяла, что здесь что-то не так.

– Со мной все в порядке, – отважился возразить Эхо. – Я всего лишь не кошка, а царапка. Я могу говорить со всеми живыми существами на их собственном языке.

– В самом деле? Ты действительно знаешь все языки?

Эхо глубоко вздохнул. Разговор оживился. Ему удалось разбудить любопытство вампиров, и теперь его надо было поддержать.

– Да, во всяком случае, я всегда мог разговаривать с любым животным, с которым встречался.

– И с мышами?

– Я не разговариваю с мышами.

– Не разговариваешь?

– Я бы мог, если бы хотел. Но я не делаю этого.

– Почему?

Эхо насторожился. Об этом он никогда не задумывался. Это был действительно не самый подходящий момент, чтобы подчеркивать свою враждебность к мышам. Он попытался сменить тему, задав встречный вопрос:

– Что же вы делаете такого полезного для Айспина, что он приносит вам такие жертвы?

– Он предоставляет нам чердак, чтобы у нас была возможность спать в темноте. Из любого другого места нас давно бы вытурили. За это мы немного издеваемся над жителями Следвайи.

– Пьем их кровь.

– Мочимся в их колодцы.

– Испражняемся в их дымоходы.

Несколько вампиров зловеще засмеялись.

– Мы заражаем их болезнями, чтобы они слабели и не могли противостоять Айспину. Это наша лепта.

– Мы – мастера бактериальной войны.

– Виртуозы инфицирования.

– Мы – настоящая чума.

Опять послышалось всеобщее одобрительное шушуканье.

Здесь Эхо в голову пришла мысль: кожемыши, казалось, были в самом деле очень высокого мнения о своей злобе. Может быть, ему следовало на этом сыграть.

– Вы, похоже, бываете очень изобретательны, когда представляете интересы Айспина, – сказал он.

– Так и есть, – воскликнула одна из мышей. – Перед тем как идти на охоту, мы чистим зубы экскрементами жерлянки.

– Прежде чем помочиться в колодцы, мы пьем из луж на кладбище.

– Мы кусаем коров за вымя и отравляем их молоко.

– Теперь я понимаю, почему мастер ужасок оказывает вам такую честь, – сказал Эхо. – Без вас его могущество было бы вдвое меньшим. Но… – Он замолчал.

– Что «но»?

– Ничего. Это действительно целесообразное особое сообщество. Каждый с этого что-то имеет. Только… – Он опять запнулся.

– Ну, давай, признавайся!

– Что тебя не устраивает?

Эхо откашлялся.

– Н-да, это круто, как вы распространяете все эти болезни, страхи и тому подобное. Очень находчиво. И эффективно. Но я задаюсь вопросом: помогать тирану, угнетающему население целого города, – разве это нормально? И правильно ли это?

Возникла долгая пауза.

«Точное попадание!» – подумал Эхо. «Они как дети, которым однажды объяснили, что вообще существует такое понятие, как совесть. И это неудивительно, если с ними никто не разговаривает».

Одна кожемышь кашлянула и сказала:

– Послушай, малыш, сейчас мы расскажем тебе, что такое «правильно» и «неправильно». Мы расскажем тебе о том, что справедливо, а что нет.

Другая кожемышь продолжила:

– Будь внимателен: мы спим днем и бодрствуем ночью. Мы пьем кровь вместо воды. И мы видим ушами.

– Да, мы видим ушами, – подхватила третья мышь. – Верх для нас низ, а низ – верх.

– Наверху – значит, внизу, а внизу – значит, наверху, – проскандировали несколько вампиров.

– Нас считают омерзительными, а мы считаем, что мы прекрасны. Вы считаете себя красивыми, а мы находим вас безобразными.

Как будто получая эстафету, каждая кожемышь говорила одну фразу.

– Тебя удивляет, что у нас имеется свое представление о справедливости и несправедливости?

– О добре и зле?

– О настоящем и ложном?

– Мы вампиры, мой дорогой!

– Никто не понимает кожемышей!

– Никто!

– Никто!

– Никто!

– Ложь – это правда, а отвратительное – прекрасно! – раздался хор голосов.

– Люди ненавидят нас, их пугает наша внешность.

– Они выгоняют нас отовсюду, где только нас находят.

– Они натягивают сети и забивают нас дубинками, если мы в них попадаем.

– И это мы считаем несправедливым.

– Никто не понимает кожемышей!

– Никто!

– Никто!

– Никто!

Повсюду раздалось одобрительное шушукание и опять все затихло.

– У Айспина нет ненависти к нам.

– Он не боится нас.

– Он предоставляет нам место для ночлега.

– Он заботится о нашем выживании.

– Почему мы должны видеть в нем что-то плохое?

– Он варит животных! – бросил реплику Эхо.

– И что? А кто этого не делает?

– Я этого не делаю! – ответил твердо Эхо.

– Не делаешь? Ты вегетарианец?

– Нет, я не вегетарианец, но я не варю животных.

– Но ты их ешь.

– Ну да, э…

– У тебя раньше был хозяин? До Айспина?

– Да, одна старая женщина. Она умерла.

– Мы тебе сочувствуем.

– И что? Разве она не варила и не давала тебе время от времени какое-нибудь животное? Например, лосося или курочку?

Эхо опустил голову.

– Да…

– Ну, вот. Разве это делало твою хозяйку в твоих глазах злым человеком?

– Нет, – вынужден был согласиться Эхо.

– А ты? Ты ел вареных животных?

– Да.

– Ну а тебя это делает злодеем?

– Я об этом никогда не задумывался.

– Похоже, что ты вообще не любишь думать.

– Ты когда-нибудь уже ел кожемышей?

– Нет, ни разу! – решительно воскликнул Эхо.

– А мышь?

– Мышь… да, но не кожемышь!

– Ей! Мышь или кожемышь – какая разница?

Весь чердак заполнила всеобщая ругань, и Эхо понял, что он только усугубит свое положение, если будет продолжать вести разговор в том же духе. Этот вид мышей достаточно сообразителен, и, кажется, вампиры решили его как следует унизить перед казнью. Этого он не хотел допустить. Если уж этому суждено было произойти, то пусть это случится немедленно.

– А теперь послушайте меня, – сказал он, распрямившись и самоуверенно подняв голову. – Я сожалею, что так повел себя, когда сюда вошел. Я боялся и хотел это скрыть. Я думал, что обо всем договорился с Айспином, но я, кажется, заблуждался. Я не сделал вам ничего плохого, поэтому я не понимаю, почему вы собираетесь чинить надо мной суд. Так что прекратите наконец допрашивать меня как тяжкого преступника и делайте то, что вы можете делать. Я хочу только сообщить вам, что я очень ценю свою шкуру, и я заберу с собой стольких из вас, сколько смогу поймать. Пусть вас много, и даже если вы пьете кровь и умеете летать, вы, в конце концов, всего лишь мыши.

Прекрасная прощальная речь, ни прибавить, ни отнять. Последней фразой про мышей Эхо был доволен больше всего.

– Ты заключил сделку с мастером? – спросила одна из кожемышей после долгой паузы.

– Он составил документ, – ответил Эхо.

– Документ? Это серьезно.

– Что вы имеете в виду?

– То, что ты действительно заключил с ним сделку. Ты поймешь это самое позднее тогда, когда ты попытаешься ее нарушить.

– Какого же рода у вас договор? – спросила другая кожемышь.

– Он хочет купить мой жир.

– Ты торгуешь жиром?

– Речь идет о моем внутреннем жире.

– Ты мастер врать. У тебя ведь на теле нет ни грамма жира.

– Пока нет. Айспин хочет меня откормить до следующего полнолуния. Потом он перережет мне горло и выварит мой жир.

На чердаке вновь стало совершенно тихо. Не шевелилась ни одна кожемышь. Эхо слышал, как на улице свистел ветер, бренча по черепице. Он слышал крик ворон. Он совершенно забыл, что существовало что-то еще, кроме этого мрачного чердачного помещения.

– Тогда ты не должен больше терять времени, а идти наружу, на крышу, – прошептала одна из кожемышей.

Эхо решил, что он ослышался. Неужели он мог идти? Кожемыши не проронили ни звука.

– Вы позволите мне пройти на крышу?

– Разумеется. Это и так понятно.

– И вы не собираетесь меня прикончить?

– Мы и не собирались. Ты сам вынудил нас немного поприкалываться над тобой. Мы не притронемся к тому, кто попадает на чердак через тайную дверь, так как это означает, что это гость Айспина.

– Кроме того, ты непригоден к употреблению.

– Непригоден? Почему же? – Эхо пришел в замешательство.

– У тебя невкусная кровь.

– Откуда вы это знаете?

– Мы чуем это.

– Твоя кровь ни для чего не годится.

– Слишком чистая.

– В ней слишком мало липидов.

– У тебя, должно быть, две печени или что-то в этом роде.

– Скажи-ка, – спросила кожемышь, которая завязала разговор, – а как тебя зовут?

– Эхо.

– Очень красивое имя.

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда! Правда!

– раздалось со всех сторон.

Эхо был совершенно ошарашен так внезапно изменившейся ситуацией и стал подыскивать нужные слова.

– Спасибо, – сказал он наконец и добавил: – А, э… как вас зовут?

Одна из кожемышей откашлялась и торжественно прохрипела:

– Меня зовут Влад Первый.

– Меня зовут Влад Второй, – крикнула вторая, сидевшая рядом.

– Меня зовут Влад Третий, – проскрипела следующая.

– Меня зовут Влад Четвертый.

– Меня зовут Влад Пятый.

– Меня зовут Влад Шестой.

– Меня зовут Влад Седьмой.

– Меня зовут Влад Восьмой.

– Меня зовут Влад Девятый.

– Меня зовут Влад Десятый.

Только после того, как представился Влад одиннадцатый, Эхо понял свою ошибку. Каждая кожемышь непременно хотела назвать свое имя, и только когда Влад Две тысячи четыреста тридцать восьмой представился, они показали Эхо, который почти умирал от голода, тайную дорогу на крышу.

Когда Эхо вышел на крышу, у него возникло ощущение, будто он попал в новый мир, который был значительно больше прежнего. Сильный ветер дул ему прямо навстречу и трепал его шерсть, почти сбивая с ног – так высоко он еще никогда не поднимался. От открывшейся глазам Эхо панорамы у него перехватило дыхание. Замок Айспина служил царапке монументальной смотровой башней, у подножия которой расстилалась вся Следвайя. То, что видел Эхо с городской мостовой и что представлялось ему гигантским лабиринтом с непреодолимыми стенами, отсюда, сверху, уменьшилось до модели в миниатюре, до беспорядочной коллекции игрушек, состоящей из кукольных домиков и строительных кубиков, между которыми двигались крохотные повозки и кареты и суетились люди, напоминавшие ретивых обитателей муравейника.

Эхо неожиданно понял, как удивительно мало знал он о мире, в котором жил. Его охватило непреодолимое желание исследовать ту область за горизонтом, над которой так ослепительно светит солнце. Между городом и далекими серо-голубыми горами, разделяющими землю и небо, переливаясь сотней оттенков, лежала зеленая полоса. Леса, луга, поля – эдакий коврик из лоскутов, созданный природой! Чтобы детально исследовать только его, Эхо потребовались бы месяцы. А может быть, годы. Или даже вся жизнь.

И здесь к Эхо вновь вернулись его заботы. Месяцы! Годы! Жизнь! У него осталось лишь несколько недель. Тридцать, нет, теперь уже всего лишь двадцать девять дней. Он посмотрел на луну. Какое жуткое ощущение – целый месяц там, наверху, созерцать знак собственной смерти. Эхо, словно капли дождя, стряхнул с себя печальные мысли и принялся исследовать крышу.

Это была крыша из крыш – устремленное вверх остроконечное чудо архитектуры с мелкими и крупными коньками, с каменными стенами и лестницами, которые, казалось, бессмысленно вели вверх и вниз.

Это была не первая крыша, по которой он лазил, но она была самой большой, самой высокой, самой необычайной и самой извилистой. Десятки дымоходов возвышались, как каменные грибы с жестяными шляпками. Большая часть кровли была выложена настолько профессионально, что любой специалист об этом мог только мечтать. Но на некоторых участках она вкривь и вкось выдавалась вперед, напоминая неухоженные зубы великана, поврежденные и покореженные ветром за сотни лет. На месте, где отсутствовала одна или несколько черепиц, смытых с крыши дождем, разросся дикий сад из чертополоха, различных трав и маргариток.

Сама по себе черепица казалась достаточно прочной, будто она была сделана из твердого как сталь кровельного сланца, не подлежащего износу. Ее поверхность была шероховатой, покрытой тонкими бороздками и выпуклостями, благодаря которым лапы Эхо не скользили. Один неверный шаг, одно неверное движение – и он полетит, как камень, мимо окон замка Айспина, в объятия Следвайи, все ниже и ниже, пока не рухнет на тротуар города и его кости не раздробятся на тысячи мельчайших фрагментов. И совершенно неважно, приземлится он на лапы или нет, потому что при падении с такой высоты ему не поможет ни его гибкий скелет, ни мягкие лапки.

Лестницы также подверглись воздействию ветра и ненастий, в некоторых местах они треснули и обвалились, и Эхо все время приходилось совершать смелые прыжки, чтобы преодолеть образовавшиеся проемы. Но именно такие опасности манили Эхо. Ему нравилось здесь, наверху, балансировать между черепицами, перепрыгивать с одной крыши на другую. Это будило в нем честолюбие, когда ему было нужно самым тщательным образом обдумывать каждый шаг, выверять положение своего тела и держать равновесие. Это было истинной жизнью царапок, когда он и его сородичи, казалось, пришли в этот мир с одной-единственной целью – изящно бродить по крышам. Эхо прогуливался так всю свою жизнь, будь то широкая улица или узкая стена, он как будто балансировал на стальном канате, а под ним зияла бесконечная бездна. И именно сейчас ему пришло в голову, что все это было лишь подготовкой к этому мгновению. Крыша замка Айспина была вершиной всего кровельного искусства! Она была настолько совершенной, что казалось, будто ее в давно минувшую эпоху конструировал фанат царапок и потом оставил ее красиво разрушаться в течение столетий только с одной целью – чтобы Эхо мог сейчас по ней прогуливаться. То и дело Эхо ощупью продвигался вперед, проверяя лапой прочность черепицы. Если раздавался треск или скрип или черепица оседала, то он останавливался, запоминал это место и искал другой путь. Если же он видел, что черепица прочна, он решительно наступал на нее. Иногда он даже решался на небольшой прыжок, чтобы потом опять неподвижно замереть и навострить уши, с любопытством прислушиваясь и принюхиваясь. Минутку, кажется, здесь пахнет царапковой мятой. Он потянул носом еще раз. Да, несомненно. Это был дурманящий запах царапковой мяты, самой лучшей травы в мире! Эхо сразу потерял голову, забыв про всякую осторожность, и сделал пару отважных прыжков вверх. Остановившись на узком коньке стропил, он посмотрел вниз на другую сторону. И правда – там, внизу, на лестничной площадке стоял огромный глиняный горшок с пышным, утопающим в цветах кустом царапковой мяты, вокруг которого жужжали шмели.

Что так восхищает царапок в царапковой мяте и почему она мгновенно превращает их в мурлычущий клубок блаженства, до сей поры остается одной из неразгаданных тайн цамонийской биологии. Во всяком случае, Эхо моментально проявил естественные повадки своего вида, как только обнаружил эту чудо-траву: он мягко соскользнул с крыши вниз и, опустив голову, крадучись обошел вокруг глиняного горшка, незаметно принюхиваясь и выжидая момент. Затем он подпрыгнул вверх, плюхнулся в самую середину куста и в экстазе стал обнюхивать каждый стебель, каждый листок и каждый цветок сверху донизу, при этом мурча, как детский волчок. Потом он еще долго мяукал перед кустом, как будто исполняя для него любовную серенаду. И только после этого он наконец важно зашагал прочь, еще больше пританцовывая, чем прежде, набравшийся сил и окрыленный, производя хвостом все новые и новые элегантные движения.

Значит, мастер ужасок Айспин все же не обманул его. Эта крыша скрывала еще и другие восхитительные вещи, не только великолепную мяту. Эхо не только представлял себе это – он мог уловить запахи! Жареные голуби и перепелки, медовое молоко. Невидимый, пышно накрытый праздничный стол парил в воздухе. Мята была всего лишь средством, которое своим запахом должно было возбудить аппетит, пищевые удовольствия ждали Эхо где-то в другом месте. Но где? Эхо поднимался все выше и выше по карнизу, пока не попал на террасу, поросшую мхом. Множество черепичных пластин, видно, здесь когда-то отвалились и скатились вниз, как сноуборд в горах, и кто-то, вероятно, Аспин, разбил здесь сад. Это был настоящий небольшой реликтовый лес, который вел в самую глубь чердака, с твердым мшистым грунтом, высокой травой и бурьяном. Эхо тихо пробирался через густой кустарник, пригнувшись, как охотник, подкрадывающийся к дичи. Два запаха смешались в один и вытеснили все прочие: запах меда и молока.

Дорогу Эхо преградил чертополох, напоминая склоненные копья, но он отвел его в сторону, выпустив когти. Ничто больше не отделяло его от цели, которая теперь была уже совсем близко. Он раздвинул лапами заросли желтой травы и впервые увидел его – молочное озеро! От легкого ветра белоснежная поверхность подернулась рябью. По озеру плыли маленькие тростниковые лодки, а их пассажирами были жареные с хрустящей корочкой голуби и приготовленные на гриле рыбы. Они были одеты в кукольную одежду и сидели в лодках с бумажными зонтиками. Эхо был восхищен.

Он подполз к берегу молочного озера и, высунув язык, начал ловко лакать молоко, в которое в самом деле был добавлен мед! После того как Эхо утолил свою первую жажду, он лапой вытащил из одной лодки голубя, снял с него кукольное платье и съел птицу целиком от хрустящей корочки до костей. Он съел грудку, шею и крылья, а потом своим шершавым языком слизал с костей оставшееся мясо, пока перед ним не остался лишь обглоданный скелет.

После этого Эхо, кряхтя, улегся на мох, чтобы немного вздремнуть после трапезы для улучшения пищеварения. Он рассеянно рассматривал бледный скелет птицы, играючи теребя его своими лапами, и внезапно ему в голову пришли мрачные мысли. Он испугался при одной мысли о том, сколько энергии затратил Айспин, чтобы его откормить. Мастер ужасок принес сюда, наверх, ванну, возможно, даже ставя под угрозу собственную жизнь. Он поставил ее здесь во мху и заполнил молоком, принося ведро за ведром. Он не только великолепно приготовил птицу, но и подобрал для нее кукольную одежду и смастерил лодки. Как серьезно он к этому подошел! Как жаждал мастер ужасок, чтобы тощий царапка разжирел! Эхо тут же вскочил, его желание поспать мгновенно исчезло.

Подавленный, чуть дрожа, он стал подниматься выше. Это было абсолютно невозможно, методично исследовать крышу – лестница вела то вверх, то опять без каких-либо причин спускалась вниз или поворачивала за угол и завершалась скатом. Поэтому надо было или возвращаться назад, или карабкаться по крутой крыше. Эхо то и дело заглядывал в зияющие всюду треугольные оконные отверстия, но не видел ничего, кроме сплошной темноты. Может быть, там, внизу, были кожемыши? Или под этой сумасшедшей крышей находился еще один чердак, который защищал вампиров от ветра и ненастья? Тут и там он наталкивался на диковинные высеченные орнаменты, причудливые каменные скульптуры и странные водосливные желоба. Он чувствовал себя исследователем, который обнаружил руины погибшей цивилизации.

И вдруг он опять ощутил в воздухе новый аппетитный запах. Что это было? Жареные колбаски? Рыбные фрикадельки? Приготовленная на гриле птица? Эхо отправился навстречу запаху. Он осторожно завернул за угол и наткнулся на следующий созданный Айспином рай для царапок. Это была дымовая труба из красного кирпича размером в человеческий рост, которая располагалась на маленькой, чуть скошенной крыше. Мастер с помощью специальной проволоки и обрезанных веток превратил ее в подобие рождественской елки, на которой на тонких нитях висели различные лакомства: хрустящие жареные колбаски, маленькие рыбные фрикадельки, пахнущие чесноком отбивные котлеты из баранины, панированные куриные ножки и поджаристые крылышки. Внизу стояла кастрюля со свежими сладкими сливками.

Эхо глубоко вздохнул. Мрачные мысли в одно мгновение покинули его, и изо рта потекли слюнки. Он немедленно приступил к делу и начал сбивать лапой висящие кулинарные изыски и тут же их съедать. Они были вовсе не такими простыми, как казалось на первый взгляд, а приготовлены с большим изощрением. Колбаски нафаршированы крошечными крабами, нашинкованным луком и кусочками яблока и приправлены шалфеем, а куриные ножки, очевидно, целый день мариновались в красном вине, благодаря чему их розовое мясо стало мягким, как масло, и таяло во рту. Бараньи отбивные были завернуты в ветчину, нашпигованы розмарином и обжарены. Все имело отменный вкус.

– Ну как? – неожиданно раздался чей-то голос. – Вкусно?

Эхо так испугался, что баранья отбивная выпала у него изо рта. Он огляделся вокруг, сначала посмотрел налево, потом направо, но никого не было.

– Посмотри наверх! – крикнул голос.

Эхо поднял глаза вверх, на трубу. Из нее высовывалась голова одноглазого филина, который пронизывающим взглядом смотрел на Эхо.

– Я спросил, нравится ли тебе еда. – У филина был низкий звонкий голос. – В любом случае я желаю тебе приятного аттепита.

Аттепита? Он сказал «аттепита»?

– Большое спасибо, – ответил Эхо осторожно. – Да, очень вкусно. Выходит, я съел твою еду?

– О нет, – ответил филин. – Я к ней даже не прикасаюсь. Я здесь только живу. Мое жилище в этой трубе.

– Я не знал, что здесь наверху кто-то живет.

– Теперь ты это знаешь. Только пусть это останется между нами. Я бы не хотел, чтобы об этом знал кто-то еще. Меня зовут Фёдор Ф. Фёдор, но ты можешь называть меня просто Фёдор.

Эхо не решился спросить его, что означает «Ф» между двумя «Фёдорами».

– Очень приятно. А меня зовут Эхо. Значит, ты живешь в трубе?

– Я ею никогда не пользуюсь. У нее есть крыша, и мне этого вполне достаточно. – Филин долго молча смотрел на Эхо. – Раз ты можешь со мной разговаривать, значит, ты, должно быть, царапка, – сказал он.

– Точно, – подтвердил Эхо.

– Все понятно. У тебя две печени, ты это знаешь? Я немного знаком с биоголией.

– Ты хотел сказать с «биологией»?

Фёдор сделал вид, будто он не услышал возражение Эхо.

– Инретесно, как тебе удалось преодолеть кожемышей, – сказал он. – На этой крыше не было еще ни одного животного, которое не обладает аэровинагационными способностями.

Инретесно? Аэровинагационными способностями? Язык Фёдора приводил Эхо во все большее замешательство.

– Я с ними беседовал, – ответил он.

– А-а-а, высокое искусство диплотамии! – воскликнул Фёдор. – Понимаю. Ты мапинулировал ими с помощью армугентов, не так ли?

И здесь, наконец, Эхо понял, в чем дело: Фёдор любил использовать в своей речи иностранные слова, хотя у него, очевидно, были с этим проблемы. Или броплемы, как бы сказал он.

– Я предпочитаю использовать свой разум, нежели когти.

– Ты комминуцировал с ними вместо того, чтобы сражаться! Ты настоящий фаципист! – восторженно заявил Фёдор. – Это опмитально! Не может быть большей гарномии в наших взглядах! Ведь по всем вопросам можно вести диксуссию, это и мое мнение.

– Ты знаешь так много иностранных слов, – сказал Эхо.

– Можно и так сказать, – ответил Фёдор и немного взъерошился. – Я – инлектетуал. Так называемая энклицопедия иностранных слов, кофирей высшего класса. Для меня важно не хвастаться своим унисервальным образованием, а соблюдать языковую тончость. Для этого не нужно посещать гинмазию, вполне достаточно собственной ивиниацитивы.

– В таком случае ты тоже один из жильцов Айспина?

– Об этом я даже не хочу слышать! С этим кринимальным инвидидуом я не имею ничего общего! Я занял эту трубу, чтобы простетовать против махинаций Айспина.

– Похоже, ты его не очень-то жалуешь.

– И здесь я не одинок! Он – пазарит общества! Он торчит в городе как руфункул. Он все инцифирует своей тинарией. Пока Айспин сохраняет свою дактитуру, не может быть никакой реванколесценции. Нам нужна реловюция! Реловюция протелариата Следвайи.

Эхо невольно обернулся, чтобы удостовериться, что их никто не слышит.

– Не слишком ли ты неосторожен в своих взглядах? – спросил он тихо. – Я имею в виду, что я ведь для тебя совершенно чужой, а ты…

– Я все знаю, – успокоил его Фёдор. – Ты мне совсем не чужой. Ты – жертва алмихических махинаций Айспина. Он хочет тебя канзить и извлечь твой жир.

– Откуда ты это знаешь?

– Во-первых, потому что он это проделывает со всеми животными, кроме кожемышей. Я все знаю. Все! Я веду наздор за этим зданием уже много лет. Я знаю каждый дымоход, каждый тайный ход в каменной кладке. Я видел животных в клетках. Я видел, как он превращал их в комочек жира. Сейчас здесь остались только клетки.

– Ты ползаешь здесь по дымоходам? – спросил Эхо. – Зачем ты это делаешь?

– Я шпионю за Айспином и пытаюсь выведать его махинации. Я везде и нигде. Никто не видит меня, но я вижу всех. Я был свидетелем множества молоногов Айспина, которые он произносил в одиночестве. Я знаю все его далеко идущие планы. Его тоталитарные мечты.

– А это не опасно? – спросил Эхо. – Я имею в виду, если он тебя обнаружит?

Филин проигнорировал и этот вопрос. Он наклонился к Эхо, широко раскрыл глаз и, понизив голос, прошептал:

– Послушай, мальчик, ты в большой опасности. Айспин намерен – ни много ни мало – стать хозяином жизни и смерти. И хотя это попахивает манией величия, он очень близок к этому. А ты – последнее колесико, которого ему недостает, чтобы запустить свою машину.

– Откуда ты это знаешь?

Филин вновь нахохлился.

– Может быть, это всего лишь особый дар комбанирования. Может быть, декетивное чутье, инстинктивное чувство – можешь назвать это итниуцией. В последнее время многое указывает на то, что все приведет к акопалиптическому филану. К страшному сцеранию неслыханных масштабов! И с тех пор, как ты появился здесь, процесс ускорился. С этого времени Айспин пребывает в еще более веселом расположении духа, чем прежде. Если бы ты видел его прошлой ночью во время его эксмерипентов. Это был настоящий эстказ!

У Эхо постепенно зарождалось какое-то недоверие. Откуда ему знать, правда ли то, что говорит эта необычная птица? Может быть, он союзник Айспина и должен его проверить.

– Скажи-ка, а почему ты мне все это рассказываешь?

– Потому что ты единственный, кто может его остановить, – прошептал филин.

– Как я должен это понимать?

– Уже давно мастер ужасок вываривает жир редких животных и хранит в нем запах их душ. И он постоянно перемешивает этот жир и запахи, потому что хочет получить первичный материал, из которого можно создавать новые жизни. Prami Zetaria! Мне кажется, что он настолько приблизился к своей цели, что, возможно, при ближайшем полнолунии он ее достигнет. Для этого ему нужен всего лишь жир и душа одного-единственного животного – царапки. Это следует из твоего пребывания здесь. Судя по всему, ты – последнее звено в планах мастера. Твой жир – единственный отсутствующий индигриент. Только ты можешь это остановить.

– Да? И каким же образом? – спросил Эхо.

– Очень просто: тебе надо просто исчезнуть. Еще пару дней ты можешь основательно набивать свой живот, а потом просто сбежать. В огромный мир за пределами этого замка. Лиши его своего царапкового жира, и он будет полностью домерализован.

– Но я заключил с ним договор.

– Договор? – Филин испуганно посмотрел на Эхо. – Ирюдический документ? В самом деле? Это очень плохо.

– Да, – вздохнул Эхо, – договор надо соблюдать.

– Что за ерунда! Договоры для того и существуют, чтобы их нарушать! Но договор с Айспином – это другое дело.

– Что ты имеешь в виду?

Филин испуганно посмотрел по сторонам.

– Дело в том, что Айспин имеет различные средства и пути, чтобы заставить тебя соблюдать этот договор.

– Какие средства ты имеешь в виду?

– Ты это увидишь, если только попытаешься нарушить ваш кантрокт.

– Что-то подобное мне уже говорили кожемыши. Значит, ты тоже считаешь, что у меня нет никакой надежды выйти отсюда живым?

– Я этого не сказал. Я вообще-то по натуре опмитист, и моим цинприпом является надежда. Но твой случай действительно на редкость сложен. Мне нужно как следует об этом поразмышлять.

От порыва ветра зашелестели листья на ветках, украшавших дымоход. Эхо обернулся. Вдали ползли тяжелые грозовые тучи.

– Кламитические условия в ближайшее время ракидально изменятся, и тогда здесь, наверху, станет очень неуютно, – сказал филин. – Атфосмера заряжается эректличеством, давление на барометре растет – наверняка будет гроза. Я пойду в подвал, чтобы поймать пару мышей. Я, к сожалению, должен сам заботиться о своем пропитании.

– Возьми себе пару колбасок, – предложил ему Эхо.

Филин состроил недовольную мину.

– Нет, нет, нет, я принципиально не притрагиваюсь ни к чему, что готовится на чертовой кухне Айспина. Это одно из моих самых главных правил.

– Как хочешь, – сказал Эхо, – но ты многое теряешь.

– Я бы посоветовал тебе тоже найти себе подходящее сухое место, – сказал Фёдор.

– Хорошо. И большое спасибо за приятную беседу и добрые советы.

– Это была не приятная беседа – это была конспаритивная встреча. И это не были добрые советы – это были стартегические размышления. С этого момента мы одна команда.

– Команда?

– Общность судьбы. Братья по духу. Товарищи в борьбе. Скоро мы увидимся снова.

Фёдор Ф. Фёдор закрыл глаз и исчез в дымоходе.

Царапка покрутился, разглядывая небо. Над Синими горами сгущались плотные дождевые тучи, теплый влажный ветер становился все сильнее, и Эхо чувствовал себя все неуютнее – ему не хотелось, чтобы гроза застала его здесь, на крыше. В его голове царила сплошная неразбериха от сказанного Фёдором и от его искаженных иностранных слов, к тому же он обессилел от обильной еды. В результате он решил вернуться в дом и немного поспать, чтобы переварить услышанное и съеденное. В конце концов, это было насыщенное событиями утро.

Эхо едва верилось, что ему удалось сбежать от Айспина. Он просто плюнул на договор, тайком улизнул из замка и побежал через всю Следвайю, чтобы впервые в своей жизни пересечь границу города. Он опасался, что мастер ужасок сразит его ударом молнии с дистанционным управлением или превратит его в камень, но не случилось ничего подобного. И вот он уже находился в горах, которые видел с крыши Айспина. По обеим сторонам возвышались серые отвесные скалы, которые были выше стен на улицах Следвайи и даже выше замка мастера ужасок.

Но неожиданно все вокруг загремело и рухнуло, шум чеканящих шагов и лязгающих костей летел со скал, раздаваясь то тут, то там. Эхо сразу понял, откуда шел этот грохот. Это был угрожающий звук, который производил мастер ужасок своими подбитыми железом подошвами. Вместе с ним появился и ужасающий запах серы и фосфора. Затем горы целиком опустились в темноту, как при неожиданно начавшемся урагане, и Эхо, опасаясь увидеть худшее, посмотрел наверх. И он увидел одетого в черный парадный костюм Айспина, возвышавшегося над всем, что его окружало, превратившегося в великана, выросшего в тысячи раз и превосходившего по своей высоте даже горы. Он наклонился и небрежным движением руки сбросил с одной из гор вершину, которая с грохотом покатилась вниз, разлетаясь на тысячи фрагментов, и затем превратилась в неудержимую лавину, несущуюся на Эхо. Он хотел убежать, но его ноги будто налились свинцом, и он едва мог оторвать их от земли. Лавина с грохотом приближалась, мимо него полетели первые камни, но когда он присмотрелся, то с ужасом понял, что это были не осколки пород, а катящиеся головы с лицом мастера ужасок.

– Безотзывное обязательство! – кричала одна из голов.

– Нерасторжимое юридическое обязательство! – вторила ей следующая.

– Беспощадное уголовно-правовое преследование! – добавляла другая.

Эхо проснулся. Он лежал в своей корзинке за печкой Айспина в невероятно неестественной позе. Одеяло так туго было намотано вокруг его тела, что ноги у него были практически скованы. Видно, во сне он вел ожесточенный бой с одеялом. Он со стоном и кряхтением высвободился из одеяла и потом сонно и неуклюже вылез из корзинки.

Гроза уже разразилась прямо над замком, когда Эхо шел по коридору в лабораторию Айспина. Дождь хлестал в открытые окна, а молния так ярко освещала помещение, что царапка вынужден был зажмуривать глаза. «Закрытые окна, – бормотал Эхо, втянув голову в плечи. Хорошо бы закрыть окна».

Айспин уже ждал его. Он решил воспользоваться стихией, чтобы продемонстрировать царапке сногсшибательный алхимический эксперимент. Что больше подошло бы для этого, чем кулисы лаборатории с ее высокими остроконечными окнами, за которыми проплывали дождевые тучи? Что могло служить лучшим акустическим музыкальным сопровождением, чем устрашающе близкие раскаты грома? По всему помещению были расставлены десятки горящих болевых свечей, которые своим мерцающим светом и сдерживаемыми стонами создавали нужный дискомфорт.

На мастере ужасок была бархатная мантия винно-красного цвета с золотой аппликацией и трехконечная шляпа из черных как смоль вороньих перьев, которая еще больше делала его похожим на дьявола, чем обычно. Он стоял возле своего жирового котла, под которым, как всегда, исправно горел огонь, но на сей раз в нем не варились никакие экзотические животные. То, что в нем бурлило и кипело, казалось обычной водой.

– Ну что? Как ты пообщался с кожемышами? Соответствовал ли завтрак на крыше твоим запросам?

– Не могу пожаловаться, – ответил Эхо. – Крыша великолепная. Ну а к кожемышам надо привыкнуть. – О встрече с Фёдором Ф. Фёдором он намеренно умолчал.

– Хорошо, – сказал Айспин. – Мне кажется, что ты уже немного поправился.

Неожиданно раздался мощный раскат грома, и Эхо съежился. С тех пор как его выкинули из дома, он научился серьезно относиться к грозе. Это была не детская боязнь, которая заставляла его трепетать при каждом раскате грома и каждом ударе молнии, это было вполне обоснованное опасение возможной катастрофы. Он видел, как сильнейшие молнии расщепляли могучие дубы и сжигали амбары. Лаборатория находилась на большой высоте, в центре плотных дождевых туч, которые проникали через оконные отверстия. Здесь всюду стояли лабораторные приборы из серебра, меди и железа, что являло собой опасные объекты для статических разрядов. В этом помещении было так много легковоспламеняемых, взрывоопасных материалов и порошков, что одной-единственной молнии было бы достаточно, чтобы весь замок взлетел на воздух. Но мастер ужасок так спокойно орудовал у котла, что казалось, будто он наслаждается рискованностью всей этой ситуации. Да, Эхо подозревал, что мастер за его спиной тайно управлял грозой.

– Послушай, – сказал Айспин, качая с помощью воздуходувного меха воздух в огонь под котлом, – я хочу немного познакомить тебя с основами алхимии.

– С основами? – переспросил Эхо чуть разочарованно. – А я думал, что речь идет о новейших достижениях алхимии. О тайнах, над которыми бьются даже опытные алхимики, и тому подобное… Ты же сам это говорил!

– Кто хочет познать весь мир, должен для начала выучить таблицу умножения, – ответил Айспин, голос которого заглушил очередной сильнейший раскат грома. – Тот, кто хочет написать роман, должен прежде всего овладеть алфавитом. Кто намерен сочинить симфонию, должен познакомиться с нотами. Что толку рассказывать тебе о Prima Zateria, если ты не знаешь, как варят привидение?

Эхо навострил уши.

– И мы будем это делать? Мы будем варить привидение?

– Возможно. Посмотрим. Вероятно. Может быть. А может, и не будем. Это получается не всегда. Алхимия – это наука, но, к сожалению, неточная. Близкая к искусству, насколько это возможно для науки. А произведения искусства получаются не всегда.

Эхо с любопытством подошел ближе и потерся о ноги Айспина.

– Мы будем создавать произведение искусства, великий мастер?

– Вообще-то это была всего лишь шутка, – ответил Айспин. – Студенческая забава.

– А я думал, что ты никогда не шутишь.

– Кто это сказал? – Айспин с удивлением посмотрел на царапку.

– Ты сам это говорил.

– Я? В самом деле? Что только не говорят… Я всегда любил шутить.

– Так-так. И когда же в последний раз? – спросил Эхо, затаив дыхание.

Айспин задумался.

– Это было… э… это было… в последний раз… э…

– Ну?

– Это было… – Айспин явно напряженно думал. – Это было… бог мой, это было в мои студенческие годы!

Впервые Эхо не увидел в мимике Айспина того привычного выражения его внутренней холодности и превосходства. Это было выражение откровенного замешательства. Но оно, впрочем, так же быстро исчезло, как и появилось, и сменилось обычной гримасой власти и силы воли.

– Ну так что? – фыркнул он. – Варить мне привидение или нет?

Эхо согнулся от резкого голоса Айспина, как от удара меча.

– Я бы попросил вас об этом, – сказал он тихо.

Мастер ужасок отложил в сторону воздуходувный мех и поспешно собрал свою мантию.

– Алхимики всегда пытались всякими смехотворными попытками изменить материю, – сказал он. – Они пытались превратить свинец в золото, кровь в вино, вино в кровь, дерево в хлеб, а хлеб в бриллианты. Тогда считалось в высшей степени профессионализмом, если алхимик в полнолуние опрыскивал камень намагниченной ртутью и надеялся, что тот превратится в марципан.

– Но свинец в золото – это ведь нормально или нет? – спросил Эхо осторожно. Он когда-то уже об этом слышал.

Айспин озабоченно вздохнул.

– Я вижу, что твои знания в области алхимии соответствуют уровню средневекового деревенского дурачка. Поэтому я должен начать с самых азов.

Царапка опять съежился, правда, на сей раз не из-за раската грома. Мастер ужасок действительно мог легко обидеть своей прямолинейностью. Эхо сделал обиженную мину и отошел в сторону.

– Золото и свинец! – воскликнул Айспин с насмешкой в голосе. – Древние алхимики специально выбрали для превращения два наиболее твердых вещества.

Эхо спрятался за беспорядочной стопкой ветхих фолиантов.

– И что? – крикнул он из своего укрытия. – Почему бы и нет?

– Чем плотнее масса, тем меньше ее способность к превращению! – ответил Айспин. – Точно так же ты можешь научить летать и кирпич. Только с летучими веществами у нас есть шанс, это тебе может подтвердить любой образованный алхимик.

Мастер ужасок откупорил стеклянную бутыль, в которой плескалась красноватая жидкость, и выпустил из нее крошечное розовое облачко. Эхо мог бы поклясться, что облако хихикнуло, прежде чем исчезло. Эхо, преисполненный любопытства, снова вышел из своего укрытия.

Айспин стоял перед достаточно впечатляющей картиной, написанной маслом, на которой было изображено извержение вулкана.

– Длительное изучение живописи катастроф научило меня кое-чему важному, – сказал он, погрузившись в созерцание картины. – Кто однажды внимательно наблюдал, как безжалостно пожар уничтожает город или как планомерно вулкан накрывает своей лавой деревню, как методично смерч обрушивается на остров и как кровожадно цунами стирает с лица земли все морское побережье и все живое на нем, тот не поверит больше, что эти силы природы властвуют вслепую. Это мыслящие существа, как ты и я!

И будто в подтверждение его смелых слов вспыхнула мощная молния, за которой последовал сильнейший раскат грома.

– Но мысли, порожденные молнией, не могут быть добрыми, – сказал Эхо, втянув голову в плечи.

– Разумеется, нет, – резко ответил Айспин. – Стихия может порождать мысли только о силе и жестокости. В этом смысл ее существования, ее цель, ее судьба: разрушать, очищать землю от всего лишнего, не раздумывая и не растрачивая ни капли своей силы на милость или сочувствие. Это великие и абсолютно чистые мысли.

Мастер ужасок вновь устремил свой взгляд на картину.

– Но важным вопросом здесь, – продолжал он, – является то, как проявляются эти мысли.

Эхо попытался представить себе, как могли бы выглядеть мысли лесного пожара, но ему не хватило силы воображения. Он видел лишь колеблющееся пламя и обугленные деревья.

– Там, где есть огонь, – есть и дым, – сказал Айспин. – Если кому-то однажды удалось понять, что дым – это раздумья огня, запах серы – кошмарные сны вулкана, а пар – идеи гейзера, то вскоре станет ясно, что вся земля – это нечто живое, выдыхающее что-то из себя и думающее.

Эхо не нравилось то, какой оборот принял их с Айспином разговор, и пугал тон его речи, в котором слышался все более угрожающий оттенок. Очередная молния осветила лабораторию, а от мощного раската грома задребезжала посуда.

– Если Земля – живое и думающее существо, – воскликнул Айспин громким голосом навстречу бушующему урагану, – и раз я знаю, как проявляются ее мысли, то ведь тогда можно покончить со всеми этими ужасками, если я смогу внедриться в эти мысли, сумею их читать, расшифровывать и, наконец, даже влиять на них!

Через оконные отверстия в лабораторию ворвался ветер, заколыхав огонь на болевых свечах и порождая их стоны, в которых слышалась надежда на то, что пламя погаснет. В воздух взлетели бумажные листки, и забренчали кости на скелетах животных. Затем ветер опять стих, пламя на свечах выровнялось, и снова послышался их привычный, чуть слышный стон.

– Да, – воскликнул Айспин, – тогда я смог бы принять участие в творческом процессе! В вечном созидательном совершенствовании природы, которое всегда порождает новые жизни!

Вокруг башни одновременно разорвалось с полдесятка молний. Стало светло как днем, и на стене лаборатории отразилась увеличившаяся в несколько раз тень мастера ужасок. Эхо испуганно прыгнул под табурет, подождав, пока стихнет гром, а затем спросил дрожащим голосом:

– Когда же мы начнем создавать наше произведение искусства, мастер?

Айспин посмотрел на Эхо затуманенным взором, как будто у него возник провал в памяти и он пытается вспомнить имя своего собеседника.

– Гм? – произнес он и посмотрел в большой котел.

– Отвар для привидения уже достаточно нагрелся, – пробормотал он. – Наэлектризованность атмосферы и высокая влажность воздуха тоже не могут негативно сказаться на эксперименте… я бы даже сказал, что условия идеальны. Ну хорошо, начнем, пожалуй! Я начинаю варить привидение. Ты мне поможешь?

– Если только мне не придется это потом есть! – ответил Эхо.

Айспин хрипло засмеялся.

– Не бойся! Мы можем немедленно начинать. Я уже все подготовил.

Айспин подошел к металлическому шкафу и открыл его. А когда он стал в нем рыться, оттуда выполз ледяной туман и почти полностью окутал мастера ужасок. Потом он достал два шарика жира и поднес их к пламени свечи.

– Мертвый газ и туманная медуза, – сказал он. – Больше нам ничего не потребуется. Это будет совсем простое привидение.

Он закрыл шкаф, подошел к котлу и бросил один из шариков в отвар. Когда он расплавился в кипящей жидкости, из котла донесся слабый продолжительный стон, от которого у Эхо заледенела кровь.

– Это был газ с кладбищенских болот под Дуллсградом, – объяснил Айспин. – Не имеет никакого значения, из какого животного он взят, главное, что этот газ мертвый.

Эхо собрался с духом и прыгнул на стол, чтобы ему было удобнее наблюдать за процессом, происходящим в котле.

Айспин бросил второй шарик в отвар. Жир растопился, из него выскользнула крошечная белая змейка, поплавала некоторое время по бурлящей поверхности и вновь погрузилась в жидкость.

– Это был образец небельхаймской туманной медузы. Невероятно, что только может выдержать эта полуорганическая субстанция. Ты можешь варить ее в воде и даже в жидком свинце или соляной кислоте. Ее можно бросить в алхимическую печь и нагревать до самой высокой температуры. А можно на целый год заморозить, замариновать в ртути, поместить в вакуум, колотить по ней кувалдой. Ей ничего не будет. Но смотри внимательно…

Айспин достал из-под мантии флейту, поднес ее к губам и начал играть простую благозвучную мелодию, напоминавшую детскую песню. Из отвара показалась белая туманная змейка, извиваясь, как червь на крючке. Айспин перестал играть.

– Музыка. Музыка сводит ее с ума, – сказал он. – Эта медуза не переносит никакой другой музыки, кроме тромпауновой. При этом она еще должна быть красивой. Ты видишь – она умирает. Она убивает самое себя, растворяясь в воде. Она соединяется с трупным газом. Это вторая ступень.

Эхо с восхищением наблюдал, как туманная змея нырнула в воду и растворилась в ней. Потом он услышал какой-то стук и увидел ляйденских человечков, которые в этот момент из-за чего-то начали дебоширить в своих бутылках и барабанить кулачками по стеклянным стенкам. Айспин, совершенно не обращая внимания на происходящее, сунул руку в карман своей мантии и достал из него какой-то черный порошок, который бросил в котел. Жидкость среагировала самым удивительным образом: сначала позеленела, потом покраснела, далее приобрела пурпурный цвет и наконец опять стала зеленой.

– Сушеные экскременты временных улиток, – сказал Айспин небрежно, как будто он добавил в отвар щепотку перца. – То, что последует дальше, вообще-то не имеет к науке никакого отношения. Требуется всего лишь преодолеть время, необходимое для химических и межпространственных процессов в котле. К тому же будут произнесены традиционные заклинания. Они не оказывают совершенно никакого влияния на процесс, но я ничего не могу с собой поделать – я ужасно люблю этот старый фокус-покус.

Он откашлялся, воздел руки к небу и воскликнул:

Эхо внимательно наблюдал за происходящим сверху. Смесь в котле множество раз меняла цвет, и из нее вылетали отливающие разными цветами пузыри, которые парили по всей лаборатории. Айспин продолжал декламировать:

Жидкость в котле поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, и на поверхности возникали воронки, которые затягивали вспухающие пузыри вновь в глубину котла. Эхо еще никогда не видел таких причудливых движений жидкости. И чем дольше он за этим наблюдал, тем больше он верил в те вещи, которые происходили в глубине – мелькали беспокойные тени и формы, как будто котел был окном в другой, зловещий мир. Неожиданно отвар в некоторых местах поднялся, напоминая покрывало, под которым что-то двигалось. Из глубины котла раздался рев, напоминающий звук, издаваемый диким зверем, который хочет выпрыгнуть наружу. Эхо инстинктивно отступил на столе на пару шагов назад, хотя он и так был в метре от происходящего.

Отвар превратился в маленькое море во время сильного шторма, с множеством крошечных волн, которые безудержно стремились в центр. Там белая как снег жидкость пенилась и поднималась вверх вопреки всем законам природы. Айспин вновь воздел руки к небу и воскликнул:

Бурлящая пена взмыла вверх, как водяной смерч, спала и вновь начала подниматься. Эхо отступил назад, споткнулся о старую книгу и чуть было не обжег хвост о болевую свечу. Вихрь обрел бесформенные очертания, разрастаясь и в высоту, и в ширину. Какие размеры может иметь привидение? – подумал Эхо. Оно уже сейчас достигло роста мастера ужасок и продолжало расти. Оно походило на развеваемый ветром отрез шелка, сотканный из светящихся нитей, материала демонов, который двигался по законам природы. Неестественно медленно реял он над котлом, связанный с ним лишь тонкой лентой.

И, будто в самом деле повинуясь приказу Айспина, нечто сияющее устремилось сначала налево, потом направо, взмыло вверх и неожиданно разорвало пенную ленту, которая приковывала его к котлу. И теперь привидение свободно летало по лаборатории.

Айспин обессиленно опустил руки. За окнами еще раздавались отдаленные раскаты грома. Гроза направилась дальше, чтобы разразиться где-то в другом месте, будто обидевшись на то, что не смогла составить конкуренцию событиям, происходившим в доме Айспина.

– Вот оно! – воскликнул мастер ужасок с облегчением. – Сваренное привидение. Потеха, распространенная среди учеников алхимиков.

Привидение, похожее на туманное облако, бесцельно кружило, появляясь то там, то здесь. Оно пролетело мимо стеллажей, над консерватором Айспина и неожиданно взяло курс в направлении Эхо.

Тот испуганно одним прыжком соскочил со стола и побежал прочь, мечась по лаборатории, но непрошеный гость упорно следовал за ним. Эхо перепрыгивал через скамейки, пролезал под столами, между стопками книг и ножками стульев, но привидение не отступало. Айспин громко рассмеялся.

Наконец царапка забрался под стул, с трудом переводя дыхание, привидение же зависло над мебелью, развеваясь, как простыня на бельевой веревке.

– Что же мне делать, мастер? – спросил жалобным голосом Эхо. – Что ему от меня надо?

– Лучше всего, если ты просто привыкнешь к этому, – сказал Айспин. – Хоть это и привидение, но оно совершенно безобидное. Оно тебя не видит и не слышит, но поскольку случается, что сваренные привидения иногда испытывают к некоторым лицам, присутствовавшим при их создании, нечто вроде симпатии, можно предположить, что они обладают определенными чувствами.

– Ты думаешь, что оно мне симпатизирует?

– Можно и так сказать. Хотя никто не знает, знакомо ли ему вообще что-то, подобное благосклонности. Привидение – это, в принципе, вообще ничто. Оно не испытывает никакой боли. У него нет разума, и оно не имеет никаких намерений – ни плохих, ни хороших. В любом случае это все, что на данный момент удалось установить алхимикам. Оно физически не может проникнуть в наше измерение, так же как ничто из нашего измерения не может входить в контакт с привидением. Оно всегда будет парить над нашим миром и наверняка напугает немало людей. Кто не имеет никакого понятия об алхимии, тот боязливо съежится, если вдруг привидение проникнет через стену в его спальню и скроется через другую стену. Некоторые, возможно, даже умрут от страха. Или потеряют рассудок. – При этой мысли Айспин злорадно ухмыльнулся. – И при этом оно так же безобидно, как облачко при ясной погоде.

– Почему оно не улетает? – спросил Эхо из своего укрытия.

– Кажется, ему здесь понравилось. По какой-то причине сваренные привидения с удовольствием располагаются возле старых каменных стен. Возможно, им нравится это ощущение, когда они парят над старыми камнями. Так возникают сказки о привидениях, обитающих в замках, о беспокойных духах умерших предков.

Эхо посмотрел вверх на привидение, которое все еще висело над ним. Вообще-то это было красивое зрелище – одеяние из света и серебристого блеска в гармоничном движении. Но неожиданно ему показалось, что на какое-то мгновение в развевающемся призраке он увидел лицо или гримасу, и это его напугало до такой степени, что он еще дальше забрался под стул.

– Но если ты хочешь, я могу его прогнать, – сказал Айспин.

– Ты можешь? Тогда сделай это! Пожалуйста, сделай так, чтобы оно исчезло!

Айспин всего лишь поднял руки вверх и на пару шагов приблизился к привидению, и оно тут же закрутилось вокруг своей оси, пролетело по всей лаборатории, опустилось между двумя стеллажами в черной каменной кладке и исчезло.

– Я почему-то устрашающе действую на сваренные привидения, – вздохнул Айспин. – Еще ни одно из них ни разу не испытывало ко мне доверия. Очень странно, не так ли?

– Да, – сказал Эхо. – Странно.

Итак, Эхо воспылал интересом к произошедшему. Вся история со сваренным привидением вызвала его небывалое любопытство к искусству мастера ужасок. Он не знал только того, что это был старый трюк, который входил в репертуар любого опытного алхимика, который хотел этим привлечь будущих учеников.

План Айспина был прост, но коварен. Для его экспериментов ему была необходима сжатая форма его собственных и общих знаний в области алхимии. Для этого, к сожалению, было недостаточно бросить в жировой котел лексикон по алхимии и его научные заметки и сварить их вместе, как это, вероятно, сделали бы старые шарлатаны. Нет, по его расчетам, эти знания должны передаваться духовным путем – из мозга в мозг. Он загрузит их в голову царапки в строго личном порядке и старым методом, чтобы потом их опять из него выварить. Эхо был единственным живым существом во всей Следвайе, способным понять Айспина и впитать, как губка, его тайные знания. Это была истинная причина того, почему мастер ужасок хотел доверить царапке так тщательно оберегаемые элементарные тайны алхимии, включая его собственные познания.

Между тем Эхо считал, что все это было устроено, чтобы его позабавить и отвлечь от дурных мыслей. Если он не был непосредственно занят едой или не спал, то его посещали мрачные мысли о его печальной судьбе, и поэтому он был рад любой возможности оказаться рядом с Айспином и стать свидетелем воплощения его приводящих в восхищение особых знаний. Он думал, что старик это делает из тщеславия и из потребности высказаться, которой он не давал выход в течение долгих лет одиночества.

Но в одном Айспину нельзя было отказать: в его умении преподавать. Это он делал мастерски. Когда он перевоплощался для Эхо в сострадательного, всезнающего учителя, менялось даже его поведение. Все демоническое, властное и жесткое спадало с него, как омерзительный кокон, его голос понижался с высокого дисканта до мелодичного шепота, исчезала его деспотическая жестикуляция, а вместо безжалостной гримасы на лице появлялось доброе выражение.

Он ни разу не дал Эхо почувствовать, что его чему-то обучают или что-то вдалбливают в голову. Нет, уроки Айспина всегда носили характер дружеской беседы и лишь случайно затрагивали серьезнейшие проблемы алхимии, и Эхо играл при этом беззаботную роль наивного статиста или время от времени задавал вопросы. Он считал, что умственную работу выполняет только Айспин, который все эти знания вытаскивает на свет божий из кладовых своего грандиозного образования. В действительности же не кто иной, как Эхо, усиленно работал головой, впервые в полном объеме используя свой разум царапки.

Айспину все было известно о мозге царапки. Он знал, что создание, которое свободно владело всеми цамонийскими языками, включая языки животных, является гением и, должно быть, способно проявить себя и в других областях. Мозг Эхо был пустой губкой, жаждущей восприятия, полной неиспользованных участков и синапсов, со свежими клетками и молодой тканью, потрескивающей от умственного процесса. Эхо можно было бы зачитать метрическую книгу Атлантиса или основы цамонийской древней математики, и он полностью сохранил бы это в памяти и при желании смог бы воспроизвести в обратном порядке. Но только он не знал об этих своих способностях. Поскольку этот молодой орган за свою недолгую жизнь едва ли использовался, он являлся идеальным сосудом, в который мастер ужасок хотел поместить все свои знания. Или, по меньшей мере, их квинтэссенцию, которую он выразил в компактной системе удобных для запоминания формул и теорем.

Читал ли Айспин лекцию о геоцентрической модели вселенной или о языке бриллиантов, о букимистическом буквенном гипнозе или восприятии боли металлами – это было для Эхо музыкой, которая, как он считал, влетала в одно его ухо и вылетала из другого. Ему было достаточно языковой мелодии мастера, которая каждый раз надежно подавляла его собственные мрачные мысли, и Эхо даже не догадывался, как много на самом деле понимает он из услышанного и как много всего оседает в его голове. Мастер ужасок, опять же, знал, что мозг Эхо обладает уникальной способностью хранить этот огромный объем знаний, что не было обременительным для самого Эхо, к тому же он вообще не имел понятия о том, что получил какие-то знания: мирное сосуществование невежества и интеллекта, которое может быть присуще только мозгу царапки.

Но Айспин преподавал Эхо в шутливой форме не только теоретические, но и практические основы алхимии. Он в любое время предоставлял царапке беспрепятственный доступ в лабораторию, позволял ему болтаться под ногами и бродить по столам, а сам занимался каждодневными делами. Эхо при этом не пропускал ни одного движения мастера, ни одного шага в процессе проведения эксперимента, он мог даже читать заметки Айспина и записи в его дневнике. Единственное, о чем он не догадывался, – это о том, что все эти числа, результаты и формулы, вес порошков и фокусное расстояние, логарифмы и барометрические данные, продолжительность брожения и степени плавления или нечто подобное глубоко врезались в его память.

Эхо мог смотреть через все лупы, микроскопы и подзорные трубы, рассматривать препараты в пробирках, присутствовать при топке алхимической печи и даже участвовать в рабочем процессе, проводимом в консерваторе Айспина. Ему разрешалось обнюхивать порошки и щелочи, секретные микстуры и мази, эссенции и кислоты, при этом он запоминал их запахи, названия и состав. На стенах лаборатории висели большие доски с алхимическими таблицами, знаками элементов и химическими соединениями, которые он изучил сверху донизу. Он читал фрагменты из древних бесценных алхимических произведений, которые Айспин приносил ему из библиотеки. А вечерами, после долгого дня и ужина из многих блюд, мастер лично читал ему секретные труды о своих самых смелых экспериментах. Все это накапливалось в маленькой головке Эхо, являя собой, возможно, самое большое сокровище цамонийской алхимии, которое он свободно носил в себе.

Ночью Эхо иногда не мог уснуть, потому что у него был переполнен желудок, и он до изнеможения с удовольствием бродил по старому замку. Иногда он натыкался на Айспина, который, казалось, никогда не спал. Тогда он быстро прятался где-нибудь за мебелью и тайно наблюдал за ночными действиями мастера ужасок и вскоре понял, что в них не было ничего мистического и они являлись достаточно предсказуемыми. Айспин садился где-нибудь на подоконник и рассматривал через подзорную трубу город или направлялся в библиотеку, напичканную книгами с дурманящим запахом, где он увлеченно читал, что-то бормоча себе под нос. Конечно, он также постоянно работал и в лаборатории, и, поскольку знал, что ночью за ним никто не наблюдает, делал это с еще большей суетливостью и неутомимостью, чем днем. Он топил алхимическую печь, проверял текущие эксперименты и стучал по бутылям с ляйденскими человечками. Затем он спешил к большой серой грифельной доске, стирал губкой написанные формулы и писал новые. Потом он отступал на шаг назад, приходил в ярость, орал на доску и швырял мел в огонь. Он быстро приходил в чувство и в состоянии полного спокойствия и самообладания проводил продолжительный химический эксперимент. Или он бегал взад и вперед между столами и бубнил бесконечные ряды чисел и формул. Он делал записи в дневнике, мыл пробирки и клапаны, зашивал разорвавшиеся чучела животных, дубил их шкуры. Что-то подрисовывал кисточкой на картине. Драил пол. Прочищал дымоход. И так далее и тому подобное – старик никогда не знал покоя, он даже не присаживался.

Эхо вспомнил, как он однажды вскарабкался по увитому плющом фасаду здания психиатрической больницы Следвайи. С крыши этого никем не жалуемого заведения он мог лицезреть весь его внутренний двор. То, что он там увидел, его невероятно поразило. Больные вели себя так, будто они находились в совершенно нормальном мире и были заняты крайне важными делами. Один собирал листву и складывал ее в углу двора, а затем с серьезным выражением лица охранял ее от посягательства воров. Другой с систематичностью часового механизма бился головой об стену, сопровождая удары соответствующим счетом. Следующий вдохновенно вешал лапшу на уши своим собратьям по заведению, уверяя их в предстоящем пришествии из космоса. И когда Эхо это увидел, ему стало ясно, что помешательство вызывает у своих жертв желание не покорять континенты или сжигать их столицы, а заниматься повседневными делами, которые существенно не отличаются от забот здоровых людей. Вскоре Айспин перестал представляться ему опасным безумцем, каким его считали в Следвайе. Скорее он воплощал в себе всех тех безобидных сумасшедших, которых Эхо тогда увидел. Измученный беспокойным, вечно недовольным рассудком, изолировавший себя по собственной воле от истинного мира, корпел он над своим безумным произведением, которое, вероятно, никогда не будет завершено. Так мастер ужасок Айспин, который силой фантазии Эхо и всех прочих жителей Следвайи представлялся им все большим монстром, при более близком знакомстве оказался вполне сносным существом. Разумеется, Эхо не проникся к мастеру любовью, и тот также не вызывал у него сочувствия. Он оставался старым деспотом, мучителем животных и кровопийцей, каким был всегда. Он был тем, кто ради какого-то идиотского эксперимента через пару недель готов перерезать ему горло, но Эхо научился воспринимать Айспина более объективно и без особого почтения и даже иногда извлекать подлинный интерес от общения с ним. Он считал это более разумным, чем проводить свои последние дни в постоянном страхе.

Но и Айспин по прошествии нескольких дней смотрел на Эхо другими глазами. Он довольно быстро понял, что царапка, в отличие от других домашних животных, производит впечатление значительно более тонкого существа. Собака выполняет все команды и охраняет дом, птица радует своим пением, царапка же, кажется, ничем не занят, разве что может осчастливить своим присутствием и вынудить себя обслуживать. С верной и сильной собакой можно чувствовать себя одновременно сильным и уверенным, с царапкой же нужно радоваться тому, что тебя терпят. Собака поклоняется своему хозяину, обожает его, позволяет брать себя на поводок и дрессировать, чтобы потом показывать идиотские трюки. Собака позволяет себя даже поколотить, хотя могла бы разорвать на куски. Собаку одним пинком можно загнать в угол, но она вскоре забудет об этом и в знак благодарности принесет хозяину тапочки. Царапка же целый день будет вести себя надменно лишь только из-за того, что ему случайно наступили на хвост. Царапки не боятся, но его уважают. Собаку можно бояться, но к ней никогда не испытывают уважения. Если бы Айспин бросил Эхо палку, тот посмотрел бы на него сверху вниз, как будто тот потерял рассудок, а потом гордо бы удалился, качая головой.

С тех пор как Айспин начал наблюдать за Эхо, его особенно приводила в восторг его неестественная подвижность. Он не сомневался, что Эхо смог бы пройти по лезвию бритвы, не порезавшись. Или прогуляться по дождевому облаку и не увязнуть в нем. Что он мог бы ловко преодолеть глубокую лужу, не намочив лапы. Он сумел бы наступить на раскаленную плиту и при этом не обжечься. Казалось, что законы силы земного притяжения лишь частично действовали в отношении Эхо. Если собака хотела взобраться на крышу, то это желание было заведомо обречено на провал. Если же это задумывал Эхо, то ему без труда удавалось скользить вверх по водосточной трубе, как будто на его лапах были вакуумные присоски. Если царапка падал с крыши, то он неизменно приземлялся на все четыре лапы. Если же это случалось с собакой, то она погибала.

Эхо действовал на Айспина успокаивающе уже одним своим ненавязчивым и незаметным присутствием, создавая вокруг аристократическую атмосферу. Он, со своим внутренним и внешним балансом, с хорошо продуманными плавными движениями, вечной потребностью подремать и инстинктивным отрицанием суеты, был воплощением невозмутимости и спокойствия. Особенно Айспина восхищало то, как Эхо укладывался спать. Это было не простое укладывание – это был настоящий ритуал сна, выраженный в танце. Когда наступало время идти спать, царапка небрежной походкой льва, идущего на водопой, направлялся к своей корзинке, мурлыча, забирался в нее и величаво ходил в ней по кругу, притаптывая подушку. Затем, нагло зевая, он вытягивал передние лапы и растягивал все свое тело, чтобы потом словно раствориться в корзинке, одним-единственным мягким движением с вызывающей медлительностью опуститься на ее дно. Потом он тщательно укладывал полукругом свой хвост, основательно вылизывал подушечки лап и еще раз позволял себе зевнуть. Его голова опускалась, глаза превращались в щелки, и тогда Айспин, глядя на равномерно поднимающуюся спину Эхо, понимал, что тот благополучно прибыл в рай царапок – страну грез.

В отличие от Эхо, мастер ужасок практически никогда не спал. Лишь время от времени он присаживался на стул, чтобы на час впасть в беспокойную дремоту, полную мучительных кошмаров, в которых он или бежал по бесконечным коридорам, преследуемый горящими ужасками, или переваривался осьминогом. Потом он просыпался и вновь продолжал свой беспрестанный труд.

В последнее время Айспин общался только с кожемышами, но он понял, какой отпечаток оставило на нем их поведение. Теперь он бодрствовал больше ночью, чем днем, стал очень раздражительным и непостоянным, он слышал, как растет трава, и вздрагивал при каждом звуке. Он укутывался в свою мантию, как вампиры в свои крылья, и так же, как они, постоянно искал темноту.

«Если я не буду за собой следить, – подумал Айспин, – то вскоре так же буду висеть на чердаке вниз головой и издавать глухие звуки. Я в самом деле должен поучиться спокойствию у Эхо».

Да, он начал с большим уважением относиться к Эхо. Это была хорошая идея – выбрать царапку для завершения его экспериментов. Его жир может содержать недостающее связующее средство, которое позволит смешать между собой все остальные вещества. Особенно Айспина радовал тот факт, что Эхо, вопреки его природной лености и независимости, оказался очень работоспособным и поддающимся дрессировке, но сам об этом даже не подозревал. Это было истязанием животных, исполняемым с блистательным мастерством.

Эхо находился в замке мастера ужасок всего несколько дней, но у него уже было два друга: сумасшедшая птица и сваренное привидение. В этих каменных стенах не приходилось выбирать себе компанию, а нужно было довольствоваться тем, что есть. Но и для царапки действовал девиз: дружба обязывает. Поэтому Эхо чувствовал себя обязанным поддерживать эти странные отношения.

После того как Айспин выгнал сваренное привидение, оно исчезло на несколько дней, но, вероятно, находилось в замке, так как неожиданно появилось вновь. Сначала оно вело себя робко и нерешительно, но постепенно становилось все более доверчивым, если это вообще уместно говорить о привидении. Было похоже, что оно с удовольствием находилось рядом с Эхо, который сначала всякий раз ужасно пугался, когда мерцающая простыня беззвучно выплывала из массивной каменной стены или из пола, как фигура в кукольном театре. Но со временем он к этому привык. Привидение никогда к нему не приближалось, но когда Эхо фланировал по коридорам замка, оно всегда парило над ним на почтительном расстоянии. Если Эхо останавливался, привидение тоже замирало, спокойно развеваясь в терпеливом ожидании, пока он наконец не отправлялся дальше. Этим все и ограничивалось. Их отношения сводились к этому тихому альянсу, и Эхо иногда спрашивал себя, какую пользу извлекает привидение из этих отношений.

Эхо начал про себя называть привидение «Рубашкой», из чего можно было заключить, что он его уже совсем не боялся. Он почти полностью справился со своим первоначальным страхом, поняв, что привидение представляет собой не больше опасности, чем развевающаяся гардина. Правда, иногда при взгляде на Рубашку Эхо все же охватывал страх. Это случалось всякий раз, если парящий дух неожиданно обретал нечто, подобное облику. Это всегда продолжалось несколько мгновений и выглядело так, будто сзади прижималось чье-то лицо – зловещая маска с широко раскрытым ртом и без глаз. Эхо хотел бы отучить Рубашку от этой дурной привычки, но он, к сожалению, не владел языком сваренных привидений.

Рубашка сопровождал Эхо даже на крышу, где он вырастал прямо из черепицы и потом часами парил над царапкой, когда тот бродил вверх и вниз по лестницам. Вечерами он часто замирал у корзинки Эхо, пока тот не засыпал, а утром, когда он просыпался, привидение тоже находилось рядом.

Но мастера ужасок Рубашка боялся ничуть не меньше, чем любой житель в Следвайе. Как только Эхо слышал его бесцеремонное цоканье, привидение мгновенно исчезало в какой-нибудь стене, картине или в полу и потом долго не появлялось, поэтому Айспину было неизвестно, что привидение все еще обитает в замке. По какой-то причине, которую Эхо даже не мог определить, он так и не рассказал мастеру ужасок о своей дружбе с Рубашкой и Фёдором Ф. Фёдором.

Как-то теплой летней ночью, когда Эхо совершал свою традиционную прогулку по замку, он попал в зал с накрытой мебелью. Он, как всегда, был в сопровождении Рубашки, который внезапно появился и упорно парил над ним. Но когда они попали в зал, привидение резко остановилось, затрепетало, как испуганная птица, и полетело в том направлении, откуда они пришли.

Эхо шел дальше по залу, так как решил не морочить себе голову странным поведением его нового друга. Рубашка постоянно появлялся, показывался Эхо в самое разное время дня и потом так же внезапно исчезал, и причины этого всегда оставались тайной. Приближение Айспина, во всяком случае, в этот раз, не было причиной его исчезновения, иначе Эхо уже давно услышал бы его цокающие шаги, которые ни с чем нельзя было перепутать.

Это помещение казалось царапке одним из самых неприятных в замке, хотя в нем не было ничего по-настоящему пугающего. Но в ночное время укрытая мебель настолько пробудила его фантазию, что под каждым покрывалом он без труда мог вообразить себе опасное существо, которое только и ждет, чтобы неожиданно выпрыгнуть из своего укрытия и напасть на него. То ему показалось, что шевельнулась складка, то причудливо изогнулось покрывало, как будто под ним кто-то дышал. Или это был всего лишь ветер, который раздувал ткань? Неважно, Эхо в любом случае хотелось как можно быстрее пройти через зал, и он с проворностью слаломиста заскользил мимо шкафов, комодов, кресел с подголовниками и диванов, которые походили на заснеженных великанов. Сколько времени они здесь уже стоят, какие формы разрушения они скрывают? Что находится в шкафах и комодах? Эхо представлял себе кишащих червей и древоточцев, но в ящиках могли быть и засушенные глаза или мумифицированные руки. На полках громоздились многочисленные черепа, а сундуки были набиты ухмыляющимися челюстями. Эхо постоянно бросал нервные взгляды на горы ткани, готовый в любой момент к тому, что покрывало неожиданно порвется в середине и из него появится скелет с раскаленными кусочками угля в глазницах и с перепачканными кровью зубами. Он дошел уже почти до двери, и ему осталось преодолеть последнего накрытого колосса. Может быть, под пропыленным покрывалом скрывался обычный массивный дубовый шкаф, но, может быть, и гильотина, на которой все еще лежал обезглавленный преступник. Эхо быстро бежал между мешавшими ему предметами мебели и уже четко видел дверь, как вдруг услышал какие-то звуки.

Он остановился.

Прислушался.

В помещении кто-то был.

Шерсть у него на спине встала дыбом. Это был не громкий, пугающий или угрожающий звук, а сдержанный, сдавленный и очень печальный.

Кто-то плакал.

И Эхо сразу догадался, кто это был, потому что в тот же самый момент он ощутил знакомый и не особенно приятный запах, к которому он уже привык: алхимический аромат мастера ужасок.

Эхо прокрался назад в зал, весь его страх улетучился, и теперь им руководило одно лишь любопытство. Он остановился позади кресла с подголовником, прополз под ним и осторожно высунулся из своего укрытия.

Это был он. Айспин. Мастер ужасок сидел в одном из кресел и плакал.

Сначала Эхо подумал, что, может быть, он смеется, тихо хихикает себе под нос. Все-таки это было значительно более естественным для злого старика – сидеть в темноте и хихикать над какой-нибудь чертовщиной, которую он замышлял. Но он плакал, в этом не было никаких сомнений. Все остальное тоже было необычным. Прежде всего, Эхо показалось очень странным, что мастер ужасок сидел. Он вдруг вспомнил, что раньше никогда не видел, чтобы Айспин сидел и тем более лежал. Обычно он только стоял или ходил. В таком поникшем и трясущемся всем своим телом Айспине не осталось ничего демонического или авторитарного, все его силы и движущая энергия, казалось, улетучились, и он являл собой крайне жалкий вид. Он сидел, наклонив голову и опустив плечи, как будто воздух давил на него, как свинец, и все его тело сотрясал судорожный плач.

Видеть Айспина плачущим для Эхо было не просто удивительным – он был потрясен хотя бы потому, что не считал его способным на подобное проявление чувств. Увиденная картина так глубоко тронула Эхо, что у него самого из глаз покатились слезы, и он тихо всхлипнул, но тут же пожалел об этом, так как в тот же миг Айспин вскочил, как чертик в табакерке, и встал перед Эхо, прямой и тощий, как жердь, заслоняя собой высокое окно, и прошипел в темноту:

– Кто здесь?

Его слова прямо-таки разорвались в ушах Эхо, и он, выскочив из своего убежища, помчался к двери, как будто кто-то поджег ему хвост. Со скоростью пиротехнической ракеты он пролетел по залам и коридорам, вниз по лестнице и, лишь пробежав три этажа, отважился остановиться в заполненной древними фолиантами библиотеке, где пахло холодной каминной золой. Он забрался под изъеденную червями кафедру и с колотящимся сердцем прислушался, не приближается ли к нему мастер ужасок. Но он слышал лишь шелест крыльев кожемышей, которые здесь, под потолком, совершали свои ночные виражи.

Когда Эхо на следующее утро, зевая и потягиваясь, осторожно вошел в лабораторию, мастер ужасок стоял, склонившись над столом, и напряженно смотрел в микроскоп. Он даже и не подумал поздороваться с царапкой, а продолжал рассматривать что-то, что явно приводило его в восторг.

Эхо чувствовал себя невыспавшимся и раздраженным, так как полночи не спал и размышлял о поведении Айспина. Кроме того, его страшно волновало, не заметил ли его накануне мастер. Опустив голову, он подошел к миске, наполненной сладким какао, и начал из нее лакать.

– Извини, пожалуйста, – сказал через некоторое время мастер ужасок, не глядя в его сторону, – я как раз исследую лист с дерева из Малого леса, а это требует максимальной концентрации. Он настолько крошечный, что его едва видно даже под микроскопом.

– Из Малого леса? – переспросил Эхо между двумя глотками. – Я что-то слышал о Большом лесе, но ничего о Малом.

Айспин переставил резкость на объективе.

– Только те цамонийские ученые, – пробормотал он, – которые вооружены самыми сильными очками и самыми большими лупами, знают, что непосредственно рядом с Большим лесом расположена еще роща, которую называют Малым лесом. Это самый маленький лес в Цамонии. Он настолько мал, что даже насекомые, живущие в нем, ограничены в свободе передвижения. Самые крупные деревья в нем таковы, что из одного из них можно сделать максимум одну-единственную зубочистку. А единственные живые существа, которые могут здесь жить, не испытывая при этом боязни пространства, – это корнечеловечки.

Теперь Эхо окончательно проснулся. Он облизал мордочку, отвернулся от миски, подошел к Айспину и улегся у его ног. Он был чрезвычайно рад, что Айспин не обсуждал с ним события минувшей ночи.

– В таком случае корнечеловечки должны быть совсем крохотными, – сказал он.

На сей раз мастер сподобился оторвать взгляд от микроскопа и, потерев глаза, посмотрел на царапку.

– Большой и маленький – это относительные понятия, – сказал он. – Я наверняка кажусь тебе довольно большим, а для рюбенцелера я – гном. Ты для меня – с твоего позволения – скорее маленький, а для мыши ты – великан.

Айспин посмотрел по сторонам, затем взял что-то со стола, который стоял перед ним, и поднес к носу Эхо. Это был кусок старого высохшего хлеба – типичный вид еды, которую предпочитал мастер ужасок для своего рациона.

– Это кусок хлеба, – сказал он. – Ты ведь считаешь, что это большой кусок хлеба, не так ли?

Эхо чуть задумался и кивнул.

– Конечно, – сказал он.

В ответ на это Айспин сжал кулак, и податливая горбушка хлеба мгновенно раскрошилась.

– А в действительности это множество маленьких кусочков. – Он разжал пальцы и высыпал крошки на стол. Затем он взял одну из них и зажал между большим и указательным пальцем.

– И эту крошку ты ведь тоже назвал бы единственной крошкой, да?

Эхо опять кивнул, на этот раз более нерешительно.

Тогда Айспин растер хлебную крошку между пальцами, превратив ее в пыль.

– Но и эта пыль состоит из множества мельчайших фрагментов. И так происходит с любой материей. То, что ты здесь видишь, – стол, стул, микроскоп, книги, стеклянные сосуды, вся лаборатория, даже ты и я, – все состоит из крошечных частиц, которые соединяются самым чудесным образом. Поэтому мы, алхимики, проводим исследования именно мелких частиц. Самых мелких. Потому что мы верим, что где-то там, в микрокосмосе, таится могучая сила.

– Как же что-то крошечное может содержать могучую силу? – спросил Эхо. – Не является ли это само по себе противоречием?

Мастер ужасок, казалось, на мгновение задумался, размышляя, следует ли ему продолжить свою работу или все же заняться латанием дыр в образовании Эхо.

– Послушай! – сказал он чуть погодя. – Я хочу рассказать тебе одну историю. Речь пойдет как раз о Малом лесе и об алхимии. Тебе это интересно?

Эхо кивнул.

– Каждый начинающий алхимик должен выучить наизусть эту историю и уметь безошибочно рассказать ее на дипломном экзамене. Я и сегодня еще знаю ее слово в слово.

– Но тогда это очень важная история, – сказал Эхо.

– Так оно и есть. Но поскольку действие происходит в Малом лесу, тебе не следует рассчитывать в этой истории на большие чувства, эпическую широту и вообще на что-то грандиозное. Это самая короткая история всей Цамонии. Ты готов с этим смириться?

– Конечно, – сказал Эхо. – Я люблю короткие истории.

– Вот видишь! Разве не чувствуешь себя более комфортно, когда речь идет о чем-то маленьком? Когда освобождаешься от резких теней, которые предвещают чудовищные события? В узких, обозримых условиях происходят такие незначительные, ограниченные вещи, что даже корнечеловечек может с ними справиться. Это ведь так успокаивает!

– Да, – сказал Эхо.

– Так вот, корнечеловечки настолько малы, что их никак нельзя причислить к семейству гномов. Скорее они относятся к семейству гнимов, которое объединяет все живые существа, размер которых не превышает каштан: пепели, орехочеловечки, муравьишки, импфы и тому подобное. Но самые маленькие – это корнечеловечки, они достают импфу лишь до колен. А ты ведь знаешь, насколько малы импфы.

– Нет, – сказал Эхо. – Я не знаю.

– Представь себе, орехочеловечек меньше, чем пепель, но больше, чем муравьишка, а импф вдвое меньше, чем муравьишка. Если всех троих поставить друг на друга, то, стоя рядом с гномом, они будут выглядеть как курица рядом со слоном.

– Понятно, – сказал Эхо.

– Теперь, когда тебе известно о росте этих живых существ, я, пожалуй, могу начать рассказывать историю. Итак: все корнечеловечки одинаковые. Одинаково велики или одинаково малы, одинаково прелестны, одинаково мужественны, одинаково пугливы – одинаково это, одинаково то. А поскольку они все одинаковы, им не нужны имена. Они вырастают весной из земли в Малом лесу, каждый год ровно двенадцать штук, и живут достаточно долго, пока не становятся жертвой какого-нибудь несчастного случая. Их задачей является уход за Малым лесом. Они не дают застаиваться почве и постоянно ее разрыхляют, обрезают засохшие ветви и доят тлю. Да, вот такие дела.

Айспин переплел пальцы, вытянул руки, и его суставы ужасно затрещали. Это была одна из его привычек, которую Эхо терпеть не мог. Потом он продолжил:

– Наша история начинается в тот момент, когда один корнечеловечек, который на поляне – очень маленькой поляне – в стороне от своих собратьев полол сорняки, неожиданно обнаружил что-то в земле. Это был сосуд, закупоренный пробкой.

Поддавшись любопытству, корнечеловечек стал копать дальше и обнаружил, что это была глиняная бутыль. Поскольку она была меньше, чем сам корнечеловечек, ее с полным основанием можно было назвать маленькой бутылкой, но так как, с другой стороны, она доставала корнечеловечку до плеч, тот подумал: «О, какая большая бутылка! Наверное, она из древних времен, во всяком случае, очень старая. Если там есть какая-то жидкость, то у нее наверняка ужасный вкус».

Человечек осторожно откупорил бутылку и поднес ее к носу. Из бутылочного горлышка вылетело облако с ядовитым запахом. Человечек решил, что это просто испортившаяся жидкость, превратившаяся в газ, но облако становилось все больше и больше, постепенно окрашиваясь в красный цвет, как лава, широкими струями бьющая в небо. Послышался вой, напоминающий крики, издаваемые сотней ураганных демонов, а когда наконец все утихло и корнечеловечек стоял ни жив ни мертв от страха, над Малым лесом появилось нечто необъяснимое. Странное существо парило высоко в небе, доставая почти до облаков. Это был кроваво-красный великан со злобными пронзительными черными глазами и огненными волосами, который прокричал громовым голосом: «Свободен! Наконец-то я свободен!»

– Одну минуту, – прервал мастера Эхо. – Ты же мне сказал, что в этой истории не будет никаких великанов!

– Совершенно верно, – подтвердил Айспин. – Я намеренно ввел тебя в заблуждение, чтобы усилить эффект неожиданности. На этом закончим?

– Нет, нет! – воскликнул Эхо. – Рассказывай дальше!

– Гм… – промычал Айспин. – Корнечеловечек, разумеется, тут же понял, что на волю вырвался всеразрушающий бутылочный демон, и это испугало его еще больше, и не напрасно.

– Наконец, наконец, я свободен! – кричал великан. – Теперь я смогу мстить! Я разорву этот мир, как лист бумаги! Я подожгу его одним взмахом моих волос и отравлю своим дыханием! Моя ненависть за тысячи лет достигла таких размеров, что для меня будет слишком мало уничтожить лишь одну эту планету. Нет, я уничтожу все планеты, потушу все солнца, превращу в пепел всю эту чертову вселенную! А потом я найду это проклятое время, которое так мучило меня в моем заточении, поймаю его и буду истязать до смерти!

«Черт подери! – подумал корнечеловечек. – Что я наделал! Что же мне теперь делать?»

Айспин слегка ударил себя по лбу и сделал озабоченное лицо.

– Здесь ему нужен был бы хороший совет! – воскликнул он. – Что можно сделать в такой ситуации, если ты, будучи корнечеловечком, располагаешь лишь весьма ограниченными возможностями?

– Остается лишь воспользоваться собственным умом, – предложил Эхо.

– Правильно! – сказал Айспин. – Именно это он и сделал. «Если великана выпустили из бутыли, то он может в нее и вернуться, – подумал он. Я должен заставить его снова забраться в бутыль. Потом я опять закупорю ее пробкой и как можно глубже закопаю в лесу».

– Хорошая идея, – сказал Эхо.

Айспин кашлянул.

– Корнечеловечек повернулся к великану:

– Извините, господин великан… – сказал он тихим голосом.

– Я никого ни за что не извиняю! – прорычал гигант. – Что ты еще хочешь в минуту своей смерти?

Человечек проглотил слюну.

– Скажи мне, откуда ты так неожиданно появился?

– Понятно откуда. Из бутыли, которую ты откупорил, за что я тебе так благодарен, что первым сотру тебя в порошок.

– О, как вы добры! – сказал корнечеловечек. – Только… я ни за что не поверю, что такой великан мог уместиться в такой маленькой бутыли.

– Что? – прогремел гигант. – Ты не веришь? Ты ведь видел, как я из нее появился.

– К сожалению, нет. Я от страха закрыл глаза.

– И что? Ты мне не веришь, что я был в бутыли?

«Ловушка сработала!» – подумал человечек и ответил:

– Нет, честно говоря, я считаю это абсолютно невозможным.

– Тебе доказать? – спросил великан.

«Получилось! Получилось!» – обрадовался человечек и сказал:

– Ах, ты все равно не сможешь этого сделать! Как это возможно?

– Очень просто! Я попаду в бутыль, как молния в дымоход! Ну что, доказать тебе?

«Получилось! Получилось!» – продолжал ликовать человечек и сказал:

– Ты можешь, конечно, попробовать, но у тебя все равно ничего не получится.

Бутылочный великан посмотрел на корнечеловечка долгим пронзительным взглядом.

– Единственное, чему я не могу поверить, – сказал он наконец, – так это то, что ты пытаешься воспользоваться старейшим трюком в истории плененных бутылочных демонов. Древний номер «ты-не-сможешь-влезть-назад-в-бутылку»! Мне кажется, у тебя не все в порядке с головой, дурашка. Это все, до чего ты додумался?

У корнечеловечка пересохло во рту. Он считал свою идею чрезвычайно умной и оригинальной.

Великан громко захохотал.

– Такого рода истории бутылочным демонам известны уже миллионы лет. Это же основа всех знаний: никогда не возвращайся туда, откуда ты сбежал! Только болван может влезть назад в бутылку! Никогда не пытайся произвести впечатление на людей, которые меньше тебя! Этому учили в школе бутылочных демонов еще до уничтожения планет. Это могут сделать только идиоты.

– Хорошо, – сказал человечек. – Я недооценил твой острый ум. Прошу прощения. Но прежде чем ты меня сотрешь в порошок, уничтожишь планету, сожжешь вселенную и до смерти будешь истязать время, я хочу попросить тебя ответить мне на один-единственный вопрос. По меньшей мере потому, что я дал тебе свободу.

– Ну и какой это вопрос? – прорычал великан.

– Как это возможно, что я – такой маленький и беспомощный, могу то, что ты – такой большой и сильный, не можешь? – спросил корнечеловечек, рассчитывая на то, что этот вопрос подогреет честолюбие демона.

– Что ты имеешь в виду? – спросил гигант сверху.

– Ну я бы сумел залезть в бутылку, а ты нет.

– Мину-у-утку! – возразил великан. – Я не сказал, что не могу залезть в бутылку. Я просто не хочу этого делать. И я только тогда поверю, что ты в нее влезешь, когда увижу это собственными глазами.

– Хорошо, – сказал человечек, подошел к бутыли и с невероятыми усилиями забрался в нее. – Ну, что, – прокряхтел он, – ты сможешь так?

– Нет, – ответил великан, – определенно не смогу. Раз ты уже там, для двоих точно не хватит места.

С этими словами он закупорил бутылку, и человечек, увы, в ней задохнулся. А бутылочный великан разорвал мир на мелкие клочки и сжег их своими волосами, которые заменял огонь. Затем он начал свой разрушительный марш по вселенной, гася своим смертоносным дыханием одно солнце за другим, пока на всей земле не воцарился ледяной холод, в котором он подверг смертельным истязаниям время.

Айспин вздохнул и опять повернулся к своему микроскопу.

– О, – сказал Эхо, – конец очень неожиданный.

– Н-да, это ведь цамонийская история, и она традиционно заканчивается трагически. А ты как думал? Добро побеждает зло, малое – большое, а прекрасное – отвратительное? Это тебе не добрая сказка на ночь.

– Я не до конца понял, какое отношение эта история имеет к алхимии.

– Самое важное в ней – это то, что все это еще не произошло. Иначе нас двоих бы не существовало. Более того, не было бы всей нашей вселенной. Эта история предупреждает начинающего алхимика, что он несет огромную ответственность. Если он проводит научные исследования в чем-то малом, не исключено, что он откроет и что-то великое. Какую-то силу, которая будет самой мощной из всех известных нам. Но он должен как следует подумать, прежде чем выпускать эту силу на свободу.

– Да, – сказал Эхо, – но если алхимик всю свою жизнь исследует эту силу и наконец однажды находит ее, как он может противостоять искушению и не выпустить ее?

– Этим вопросом, – ответил Айспин, – ты своей лапкой тронул вечно нарывающую рану алхимии. Это действительно большая проблема. Как насчет хорошего завтрака?

Установились душные ночи, и Эхо было сложнее, чем прежде, засыпать после обильной еды. Если ему не удавалось заснуть вовсе, то он пробирался на крышу, проходя через всегда открытую секретную дверь в лаборатории и через осиротелый мавзолей кожемышей, которые ночами отправлялись на охоту.

Там он прямиком направлялся к убежищу Фёдора, чтобы поболтать со старым филином, если тот не слонялся по дымоходам замка или не охотился где-нибудь в застенках на мышей. Он был гораздо более интересным собеседником, чем молчаливый Рубашка. У него был широкий круг интересов, который охватывал не только биографию Айспина, но и историю Следвайи, цамонийскую биологию, старые и новые языки, немного астрономии, юстицию, ужасковедение и еще много другое. Его самым любимым и одновременно самым ненавидимым объектом изучения был сам Суккубиус Айспин, мастер ужасок.

– Я унисервальный ученый, – любил говорить Фёдор. – Спроси меня что хочешь, если тебе нужен ответ на этот ворпос.

Эхо как раз пребывал в меланхолическом настроении и с печальной физиономией смотрел на луну, которая в последнее время, на его взгляд, слишком быстро нарастала. К сожалению, это отчасти объединяло их с искусственным спутником земли.

– Что ты знаешь о луне? – спросил Эхо, чтобы уйти от своих печальных мыслей.

– Гм… – произнес Фёдор. – Собственно говоря, все. Как ты думаешь, на каком расстоянии от нас находится луна?

– Это просто, – сказал Эхо. – Примерно на таком же, как и те горы позади нас.

Филин долго смотрел на Эхо.

– Почему ты так считаешь? – спросил он, наконец.

– Потому что самое отдаленное из всего, что я вижу, – это горы. Луна висит точно над ними, значит, она находится на таком же расстоянии от нас, как и горы.

Филин опять внимательно посмотрел на Эхо.

– Это твое физическое мироощущение? – спросил он.

– Ну да, я ведь не разносторонне образованный ученый-филин, я всего лишь глупый царапка. Я знаю только то, что мне рассказывала или читала моя хозяйка, а эти книги были не особенно толстыми, и в них было множество картинок со смешными животными. От Айспина я узнал много об алхимии, но ничего об астрономии. Он больше любит заниматься исследованиями малых форм.

– Я понимаю, – сказал Фёдор. – А если я скажу тебе, что луна находится примерно в двадцать тысяч раз дальше от нас, чем эти горы?

– Тогда я сочту тебя чудаком. Ни одно живое существо не может видеть так далеко.

– Уф, – застонал Фёдор. – В таком случае нам придется начать с самых основ. Итак… Луна – это небесное тело, которое ближе всех расположено к нашей Земле. Находясь приблизительно на расстоянии 385 080 километров от Земли, что составляет 60,27 радиуса Земли, она совершает оборот вокруг земли за 29 дней, 12 часов, 44 минуты и 11,5 секунды, одновременно принимая участие во вращении Земли вокруг Солнца. Поэтому ее фактической орбитой в космическом пространстве является расположенная частично внутри, частично снаружи земной орбиты эципиклоида, которая всегда повернута к Солнцу вогнутой стороной. А так как экстренциситет ее орбиты составляет 0,05491, то расстояние до Земли варьируется от 407 110 до 356 650 километров. Сможешь запомнить?

– Конечно, нет! – рассмеялся Эхо.

– Попробуй повторить!

– Э-э-э… луна – это небесное тело, которое ближе всех расположено к нашей Земле. Находясь приблизительно на расстоянии 385 080 километров от Земли, что составляет 60,27 радиуса Земли, она совершает оборот вокруг земли за 29 дней, 12 часов, 44 минуты и 11,5 секунды, одновременно принимая участие во вращении Земли вокруг Солнца. Поэтому ее фактической орбитой в космическом пространстве является расположенная частично внутри, частично снаружи земной орбиты эципиклоида, которая всегда повернута к Солнцу вогнутой стороной. А так как экстренциситет ее орбиты составляет 0,05491, то расстояние до Земли варьируется от 407 110 до 356 650 километров.

– Вот видишь, – сказал Фёдор. – Молодец!

– Невероятно! – удивленно воскликнул Эхо и зажал рот лапкой. – Я сделал это!

– Ты можешь сделать еще больше. Потенциал мозга царапки выше всех пределов. Скажи-ка, как ты думаешь, насколько далеки от нас те звезды? Они так же далеки, как и луна, или ближе?

– Ты имеешь в виду дыры в небе? Их проколол в луне человек своей лунной иглой, чтобы могло светить солнце, которое спит за небом.

Фёдор застонал.

– Это тебе тоже прочитала твоя хозяйка?

Эхо старательно закивал.

– И в том, что на луне живет человек, – спросил Фёдор, – ты наверняка тоже убежден, да?

Эхо склонил голову набок.

– А это не так? – спросил он осторожно.

– Ведь на луне нет атфосмеры! – воскликнул филин. – Там, наверху, нет во‐о-оздуха! Твой человек на луне сразу же задохнулся бы!

Эхо стал напряженно думать.

– Но кто же тогда сделал в небе дыры? – спросил он.

Филин прикрыл одним крылом свой глаз, а другое поднял вверх. Он подыскивал слова.

– Ты думаешь, что на луне нет ни одного человека? – озабоченно спросил Эхо.

– Конечно, – воскликнул филин. – На луне нет ни одного мужчины, ни одной женщины! Там нет никаких лунных телят! Нет вулканических гномов, кратерных драконов и лунных игл! И светит она так ярко не потому, что состоит из серебра и припудрена алмазной пылью!

– Нет? – переспросил Эхо. – А из-за чего же?

– Я вижу, – вздохнул Фёдор, – нам нужно подойти к этому еще более фуданметально. Батюшки… с чего же нам начать?

– Я так мало знаю о мире здесь, внизу, – вздохнул Эхо, – но о мире там, наверху, я знаю еще меньше.

– Итак, – начал Фёдор, – сначала о дырах. Это вовсе не дыры. Это – звезды. Солнца. Такие же, как у нас, только они находятся значительно дальше. Понятно?

– Солнца, – сказал Эхо. – Понятно.

– Хорошо. Это то, что есть во вселенной. Солнца, планеты, гакалтики – все, что можно видеть. Все, что можно измерить. Все, что существует.

– Все, что существует, – повторил Эхо.

– А ты видишь что-нибудь между звездами? – Фёдор указал крылом на небо.

– Черноту? Да, я вижу ее.

– Но ведь там пустота. Как ты можешь это видеть?

– Я не знаю… – ответил неуверенно Эхо. – Я это вижу.

– Правильно. Там ничего нет, но ты это все же видишь. Это все, что могло бы существовать во вселенной. То, что нельзя измерить. Неизвестность. Для этого есть много слов. Судьба. Любовь. Смерть…

– Смерть… – повторил Эхо мрачно.

– Но нас это пока не должно беспокоить. Давай сначала остановимся на том, что определенно существует во вселенной. Давай лучше поговорим о свете, а не о темноте. И еще о звездах.

– Вообще-то я совершенно не интересуюсь звездами, – сказал Эхо. – А вот луной… это совсем другое дело.

Филин бросил на царапку косой взгляд.

– А ты знаешь, почему, собственно, царапок так занимает луна? Особенно полная луна? Ужасковая луна? – спросил он настороженно.

– А почему на самом деле полная луна называется ужасковой луной? – ответил Эхо вопросом на вопрос. – Какое вообще отношение имеют ужаски к луне?

– Собственно говоря, никакого. Это – средневековая чепуха, которая сохранилась до сегодняшних дней. Ты ведь знаешь, что в полнолуние часто случаются необычайные вещи. Люди совершают поступки, которые им в принципе чужды. И так как в Цамонии испокон веку все, за что люди не хотят нести ответственность, сваливается на ужасок, стали утверждать, что ужаски в полнолуние заколдовывают луну, поэтому ее стали называть ужасковой луной. И ужасковая луна, как говорят, в свою очередь, околдовывает людей. Она заставляет их совершать безумные поступки. В средние века ты мог делать все что угодно: поджечь дом твоего соседа, разрисовать его корову или танцевать в обнаженном виде на крыше – виноватыми в этом всегда были ужаски, разумеется, если все это происходило в полнолуние.

– Честно говоря, – сказал Эхо, – когда появляется ужасковая луна, у меня тоже часто возникает чувство, что она меня околдовывает.

– И это связано с моим первым вопросом! Как ты думаешь, почему царапки в таком восторге от полной луны?

– Я точно не знаю… но если луна становится полной, то… то я всякий раз становлюсь особенно царапистым, как я это обычно называю.

– Ты хочешь сказать, что ты чувствуешь в себе особую энергию, не так ли?

– Да, именно так. В это время я почти не сплю, а если засыпаю, то мне снятся странные сны. И у меня возникают странные чувства.

– Странные сны, странные чувства, так, так, – сказал Фёдор. – Это мы уже попали в сферу вещей, которые могли бы существовать. Чернота между звездами. В этом случае – любовь. Она может настигнуть тебя в жизни. А может, и нет.

– Любовь? – переспросил Эхо. – Это – та самая вещь, в которой я ничего не понимаю.

– Ты еще очень юный царапка. В путербатном периоде.

– В путербатном периоде?

– Ну да, как бы тебе это объяснить… – Фёдор запнулся. Он, кажется, сказал лишнее. Эхо был еще не готов к такой теме. – Да-а-а-а, – спросил он, растягивая звуки, – разве твоя хозяйка тебе ничего об этом не рассказывала?

– Рассказывала? Что именно?

– Ну, о… о таких вещах.

– О таких вещах? Да о каких вещах?

– Я говорю о любви, о… ах ты, боже мой, как же это сказать?

Фёдор понял, что он попал в сложную ситуацию, и попытался выпутаться из нее:

– Проще говоря, это имеет отношение к царапкам. – Он облегченно выдохнул, как будто дал исчерпывающий ответ и таким образом сбросил с себя тяжелый груз.

Но Эхо не отступал.

– К царапкам? – спросил он.

– Да. К царапкам женского пола.

– А есть еще другой вид царапок?

– Ну конечно. Это совсем другой вид. Но скажи мне, ты вообще не имеешь никакого понятия о том, как ты появился на свет?

– Имею. Моя хозяйка рассказывала мне, что она нашла меня в кусте царапковой мяты.

– Батюшки мои, – простонал Фёдор.

– Ты хочешь сказать, что она меня обманула?

– Да. Нет. То есть да! Я имею в виду… Послушай, я не буду вдаваться во все биологические подробности и изложу тебе все в так называемой сжатой форме, сконцентрировавшись на самом главном. Хорошо?

– Хорошо. – Эхо навострил уши.

– Итак, слушай: здесь, в Следвайе больше не существует царапок женского пола, но там, за горизонтом, с той стороны гор, возможно, они еще сохранились. И они знают ответы на все твои вопросы, касающиеся любви.

– Тогда я этого никогда не узнаю, – печально сказал Эхо и опять посмотрел вверх на луну. – Потому что Айспин еще до этого перережет мне горло.

Филин, для которого этот разговор становился все более неприятным, взмахнул крыльями и поднялся вверх.

– Наступил вечер! – крикнул он. – Время охоты! Как я уже говорил, я сам должен заботиться о своем ужине.

С этими словами он стремительно понесся в глубину ночи.

Эхо еще долго сидел на крыше и смотрел на Синие горы, возвышающиеся на горизонте, вершины которых освещались из темноты бледным лунным светом. Правда ли, что там, за горами, живут еще царапки другого вида? Те, которые смогли бы избавить его от беспокойства, которое всегда охватывает его в полнолуние? Слова старой ночной птицы были настолько ему непонятны, что Эхо находился теперь в еще большем смятении, чем раньше.

Он опять посмотрел на луну, и, хотя она уже давно не была полной, ему пришлось побороть в себе страстное желание громко и пронзительно замяукать.

Чувство, которое охватывало Эхо всякий раз, когда он наблюдал за Айспином во время его кулинарных действий, состояло из удивления, восторга и отвращения. На территории своего господства мастер ужасок был властным тираном, Следвайя была его империей, его дом был крепостью, лаборатория – тронным залом, а кухня – подвалом пыток. Рубильные и разделочные ножи, молоток для отбивания мяса и толкушка, сковороды, заполненные кипящим маслом, – все это составляло его пыточный инструментарий. Продукты являлись его безвольными рабами, которые ради него отправлялись в кипящую воду или на раскаленную решетку. Яйца смиренно ждали, когда их разобьют, птица предвкушала, когда ей отрежут ноги или четвертуют, мясо безропотно позволяло себя отбить, а омары жаждали быть сваренными заживо.

– Взбей нас! – кричали сливки.

– Увари меня! – пыхтел соус.

– Добавь в меня кислоты! – стонал салат.

Айспин с такой самоотдачей резал мясо для жаркого или месил тесто, что казалось, будто он имеет дело с живыми существами. Словно палач, бегал он от одного пыточного инструмента к другому, от гриля к доске для рубки мяса и от доски к кастрюле, чтобы опалить, расчленить или обварить своих осужденных. Бешеные языки пламени жадно лизали сковороды и раскаляли горячее масло. Желтое пламя полыхало, достигая метровой высоты, и освещало мастера ужасок, придавая происходящему некую драматичность. Ветер врывался в открытые окна, разбивая пелену тумана, поднимавшегося из кастрюль, и раздувал мантию Айспина. С таким номером у плиты старик вполне мог бы выступать в цирке.

– Тому, кто не переносит жару, – кричал он Эхо через шипящее пламя, – нечего делать в кухне. – Голыми руками он вынимал из печи раскаленные кастрюли, опускал свой палец в кипящий суп, чтобы его попробовать, и опять же прямо руками доставал из кипящего масла картофель.

– Конечно, я чувствую боль, – сказал он, увидев пораженный взгляд Эхо. – Но я не уважаю ее.

Когда Айспин спешил от одного места своих кулинарных действий к другому – и не просто спешил, а несся сломя голову, – то он не делал при этом ни одного лишнего шага и ни одного лишнего движения. У него никогда ничего не сгорало и не выкипало. Мастер ужасок в своем Ресторане Айспин одновременно исполнял роль шеф-повара, специалиста по соусам, официанта, сомелье и посудомойщика и не гнушался никакой работой, выполняя все с равным достоинством, тщательностью и на самом высоком уровне. Если Айспин работал ножом, то делал это с такой быстротой, что за этим едва можно было уследить. Было слышно лишь стаккато клинка на разделочной доске, на которой вскоре уже лежала горка тончайших нарезанных колечек лука, нашинкованного длиной в миллиметр зеленого лука или превосходный тартар из тунца.

Готовое мясо он разрезал со спокойствием и точностью нейрохирурга, не допуская, чтобы развалился хотя бы один ломтик мяса. С ловкостью ярмарочного жонглера он не глядя переворачивал омлеты, подбрасывая их вверх. С невероятной высоты он бросал в кастрюлю рубленую зелень, и при этом ни один листочек тимьяна не пролетел мимо цели. Эхо видел, как Айспин манипулировал с зубчиком чеснока, используя при этом скальпель и лупу для шлифовки алмазов. Абрикос он намазывал взбитыми сливками и очищал лезвием безопасной бритвы, потому что их пушок казался ему слишком грубым. Однажды Эхо стал свидетелем того, как мастер с помощью раскаленной иглы жарил под микроскопом икру.

В кухне Айспина царила строгая дисциплина, как на пожарной станции Буххайма, точность соблюдалась, как в часовой мастерской, и чистота – как в операционной. Ножи начищались до блеска, стерилизовались, натачивались и ежедневно подтачивались дополнительно. Любая вилка для мяса, каждый венчик сверкали и искрились в свете свечей. Очищенные картофелины в кастрюле с водой как две капли воды походили друг на друга. Лук-шалот был нарезан совершенно одинаковыми кубиками, баночки с пряностями всегда были заполнены и стояли строго в ряд, как оловянные солдатики. В кухне Айспина можно было есть хоть с пола, не опасаясь подцепить какую-нибудь бактерию. Случайный единичный возбудитель заболеваний был бы здесь сродни одинокой блохе на чужой планете, обработанной средствами для уничтожения насекомых. Каменный пол был натерт специальным воском. Слив, разделочные доски, поручни, каждый квадратный сантиметр кухни были протерты уксусной эссенцией и нашатырным спиртом. Айспин орудовал здесь с тем же ажиотажем, что и в своей лаборатории. Он смешивал травы, растирал в ступке перец, готовил соусы для салатов, варил бульоны на мясных и рыбных костях, солил масло, взбивал сливки, снимал жир с мясного бульона или варил про запас яйца. И эта работа не прекращалась ни на секунду.

Если Айспин готовил какое-нибудь блюдо, его движения были настолько плавными, что напоминали какой-то танец. Различные звуки, которые раздавались вокруг, – клокочущее пение супа, шипение пламени, шкворчание жарящегося мяса, шуршание сока в горячем жире – смешивались с его грохочущими шагами, превращаясь в ритмичную мелодию, являя собой так называемую кулинарную музыку, под которую дружно плясали крышки на кастрюлях.

Но Эхо больше всего поражало то, что он никогда не видел, чтобы мастер ужасок сам что-то ел. В лучшем случае Айспин изредка откусывал от яблока или жевал горбушку черствого хлеба. Он никогда не пробовал блюда, которыми потчевал своего гостя. На его теле не было ни одного лишнего грамма жира, как будто он защищал себя от той субстанции, которую так поощрял у других.

Кроме того, Айспин тщательно изучал теорию потребления пищи и поварского искусства. Он был ходячей энциклопедией в этой области и знал все о рецептах, времени приготовления, содержании витаминов, технике разделки, консервировании продуктов, уходе за ножами, травоведении, мариновании, смешивании и мацерации. И, несмотря на столь активную деятельность в пространстве между плитой и столом, мастер ужасок всегда находил возможность чему-то поучить Эхо. Царапка узнал, что продукты можно панировать, чистить, пассировать, пошировать, покрывать шоколадом, прокалывать и пилировать. А дрессировать курицу не означает научить птицу по команде нести яйца, а с помощью кухонной нити облечь ее в форму, которая будет оптимальной для приготовления курицы в духовке. Эхо изучил все, что касалось ухода за медной посудой, высочайшего искусства приготовления суфле и раннецамонийских техник приготовления пищи на пару в пропитанных водой глиняных сосудах. Любая тема была близкой, каждый продукт был интересен, все сведения – актуальны, и Айспин превратил это в увлекательный рассказ. Он долго собирал эти знания, все свои рецепты, идеи и мысли о поварском искусстве и гурманстве, пока не облек их в толстую книгу в переплете из копченой шквары болотной свиньи. Если Эхо не наблюдал за мастером ужасок во время его кулинарного действа, то он с удовольствием листал это чудо-произведение по кулинарии, полное рецептов, от которых у царапки текли слюни.

Однажды вечером – они как раз стояли вместе перед одним из кухонных шкафов – Айспин вдруг перестал чистить яйцо, отложил его в сторону и наклонился к царапке. Потом он открыл одну из дверок нижнего стола и спросил Эхо, не мог бы он заглянуть внутрь и сказать, что там находится. Царапка выполнил его просьбу и увидел там лишь нагромождение покрытых пылью непонятных кухонных приборов.

– Не могу понять, – ответил Эхо, – какой-то хлам.

– Это, – сказал дрожащим голосом Айспин, – склад бессмысленных кухонных инструментов. Такой склад есть в каждой хорошо оборудованной кухне. Ее обитатели содержатся там, как особо опасные пациенты сумасшедшего дома.

Айспин протянул руку и достал из шкафа прибор причудливой формы.

– У какого повара, – воскликнул он, – нет такого режущего прибора, с помощью которого простую редиску можно превратить в миниатюрную розочку? Он был приобретен на воскресной ярмарке в момент помрачения рассудка, когда было просто невозможно представить себе жизнь без прибора для вырезания миниатюрной розочки.

Он швырнул прибор назад в темноту и вынул оттуда следующий.

– Или вот этот, которым можно из картофелины сделать спираль длиной пять метров! Или вот еще – выжимное приспособление для отжима сока из кольраби! А это – сковорода, на которой можно печь четырехугольные блины.

Айспин один за другим доставал из шкафа кухонные приборы и совал их под нос Эхо, при этом враждебно глядя на них.

– Что толкает людей на то, чтобы делать подобные приобретения? Что можно сделать с картофельной спиралью? Не украшать же ею празднично убранную комнату! Какой безумный голос нашептал, что, возможно, когда-нибудь к нам придут гости, которые испытывают непреодолимую страсть к пятиметровым картофельным спиралям, четырехугольным блинам и соку из кольраби?

Мастер ужасок с отвращением бросил приборы назад в место их заточения. Пыль взметнулась вверх, и Эхо начал чихать.

– Спрашивается, почему эти приборы нельзя просто выбросить? И я тебе отвечу. Их хранят по одной-единственной причине – из мести! Их держат, как средневековые князья держали своих плененных противников в тюремных башнях. Быстрая смерть на свалке была бы слишком мягким наказанием. Нет, они должны томиться в темных застенках, обреченные на вечное бездействие. Только это будет единственным справедливым наказанием для соковыжималки для кольраби.

С этими словами Айспин захлопнул дверцу стола и трижды повернул ключ в замке. Потом он опять вернулся к своему кулинарному процессу, как будто ничего не произошло.

С этого дня Эхо совершенно другими глазами смотрел на кухонный шкаф, особенно на его нижнюю часть. Он больше не был для него простым шкафом, а стал средневековой крепостью, застенки которой скрывали страшную тайну. Часто, проходя мимо, в полной тишине он прикладывал ухо к дверце шкафа и прислушивался. И иногда ему казалось, что он в самом деле слышит жалобные стоны бедных пленников Айспина, которые молят своего мастера сжалиться над ними и подвергнуть коррозии на какой-нибудь свалке.

Эхо уже длительное время находился у Айспина и постепенно стал чувствовать себя в замке мастера ужасок настолько комфортно, что изначально возникшая у него мысль сбежать отсюда больше его не посещала. Он был много занят едой, питьем и продолжительным сном после обеда, присутствовал при экспериментах Айспина или его кулинарных уроках. У него совсем не оставалось времени для прогулок в город, так как в самом старом замке было немало интересного.

Только когда Эхо сидел с Фёдором на крыше и смотрел на расстилающуюся вдали страну, его манила таинственная империя за горами, в которой жили те самые царапки, о которых ему под большим секретом нашептал филин.

– Ты же ведь недавно утверждал, что договоры для того и существуют, чтобы их нарушать, – вспомнил Эхо на одной из их конспиративных встреч. – Что ты, собственно говоря, имел в виду?

Фёдор медленно приоткрыл глаз.

– Ну, да, все так, как я сказал, – ответил он.

– Но это же противозаконно, не так ли?

– Конечно. Но перед этим необходимо взвесить, что хуже – судьба, которая ожидает того, кто выполнил договор, или штраф, который придется заплатить в случае нарушения договора.

– Именно об этом я и думаю, – сказал Эхо. – Судьба, которая меня ждет в том случае, если я выполню договор, заключается в том, что мне перережут горло.

– Соблюдение такой договоренности кажется мне неадекватным, – пробурчал филин, – даже несправедливым. Собственно говоря, несправедливым практически для любого преступления, которое я только могу себе представить.

– Но тем не менее… Я спрашиваю себя, какое законное наказание ждет меня, если я нарушу договор с Айспином? Оно действительно будет столь жестоким?

– Гм… – промычал Федор. – Здесь я могу сказать достаточно точно. Как ты знаешь, я немного ориентируюсь в ирюспрюденции. Был один предецент, по делу «мастер ужасок против царапки». Этот случай рассматривался двести пятьдесят лет тому назад в суде Гральзунда. Один царапка заключил договор с мастером ужасок, согласно которому он брал на себя обязательство всю свою жизнь ловить у него мышей. Но потом у царапки возникла непереносимость в отношении мышей, и он не мог продолжать выполнять свои договорные обязательства. И тогда мастер ужасок подал на него иск в суд. Я боюсь, что люди этой профессии вообще немного склочны.

– Ты думаешь, что мой случай аналогичен? – спросил Эхо.

– Возможно. Тот же самый состав преступления: нарушение договора. В твоем случае наверняка можно было бы говорить о смягчении наказания, поскольку на карту поставлена твоя жизнь. К тому же за прошедшие двести пятьдесят лет и законодательство стало намного лиребальнее. Я не знаю, законно ли вообще сегодня то, что требует от тебя Айспин.

– А чем тогда завершилось то дело?

– Царапка был осужден.

– Все-таки! На какой срок?

– На одну неделю в клетке в приюте для животных. На воде и хлебе.

– Всего-то? Только на одну неделю?

– Но это была клетка с собаками.

– Ого! – воскликнул Эхо.

– Да, но есть и хорошая новость: царапка выжил. Правда он лишился там уха, ноги и хвоста, но потом прожил до глубокой старости. Но, как говорится, – это было очень давно, еще во времена варваров, когда произошло существенное сокращение твоего вида. Кроме того, в твоем случае будут применяться смягчающие обстоятельства – ослабленное состояние, в котором ты пребывал в момент подписания договора, возможно, даже невменяемость. Короче говоря, я думаю, что вполне возможен даже оправдательный приговор. Я сильно сомневаюсь, что сегодня вообще найдется судья, который возбудит судебное дело из-за такой ерунды.

– И ты мне только сейчас об этом говоришь? – воскликнул Эхо. – Что же я здесь еще делаю? Почему бы мне просто не исчезнуть?

Фёдор расправил крылья.

– Я думаю, ты находишься здесь, чтобы до отвала насытиться. Это, кажется, доставляет тебе очевидное удовольствие.

– Да, да, – смущенно покачал головой Эхо. – Я знаю, что я немного поправился. И тебе не надо мне постоянно на это намекать.

– Если ты намерен каким-то образом выпутаться из этой истории, тебе было бы хорошо поддерживать соответствующую форму. Может наступить момент, когда тебе потребуется выносливость, и ты должен быть в хорошей киндоции. Ведь в договоре не указано, что ты обязан съедать все, чем потчует тебя Айспин?

– Нет, – стыдливо ответил Эхо.

– Вот видишь. Пожуй немного травы! Жирные блюда не ешь, а налегай только на полезные гарниры! Я тоже не самый изящный, но я, по крайней мере, слежу за сбалансированным питанием. На завтрак я всегда ем только чисто ветегарианские блюда. Одна ягода можжевельника, пара стеблей травы, один лесной орех и три ягоды земляники. Я выяснил, что такое здоровое начало дня благоприятно сказывается на моей пиващерительной системе.

– Я приму это к сведению, – пообещал Эхо.

– Мы потеряли нить нашего разговора, – сказал Фёдор. – Ты спрашиваешь меня, почему бы тебе просто не исчезнуть. Почему бы тебе не плюнуть на договор и сбежать куда подальше?

– Вот именно. Что мне мешает это сделать?

– Ты можешь попробовать, – прошептал Фёдор.

– Что значит попробовать? Что в этом сложного? Я не заперт. Я могу сбежать в любое время, когда Айспин чем-то занят.

– Ну так попробуй!

– Ты говоришь это таким странным тоном.

– Я желаю тебе удачи!

– Что же он может сделать? – спросил Эхо. – Я думаю, он не может колдовать или что-то наподобие этого. Он всего лишь мастер ужасок. Я совершенно не могу понять, почему все испытывают просто смертельный страх перед ним. Даже если я поправился на пару фунтов, я все равно бегаю быстрее, чем он. Быстрее, чем любой обитатель Следвайи.

– В таком случае ты обязательно должен решиться на это. Я тебя благословляю.

– Я сбегу ночью в туман и скроюсь в горах.

– Передавай привет горам!

Эхо недоверчиво посмотрел на Фёдора.

– Ты опять говоришь каким-то странным тоном, – сказал он.

– Я хочу сказать тебе только то, – ответил Фёдор, – что у него есть средства и пути, которым не сможет противостоять ни твое желание, ни твоя воля. Но это вовсе не значит, что ты не должен ничего предпринимать.

– Я убегу. Мы еще посмотрим, за кем будет победа, – сказал Эхо упрямо.

– Ты должен сделать то, от чего не можешь отказаться, – сказал Фёдор и еще раз глубоко вздохнул. Потом он долго смотрел на Эхо своими водянистыми глазами, пока царапка наконец не почувствовал дискомфорт. – Но иногда ты должен отказываться от того, что ты не можешь сделать, – добавил он таинственно.

Когда Эхо вечером того же дня вошел в кухню, ему сразу бросились в глаза многочисленные стоящие на столе откупоренные бутылки с вином и бокалы. Необычным казалось также и то, что плита не была включена и нигде не было видно кастрюль с дымящимися блюдами, а на досках лежало лишь несколько сортов сыра и хлеб. Кроме того, Эхо заметил на высоких скулах Айспина нежный румянец, от которого он не казался таким таинственным, как обычно.

– Я покажу тебе сейчас, как надо дегустировать вино, – сказал Айспин. Речь его была чуть громче, чем обычно, и несколько замедленной, как будто ему было трудно говорить. – Если ты станешь гурманом, ты должен разбираться в благородных винах. – Он взял открытую бутылку и налил из нее в одну из семи стоявших на столе хрустальных мисок немного красного вина. Потом взял вторую бутылку и налил немного белого вина в другую миску.

– Я еще никогда не пил вина, – ответил Эхо, прыгнув на стол. Он с любопытством понюхал налитое вино. – Я даже не знаю, как вынесу его.

– У царапок две печени, – сказал Айспин. – Так что ты спокойно справишься. – Он продолжал наполнять миски вином, причем разными сортами.

– А что это вообще за сок? – спросил Эхо. – Моя хозяйка никогда его не пила. Почему он то светлый, то темный? Как может быть что-то одинаковым, если оно разное?

– Вино, – торжественно сказал Айспин. – Это солнце, которое можно пить. Вино – это самый прекрасный весенний день твоей юности, помещенный в бутылку. Вино может быть музыкой в бокалах. Но иногда вино бывает всего лишь кислым уксусом в затхлых шлангах. Дождливым осенним вечером в грязном стакане. Закупоренным траурным маршем на обожженном языке.

«По-видимому, вино может быть совершенно разным», – подумал Эхо.

– Вино, – продолжал Айспин, – может подарить тебе самое упоительное вдохновение твоей жизни, но и полностью лишить тебя рассудка. О вине можно с уверенностью сказать только одно.

– И что же это?

– То, что хорошее вино стоит больших денег! – засмеялся Айспин. – Ну, давай! Начнем дегустацию!

Не важно, что из себя представляло вино, но было ясно, что Айспин уже попробовал его и что под воздействием этого особенного напитка мастер, кажется, изменился. Но Эхо еще не знал, в лучшую или в худшую сторону. В голосе мастера ужасок неожиданно послышалась какая-то непредсказуемость, которая так не вязалась с его обычной сдержанностью.

Айспин наполнил бокал красным вином и поднял его.

– Первое – это внешний вид вина! – воскликнул он.

Айспин поднес бокал совсем близко к своему лицу, прищурил левый глаз, а правым стал внимательно рассматривать бокал.

– Глаз принимает участие в дегустации! – сказал он. – Вино красное или белое? Знаток должен определить, о каком вине идет речь – о красном или о белом. Главное правило: если вино прозрачное или слегка золотистого цвета, то это белое вино. Если же оно чернильного или красного цвета и в нем нет прозрачности, то это, вероятно, красное вино. Но если оно, напротив, розовое и прозрачное, то это – розовое вино, так называемый гермафродит среди вин.

В данный момент вино, кажется, благоприятно действовало на мастера ужасок. Сначала Эхо даже подумал, что он не относится серьезно к тому, что рассказывал в его присутствии.

Царапка понюхал вино в первой миске. Оно было темно-красного цвета и имело дурманящий запах. Эхо высунул язык и уже хотел сделать первый глоток, но неожиданно в негодовании отпрянул от миски.

– Бе-е-е-е! – сказал он и скорчил гримасу.

– Что такое? – спросил Айспин.

– Какой-то странный вкус. Немного кислый.

– Кислый – это неплохо! К этому нужно привыкнуть. Первый глоток вина никогда не бывает вкусным. Здесь нужно себя пересилить. Давай! Аппетит приходит во время еды!

Эхо, преодолевая отвращение, сделал пару глотков. Вкус брёмена из книльша тоже вначале казался странным, а потом… По его телу растекалось тепло, сначала он ощутил его в желудке, потом в голове. Это было приятно. Он послушно вылакал всю миску.

– Второе – это запах. – Айспин уткнулся своим острым носом в бокал и с наслаждением стал вдыхать аромат вина. – Теперь мы проанализируем вино с помощью обоняния. Ах! Тебе не кажется, что оно пахнет цветками персика и этот запах доносит дыхание весны, пролетая через оливковую рощу? Это запах свеженарезанного грейпфрута, пирога с изюмом и ванильной пены! Твоя хозяйка кое-что недополучила в жизни, потому что полностью отказалась от вина. Ты так не считаешь?

– Разумеется! – подтвердил Эхо, взявшийся уже за вторую миску. Теперь вино уже не казалось ему только кислым. Оно имело скорее фруктовый вкус, как у зрелой малины бывает кисло-сладкая нотка. Тепло уже добралось и до его ушей.

– Ну, как? Уже вкуснее? – спросил Айспин.

– Да, это вкушное! – ответил Эхо. Тут он насторожился. Вкушное? Он сказал «вкушное»?

Айспин допил свой бокал одним глотком и тут же налил себе следующий уже из другой бутылки. Он снова опустил нос в бокал и вдохнул винный аромат. Правда, тотчас выдохнул и скорчил обиженную гримасу.

– Или ощущается запах изъеденного червями столярного верстака? А может быть, замоченной в ряженке тряпки для чистки обуви? Или носков болотного солдата с грибковым заболеванием ног? А может, подмышечного пота мертвого лемминга – как у этого, неудачно приобретенного вина? Тогда вторичные ароматы вина смазаны. Это свидетельствует о плохом сбраживании. Зачем нужно такое вино?

Он медленно вылил вино через плечо на пол.

Эхо удивила всевозрастающая веселость мастера ужасок. Так развязно старик еще себя никогда не вел.

– Вторичные арматы? – переспросил Эхо и удивился тому, что некоторые буквы в слове будто приклеились к его небу.

– Первичные ароматы – это собственный аромат винограда, – объяснил Айспин. – Вторичные ароматы образуются при брожении. Третичные – в процессе выдерживания вина в деревянной бочке. Все вместе они составляют его букет. Его цветок.

«У вина есть еще и цветок», – простонал Эхо. Это был действительно многогранный напиток. Чем больше он лакал красного сока из мисок, тем интенсивнее распространялся по его телу внутренний покой и душевное равновесие, которые напоминали ему приятные минуты перед тем, как он засыпал. Только сейчас у него не было желания спать. Ему хотелось бодрствовать.

– Ну что, – спросил Айспин, – перейдем к слушанию? – Он взял чистый бокал, внимательно изучил этикетки на бутылках и налил себе вина, которое выглядело особенно темным.

– Истинному знатоку вина оно доверяет свои самые интимные тайны, – прошептал Айспин и щелкнул пальцем по заполненному наполовину бокалу. Раздался тонкий звон. Айспин поднес бокал вплотную к своему уху и стал внимательно слушать.

– Это вино из Вайнау, самой крупной винодельческой области Цамонии, а именно – с того склона с виноградниками, который пользуется в этом регионе жуткой славой.

– Это тебе подсказывает вино? – Эхо прислушался к своей миске, но ничего не услышал.

– И не только это! – прошептал Айспин. – Это вино знает мрачную правду. Ужасные, страшные вещи. Оно хранит в памяти события, которые произошли много столетий тому назад. Ему приписывают родство с легендарным Кометным вином[4].

Айспин еще плотнее прижал стакан к своему уху.

– Слушай, слушай! – закричал он. – Глубины горы, на которой вырос виноград, скрывают страшную тайну.

Эхо подошел к краю стола и чуть не упал вниз, так как его чувство равновесия пошатнулось. Он отошел на шаг от края и навострил уши.

– Уже давно, – начал Айспин, понизив голос, – жители этой местности задавались вопросом – куда исчезали сборщицы винограда, которые, едва приступив к работе, будто растворялись в воздухе? В течение нескольких лет пропали десятки сборщиц, и стали поговаривать о страшном виноградном чудовище, о существе – полухищнике, полурастении, которое бродило в сумерках по виноградникам и похищало беззащитных женщин. То там, то здесь находили наполовину заполненные корзины с ягодами, но не было никаких следов исчезнувших сборщиц. Тогда решили любым путем поймать чудовище. Были поставлены капканы и выкопаны ямы, на дно которых вставили острые копья, и вечерами по винограднику ходил вооруженный патруль. Были обысканы все пещеры, какие только были в этой местности, но никакого чудовища обнаружено не было. Не нашли ни трупов, ни каких-либо следов. Сожгли пару ужасок – это были как раз славные времена сожжения ужасок! – но и это не дало никаких результатов, а работницы продолжали бесследно исчезать.

Айспин замолчал.

– И что? – спросил Эхо напряженным голосом.

– Ничего. На этом история заканчивается.

– А тайна? Страшная тайна?

– Одну минуту! – сказал Айспин и, будто обороняясь, поднял руку вверх, продолжая прислушиваться к бокалу. – Это мне сейчас как раз рассказывает вино.

Айспин долго молчал, время от времени кивая с серьезным видом, и наконец испуганно вскочил.

– Нет! – вскричал он.

– Что? – с трудом переводя дыхание, проговорил Эхо и взволнованно забегал по столу. – Что оно сказало? Что? Что?

Айспин закрыл рот рукой и застыл от ужаса.

– Я не знаю, – сказал он наконец, – надо ли тебе это рассказывать. Тебе потом могут сниться кошмарные сны.

– Глупости! Рассказывай же! Ну, давай! Пожалуйста! – умолял Эхо.

– Ну хорошо. Но только следуя твоей настоятельной просьбе. Я тебя предупреждал, что это совсем не радостная история.

Айспин отставил бокал, даже не притронувшись к нему.

– Итак… – начал он, наконец, свой рассказ. – Тайну этой печально известной горы, на которой разбиты виноградники, знает только это вино. Так как виноград, из которого оно было сделано, – это память этой горы. Ее мозг. Ее нервная система. Сам виноградник ничего не может видеть и ничего не может слышать, но его лозы чувствуют каждое прикосновение, а его корни осязают утробу горы. Он чувствует руки работников, которые освобождают его от груза налившихся ягод, он знает каждого червяка в земле. Он узнает руки виноградарей, которые постоянно гладят его листья, проверяя, нет ли на них вредителей. Своими корнями он пьет дождевую воду, падающую на его землю, и однажды… он напился крови.

– Крови? – переспросил Эхо.

– Да. Крови. На виноградники литрами лилась кровь. И странные вещи происходили с этими виноградниками. Там, где обычно прилежные руки собирали виноград, неожиданно началась борьба.

– Борьба? Что за борьба?

– Ну… тела прижимались к виноградным лозам, чьи-то руки отчаянно хватались за ветви – виноградник ничего не видел и ничего не слышал, но он чувствовал, что совсем рядом с его листьями кого-то убили. А затем опять кровь, литры крови.

Айспин театрально повернулся к Эхо спиной.

– Это продолжалось несколько лет. Беспрестанная битва между виноградными лозами и в результате литры крови, которые уходили в землю. Потом долгое, на несколько месяцев, затишье, и снова борьба и кровь. Но виноградник в течение всего этого времени исполнял свою обязанность, как любое растение – он рос, расправлял свои лозы, наполнял ягоды соком, пил дождевую воду и иногда кровь. И под землей он все дальше и глубже расправлял свои многочисленные корни. Они распространились так далеко, что однажды нащупали то, что до сего времени являлось страшной тайной виноградной горы.

Айспин опять повернулся. Его взгляд застыл.

– Это были трупы десятков женщин различной стадии разложения – убитые сборщицы винограда. Они были зарыты глубоко в землю, одна рядом с другой.

Эхо сел на задние лапы. Ему стало плохо.

– И виноградник задумался. Он долго размышлял над этой ужасной загадкой. Пока однажды между его лозами вновь не разгорелась борьба. Кто-то схватился за его листья, и виноградник узнал одну из сборщиц винограда, которая так часто освобождала его от переспелых ягод. Ее движения были сначала жесткими, полными отчаяния, потом они становились все слабее и, наконец, она тоже погибла. Но потом в том же самом месте за листья схватилась другая рука, и виноградник узнал мозолистую лапу виноградаря.

И тут все собралось воедино: это был виноградарь, сам хозяин виноградника, который разгуливал здесь и совершал убийства. И когда вскоре после этого кровь опять проникла в землю, виноградник понял мотив убийства. Виноградарь удобрял свою землю кровью и трупами, чтобы добиться хорошего урожая.

Эхо потерял дар речи.

– А потом? – вскричал он. – Что было потом?

– Ну, – ответил Айспин мрачно, – что было делать винограднику? Он был всего лишь невинной полезной культурой, которая производит виноград, дает листья и лозы и вьется вверх по кольям. Но он неустанно искал выход из затруднительного положения, так как был единственным, кто знал причину всего этого и, возможно, мог остановить эту бесконечную кровавую битву. К тому же убийства не только продолжались, но даже участились.

Эхо закрыл глаза, чтобы представить себе ландшафт виноградной горы, но у него закружилась голова, и он быстро их снова открыл.

– Чем более безудержно совершал убийства виноградарь, тем больше он удобрял землю кровью, тем более отчетливо чувствовал виноградник, как он меняется. Он рос быстрее и становился более выносливым. К радости своего страшного хозяина, он давал все больше винограда, который становился все более роскошным и сладким. Его лозы все больше крепли, листья делались более крупными, полученное вино имело все более изысканный вкус, а виноградарь все больше богател. И как ни безумен был его план, он сработал. В винограднике пульсировала кровь убитых сборщиц, но убийца не предполагал, что, кроме крови, там был и их дух, который жаждал мести, и жажда крепла с каждым днем. Виноградник разросся по всей горе, как реликтовый лес. Приходилось ставить более мощные колья, чтобы поддерживать разрастающийся виноградник, но он все больше и больше разрастался, тянулся все выше вверх, а корни уходили все глубже в землю. Дорожки зарастали до такой степени, что работникам приходилось руками отводить листву в сторону, чтобы пройти вперед. Убийце, скрывающемуся таким образом от посторонних взглядов, стало еще легче злодейски убивать и закапывать свои жертвы. Только самые бедные из бедных, которым не оставалось ничего другого, вынуждены были работать на проклятом винограднике, на котором почти каждую неделю исчезала сборщица.

Айспин некоторое время молчал, как будто набирался сил для дальнейшего, еще более жуткого рассказа.

– Однажды вечером виноградарь отправился на свою очередную охоту. Он был последним, кто входил в число подозреваемых в убийствах, – настолько убедительно на глазах у всех сожалел он о потере своих работников, и никто представить себе не мог страшной связи между убийствами и ростом виноградника. Уже спустились сумерки, когда он пришел на виноградную гору. Он был вне себя от радости, увидев, что виноград стал еще роскошнее, чем прежде. Он сорвал одну виноградину и попробовал ее. Она была упругой, сладкой как сахар и вдвое больше, чем обычная ягода. Потом он провел рукой по листьям, проверяя, нет ли на них вредителей. Когда он дотронулся до винограда, ему показалось, что растение слегка качнулось, но он отогнал от себя эти мысли. Виноградник шевелился не так быстро, чтобы это можно было заметить. Он приподнял пару листьев, чтобы посмотреть, не шевелит ли виноград какое-нибудь животное, но никого не было видно.

Айспин начал ходить взад и вперед перед столом, на котором сидел Эхо.

– Довольный убийца шел дальше в гору, которая все больше покрывалась сумеречным светом. Он искал новую жертву. Вскоре он увидел молодую сборщицу, которая работала высоко на горе, на достаточно большом расстоянии от других работников, так что убийца мог спокойно исполнить свое кровавое действо. Она испуганно вздрогнула, когда он появился возле нее, но потом, увидев, что это был ее хозяин, она спокойно продолжила свою работу. Виноградарь сорвал пару веток, чтобы скрутить их в жгут, с помощью которого он намеревался задушить свою жертву. Это было прекрасное орудие для совершения преступления, которое потом можно было просто бросить в кустарник. Неожиданно его нога застряла в разросшемся винограднике, и он стал нетерпеливо пытаться высвободить ее.

Но лозы затягивали ногу все туже и туже, и другие ветви оплели его голень на другой ноге. Тогда он понял, что здесь что-то неладно, и он издал страшный крик. Когда перепуганная сборщица винограда увидела своего хозяина с веревкой в руках, она поняла, что это и есть разыскиваемый убийца. Она вскочила и помчалась прочь. Виноградарь хотел бежать за ней, но лозы крепко приковали его к земле, как железные цепи. Виноград оплел и его кисти, его руки и ноги, а особенно мощная ветвь скрутила его горло. Под ним, как могила, разверзлась земля, корни взвились, и гигантский лист виноградника залепил рот убийцы, заглушая его крики. Он покатился вниз, и на него посыпалась земля и листва, мелкий гравий и ветви, а корни обвили его, как кокон.

И потом перед убийцей предстали все убитые им женщины, уже разложившиеся до определенной степени. Они появлялись из-под земли, как из бушующего моря. Корни поднимали и опускали мертвые тела, при этом их конечности раскачивались, и казалось, будто погибшие вновь ожили. Виноградарь видел, как мертвые вместе с ним, как с трофеем, уходили под землю, как вокруг становилось все темнее, пока наконец жирная земля не закрыла его глаза.

Айспин замолчал.

– И все это рассказало тебе вино? – спросил Эхо.

Мастер ужасок взял отставленный бокал и поднял его.

– Да, – ответил он. – Это очень общительное вино. Это была довольно страшная история, но это не означает, что вино будет таким же.

С этими словами Айспин опрокинул в себя содержимое бокала. Эхо пошел к своей миске, чтобы также немного подкрепиться. Неприятное чувство, которое им овладело, мгновенно исчезло.

– Ну а теперь, – весело воскликнул Айспин, – размышление. – Он наполнил следующий бокал белым вином.

– Что-то еще? – спросил Эхо.

– Конечно. Теперь мы установим телепатический контакт с вином и выведаем его последние тайны! Как у него обстоят дела с философским качеством? Какое это вино – оптимистическое или пессимистическое? Искрящееся или выдержанное? Остроумное или недалекое? Ведет ли его потребление к жизнеутверждающему веселью или к мрачным раздумьям? Внушает ли оно нам четкое и логичное мышление? Или скорее смутные инстинктивные желания, которые заканчиваются потасовкой в пивнушке? На этот вопрос может ответить только самая летучая составляющая вина – его дух. Это – алкоголь!

Взгляд Айспина потускнел, и он немного поежился. Он опять вернулся к реальности и к своей излюбленной теме о летучих веществах. Эхо опасался, что он немедленно погрузится в свою работу.

Но вместо этого мастер просто опустошил бокал.

– А-а-а-х! – воскликнул он. – Абсолютно ясно, что это вино – оптимист! Оно – эстет и вольнодумец! Я бы не отказался от пары ящиков в подвале. – Потом он энергично швырнул бокал в камин, где он раскололся за языками пламени.

«Сейчас настроение действительно улучшилось», – подумал Эхо и позволил себе вылакать еще одну миску вина. Чувство воодушевления перешло почти в эйфорию.

Айспин опять налил себе полный бокал красного вина, и оно перелилось через край.

– Итак, – крикнул он, – дегустация!

Он одним глотком выпил вино, даже не обращая внимания на то, что вино полилось ему за шиворот. Он сохранил во рту немного вина, которое долго перекатывал, прежде чем проглотить.

– А-а-а-х! Совсем молодое вино, но уже с характером! Сильная основа из грецкого ореха и клубники – совершенно головокружительный вкус, но вполне земной и честный. Ощущение вкуса лакрицы долго остается на нёбе и потом опускается глубоко в пищевод. Оттенок зрелости, напоминающий вкус старой скрипки, которая исполняет хорошо знакомую колыбельную. Неизбежный персик, который присутствует в каждом сорте красного вина, но с добавлением рассыпчатого печенья. Это свечной жир. Свежий снег. Спекуляциус. Мало изысканности, зато есть грубоватая кислота, несколько выпирающая по краям, но основательно вколоченная в дерево. Я чувствую запах молодой кожи, ржавого железа, влажного ковра, оконной замазки и хвои. А кроме того, запах гусиного жаркого и малинового пудинга, который готовила моя покойная бабушка. Тело имеет объем, но я никогда не назвал бы его толстым, а скорее стройным, но с очень большими ногами. Его послевкусие оставляет длинный и широкий след оливкового масла, напоминая звук древнего похоронного колокола в подземных сводах катакомб, в котором постятся семьсот обнаженных гномов.

Айспин и этот бокал швырнул в огонь, но потом, очевидно, подчиняясь спонтанному настроению, достал со стеллажа мешок жути. Он встал с музыкальным инструментом перед одним из открытых окон и начал надувать мешок воздухом, и кухню стали наполнять первые жалобные звуки.

Эхо приготовился к самому худшему. Вечер грозил принять неприятный оборот. Внизу, в Следвайе, ему уже приходилось слушать подобные концерты мастера, и они даже на таком большом расстоянии были невыносимы. Теперь ему предстояло услышать это в непосредственной близи, и он испугался за свой рассудок.

Но как только раздались первые звуки, опасения Эхо исчезли. Они были такими чистыми, красивыми и мелодичными, что он не мог поверить в то, что они исходят из мешка жути. Айспин извлекал из этого инструмента ноты, которые скорее напоминали звуки флейты или даже арфы. Эхо начал танцевать на столе, и он делал это непроизвольно. Айспин тоже начал производить движения ногами и выбивать такт своими башмаками с железными пластинами.

Эхо было мало места на столе, и он спрыгнул вниз, чтобы продолжить танец вместе с мастером ужасок в пространстве всей кухни. Его движения были дикими и необузданными, чего еще никогда не случалось в его жизни. Айспин играл все громче, и все интенсивнее становился стук его каблуков, а Эхо, как отпущенная пружина, прыгал по столам и скамейкам.

Кажется, не почувствовав никакой усталости, исполняли они свою безумную тарантеллу, пока Айспин, наконец, резко не прекратил игру и не опустился в полном изнеможении на стул. Эхо тоже почувствовал, что его силы на исходе. Он вытянулся на полу, повернулся на спину и стал смотреть в потолок. Странно, но все помещение стало медленно вращаться перед его глазами.

Через некоторое время Айспин порывисто вскочил с места, посмотрел на царапку остекленевшими глазами и направился к выходу.

– Эй, к-да ты д-дёшь, великий м-стер? – пролепетал Эхо. – Стало ведь п-настощему весело!

– Я иду к той ступени дегустации, на которой даже самый общительный знаток вина должен действовать в одиночку.

– А что, есть еще один уровень? – спросил Эхо.

– Я иду помочиться, – прохрипел мастер ужасок и, взмахнув своей мантией, исчез в дверях кухни.

Эхо, глупо ухмыляясь, остался лежать на полу, слушая удаляющийся хриплый смех Айспина. «Старикан, кажется, еще поскрипит», – подумал он, прежде чем глаза его слиплись и он провалился в сладостный сон, полный виноградно-сладких сновидений.

Эхо с трудом пытался открыть слипшиеся глаза, и когда он наконец прозрел, то увидел прямо перед собой Айспина, который с бесстрастным лицом молча смотрел на царапку. Яркое солнце светило через кухонное окно. Было раннее утро. Мастер ужасок стоял неподвижно, как будто его неожиданно парализовало. Он напоминал одну из своих набитых мумий. Окончательно проснувшись от такого ужасного зрелища, Эхо перевернулся на бок и тут же пожалел об этом. Он всю ночь пролежал на спине, в том положении, в котором заснул, и теперь его мышцы и связки болезненно реагировали на каждое его движение. Он с трудом поднялся с пола.

– Я думаю, что тебе сейчас не захочется есть, – холодно поприветствовал его Айспин. Он вновь играл свою привычную роль неприступного мастера ужасок и выглядел так, будто вчерашний кутеж никак на нем не отразился.

– Поэтому я соорудил для тебя скромный завтрак. Надеюсь, тебя это устроит.

– Хорошо, – прокряхтел Эхо, у которого пол уходил из-под лап. – Я не голоден.

– То, что ты сейчас испытываешь, называется, к слову сказать, полнейшее похмелье, – сказал Айспин.

Эхо не ответил. Голос мастера ужасок неприятно громко отдавался в его ушах.

– Завтрак стоит на столе. Я советую тебе в течение дня самостоятельно поесть на крыше, когда к тебе вернется аппетит. Сегодня я должен провести несколько важных экспериментов, которые не терпят отлагательств.

– Конечно, – проворчал Эхо и с трудом забрался по стулу на стол, вместо того, чтобы, как обычно, сделать один прыжок. Когда он, кряхтя, оказался наверху, то увидел там лишь одну тарелку с тремя высохшими орехами и миску с теплым молоком.

– Орехи? – спросил недовольно Эхо.

– Это не обычные орехи, – ответил Айспин. – Это орехи познания. С Дерева познания.

– Понятно, – сказал Эхо и начал без всякого желания жевать сухие ядра. Они были совершенно безвкусными и даже не пахли орехами.

– Орех познания растет в Долине думающих яиц, – объяснил Айспин. – Это напоминающая пустыню ложбина поблизости от Демонических гор, в которой ты можешь стать свидетелем самых высоких температур в Цамонии, если ты настолько безумен, чтобы отправиться туда летом. В самом центре долины стоят двенадцать гигантских яиц, которые возвышаются над кронами деревьев. Они стоят строго по кругу, и отдельные астрономы утверждают, что с помощью их системы координат можно рассчитать всю вселенную.

Никто не знает, как яйца туда попали, но длинные следы, которые они оставили на почве пустыни, наводят на мысль, что они способны передвигаться посредством собственной силы. Согласно одной орнитологической теории, эти яйца отложили гигантские птицы, и однажды из них вылупится нечто невиданное. Яйца постоянно издают какие-то гудящие звуки, как будто они напряженно думают. Отсюда пошло и их название.

– А при чем тут орехи? – спросил Эхо, с трудом проглотив сухие крошки.

– Предполагают, что излучаемый Думающими яйцами интеллект основательно удобрил разумом большую часть почвы долины. Некоторые животные, обитающие там, могут так же хорошо разговаривать, как ты. У меня есть кактус из этой долины, с которым я могу играть в шахматы на основе телепатии. И он каждый раз выигрывает! И на эту интеллектуальную почву однажды упал орех. Никто не знает, откуда он взялся. Возможно, его потерял какой-нибудь странник или обронила птица. А может быть, это был крохотный метеор из космоса. Известно только, что после этого, вероятно, прошел сильнейший ливень, так как орех взошел из пустынной почвы, и из него выросло Дерево познания. Это дерево с кроваво-красной древесиной не имеет аналогов во всей Цамонии. Дерево мощно разрослось в высоту и в ширину, и на нем развернулись белоснежные листья, которые придают живость уму, если их пожевать.

Дерево облюбовали друиды и стали жить в его ветвях. Это устойчивые к погодным условиям обнаженные парни с очень длинными волосами и бородами и безумным взглядом. Они могут лазать по деревьям, как обезьяны, и кричать, как какаду. Питаясь орехами, они стали настолько умными, что для общения им не нужен был больше никакой язык, потому что они понимали друг друга на телепатическом уровне. Ученые, деятели искусств и политики из всей Цамонии постоянно приходят к дереву, если у них возникают неразрешимые вопросы. Они пишут свои проблемы на листке бумаги и кладут его в корзинку, которую друиды спускают на веревке сверху. Затем корзинку поднимают наверх и, как правило, вскоре опять опускают вниз уже с находящимися в ней ответами. Благодаря советам обитателей Дерева познаний, например, были закончены Флоринтские певческие войны, изобретен Аэроморфный Барограф и разгадана Ребергская криптограмма.

– Ага, – сказал Эхо, – но как же орехи попадают сюда, если друиды ими питаются?

– Время от времени орехи падают на землю, а друиды слишком ленивы, чтобы их подбирать. Тогда их собирают паломники и съедают, но какое-то количество все же попадает и на свободный рынок. Каждый съеденный орех дает одно глубокое познание.

– Но я ничего такого не замечаю, – недовольно сказал Эхо.

– Так быстро это не происходит. Они обладают замедленным действием. Поверь мне: познание еще придет к тебе. Или три познания. От каждого ореха – одно познание. Гарантированное озарение. Иногда оно наступает лишь через несколько дней.

– Это примерно так, когда ты что-то съешь, а насыщение почувствуешь только на следующей неделе.

– Ты прав! – Айспин подобрал свою мантию и направился к двери. – А сейчас я прошу прощения, мне нужно в лабораторию. Как я уже тебе сказал, твоя еда ждет тебя на крыше.

Остаток первой половины дня Эхо в дурном настроении бесцельно бродил по замку, забирался в самые темные его углы и с нетерпением ждал, когда его тело вновь обретет равновесие и уйдет тягостная головная боль. В полдень он отправился на крышу и съел там рыбный паштет и шоколадный пирог, хотя прием пищи не принес ему истинной радости. После еды он почувствовал такую усталость, что улегся в водосточный желоб, подставив свою шкуру солнечным лучам. Он задремал и проспал почти всю вторую половину дня.

Когда Эхо проснулся, солнце уже давно зашло, и он почувствовал себя совершенно восстановившимся, как будто заново родился. Да, он был в таком хорошем расположении духа, что ему в голову лезли всякие озорные идеи. Он решил немного пощекотать нервы мастера ужасок.

– Мне скучно, – сказал Эхо надменным тоном, который у него появлялся, когда он входил в лабораторию. Потом он бесцеремонно и продолжительно зевнул.

Мастер ужасок был полностью погружен в эксперимент с ляйденским человечком, которого он прикрепил к деревянной пластине. Он ввел шприцем в маленькое тельце какую-то зеленую жидкость и с восторгом наблюдал, как алхимическое создание сотрясают конвульсии.

– Гм? – произнес он. – Что ты хочешь этим сказать?

– То, что ты не выполняешь свои контрактные обязательства, – пожаловался Эхо. – Раз мне скучно, это означает, что ты недостаточно прилагаешь усилий, чтобы меня развлечь. Давай развлекай меня!

Но уже в следующий момент он сожалел о своем дерзком требовании, так как физиономия мастера ужасок помрачнела, его глаза пугающе расширились, уголки рта и брови опустились, а нижняя губа задрожала. Он, вероятно, собрался обрушить на Эхо град ругательств. Царапка втянул голову и приготовился к самому худшему. Но Айспин неожиданно остановился и расслабился. Грозная гримаса исчезла, и на его лице появилась мягкая улыбка.

– Ты абсолютно прав! – сказал он, к большому облегчению Эхо. – Я был невнимателен. Работа постепенно сжирает меня. Извини! Твой досуг – важная составляющая нашего контракта, и каждая его статья должна строго соблюдаться. Какого рода занятие тебя интересует?

В довершение всего мастер ужасок изобразил верноподданнический поклон.

– О, – воскликнул Эхо ошарашенно. – Я… н-да, я не знаю… может быть, можно во что-то поиграть?

– Поиграть? Гм… – Айспин что-то напряженно обдумывал. – Честно говоря, я знаю не очень много игр.

– Ничего, – сказал Эхо, – я хотел только…

– Стоп! – крикнул Айспин. – Я знаю одну игру! Я в нее хорошо играю.

– Правда? А что это за игра? – спросил Эхо испуганно.

– Пусть это будет для тебя сюрпризом! – ответил мастер. Он отложил шприц в сторону и бросил последний скептический взгляд на дергающегося человечка. Затем быстро зашагал к двери. – Пошли со мной! – крикнул он. – Нам для этой игры нужна совершенно темная комната без окон.

Эхо робко последовал за ним. Что это может быть за игра, в которую мастер ужасок «хорошо играет»? Он сомневался, что эта игра ему понравится, и проклинал свое высокомерие. Он мог провести спокойный вечер на крыше, полакомиться селедочным салатом, медовым молоком за умной беседой с Фёдором Ф. Фёдором. Но нет, ему зачем-то понадобилось непременно спровоцировать мастера ужасок, и теперь придется играть с ним в какую-то мистическую игру. В «совершенно темной комнате без окон». Грандиозно!

Айспин, стуча каблуками, в развевающейся мантии прошел по коридору к полуоткрытой двери неосвещенной комнаты, в которой Эхо до этого еще ни разу не был. В тусклом свете, который падал в комнату из коридора, Эхо разглядел пару ящиков с хламом, большой неразожженный камин и стоящий у стены веник. Больше в комнате не было ничего.

– Со временем это будет кладовка, но я ее до конца еще не отремонтировал, – сказал мастер ужасок. – Для нашей игры она подходит идеально, так как здесь белые стены и нет окон. Подожди здесь, мне нужно еще кое-что взять. Я сейчас вернусь.

Когда Айспин вышел, Эхо в подавленном состоянии вошел в кажущееся загадочным помещение. В какие игры можно играть в пустой комнате? Если дверь в комнату закрыть, то из этой тюрьмы без окон уже не выбраться. Эхо все меньше нравилось, как развивался сегодняшний вечер, и он стал размышлять, не сослаться ли ему на недомогание, чтобы увернуться от этой аферы.

Но тут вернулся Айспин, волоча за собой стул. Он поставил его посередине комнаты, достал из-под мантии болевую свечу и спички, поставил свечу на стул и зажег ее. И она тут же начала издавать свои сдержанные жалобные стоны.

– Нам нужно обеспечить живой свет болевых свечей, – объяснил Айспин. – Об остальном позаботятся теневые чернила.

Он снова что-то поискал в своей мантии и достал из нее какой-то предмет, напоминающий маленькую бочку под масло, который поставил на стул.

Эхо обошел стул и недоверчиво посмотрел на странный предмет.

– Так, – сказал мастер ужасок, уперевшись кулаками в бока. – Теперь мы имеем все необходимое, чтобы инсценировать игру теней.

Игра теней! У Эхо упал камень с сердца. Безобидное детское развлечение. Порхающие птицы на стене. Кролик, который шевелил ушами. Собака, превращающаяся в лебедя, и прочее. И пустая комната сразу же стала казаться ему более приятной.

Айспин сунул руки в маленький бочонок и начал натирать кисти какой-то темной пастой, которая в нем была. В одно мгновение его руки стали черными как уголь.

– Я называю это вещество теневыми чернилами, – объяснил он. – Я получил их из камней подвальных стен. Ты должен знать, что эти камни начинают плавиться при аномально низкой температуре, которая достигается только в алхимической печи. И, расплавившись, они остаются в жидком состоянии. Так получаются теневые чернила. Я советую тебе никогда к ним не прикасаться! Они холодные, как космос. Мне потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к боли.

«Да, все понятно», – подумал Эхо. Печь, в которой все замерзает, камни, которые плавятся от холода. Самые безумные вещи, звучавшие из уст Айспина, казались совершенно нормальными. Вероятно, это совершенно обычные чернила для письма. Или крем для обуви.

Айспин стал рассматривать свои руки.

– Это совершенно особая боль, не от мира сего. Как будто мои руки потеряли рассудок. Поверь мне, я больше всего хотел бы сейчас их отрезать. – Его лицо не выдавало ни капли волнения. – Но я научился игнорировать эту боль.

Айспин повернул руки в свете свечи, и Эхо увидел, что это черное вещество в самом деле было чем-то особенным. Это не был ординарный крем для обуви. Эхо еще никогда не видел такого абсолютно черного цвета.

– Ты должен знать, что эти камни были добыты из самого сердца Мрачных гор, и говорят, что эти горы простирались на самом краю вселенной. Так что, возможно, эти минералы с другой планеты. Или они вообще из другого измерения.

Айспин наклонился к болевой свече и в ее колеблющемся свете начал изображать руками причудливые фигуры. На противоположной стене появилась большая бесформенная тень.

– Посмотрим, – пробормотал Айспин. – Что нам сделать? Что-то большое? Может быть, носорога? Мидгардского червя? Или слона?

Айспин покачал руками, вытянул указательный палец, и из тени выполз хобот и огромные уши.

– Ах нет! – вздохнул он потом. – Слишком громоздкий и слишком толстый. Лучше что-нибудь легкое. Что-то невесомое.

Он скрестил свои руки и переплел большие пальцы. На стене появился силуэт бабочки. Айспин потряс руками, и бабочка начала порхать.

– Или для тебя это слишком примитивно? Гм? Может быть, тогда что-то более габаритное? Или кого-то из пернатых?

Айспин чуть растопырил пальцы и поднес руки поближе к пламени. Тень увеличилась и превратилась в птицу.

Эхо был восхищен. Старик в самом деле владел этим искусством! И совсем неплохо! Тень в виде птицы выглядела очень естественно.

Мастер ужасок мгновенно убрал руки от пламени, но силуэт птицы, к невероятному удивлению Эхо, остался на стене, как будто он был нарисован.

– Ого! – воскликнул он. – Как ты это делаешь?

– Я? Я вовсе ничего не делаю! – ухмыльнулся Айспин. – Это теневые чернила. – Он трижды щелкнул своими иссиня-черными пальцами. – Лети, теневая птица! – крикнул он. – Лети!

Силуэт слегка задрожал, напоминая рябь на поверхности воды. Потом птица начала с силой бить крыльями и порхать по стене туда-сюда. Эхо казалось, что он слышит даже шорох крыльев.

– Этого не может быть, – прохрипел он. – Это какое-то волшебство!

– Никакого волшебства! – возразил Айспин. – Алхимия. Алхимия на самом высоком уровне.

Он дважды хлопнул в ладоши, и птица села на каминный карниз. Там она начала петь и щебетать, как влюбленный соловей.

– Что это за птица? – спросил Эхо.

– Гм… – промычал Айспин. – Я точно не знаю. Решай сам! Сейчас это соловей. Но, может быть, ты бы предпочел чайку?

Он щелкнул пальцами, и тень расплылась в черную массу, потом вновь обрела форму, в которой обозначились очертания большой морской птицы с кривым клювом. Чайка исторгла жадный крик.

– Ах нет! – вскрикнул Айспин. – Чайка – это заурядное, назойливое существо с омерзительным голосом. Отвратительная птица, питающаяся падалью и выклевывающая глаза у мертвых матросов. Лучше что-нибудь более достойное. Более величественное.

Он вновь щелкнул черными пальцами. Тень опять расплылась, растянулась и увеличилась в несколько раз, и вдруг на каминном карнизе возник огромный орел, который медленно и повелительно вращал головой, как будто он где-то вдали высматривал свою добычу.

Эхо тяжело дышал. Орел был гигантского размера. До сих пор птицы были для него добычей, а он – охотником. Но рядом с этим королем воздуха положение поменялось. К столь огромной птице он никогда не подходил так близко.

– Не бойся! – сказал Айспин, как будто прочитав мысли Эхо. – Пока еще это всего лишь тень.

Прежде чем Эхо успел подумать, что мастер имел в виду, сказав «пока еще», мастер воскликнул:

– Но достаточно этих глупых птиц! Нам нужно что-то другое! Когда речь идет о развлечении моего высокого почетного гостя, не следует жалеть никаких усилий.

Он опять наклонился к пламени и стал мять руки. На сей раз он держал их ниже края стула, и тень проецировалась на плинтус стены. Сначала Эхо увидел курицу, которая вскоре превратилась в кролика, потом ненадолго в шимпанзе и, наконец, в нервного грызуна.

– Ах! – вскричал Эхо. – Мышь!

– Нет, – возразил Айспин. – Крыса! Возможно, несколько хилая, раз ты принял ее за мышь.

Он подносил свои руки все ближе и ближе к пламени, и тень увеличивалась в три, четыре, пять раз.

– Так, – сказал довольный Айспин, – теперь должно быть лучше. – Он так же быстро, как и в первый раз, убрал руки, и тень осталась на том же месте. Айспин щелкнул пальцами, и крыса, выросшая до размера бультерьера, слегка задрожала. Мастер ужасок хлопнул в ладоши, и крыса издала шипящие звуки. Потом она стала беспрестанно бегать туда-сюда по плинтусу, как будто находилась в клетке.

Эхо изумило, что крыса была почти вдвое больше, чем он сам, и этим Айспин придал безобидной игре неприятный оттенок. Но это, в конце концов, была только тень, которая так и осталась на стене, на которой возникла.

Мастер ужасок опять скрестил свои длинные черные пальцы.

– Давай сделаем животное, при одном только взгляде на которое замирает сердце! – прошептал он. – Настолько страшное животное, что у него даже нет никаких естественных врагов. Нечто действительно опасное!

До этого Эхо хотел пощекотать нервы Айспина, но теперь настала очередь мастера ужасок. Царапке не оставалось ничего другого, как постараться не показывать свой страх.

– Ну, давай! – сказал он хладнокровно. – Что-нибудь по-настоящему страшное и опасное. Почему бы и нет? Что ты предложишь?

– Посмотрим… – пробормотал Айспин. – Что же я могу предложить?

Мастер ужасок скрестил руки и переплел большие пальцы. Потом он так противоестественно перевернул запястья, что Эхо почувствовал почти физическую боль. Он поднес изогнутые руки к пламени свечи, и на стенах по кругу начали танцевать длинные тонкие тени, напоминая восемь ног громадного насекомого. Они окружили помещение, как стержни решетки, и у Эхо возникло ощущение, что стены медленно движутся прямо на него. Высоко над ним, на потолке, повисло черное тело теневого чудовища с овальным туловищем, и было непонятно, где у него перед, а где зад.

Айспин отдернул руки от пламени, и опять тень осталась на стенах и на потолке, как будто она была там всегда нарисована.

– Я должен признать, что в отношении этого чудища я позволил себе некую дерзость, – сказал Айспин. – Это связано с тем, что я знаю нурнию только по рассказам и из средневековых представлений. Лишь немногие встречались с ней непосредственно, и только отдельные лица смогли после этой встречи рассказать о ней.

Эхо не имел ни малейшего представления о том, кто такая эта нурния, но ему достаточно было одной ее тени, чтобы испытать смертельный страх. Единственной причиной, которая удержала его от того, чтобы, шипя, не выбежать из комнаты, был сам мастер ужасок, который отрезал ему путь к двери.

Айспин хлопнул в ладоши, и тень начала шататься и неуклюже двигаться. Комнату наполнил звук, напоминающий шелест множества листьев на ветру.

– Великолепно, – воскликнул мастер ужасок, потирая руки. – Орел, крыса и нурния. Птица, млекопитающее и гибрид. Что же отсутствует?

– Мне вообще-то всего хватает, – решился на реплику Эхо. – Мы не могли бы ограничиться этими тремя? Я считаю представление достаточно впечатляющим.

– Да нет! – улыбаясь, возразил Айспин. – Ты недооцениваешь свои возможности. В этом помещении еще достаточно места. Ты ведь хотел поиграть?

Эхо предпочел промолчать. Каждое следующее слово будет только побуждать Айспина к созданию все более громадных и страшных чудовищ.

– Тебе скучно? – спросил мастер ужасок. – А что является антиподом скуки? Возбуждение? Приключение? Напряжение? Боязнь? Отчаяние? Страх смерти? Ты еще очень молод. Тебе еще незнакомы преимущества скуки. Если бы ты был так же стар, как я, чего никогда не будет, – ты бы научился ценить ее. Но так как ты долго жить не будешь, я сейчас прочту тебе лекцию, которая должна пробудить твое уважение к скуке.

Айспин опустился на колени перед болевой свечкой и поднял левую руку. Потом он согнул кисть и собрал вместе кончики пальцев. На белой стене появилась тень, у которой была длинная шея и маленькая голова.

– О, лебедь! – воскликнул Эхо с облегчением.

– Нет, – возразил Айспин, – птица ведь у нас уже есть. Зато нет рептилии.

Он прищурил глаза и едва земетным движением пальцев и кисти превратил лебедя в змею. Это была черная рептилия с высоко поднятой головой, а длинное тело слегка отклонено назад.

Мастер ужасок наклонился вперед и так близко поднес руку к свече, что едва не обжегся. Змея на стене увеличилась в несколько раз. Он отдернул руку от свечи, щелкнул пальцами и хлопнул в ладоши – все одним молниеносным движением. Потом он поднялся с колен.

Эхо стоял как загипнотизированный. Тень на стене покачивала своим могучим телом и раскрывала пасть, в которой обнажались большие и острые, как кинжал, зубы. Змея так ужасно шипела, что царапка очнулся от транса и забрался под стул.

– Каждый, – прошептал Айспин, – имеет свою тень. Тень – это темная сторона, которая свойственна любому. До тех пор пока она привязана к нам, она – наш раб, но как только тень отделяется от своего владельца, она сразу демонстрирует свою истинную сущность. И тогда она становится злой, дикой и опасной. Ну вот, теперь ты можешь развлекаться, здесь есть много чего, и мое присутствие больше не требуется. Желаю тебе приятного вечера.

И прежде чем Эхо успел что-то возразить, старик поспешил к двери и захлопнул ее за собой.

Царапка был ошарашен. Что это? Экзамен? В таком случае он не знал, какие именно из его умений здесь проверяются. Может быть, как нужно собственными силами выбраться из этого помещения? Тогда он наверняка провалится, так как царапки не способны открывать дверь. Тем более если она заперта. Нет, это не было развлечением, и это не было экзаменом – это было наказанием.

Эхо высунулся из-под стула, чтобы окинуть взором то, что его окружало. Черный орел стоически сидел на каминном карнизе. Крыса бегала взад-вперед по плинтусу. Гигантская змея на противоположной стене, подобно метроному, медленно покачивала своим телом. И все это венчала нурния, стоявшая наверху на своих длинных ногах.

Эхо был достаточно спокоен, чтобы обдумать свое положение. Он не мог пройти через дверь, пока не вернется Айспин. Другого выхода в комнате не было, ни в стене, ни в полу также никаких дыр, в которые он мог бы пролезть. Не было и окон. Стоп – а что, если через дымоход? Если заслонка дымохода открыта, то он смог бы выбраться наверх через трубу. Но при условии, что внутренние стенки имеют неровности, за которые он сможет уцепиться когтями. Ну а уже на крыше ему придется пройти опять через мавзолей кожемышей.

Это был, правда, напряженный, тернистый и совсем небезопасный путь. Он мог застрять в дымоходе, задохнуться или сорваться вниз и переломать все кости. Дымовые трубы иногда сужаются кверху и в конце становятся совсем узкими. И если бы ему пришлось возвращаться, то он мог бы сломать себе шею, так как подниматься вверх всегда проще, чем спускаться вниз.

Лучшим вариантом было бы решение остаться здесь, просто лежать под стулом и ждать, когда вернется мастер ужасок. Возможно, он даже сумел бы вздремнуть, если бы ему удалось смириться с присутствием теневых животных. Эхо свернулся в клубок и попытался не обращать внимания на фырканье и шипение.

В этот момент орел издал хриплый крик, забил крыльями и поднялся вверх. Как только он взлетел с каминного карниза, произошло то, что Эхо показалось еще более удивительным, чем все события этого странного вечера. Птица с каждой секундой все больше переставала быть плоской тенью, а становилась мощным существом. Эхо был будто парализован и шевельнулся лишь тогда, когда орел с криком слетел вниз, сел на стул и попытался зацепить его своим большим клювом. Царапка отпрянул назад и сильно ударился головой о ножку стула. От боли у него на глазах выступили слезы, и он выбежал из своего ненадежного укрытия.

Эхо потер лапой ушибленное место на затылке. Он почувствовал что-то влажное и клейкое. В самом деле, это была кровь! Наверное, он поранился при ударе о ножку. Или все-таки его клюнула птица? Значит, теневые существа были в состоянии причинить ему боль и нанести телесные повреждения?

Над ним раздался какой-то шелест, как будто по лесу просвистел ветер, и Эхо посмотрел наверх. Нурния расхаживала на своих высоких ногах по комнате и в каком-то безумии трясла телом. Она также перестала быть просто тенью, а превратилась в трехмерное существо, в скульптуру из черного как смоль дерева, которая неожиданно пробудилась к жизни. Может быть, запах крови Эхо пробудил в ней страсть к охоте? Нурния подняла ногу, согнула ее и направила носок прямо в царапку. Эхо едва успел прыгнуть в сторону, прежде чем нога нурнии ударила в пол.

Длинное щупальце выползло из тела нурнии и, угрожающе щелкая, стало исследовать комнату в поисках своей жертвы. Эхо зигзагообразными прыжками пересекал комнату, проскальзывая между гибкими щупальцами и неуклюжими ногами нурнии.

Он как раз хотел сделать спасительный прыжок в темноту дымохода, когда крыса, у которой теперь тоже было крепкое тело, преградила ему путь. Эхо затравленно посмотрел назад. В довершение всего на него ползла гигантская змея. Теперь у него не было возможности двигаться ни вперед, ни назад.

Помощь пришла неожиданно: одно из щупалец нурнии отвалилось, как мокрый канат, и попало прямо в крысу. Нурния в своем охотничьем азарте не видела никаких различий, поэтому она выпустила еще полдесятка других щупалец, которые в одно мгновение оплели крысу, после чего она уволокла ее наверх. Испуганно визжа, крыса исчезла в шуршащем теле нурнии.

Путь был свободен, и Эхо решительно прыгнул в дымоход. Вокруг поднялось плотное облако серой золы и на некоторое время полностью покрыло Эхо, что дало ему возможность немного перевести дух. Несколько секунд он оставался невидимым для теневых животных, как и они для него.

Потом пыль осела, и Эхо, к его глубокому разочарованию, увидел, что дымоход выложен не камнями, а представляет собой круглую и абсолютно гладкую металлическую трубу, по которой совершенно невозможно карабкаться вверх.

Через уменьшившуюся пелену пыли Эхо видел, как перед дымоходом поднималась черная могучая голова змеи. Она раскрыла пасть и стала лениво отклоняться назад, собираясь с размаху броситься на свою жертву.

Над ним что-то зашуршало. Что это? Нурния? Не может быть, она была слишком большой, чтобы поместиться в дымоходе. Нет, это было не шуршание, а шум от взмахивания крыльев. Видно, в момент общего замешательства, когда облако от золы было слишком плотным, орлу удалось залететь в дымоход, и сейчас он порхает над Эхо, готовый в любой момент наброситься на него.

И здесь в затылок Эхо больно впились две крепкие когтистые лапы и потянули его вверх. Он пытался кусаться и царапаться, но его зубы и когти попадали в пустоту. Орел крепко вцепился в него, и было нетрудно догадаться, что он задумал: вытащить царапку из дымохода наверх, чтобы сбросить его потом вниз, как мешок, на мостовую Следвайи, где он переломает себе все кости.

Неожиданно Эхо ощутил дуновение свежего ветра, и далеко внизу увидел Следвайю, освещенную ночными огнями. Он опять был на крыше.

Когти отпустили его, но он не полетел вниз, навстречу городу, а упал чуть ниже, приземлившись на крыше из крыш. И мгновение спустя рядом с ним оказался Фёдор Ф. Фёдор.

– Фёдор! – воскликнул Эхо и потер глаза. – Что ты здесь делаешь?

– А на что это похоже? – спросил филин, отряхивая сажу с крыльев. – Я спасаю твою шкуру, мой юный друг. Хороший конец опасного приключения является признаком тивриальной цамонийской литературы – но кто же любит постоянно читать трагедии?

После того как Эхо пробрался к своей корзинке, он полночи не спал и размышлял. Почему Айспин из-за какой-то мелочи подверг его такой опасности? Была ли это чистая злоба? Или какой-нибудь расчет? Чистое безумие? Собственно говоря, были два убедительных объяснения. Первое: речь вообще не шла ни о какой опасности. Тени не смогли бы причинить ему зла, так как они являлись всего лишь проекциями его собственных страхов. Алхимический фокус-покус, такой же безобидный, как Сваренное привидение. Безумные представления, вызванные испарениями черной смазки, которой мастер ужасок натирал себе руки. Второе: старик просто свихнулся и теперь стал еще более непредсказуемым, чем до этого.

Лишь к утру Эхо сумел заснуть. Когда он через несколько часов проснулся, в его голове уже созрело твердое решение: он должен бежать, прямо сегодня.

Эхо прокрался на крышу, чтобы еще раз как следует насытиться молочным озером. Причем до такой степени, чтобы он в следующий раз вспомнил о еде лишь через несколько дней. Потом он медленно прошел через мавзолей кожемышей, через лабораторию и стал спускаться по лестнице. У него отлегло от сердца от того, что он нигде не встретил мастера ужасок, не ощущал его запаха и не слышал его цокающих шагов.

Подойдя к воротам, он еще раз остановился и прислушался к самому себе. Испытывал ли он страх? Страх перед свободой? Перед собственной смелостью? Конечно, испытывал. Он в первый раз в жизни покинет Следвайю, поменяет свою Родину на целый мир. Эхо был городским животным. Он провел свою прежнюю жизнь в Следвайе, ни разу не поставив это под сомнение. Он любил мощеные мостовые и тротуары, защитные стены и крыши, печи и горячую еду, толпы людей и уличные фонари. Покинуть город было равносильно прыжку в бурную реку, не умея плавать. Он был изнеженным и домашним царапкой, который, полностью полагаясь только на самого себя, решил сбежать из цивилизации в непредсказуемый дикий мир Цамонии. Мир, полный всевозможных опасностей, злобных форм бытия, диких животных, ядовитых растений и коварных природных явлений. Все это будто бы было там, за горами. Надо было только преодолеть городские стены, чтобы со всем этим столкнуться. Дикие псы разбойничали в полях. Они были значительно более опасными и жестокими, чем городские собаки. Эхо часто слышал их завывания. Змеи, скорпионы, бешеные лисы, лиственные волки, лунные тени – все это были не мифические существа, а реальные жители цамонийских ландшафтов.

Сначала он должен был пройти через городскую свалку, которая, скорее всего, кишела крысами. А потом через пашню, по которой бродили полевые ведьмы, засовывающие все живые существа в мешки и топящие их в прудах. После этого он должен миновать Дикокорневое болото с его удушающими корнями и засасывающими топями, в котором, должно быть, обитает золотой гуль. И только потом откроются горы с его хищными птицами и грифами-стервятниками, ущельями и ледниками, с туманными колдуньями и ущельными демонами.

А после этого – неизвестность. Эхо не имел ни малейшего представления, что его ждет за горами, если он когда-нибудь туда попадет. Может быть, пустыня без воды, море без берега, пропасть без дна.

Боялся ли он?

Конечно.

Сдерживало ли его это?

Нет, потому что неожиданно, подчиняясь порыву смелости, он помчался к выходу из замка, вниз по извилистой дороге, в самое сердце города.

Следвайя. Как давно он здесь не был! Правда, он не особенно по ней скучал. Нездоровая атмосфера города с его жителями, страдающими хроническими заболеваниями, с наполненным бациллами воздухом, вечными хрипами и кашлем, с валяющимися в сточных канавах окровавленными носовыми платками и ватными тампонами, пропитанными гноем.

Ах, Аптекарская улица, оживленная пешеходная зона города. Здесь было все, в чем нуждался рядовой житель Следвайи: множество аптек, витрин, заполненных бутылочками с сиропом от кашля и таблетками от гриппа, витаминами и пастилками от боли в горле, термометрами и бандажами, ушными каплями и слабительными средствами, торфяным пластырем и мазями от укусов кожемышей. Люди рассматривали витрины, прижимаясь лбами к стеклу, или выходили из магазинов с корзинками, полными медикаментов, демонстрировали друг другу свежие язвы или послеоперационные швы, сморкаясь и чихая, беседовали о своих болезнях и о новых лекарствах.

Лоточники продавали ромашковый чай или чай с лимоном, друидные гномы предлагали пучки лечебных трав, а мобильные врачи громко зазывали жителей города измерить температуру или по сходной цене пройти контроль работы сердца с моментальной постановкой диагноза. Было очевидно, что эти шарлатаны были заодно с аптекарями, потому что подозрительно часто их клиенты после такого экспресс-обследования в панике бросались в ближайшую аптеку, чтобы затовариться там дорогими медикаментами.

Эхо, петляя, бежал между шаркающими и спотыкающимися ногами и вскоре вынужден был признать, что изрядно утратил свою форму. Он стал жалеть, что так бездумно набивал свое брюхо. Его постоянно кто-то задевал каблуком или носком ботинка, а то и просто наступал ему на хвост. Раньше с ним такого не случалось. Скорее наоборот, он обрел великолепную сноровку, которая помогала ему лавировать среди жителей Следвайи. Теперь же он получал тычки и удары, как будто он был лопнувшим мячом. Его движения были замедленными, и он не пролезал теперь через узкие проходы, которыми раньше пользовался при суетливом движении пешеходов по главной улице. Кто-то задел его сапогом по голове, лошадь наступила ему на хвост, а одна толстая дама попала ему ногой в живот. Эхо растянулся на тротуаре, и трое пешеходов прошли прямо по нему, как будто он был ковриком для ног.

Царапка жалобно застонал, откатился в сторону, к стене дома и плотно прижался к ней.

«Я хотел пробраться через Жерлянкский лес, – подумал Эхо, почувствовав, как бешено колотится его сердце. – Но сейчас я не могу даже пройти до конца Аптекарской улицы. Придется поискать более спокойную дорогу по окраинам города».

Но он понимал, что это означает: собаки. Дикие уличные псы, которых не пускали в центр города, и они бродили по окраинам, и Эхо уже не раз доставалось от них. Но его нынешнее состояние не давало ему ни малейшего шанса спастись от них бегством. Собаки были худыми и отлично бегали, а Эхо теперь не смог бы забраться вверх по водосточной трубе, как делал это прежде.

Но делать нечего, здесь не было прохода, и он свернул в сторону на ближайшем перекрестке и отправился на более спокойные улицы. Он прошел мимо бронзового памятника самоотверженному домашнему доктору, который через ужасную зимнюю бурю пробирался к своему пациенту, потом миновал Виа Деменция, где жили врачи-неврологи, пересек площадь Семи Мазей и спустился вниз к Оспенному переулку. Пока он не встретил никаких собак. Замечательно. Вполне возможно, что они предавались одному из своих многочисленных тупых развлечений – валтузили друг друга где-то на свалке или гнались за каким-нибудь несчастным котом в канализационных трубах.

Эхо брел по длинной унылой аллее, усаженной плакучими ивами, которая вела прямо к южным воротам города. Изредка ему попадались жители города, в лавках постепенно гасли огни. Эхо вздохнул. Скоро он покинет территорию господства мастера ужасок, но что ждет его в диких цамонийских лесах – этого он пока не знал. Возможно, это всего лишь слухи, которые распространяют по миру какие-то странники, которые, рассказывая жуткие истории, напускают на себя этакую важность. Легенды кочевников, болтовня старух, сказки у костра. Нечто подобное родители рассказывают своим детям, чтобы те, испугавшись, сидели дома и ухаживали за коровами, когда старики будут уже не в состоянии это делать. Удушающие корни? Значит, он должен держаться подальше от деревьев. Лиственные волки? Вряд ли их мог заинтересовать какой-то маленький царапка. Эхо свернул в переулок, в котором располагались дежурные лечебные заведения, которые работали по ночам, и врачи только что начали открывать свои приемные. Этот переулок находился в противоположной стороне от границы города, и Эхо спросил самого себя, почему он сделал такой крюк. Но он не знал ответа. Ему просто так захотелось. Потом он побрел по улице, на которой расположились производственные цеха по выпуску марлевых бинтов, где даже по ночам стучали ткацкие станки. Он пересек Моноклевую площадь, на подступах к которой находились исключительно кабинеты окулистов и оптиков. А это – знакомое место, его родной квартал. Рядом его улица, дом, в котором он вырос. В окнах горит свет. Видно, новым хозяевам здесь понравилось. Но ему надо идти дальше, следуя своей цели. Но, собственно говоря, куда? Опять куда-нибудь в центр города? Странно! А куда именно он хотел пойти? Может быть, в трактир «К кровопускателю», где Эхо иногда лакомился отходами, найденными в мусорных контейнерах? Нет, дальше, дальше! По улице, где находилась больница «Желчный камень», из окон которой постоянно доносились душераздирающие крики. Нет, здесь он не хотел оставаться, быстро вперед, вверх по Дантистскому переулку с гигантскими зубами и щипцами над дверями, которые рекламировали многострадальное ремесло местных жителей. Но и здесь Эхо не хотел задерживаться. Быстро мимо эфирной фабрики, где всегда стоял такой дурманящий запах. Он почувствовал, что у него кружится голова. Дальше через огороды натуропатов с лечебными травами, источающими значительно более приятные ароматы. А вот и она – длинная извилистая дорога к замку Айспина, дорога мастера ужасок. Эхо не мог дождаться, когда он окажется в замке, и бежал так быстро, как только мог.

Наконец-то он дома! Айспин стоял у входа с фонарем в руке.

– Я ждал тебя, – сказал он, когда Эхо проскользнул мимо него в дверь.

Только оказавшись внутри, царапка остановился и удивленно осмотрелся вокруг.

– Что я делаю здесь? – спросил Эхо, как будто очнувшись ото сна.

– Ты выполняешь условия нашего договора, – ответил Айспин и потушил фонарь.

– Я знаю, что ты сегодня уже самостоятельно поел на крыше, – сказал Айспин Эхо, который, согнувшись, плелся за ним по коридору. – Поэтому, если ты не возражаешь, ужин мы исключим. Но перед тем как ты пойдешь спать, я хочу тебе кое-что показать.

Эхо, который все еще находился в одурманенном состоянии, ничего не ответил. Он ломал себе голову над тем, что произошло. Он сделал что-то вопреки своей собственной воле, это приводило его в ярость и пугало одновременно. Ему казалось, что он на какое-то время потерял рассудок.

– Для этого нам придется пойти в подвал! – скомандовал Айспин и распахнул дверь на лестницу, ведущую вниз. – Я думаю, что в этой части замка ты еще не был, да?

Нет, Эхо здесь еще действительно никогда не был. По собственной инициативе и в одиночку он бы никогда не стал спускаться по этой широкой и старой лестнице навстречу холоду и мраку. Ему казалось, что в подвал обычно спускаются, как правило, с тем, кого намереваются убить сзади совковой лопатой для угля или утопить в бочке с солеными огурцами. А может быть, заживо замуровать в стене. Возможно, Айспин сейчас так чрезмерно любезен именно потому, что потом собирается жестоко наказать его за попытку бегства?

Когда они спустились вниз, мастер ужасок взял лампу и постучал ногтем пальца по стеклу, и внутри нее поднялся рой крошечных блуждающих огоньков, которые, беспорядочно кружась, создавали многокрасочный неестественный свет, отчего неприятные ощущения Эхо еще больше усилились. Они шли через пустые холодные своды, полные всяких насекомых-вредителей. Черные жуки с крепкими лапами разбежались в темноту, издавая недовольные звуки на своем щелкающем языке, когда Айспин неожиданно появился со своим призрачным фонарем. Пауки свешивались с потолка и сонно брели по неровному каменному полу. Уховертки размером с веретенницу забивались в трещины стен, производя своими телами хлесткие движения. Над ними скрипели старые стены, как будто за сотни лет они устали держать свой собственный вес.

– Куда же мы идем, мастер? – спросил Эхо тревожно.

– Сначала я хочу показать тебе жировой подвал, – ответил Айспин. – То самое место, где будет храниться твой жир, пока я не займусь его обработкой.

У Эхо возникло ощущение, будто он идет по своей собственной могиле. Одна мысль о том, что жизнь его закончится здесь, внизу, была невыносима. Бесчувственность Айспина лишила его дара речи.

– Ну вот мы и пришли, – сказал Айспин. Он остановился перед высокой каменной аркой с тяжелой железной дверью, которая была заперта на семь замков. Он поставил лампу и стал открывать задвижки.

– Ты можешь из-за этих замков считать меня чрезмерно осторожным, но для меня это помещение скрывает все самое ценное, что у меня было в жизни. Это, например, акустический элементный замок, – сказал Айспин, указывая на самую верхнюю задвижку. – По своему принципу он напоминает античный заклинательный замок, но реагирует только на название определенных элементов в соответствующей последовательности. Таким образом, это феноменальная защита, которая не позволит произвести взлом даже тому, кто знает формулу. Смотри!

– Висмут, ниоб, антимон! – воскликнул он, и замок открылся. Потом он опять закрыл его и приказал Эхо повторить.

– Вермут, ноби, монтина! – крикнул Эхо, хотя он точно помнил нужные слова: висмут, ниоб, антимон.

– Попробуй еще раз, – сказал Айспин.

– Мисмут, бони, тинамон! – опять прокричал Эхо. – Проклятье! Я знаю слова, но они переворачиваются у меня на языке.

– Н-да, я сам не пойму, как это функционирует! – засмеялся Айспин. – Эти замки делает один алхимический слесарь в условиях чрезвычайной секретности в Козырьковых горах. Висмут, ниоб, антимон!

Замок опять открылся.

– Попробуй теперь, когда замок открыт.

– Висмут, ниоб, антимон! – произнес Эхо. – Странно, сейчас получилось.

– Н-да, слишком поздно, – ухмыльнулся Айспин. – Посмотри сюда, это немузыкальный замок из тирольской стали.

Он достал из кармана маленькую флейту и извлек пару совершенно негармоничных звуков, которые, как укол иголки, больно резанули слух Эхо. Замок открылся сам по себе.

– Да, даже плохой игре на флейте нужно научиться, – сказал Айспин, пряча инструмент в свою мантию. – Разумеется, это должны быть настоящие фальшивые звуки.

Так он стал открывать один замок за другим, и каждый раз новым способом, то произнеся бесконечно длинную цепочку чисел, то с помощью невидимого ключа, которым он манипулировал в течение нескольких минут. Эхо понял, что каждый, кто попытается проникнуть сюда, заведомо обречен на неудачу. После того как упала последняя цепь и был открыт последний замок, Айспин распахнул тяжелую железную дверь и кивнул Эхо, чтобы тот вошел.

Длинная комната с низким потолком производила совсем другое впечатление, нежели темный прогнивший подвал. Она была хорошо отделанной, чистой, с белыми отштукатуренными стенами, и в ней не было абсолютно никаких насекомых. Внутри царила приятная прохлада.

– Это и есть жировой подвал, – сказал Айспин. Он гордо провел своим фонарем по многочисленным полкам, осветив их разноцветными огнями. – Раньше здесь, наверное, был винный погреб, но, видимо, так давно, что я нашел здесь только пустые бутылки с разложившимися пробками, а внутри – налет от красного вина. Я полностью отремонтировал эту комнату, отштукатурил ее, йодизировал, простерилизовал и айспинизировал. Теперь здесь хранятся самые ценные алхимические ингредиенты Цамонии. Даже могучий Цолтепп Цаан не имел подобных запасов. Здесь я храню все важные элементы, мою коллекцию газов и запахов, редкие земельные металлы и античные и сверхсовременные алхимические вещества. Наверху, в лаборатории, у меня находятся вещества, которыми пользуется любой заурядный алхимик. Здесь же я держу вещество, о котором эти дилетанты даже не догадываются. Все покрыто жиром редких животных и в любой момент готово к немедленному использованию в большом котле.

Комната выглядела совершенно обычной и напоминала винный погреб, в котором вместо винных бутылок лежали шарики жира размером с апельсин. Под каждым шариком на полке висела маленькая медная табличка с выгравированным названием содержимого. Скоро здесь будет лежать еще один шарик, на табличке которого будет написано «Жир царапки».

Айспин сиял от гордости.

– На этой полке я храню цамонийские элементы: литий, калий, рубидий, онт, гофор, цезий, скандий, кнотон, цорфий, никель, криптон, кнобальт – и так далее. Само по себе ничего особенного, но комбинации, которые я из них составил, являются единственными в своем роде. Здесь пермис с ксилотоном, там сурциом с гексагамом, смелые сочетания элементов, на которые до меня никто не отваживался. Прошли годы, прежде чем я сумел прийти к точной дозировке. И не все всегда шло гладко, можешь мне поверить. Были ядовитые облака и комнатные пожары, совершенно неожиданные химические реакции, а однажды даже сильнейший взрыв. Ты знаешь о том, что у меня одна нога деревянная?

Айспин постучал костяшками пальцев по ноге. Раздался ужасный пустой звук.

– Там располагаются редкие металлы, которых нет ни в одной обычной лаборатории: лантан, самарий, празеодим, иттербий, визжащее серебро, кронозит.

Он поочередно указывал кончиком пальца на шарики, которые выглядели совершенно одинаково и лишь немного отличались по цвету.

– Там, сзади, длинными рядами хранятся различные запахи: гной ужасок и пот ведьм, козырьковый запах и осенний аромат лиственных волков. Семь раз по семьсот различных запахов разложения, отсортированных по алфавиту, с семью уровнями разложения: запах только что умершего, запах умершего накануне, запах умершего позавчера, дурной запах, очень дурной запах, жуткий запах и запах изъеденного червями трупа. А там газы и туманы: кладбищенский газ и туманная медуза, болотные испарения и гротовый пар. И здесь, совсем сзади, это действительно раритетные вещи: вулканические мысли и огненные мечты. И, конечно, на самом почетном месте – редчайший цамонийский элемент: замомин.

Айспин повернулся и указал на другую полку:

– А здесь… ах, это предсмертные стоны. Мне пришлось постараться, чтобы уловить последние вздохи всех моих преступников. Мне это не всегда удавалось. Это очень деликатное и щепетильное искусство – поймать последние вздохи умирающего – самое эфемерное и мимолетное, что только существует! Иногда удается поймать предпоследний вздох, иногда пропускаешь самый нужный и нередко сидишь часами, а проклятая бестия никак не подохнет. Но я много наловил. Много.

Айспин сделал художественную паузу, как будто ожидая сочувствия Эхо в том, что его невольники не умирали так стремительно, как ему того хотелось.

– Ах, – воскликнул Айспин, – я мог бы часами болтать о своих сокровищах, но это далеко не все, что я хотел тебе показать. Пойдем дальше.

Эхо, собственно говоря, уже удовлетворил свое любопытство. Он достаточно насмотрелся в этом ледяном подвале, забитом вещами, которые лишь какой-нибудь безумный алхимик может находить ценными или достойными такого тщательного хранения. Он устал от своей изнурительной попытки бегства, был сбит с толку и напуган. Он хотел лишь одного – оказаться в своей корзинке и спать, спать. Но он не решился попросить об этом мастера, он был доволен уже тем, что тот не попытался свернуть ему шею. Эхо вспомнил о том, как он еще совсем недавно насмехался над Айспином. Как же он ошибался! Здесь, в подвале, раскрылся истинный мастер, его настоящая сущность, его облеченные в вежливую форму рассказы обо всех его страшных делах. Здесь, внизу, этого было вполне достаточно, чтобы заставить царапку испытать это трусливое раболепие. Именно поэтому он послушно побежал за ним, потом терпеливо ждал, пока он вновь закроет свою сокровищницу, и пошел за ним следом, когда тот со своим фонарем с блуждающим светом в руке все глубже спускался в подвал.

Они вошли в просторное помещение, в котором валялись кучи всякого хлама: разбитые бочки, пришедшая в негодность мебель, старые, покрытые трещинами картины в пыльных позолоченных рамах, ящики с разбитой посудой и заплесневелыми конторскими книгами, ржавые инструменты и почти окаменевшие дрова. Особенно странным Эхо показалось то, что в помещении по кругу располагались десятки дверей.

– О, ты был бы очень удивлен, если бы знал, что скрывается за этими дверями, – сказал Айспин. – Но я тоже не горю больше желанием открывать их. Некоторые двери лучше вообще держать закрытыми, можешь мне поверить. Когда я как-то открыл вон ту дверь, на меня налетело гигантское насекомое. Оно исчезло в темноте и, может быть, все еще поджидает меня где-то здесь, внизу. За некоторыми дверями находятся гробницы, а за другими – сокровищницы. Скелеты – здесь, древние чучела – там. Комната, набитая ракушками, и ни одну из них я не смог идентифицировать. Некоторые чучела я взял с собой наверх и отреставрировал. Здесь, внизу, я нашел свои первые чучела демонических мумий. За некоторыми дверями размещаются небольшие, но очень ценные собрания книг, о которых мечтают даже самые известные букинисты.

К большому облегчению Эхо, Айспин не стал открывать ни одну из дверей и стремительно прошел по длинному склепу.

– Говорят, что кладовая любого дома – это его память, – воскликнул он, – а подвал – его пищеварительная система. Но в этом здании все наоборот. За этими дверями скрываются пережитки его кривой и больной истории. – Айспин тихо засмеялся.

– Это очень интересно, – сказал Эхо. – Я почти ничего не знаю об этом. Фёдор мне немного рассказывал, но… – он прикусил язык. Черт! Как же у него вырвалось имя Фёдора?

– Фёдор? – переспросил с подозрением Айспин. – Кто такой этот Фёдор?

Эхо в отчаянии раздумывал.

– Ах, Фёдор, это… точнее Фёдор был… э… работником у моей хозяйки. К сожалению, он умер. Он был серьезно болен.

– Понятно… – пробормотал Айспин. – И этот работник в самом деле знал историю моего замка?

– Как говорится, не очень детально. Сказки и истории с привидениями. То, что известно в Следвайе. Ты ведь сам знаешь!

– Да, в городе много чего рассказывают. Главным образом всякий бред. Например, то, что замок за одну ночь вырос из-под земли, как язва. Он не был построен привидениями, в нем не жили драконы, и он не является живым существом. Но как он в самом деле возник – этого я, правда, тоже сказать не могу. Наверняка известно только то, что он был построен людьми, которые довольно хорошо знали, как возводят прочные стены. Это были первые жители. Существуют самые незначительные доказательства их пребывания здесь, несколько примитивных инструментов, керамические черепки, массивная мебель. Я не думаю, что они умели писать, во всяком случае, ничто не свидетельствует об этом. Следующими обитателями замка, возможно, были солдаты, точнее – наемные солдаты. Им определенно не было знакомо такое понятие, как чувственность. Они просто ворвались в замок и убили всех, кто в нем находился. После этого они поселились здесь со своими семьями. Менялись поколения. Они организовывали отсюда войны, осады и тому подобное – проще говоря, все, на что способны наемные солдаты. Они привозили сюда кучи трофейного имущества – произведения искусства, оружие, украшения, картины, посуду, мебель. Здесь, внизу, они складывали штабелями головы своих врагов и высушивали их, чтобы летом играть ими в кегли, а зимой отапливать помещение. Но в один прекрасный день наемные солдаты просто исчезли. Возможно, они, забрав весь свой скарб, отправились на войну и там погибли. Или утонули в каком-нибудь болоте.

Они дошли до конца склепа, и Айспин распахнул незапертую дверь, которая вела на каменную лестницу, уходившую еще глубже вниз. Айспин шел первым, а Эхо нерешительно брел за ним следом. На стенах больше не было кирпичной кладки, а они были просто высечены из камня. Вероятно, это была дорога вглубь горы, на которой возвышался замок.

– И замок долго оставался пустым или служил временным пристанищем каким-нибудь странникам, – продолжал свой рассказ Айспин. – Потому что вряд ли кто-то, кто находится в более или менее здравом уме, поселится в доме, который принадлежал армии жестоких наемников, которые в любой момент могут вернуться в дом. И лишь когда прошло достаточно времени, чтобы можно было увериться в том, что солдаты никогда не вернутся, сюда прибыли кочевые кровососы и осели здесь.

«Великолепно! – подумал Эхо. – Еще и кровососы!» – Ему хотелось заткнуть уши и закрыть глаза, чтобы просто не слышать этой жуткой истории.

– Кровососы и ужасковая чума были одной из главных бед цамонийского средневековья. Это была широко распространенная секта, которая считала, что будет существовать вечно, благодаря тому, что сектанты будут сосать кровь других. Одна такая группа, большое семейство, которое называли «грозовым», потому что они выходили на кровопой только во время грозы, заняли этот замок на сотни лет и терроризировали соседние территории. Когда гремел гром и лил дождь, их жертвы не слышали, как они взламывали окна и двери и проникали в жилища, чтобы совершить свои жуткие деяния. Из поколения в поколение становились они все безумнее и кровожаднее, пока не начали убивать друг друга, до последнего человека.

Айспин дошел до конца лестницы и вошел в темный проход, по обеим сторонам которого располагались низкие деревянные двери со ржавыми замками.

– Это – потаенное место замка. Его тюрьма. Его темница. И его кладбище, – сказал Айспин. – Почти за каждой из этих дверей находится скелет. Некоторые камеры настолько малы, что узники не могут там ни стоять, ни сидеть, ни лежать. Ты можешь себе представить, каково это – годами, а часто десятилетиями находиться в таком заточении?

Нет, Эхо не мог и не хотел себе этого представлять. Чего добивался Айспин, рассказывая ему эти жуткие истории? Мастер ужасок двигался дальше, продолжая свой жестокий рассказ.

– После этого замок опять опустел на сотню лет, так как предполагалось, что в нем бродят призраки семьи кровососов. Крестьяне все еще баррикадировали свои двери, когда начиналась гроза. Они вооружались до зубов и терпеливо выжидали, когда раздастся последний раскат грома. Только когда эта история стала древней легендой, вокруг этих древних стен стал постепенно расти город Следвайя. Замок все еще имел дурную славу, и никто не имел желания поселиться здесь. Поэтому он стал использоваться жителями города в качестве тюрьмы для особо опасных преступников и в качестве сумасшедшего дома для неизлечимых душевнобольных. Юристы и медики в безнадежных случаях направляли сюда преступников и больных из всей Цамонии, которых держали в этих камерах.

Эхо стал постепенно ощущать, что он сам созрел для психушки. Пол, по которому он перебирал лапами, был мшистым и влажным, и он то и дело наступал в небольшие лужицы. Иногда он спугивал какое-то живое существо, которое, жужжа, взлетало вверх или, шипя, уползало в сторону. Подземная дорога с камерами казалась бесконечной, хотя Айспин бодро вышагивал, продолжая свой тягостный рассказ.

– Потом случилось то, что даже для сумасшедшего дома казалось чересчур безумным. Ни с того ни с сего пациенты, считавшиеся неизлечимо больными, вдруг выздоровели, а совершенно здоровые врачи потеряли рассудок. Закоренелые преступники, которые считались душевно здоровыми, тоже неожиданно сошли с ума и стали еще опаснее, чем прежде. Охранники и обслуживающий персонал открыли камеры и палаты и стали брататься с душевнобольными пациентами и преступниками. Кругом царил страшный хаос. Все списали на неизвестную заразную болезнь, которая делала больных здоровыми, а здоровых больными. По Следвайе ходили слухи, что вернулись духи семьи кровососов и вновь установили господство в сумасшедшем доме. Через некоторое время едва можно было отличить больных от здоровых и преступников от их охранников. Санитары, врачи и охранники, которые еще были в состоянии что-то сделать, окончательно открыли все камеры и палаты и сбежали, бросив замок и его обитателей. Вслед за этим здесь произошли невероятные вещи. Душевнобольные пытались лечить здоровых безумными методами. Документами подтверждено многолетнее правление короля безумных. Я читал его автобиографию, которую он написал отсеченной рукой своего любимого врача. Это он приказал убрать стекла из всех окон здания, чтобы, как только будет получен приказ от жителей спутника Юпитера Гарпалике, иметь возможность в любой момент беспрепятственно улететь в космос. Он умер, когда однажды подумал, что получил этот приказ, и выпрыгнул из окна. Но король безумных приземлился не на спутнике Гарпалике, а внизу, на мостовой Следвайи, после чего осталось пятно, которое существует еще и сейчас и вошло в историю города под названием «Пятно Гарпалике».

Эхо был изнурен как морально, так и физически, у него подкашивались ноги, а мозг едва мог воспринимать дальше эту страшную историю. Но Айспин даже и не думал завершать свой марш и продолжил рассказ.

– Постепенно умирали другие обитатели замка, и в конце концов он опять на двести пятьдесят лет опустел, главным образом потому, что многие опасались, что в его стенах все еще живет та мистическая душевная болезнь. Лишь ненадолго там поселилась стая оборотней, пока один необычайно порядочный для Следвайи бургомистр не приказал выкурить их оттуда. После этого было принято решение опечатать здание и не трогать его. Поскольку было совершенно очевидно, что ни один обитатель замка не обрел там счастья и там никто не должен жить.

Айспин внезапно остановился. Они стояли перед древней, поросшей плесенью дверью, и казалось, что она рассыплется при малейшем прикосновении к ней.

– Так я стал владельцем этих могучих стен. Когда я, заняв пост мастера ужасок, отказался от всех вознаграждений и претендовал только на бесплатное жилье в этом замке, они подумали, что у меня не все дома. Они не только позволили мне там бесплатно жить, но даже торжественно переписали замок на мое имя. Таким образом они по меньшей мере символически смогли избавиться от него.

Айспин хрипло засмеялся. Он нажал на ручку и своим острым плечом толкнул дверь вперед.

– Дверь не заперта, – усмехнулся Айспин. – В этом нет необходимости. Если кто-то проникнет сюда, чтобы стянуть что-то, что скрывается за этой дверью, вскоре пожалеет об этом так, как никогда ни о чем не жалел.

Вместе они вошли в темную камеру. Мастер поднял свой фонарь, и разноцветный свет осветил что-то в темноте. Посередине комнаты стоял предмет, напоминавший небольшой купол красного цвета. Он был диаметром примерно метра два и высотой метра полтора.

– Что это? – спросил Эхо испуганно.

– У тебя есть все основания для испуга, – прошептал Айспин. – Страх иногда может быть полезен для здоровья.

Эхо не хотел приближаться к этому предмету, как делал это обычно.

– Если это так опасно, то нам лучше отсюда уйти, – предложил он жалобным голосом.

– Мы так долго сюда шли, – сказал Айспин, – и теперь ты хочешь уйти, даже не взглянув, какая тайна скрывается под куполом? Мой юный друг, ты разочаровываешь меня! Куда делся твой дух первооткрывателя? Твоя душа алхимика?

– Меня не настолько интересует алхимия, чтобы из-за этого ставить на карту свою жизнь.

– А я и не собираюсь рисковать твоей жизнью, – сказал Айспин серьезно. – То, что я хочу тебе показать, действительно очень опасно, но я уверяю тебя, что это зрелище является единственным в своем роде. Оно до такой степени экстраординарно, что ты никогда не сможешь его забыть. Конечно, решать только тебе. Если ты предпочитаешь уйти, мы так и сделаем.

Эхо колебался. Предложение мастера ужасок казалось совершенно серьезным. Но любопытство терзало его. Если он сейчас уйдет, даже не заглянув под полотно, то этот красный купол и вопрос – что скрывается под ним? – наверняка будут преследовать его даже во сне.

– Хорошо, – сказал Эхо. – Показывай!

Айспин улыбнулся.

– Ну вот! – сказал он. – Вернулась старая добрая жажда познаний!

Он слегка приподнял полотно, и под ним оказался колпак из прозрачного стекла. Снаружи он был усилен изящной золоченой решеткой, которая напоминала дорогую клетку для птиц. В металлическом плетении располагались медные клапаны, и повсюду внутрь колпака шли латунные трубки. Послышался тихий свист и шипение, как будто рядом находился котел с кипящей водой. В клетке сидело самое удивительное создание, какое Эхо встречал в своей жизни.

– Вот она! – взволнованно вздохнул Айспин. – Белоснежная вдова! Разве она не прекрасна?

«Нет! – подумал Эхо, оцепеневший от кончика носа до хвоста. – Нет, не прекрасна». Совсем наоборот. Если бы ему пришлось выбирать существо, которое из всех живых созданий меньше всех заслуживало бы эпитета «прекрасный», то это было бы именно то, которое находится в этой стеклянной клетке. Это не означало, что оно было безобразным, но Эхо никогда раньше не испытывал такого отвращения к живому существу.

Самым отталкивающим в Белоснежной вдове было не то, что ты в ней видел, а то, чего не видел. Ее тело полностью покрывала пелена белоснежных волос. Она выглядела как искусственный парик из длинных шелковистых прядей или отрубленная голова, поставленная на макушку и поднятая вверх, чтобы до смерти напугать палача своим страшным представлением. Казалось, что Белоснежная вдова двигается под водой или парит в атмосфере чужой планеты, на которой царят иные законы природы. В отдельных местах пряди волос отсоединились и неестественно медленно и беспорядочно плыли в разных направлениях, как будто они существовали в другом времени.

– Да, она действительно опасна, – взволнованно прошептал Айспин. Он стал осторожно поправлять клапаны, пока шипение не прекратилось. – Ее яд в десять тысяч раз сильнее, чем яд самого ядовитого скорпиона. Она прыгает на короткие расстояния быстрее молнии. Она поет в темноте, и если ты хоть раз услышишь ее пение, ты его никогда не забудешь. Никогда.

Белоснежная вдова сделала под своим стеклянным колпаком несколько резких и таких быстрых движений, что глаза не успевали следовать за ними. Казалось, что она по мановению волшебной палочки переносилась с одного места на другое. Эхо хотелось держаться как можно дальше от этого неслыханного создания, но в то же время он не мог пошевельнуться даже на волосок. Все его мышцы свела судорога, и у него сильно разболелась голова.

Айспин совсем близко подошел к клетке.

– Если она тебя укусит, – сказал он, – или, точнее, в течение одной секунды сделает тебе сотни проколов кончиками своих волос, то тебя уже не спасти. От нее нет никакого противоядия, потому что она ежедневно меняет состав своего яда. И то, что этот яд сделает с твоим телом, будет неслыханным в мире токсических веществ. Смерть от укуса Белоснежной вдовы – самая прекрасная и одновременно самая страшная, самая мучительная и самая восхитительная. Организм для сокращения боли выбрасывает огромное количество гормонов счастья, и таким образом ты впадаешь в агонию счастья, в экстаз боли, которые не пожелаешь никому. При этом твои волосы становятся такими же белоснежными, как у нее. А потом, когда твое сердце наконец само разорвется от страданий, твое тело превратится в белую пудру.

Движения Белоснежной вдовы стали невесомыми и плавными, как у медузы в океане. Она разбросала свои пряди волос во все стороны, и на какое-то завораживающее мгновение они застыли в воздухе, чтобы потом так же волнующе медленно опуститься вниз. Эхо был так околдован ее танцем, что не мог отвести взгляда.

– Говорят, что Белоснежная вдова пришла с планеты, на которой живет сама смерть, – прошептал Айспин. – И что смерть создала ее, чтобы узнать, что это значит – испытывать страх. Это, конечно, глупости! Смерть живет в каждом из нас и больше нигде. Но лишь одно неоспоримо: она – королева страха.

Эхо чуть было не возразил Айспину. Конечно, он боялся, но ему все больше хотелось подойти поближе к стеклянному колпаку, чтобы все получше рассмотреть. Еще никогда не встречал он существо, которое бы его так очаровывало и отталкивало одновременно.

Он крался, приближаясь к клетке, согнувшись и очень осторожно переставляя лапы, как при охоте на какую-нибудь птицу.

Белоснежная вдова сделала небольшой, медленный и довольно кокетливый прыжок, как будто хотела привлечь еще большее внимание Эхо. Она на мгновение поднялась вверх и обернулась вокруг собственной оси, элегантно, как умирающее водное растение, опускающееся на дно.

– Были и такие, кому Белоснежная вдова показывала свое истинное лицо, – сказал Айспин. – После этого они полностью менялись. Многие из них проводили свою оставшуюся жизнь, забравшись в угол и бормоча всякий вздор. И каждый раз они начинали кричать, если к ним приближалось что-то, покрытое волосами.

– Она действительно великолепна, – прошептал Эхо. Теперь он стоял вплотную к стеклянному колпаку и почти касался носом стекла. Его страх почти исчез. – Ее движения как…

Неожиданно волосы Белоснежной вдовы начали шевелиться. Две пряди раздвинулись как занавес, за которым кто-то хотел бросить на публику тайный взгляд. Они открыли овал, через который на него смотрел глаз. Эхо знал, что это глаз, хотя у него не было ни радужной оболочки, ни зрачка. Но он чувствовал, что на него кто-то пристально смотрит, что за этими волосами скрывается что-то зловещее и сейчас самым тщательным образом изучает его. Этот ледяной взгляд недвусмысленно говорил ему, что если бы не разделявший их стеклянный колпак, то Эхо уже не было бы в живых.

Эхо съежился, как при ударе грома, яростно зашипел, поднял хвост и потом одним махом прыгнул на руки мастера ужасок. Тот ловко поймал его, как будто только этого и ждал, и закрыл своими широкими рукавами.

– Она посмотрела на тебя, – услышал Эхо слова Айспина. У него было только одно желание – ему хотелось бы никогда не покидать эту защищающую его темноту. – Такой чести я еще никогда не удостаивался. Видимо, ты ей очень понравился. Это настоящая любовь с первого взгляда.

На следующее утро Эхо не мог вспомнить, как он оказался в своей корзинке. Он, должно быть, будучи совершенно изможденным, уснул на руках мастера ужасок, что не было удивительным после всех этих невероятных событий. И хотя он проспал довольно долго, он чувствовал себя совершенно разбитым и испытывал болезненные ощущения во всех мышцах.

Айспин приготовил ему роскошный завтрак, состоящий из миски какао, тарелки омлета с хрустящим беконом и маленькими колбасками, а также трех рожков с медовой начинкой, и поставил все это прямо рядом с корзинкой Эхо. Тот сразу принялся за дело и не оставил на тарелках ни крошки. После этого он отправился на крышу, чтобы обсудить события минувшей ночи с Фёдором Ф. Фёдором.

Мастер ужасок чем-то занимался в лаборатории и был полностью погружен в свою работу. Он не обратил на царапку никакого внимания, как и кожемыши, которые, попискивая и похрапывая в своем мавзолее, переваривали выпитую ночью кровь. После всех гнетущих и мрачных событий Эхо наслаждался свежим воздухом и открывавшейся с крыши панорамой. Здесь он мог вздохнуть полной грудью. Он подошел к кастрюле с царапковой мятой и долго ее обнюхивал, пока не почувствовал ее лечебное и дурманящее действие. Потом он полез вверх к дымоходу, в котором обитал Фёдор.

– Я же говорил тебе, что у него свои средства и методы, – напомнил ему Фёдор, когда царапка рассказал ему о своей попытке побега и о встрече с Белоснежной вдовой.

– Но как он это сделал? – спросил Эхо. – Я думаю, что он не умеет колдовать или делать что-то подобное. Тем не менее я был как заколдованный. Я бежал к нему, как будто он тянул меня за длинный поводок. У меня было такое ощущение, будто я бодрствовал и одновременно спал.

– Я тоже не знаю, как он это делает, но как-то делает. У него свои средства и методы. Средства и методы.

– Да, великолепно! Я уже, можно сказать, убежал из города. И что мне делать дальше? Теперь Айспин знает, что я хочу сбежать. Может быть, он из-за этого расправится со мной раньше, чтобы предотвратить мои повторные попытки. Только что в лаборатории он даже не заметил меня, как будто мимо него пролетел ветер.

– Да, это так, ваши доверительные отношения разрушены. Так сказать, нить разорвана.

– У меня нет иного выхода, как только ждать, пока не истечет мое время.

Фёдор так долго смотрел на царапку, что ему стало не по себе.

– Послушай, мой мальчик! – сказал он потом. – Я размышлял о твоей броплеме.

– Правда? И каков результат?

– Резальтут таков, что, видимо, мне надо рассказать тебе кое-что о ужасках.

Эхо отмахнулся:

– Я не хочу ничего знать о ужасках. Я всегда избегал встречи с ними.

– И почему?

– Ну… они неприятно пахнут.

– Серьезный аргумент! Ужаски действительно могут иметь неприятный запах, к которому нужно привыкнуть. А почему еще?

– Они, э… приносят несчастье.

– И ты в это веришь?

– Нет, конечно нет! – сказал Эхо. – Но я также не верю в то, что произойдет несчастье, если пройти под лестницей. Но я все же не прохожу под ней. Это просто старая привычка.

– Это можно назвать также и суеверием. Так называемый «фопус-копус».

– Называй это как хочешь.

– Как ты думаешь, что делают ужаски в то время, когда они не приносят несчастье? – спросил Фёдор.

– Они крадут маленьких детей и варят из них суп.

– Что ты сказал?

– Я пошутил. Они, э… Предсказывают будущее.

– Понятно. А что еще?

– Они готовят мази и напитки от всяких болезней, например, от зубной боли и бородавок и тому подобное.

Фёдор поднял правое крыло.

– Итак, вывод – они предсказывают людям будущее и помогают лекарствами от различных болезней.

– Именно так.

– А почему же тогда их избегают?

– Понятия не имею. Не знаю. Боже мой, я не имею ничего против ужасок! Мне только не нравится, как они пахнут.

– А если они, собственно говоря, не делают ничего плохого, а только хорошее или, по меньшей мере, ничего вредного – почему к ним так плохо относятся здесь, в Следвайе? Как ты думаешь?

– Откуда мне знать? – простонал Эхо.

– Из-за Айспина! Потому что он настраивает людей против них.

– Ах, вот как? Да, это возможно. Он даже пишет об этом книги.

– Вот именно. А почему он настраивает людей против ужасок?

Эхо закряхтел:

– О господи, это что – допрос? Обычно это я задаю массу вопросов!

– Ну хорошо, я скажу тебе: потому что Айспин боится ужасок.

– Я с трудом могу себе это представить. Кажется, он вообще ничего не боится. Даже Белоснежной вдовы.

– Каждый чего-то боится. Возможно, ужаски что-то знают про Айспина. Или он знает про них что-то такое, что его пугает. Интересно было бы узнать, что именно.

– Ну хорошо, предположим, что он боится ужасок. И что дальше? Что мне это даст?

– Если кто-либо в Следвайе и ломает себе голову, размышляя, как справиться с Айспином, то это ужаски. Возможно, это твой единственный шанс.

Эхо задумался.

– Хорошо. А в городе вообще остались ужаски? Я уже давно не видел ни одной из них.

– Айспину действительно удалось выгнать из Следвайи большинство ужасок. Он проделал основательную работу. Но одна еще осталась, я знаю это. Я иногда вижу ее во время моих разведывательных полетов, когда она собирает травы в Жерлянкском лесу.

– И как я ее найду? – сказал жалобным голосом Эхо. – Я еще ни разу не был в Жерлянкском лесу.

– Она там и не живет. Она обитает в центре Следвайи. В Ужасковом переулке.

– Ты уверен?

– Ужаски не имеют права жить ни в одном другом месте. Это очень просто: так как в Ужасковом переулке не осталось больше ужасок, ты должен пойти туда ночью. В одном-единственном доме, в котором горит свет, и живет та самая ужаска.

– Ты думаешь, что мне надо ночью пойти в Ужасковый переулок? – спросил Эхо испуганно. – Разве ты не знаешь истории, которые рассказывают про этот квартал?

– Да, я знаю, эти истории ужасны.

– Вот именно. Достаточно ужасны, чтобы ночью обходить этот переулок. Я никогда туда не ходил.

Фёдор серьезно посмотрел на Эхо.

– Но с последней ужаской Следвайи связана твоя надежда. Я боюсь, что лишь она сможет тебя спасти.

– Ну хорошо, – сказал Эхо, чтобы закончить разговор на эту неприятную тему. – Возможно, ты и прав. Пожалуй, стоит попытаться.

– Тогда не затягивай с этим! – посоветовал Фёдор. – И расскажи мне поподробнее о Белоснежной вдове! И ты действительно видел этот единственный глаз? Интересно, интересно.

Безуспешная попытка побега, кажется, лишила Эхо малейшей капли смелости. Зато у него значительно возросла страсть к еде и ко сну. К его гнетущим мыслям о будущем, которые ему удавалось с трудом отгонять от себя, теперь еще прибавился пугающий облик Белоснежной вдовы. Не думать об этом Эхо помогала обильная еда и хороший сон.

Мастер ужасок поддерживал комфорт царапки как только мог. В течение дня он устраивал небольшие перекусы, расставляя по всему дому миски с закусками – там с колбасками из ягненка, здесь с молочным рисом. Он все чаще использовал такие добавки, как масло и сливки, сахар и сыр, мука и сало, зато избегал таких полезных продуктов, как фрукты, салат и овощи. Гусиная печень или кровяная колбаса, свиной фарш или шоколадный пирог, брюшной жир или копченая скумбрия – Эхо было абсолютно все равно, он ел все, что ему предлагалось. Его желудок постепенно растянулся, как винопровод, и стал прочным, как ботанизирка. Он давно отказался от традиционного и разумного режима питания царапки, привыкшего к подвижному образу жизни, заменив его прожорливостью медведя, готовящегося к зимней спячке.

Его быстро увеличивающаяся масса тела являлась также одной из причин того, что Эхо все реже приходил на крышу. Ему нужно было прилагать все больше усилий, чтобы балансировать на крутой черепице и взбираться по лестницам. Однажды он даже потерял равновесие, покатился по отвесной крыше и избежал падения вниз только благодаря тому, что успел вцепиться в дымоход. После этого случая он вообще перестал появляться на крыше и уже несколько дней не общался с Фёдором.

Он постоянно откладывал мучительный поход в Ужасковый переулок. Его больше устраивало находиться в замке, бродить там по коридорам, выискивая что-нибудь съедобное. Его единственным спутником было Сваренное привидение, и Эхо это вполне устраивало, потому что оно не задавало ему никаких сложных и неудобных вопросов и не заставляло его в полуночный час отправляться в Ужасковый переулок, который уже давно пользовался дурной славой. В сопровождении Рубашки Эхо спокойно гулял почти по всем этажам замка, даже внизу, где находилось большинство жутких мумий Айспина.

Однажды ночью оба слонялись по первому этажу, когда Сваренное привидение, вопреки обыкновению, неожиданно опередило Эхо. Нервно паря, оно устремилось вперед, как будто подгоняя и царапку.

– Эй! – крикнул Эхо. – Куда ты так торопишься? – И, не дожидаясь ответа, он ускорил свой шаг. Ему не хотелось потерять своего провожатого именно здесь, потому что они находились в одном из самых неприятных мест замка. Это были старые больничные палаты из тех времен, когда замок был еще сумасшедшим домом. Они в спешке продвигались через высокие и просторные помещения со стенами и потолками, покрытыми белой штукатуркой, освещенные тусклым лунным светом, со всех сторон проникавшим сюда через окна. Больничные палаты были битком набиты поржавевшими кроватями с болтающимися на них наручниками, которыми приковывали пациентов. С потолков свешивались гигантские строгие светильники, многие из которых сорвались вниз и лежали на пыльном полу, напоминая скелеты околевших птиц. В воздухе раздавался какой-то тонкий звук, но Эхо не мог понять, откуда тот доносится.

Эхо вспомнил о той таинственной душевной болезни, которая, возможно, все еще витала где-то здесь. Он представлял ее себе в виде сухопарой тени на тонких ногах, которая нападает на кого-нибудь из темноты, как коварный зверь. Эхо пошел быстрее, стараясь не отставать от Рубашки, и с одним желанием – как можно быстрее миновать эти больничные палаты. Так они вскоре оказались в отсеке, где внедряли свои средневековые методы врачи-неврологи, которые часто бывали более безумными, чем симптомы, которые им приходилось лечить. Здесь располагались пришедшие в негодность аппараты и машины, которые скорее походили на пыточные инструменты, чем на медицинскую технику. Эхо увидел огромные, покрытые ярь-медянкой алхимические аккумуляторы, к которым подсоединяли пациентов. Здесь же стояли железные клетки, которые можно было опускать в ванны, наполняемые в те времена холодной водой. Ржавые буры и покрытые запекшейся кровью пилы. То, что делали сумасшедшие этими приборами после захвата власти, Эхо даже не решался себе представить.

Постепенно помещения становились все меньше и уже не производили такое гнетущее впечатление. Здесь обитал персонал, там находились спальни и столовые и разрушенная больничная кухня, затянутая паутиной. Потом вдруг Рубашка остановился, развеваясь, как знамя на ветру, затем подлетел к середине стены и исчез.

Оставшегося так внезапно в одиночестве Эхо страх охватил со всей силой. Он еще ни разу не был в этой части замка и не знал, куда она выходит. Разве что он опять побежит один назад через все эти призрачные больничные палаты.

Ко всему прочему, Эхо еще услышал многоголосые жалобные звуки, которые пронзали его с головы до ног. Но почему они показались ему такими знакомыми? Может быть, это души сумасшедших пациентов, которые умерли здесь? На какие ужасы способны привидения, которые потеряли не только свою жизнь, но и рассудок? Или он сам сошел с ума, заразившись этой таинственной болезнью, витавшей здесь?

Вдруг он увидел, что из одной из соседних комнат пробивается свет! Нет, это была не луна, это был прерывистый свет, как от огня в камине. С замирающим сердцем Эхо подошел к двери и осторожно заглянул в комнату.

Это была дурно пахнущая библиотека, набитая древними книгами и торжественно освещенная множеством свечей. В середине комнаты, над высокими стопками истлевших фолиантов парило Сваренное привидение. У Эхо с сердца упал камень. Многоголосые жалобные звуки стали еще громче, чем прежде, и он понял, что это были не обычные, а болевые свечи. Их было так много, что он никогда не видел столько свечей в одном помещении.

Теперь все было ясно: недавно здесь побывал Айспин, Эхо ощущал его неприятный запах и видел его следы на пыльном полу. Вероятно, он что-то искал в специальной литературе врачей-неврологов, которой была напичкана библиотека. Книги о том, как обезвоживают мозг или отсасывают через ухо демона, как лечат бредовые представления кровопусканием или истерию дурманящим чаем. Мастер ужасок зажег все болевые свечи, чтобы изучать старые книги с трудночитаемыми рукописными текстами, а потом ушел, не освободив свечи от их мучений.

И хотя Сваренное привидение не имело ушей, казалось, оно тоже было способно сопереживать страданиям, которые испытывали болевые свечи. Было очевидно, что Рубашка едва выносит мучения алхимических созданий, так как оно порхало с таким беспокойством, какого Эхо прежде никогда не замечал, и то и дело проявляло свой призрачный облик. Эхо понял, что Рубашка призывал его к тому, чтобы он избавил болевые свечи от их страданий.

Эхо сразу взялся за работу. Он переступал через горы фолиантов, забирался на стулья и столы, перелезал через пюпитры и полки, чтобы лапой потушить пламя на свечах. Тяжело дыша, растолстевший царапка пытался справиться со своей задачей – в библиотеке, наконец, становилось все темнее, а жалобные стоны становились все реже и тише. Вместо этого стали раздаваться вздохи облегчения. Наконец, осталась одна-единственная свеча. И в тот самый момент, когда Эхо склонился над ней, он вдруг увидел еще одну болевую свечу, которую до этого не замечал. Но он тут же понял, что это была не настоящая болевая свеча, а всего лишь ее отражение в серебряном подносе, который стоял на ребре на одной из книжных полок. И в этом пыльном зеркале Эхо впервые за долгое время увидел свое отражение.

То, что он увидел, совсем его не обрадовало. Напротив, он пришел в ужас и устыдился одновременно. Это была карикатура, которая больше напоминала надутый воздушный шар, чем царапку. Может быть, это было кривое зеркало? Эхо отошел от свечи.

– Батюшки, – прохрипел он, – неужели это я так выгляжу?

В следующий момент комната осветилась ярким светом. Эхо испугался, на мгновение подумав, что библиотеку внезапно охватил огонь, но от света не было жара, и свет не был вызван пламенем. Он сопровождался глубоким успокаивающим гулом, и посередине комнаты появилась белка, светящаяся, как жидкое золото. Она дружески улыбнулась Эхо.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – пропищала белка. – И я могу тебя сразу успокоить. Нет, я не душевная болезнь, которая зарождается в тебе. Эта мысль блуждает в этих помещениях – ведь это бывший сумасшедший дом, не так ли?

Эхо ошеломленно кивнул.

– Нет, я всего лишь преходящая галлюцинация или, точнее, телепатическая проекция, созданная духовной силой невероятной мощи – я говорю о долине Думающих яиц. Понимаешь, о чем я говорю? Я – первое познание, которое вселилось в тебя после того, как ты съел фрукт с Дерева познаний.

Эхо попытался успокоиться. Он совершенно забыл про орехи с Дерева познаний.

– Потребуется слишком много времени, – продолжала тараторить белка, – чтобы подробно рассказать тебе о Думающих яйцах. Во-первых, этот феномен невозможно объяснить, во‐вторых, речь сейчас не о них, а о тебе.

– Я понимаю, – сказал Эхо.

– Нет, ты не понимаешь. Дай мне просто высказаться, потому что я здесь именно поэтому. Я хочу объяснить тебе все так, чтобы ты понял. Итак: нигде в Цамонии, даже в мозгах айдитов, мыслительный процесс не является таким основательным и сконцентрированным, как в долине Думающих яиц. Правда, слово «думать» не совсем верно отражает то, чем занимаются эти гигантские яйца. Оно звучит слишком беспредметно. Их мышление настолько глубоко и весомо, что его скорее можно было бы назвать мошление, а яйца – не мыслителями, а мослителями. Не имеет никакого значения, откуда появились там эти яйца, значительно более важным является то, куда они отправятся, когда они завершат свою телепатическую дискуссию и свой философский процесс познания. Так как это – ни много ни мало – решает судьбу Цамонии.

Эхо попытался придать своей мордочке подобающе удивленное выражение.

– Это была основная информация, – сказала белка и помахала в воздухе своими лапками. – Теперь займемся твоими особыми познаниями. Думающие яйца знают обо всем – обо всем без исключений! – что происходит, происходило и будет происходить в Цамонии. В том числе и о твоих маленьких личных проблемах.

Эхо считал свои личные проблемы далеко не маленькими, но решил, что сейчас было не совсем благоразумно возражать.

– Итак: твое отражение в зеркале показало тебе, что ты не просто немного поправился, а кардинально изменился. Верно?

– Можно и так сказать. – Эхо опустил глаза.

– Да, можно. Но это было бы слишком дипломатично и недостаточно резко сформулировано. Я бы сказала так: ты превратился в другое существо, и далеко не лучшего качества. Ты напоминаешь мне колбасу в шкуре царапки, т. е. карикатуру царапки. Все, что до сего времени отличало тебя по физическим качествам как царапку от других живых существ – твоя почти неземная элегантность, твои обтекаемые формы, легкость, сбалансированность, – все это превратилось в неуклюжую массу, в мешок жира.

Эхо съежился. Эта изящная белка сумела унизить его еще больше, чем мастер ужасок.

– Да, жир. Это слово ты не любишь, потому что оно напоминает тебе о чем-то очень неприятном. Мастер ужасок обозначил свою страсть жиром на твоем теле. Жир отложился на твоих ребрах, он висит и на твоих бедрах. Это тот самый жир, который он хочет выварить из твоего тела. Ты – воплощение договора Айспина. Ты – твой собственный смертный приговор. Теперь я, кажется, выразилась достаточно недипломатично.

– Да, – вымолвил Эхо глухим голосом.

– Хорошо. Познание, которое Думающие яйца хотят тебе передать, не является объективным видением того, что ты стал слишком толстым. Главное – это выводы, которые ты сможешь из этого сделать.

– Мне надо похудеть, – прошептал Эхо.

– Верно! – воскликнула белка и захлопала лапками. – Не особенно сложное видение, но достаточно фундаментальное. Оно положительно повлияет на твою жизнь.

Свет стал тускнеть, а Золотая белка становилась все бледнее.

– На сегодня это все, – сказала она. – Вскоре мы увидимся вновь, на втором познании. А до этого я советую тебе как можно больше двигаться.

Волшебный свет погас, и белка исчезла.

Эхо подошел к болевой свече и бросил последний взгляд на свое отражение. Жирный, обрюзгший, пригодный для убоя – такие слова приходили ему в голову, когда он рассматривал свое тучное тело.

Эхо загасил лапой пламя последней болевой свечи, и в совершенно темной библиотеке раздался глубокий вздох облегчения.

– Мне бы хотелось побольше двигаться, – сказал Эхо как бы между прочим, когда мастер ужасок на следующий день готовил ужин. – И более легкая еда пошла бы мне на пользу. Ты не мог бы сегодня сделать что-нибудь без масла и без сахара?

Айспин насторожился.

– Это почему? – спросил он. – Тебе не нравится моя еда?

– Наоборот, в этом вся проблема, – ответил Эхо. – Она мне очень нравится, и я слишком поправляюсь.

– А мне ты такой очень нравишься, – сказал Айспин. – Эти округлости тебе очень идут.

– Я охотно верю, что округлости тебе нравятся, но я чувствую себя неуютно. Я не рискую больше забираться на крышу, так как боюсь сорваться вниз. Мы с тобой не оговаривали, насколько я должен быть жирным. Я считаю, что уже достаточно.

Айспин снял с огня тяжелую чугунную сковородку.

– Как хочешь! – сказал он. – Качество твоего жира зависит и от твоего личного душевного состояния. Ты ведь знаешь: счастливые куры несут более вкусные яйца. Я хотел бы, чтобы ты хорошо себя чувствовал перед своей смертью.

Эхо вздохнул. Айспину было совершенно наплевать на то, что он говорит, потому что он пребывал в самом веселом расположении духа. Ему удались несколько экспериментов, которые приближали конец Эхо.

– Но от одной маленькой кровяной колбаски ты все же не откажешься, не так ли? – спросил мастер ужасок. – Я только что ее пожарил.

– Ну хорошо, – согласился Эхо. Он был уже голоден.

Айспин обильно сдобрил колбаску карри и подал ее Эхо. Царапка сразу же принялся за еду и проглотил ее в три прикуса.

– Недурственно, – похвалил он.

– Скажи-ка, – спросил мастер ужасок, – ты никогда не мечтал о том, чтобы стать кожемышью?

– Кожемышью? Почему я должен мечтать о том, чтобы стать такой омерзительной тварью? – Царапка облизал свои лапы.

– Все живые существа считают кожемышей отвратительными. Если бы ты был кожемышью, ты бы считал себя прекрасным.

– Да, я знаю, – сказал Эхо, – верх – это низ, а отвратительное – прекрасно.

– Кожемыши умеют летать, – сказал Айспин.

Эхо призадумался. Они и в самом деле могут кое-что еще, а не только висеть вниз головой на стропильной балке. Если бы он и захотел стать другим животным, то непременно таким, которое умеет летать.

– И они могут также ориентироваться в темноте, охотиться в полной тьме. Лишь немногие живые существа умеют это делать.

– Это правда. Они – необычные птицы.

– Они не птицы, а вампиры! Это их самое ценное качество, – сказал Айспин, – что кожемыши – вампиры.

– Что же в этом ценного? – удивленно спросил Эхо.

– Да брось ты, – ухмыльнулся Айспин. – Ты еще молод. В твоем возрасте каждый хотел бы стать вампиром. Уметь летать! Пить кровь! Наводить на всех страх! Лишь одним шелестом своих крыльев ты мог бы сеять страх среди людей.

Возможно, Айспин был и прав. В самом деле, в идее стать существом, наводящим на всех страх, была определенная привлекательность.

– Да, верно, – сказал Эхо. – Может быть, это интересно.

– Я предвидел твой интерес, – сказал, улыбаясь, мастер ужасок. – Ты уже, так сказать, на полпути.

– На полпути? – переспросил Эхо. – Куда?

– К спутникам ночи. К вампирам. То, что ты сейчас съел, была кровяная колбаска из кожемыши.

Эхо отпрянул от тарелки.

– Что? – закричал он в ужасе. – Ты убиваешь кожемышей?

– Я бы этого никогда не сделал, – отмахнулся Айспин. – Но кожемыши умирают точно так же, как и другие живые существа. Иногда некоторые из них падают с балки, и я их собираю.

Эхо стало не по себе.

– Это отвратительно, – сказал он.

– Нисколько. Тебе даже понравилось. Ведь правда?

Эхо не мог возразить, после того как с аппетитом полакомился колбаской.

– Вообще-то вкусно все, во что добавляется карри. Поэтому я не слишком часто пользуюсь этой приправой, чтобы не сильно облегчать себе жизнь. Я мог бы приготовить и оконную замазку, добавив в нее карри, и она тоже показалась бы тебе вкусной. Впрочем, я в течение недели мариновал мясо в Голубом чае с безумным корнем и гипнианом. Поэтому его изменчивое действие должно быть великолепным и значительно превосходить качество лососевых фрикаделек. Передавай привет кожемышам! Сейчас ты сможешь вволю подвигаться!

– Что? – спросил Эхо. – Что со мной происходит?

Лицо Айспина вытянулось, исказилось и превратилось в вертящуюся спираль, во вращающуюся струю, которая втягивала в себя все, что было вокруг – мебель, комнату и, наконец, самого Эхо.

Несколько секунд царила абсолютная темнота. Шелест ветра. Холод. Потом Эхо набрался смелости и открыл глаза.

Он находился высоко-высоко в воздухе. Под ним, далеко внизу, лежала Следвайя, во многих домах горел свет. Повсюду – вокруг него, перед луной и в бегущих ночных облаках пролетали сотни черных молний – это были его ночные спутники, кожемыши.

«Я теперь кожемышь, – подумал Эхо. – Я умею летать».

Плотная стая вампиров вылетела из отверстия в стропилах замка в вечернее небо.

– Ночь!

– Время охоты!

– Время крови! – кричали они.

– Остерегайтесь занавесок! – прохрипела одна из кожемышей, которая порхала как раз рядом с Эхо и о которой он каким-то странным образом знал, что это был именно Влад Восемьсот восемьдесят седьмой.

– Да, остерегайтесь занавесок! – закричал другой.

И тут вся стая, как по какой-то секретной команде, полетела вниз в город.

Эхо чувствовал себя таким свободным, каким не был еще никогда в своей жизни. Земное притяжение пропало, весь его жир исчез. Зато теперь он был ловкой кожемышью с могучими крыльями. Крылья! У него были крылья, и уже одна эта мысль переполняла его глубоким чувством счастья. Казалось, что они действуют сами по себе, равномерно поднимаясь и опускаясь вниз. «Конечно! – думал Эхо. – Своим ногам я тоже не говорю постоянно, что они должны делать. Мне не надо учиться летать. Я уже это умею».

Следвайя напоминала фрагмент черепицы, которая раскололась на сотню мелких частиц, щели между ними были улицами города, которые ждали, когда он произведет их разведку. Эхо ощущал сильное желание окунуться в эту пропасть, облететь все уголки и повороты и испробовать свое вновь обретенное искусство полета в лабиринтах города.

С другой стороны, не была ли это идеальная возможность для побега? Там, позади, были горы. С помощью этих крыльев не было ничего проще в течение нескольких минут оказаться там и даже дальше. Но Эхо уже был чистой воды кожемышью, вампиром, и его разум больше не был разумом царапки. Он находился здесь с одной-единственной целью. Он был здесь, чтобы пить кровь. Так как, превратившись в вампира, он узнал естественную причину своей жажды крови: если он нарушит бесконечный процесс потребления и переваривания красного жизненного сока, то его клетки распадутся, и он умрет мучительной смертью. Достаточно веская причина, чтобы последовать примеру своих собратьев.

Он сложил крылья и камнем полетел вниз. Чувство свободного падения, жуткое для всех не способных летать созданий, для кожемыши является совершенно обыденным. Это было просто возможностью максимально быстро преодолеть расстояние, не думая о травмах или гибели. Да, Эхо мог даже еще усилить ощущение свободного падения, увеличить темп своего попадания в Следвайю, стоило ему в упоении собственной смелостью пару раз сильно взмахнуть крыльями. Все животные с крыльями, должно быть, счастливые создания.

Только когда Эхо находился всего в нескольких метрах над крышами, он расправил крылья, замедлил падение и стал парить в воздухе в планирующем полете между дымоходами и флюгерами, столбами дыма и флагштоками. Итак, он царил над целым городом! Он мог сверху заглядывать во все задние дворы, во все спрятавшиеся за домами сады, через мансардные окна – в освещенные комнаты. Он мог выбрать для посадки любое место на любой крыше Следвайи. Каждая башня, каждая дымовая труба, каждая верхушка дерева принадлежали ему. Ему больше не нужно было туда с трудом вскарабкиваться, нет, ему было достаточно там просто приземлиться. Но он совсем не думал сейчас об этом. Кому захочется сидеть, если он может летать?

Сделав элегантный вираж, Эхо оказался в Аптечном переулке, который после закрытия магазинов оказался погруженным в темноту. Наверху он довольствовался лунным светом и собственными глазами, но здесь, в тени ночных улиц, ему потребовалось особое чувство для ориентации – он должен был видеть ушами! Он закрыл глаза, полностью доверяясь своим способностям. Он больше не был царапкой, который временно превратился в кожемышь, нет, он был исключительно кожемышью. Вампиром и сорвиголовой, кровопийцей и демоном ночи, который лишь отдаленно мог вспомнить о том, что он был когда-то царапкой. Мозг, слух, внутренний взор, крылья, чувство равновесия – все это функционировало в полной гармонии, которую не нарушали ни сомнения, ни страх.

Он произвел четыре-пять коротких трелей, неслышимых для большинства ушей, но перед его внутренним взором в ответ на многократно отразившееся эхо вспыхнул весь Аптечный переулок, засияв магическим блеском. Он видел все вокруг – дорогу, мостовую, бордюрные камни, тротуары, стены домов, окна в них, двери и крыши, погашенные уличные фонари и рекламные щиты аптек. Все было одного цвета – сияюще-голубого.

Эхо – как же подходило ему сейчас его имя, значительно больше, чем прежде! Он не видел то, что скрывалось за большими витринами аптек и за другими окнами, так как ему была доступна только поверхность того, что отражало звук. Окна казались ему светящимися голубыми прямоугольниками, наподобие спокойной водной поверхности в прямоугольном бассейне. На тротуарах он видел людей. В это время их было немного. Два ночных сторожа, пара больных, направлявшихся в дежурную аптеку, несколько рабочих, возвращающихся домой из марлевой ткацкой мастерской. Некоторые несли в руке фонари. Эхо ощущал тихую радость от того, что он их всех видел, а они его нет. Он мог тут же наброситься на них и укусить. Если бы они услышали шорох его крыльев, то было бы уже поздно. Но пока он решил ничего не предпринимать, а просто поразвлечься, предаваясь таким мыслям.

Сейчас ему больше хотелось летать, только летать. Вниз по Аптекарской улице, потом свернуть в другой коридор между домами. Когда он еще был царапкой на четырех лапах, подобное казалось ему опасным для жизни приключением, сейчас же это стало делом пары небрежных взмахов крыльев. Правое крыло на один такт выпадает, а удар левого крыла становится интенсивнее, и он уже за углом, будто проскользнул по невидимым рельсам.

Внизу собаки! Целая стая, пять штук, огромные грозные псы, дикие бродячие собаки с растрепанной шерстью и многочисленными шрамами. Наверняка они заняты поисками маленького, более слабого зверя, которого они смогли бы куда-нибудь загнать и растерзать.

«Собаки! – подумал Эхо. – И я их совершенно не боюсь. Если бы я сейчас был царапкой и бежал бы там, внизу, то от меня ничего бы не осталось. Живым я бы не дошел и до конца улицы».

Недолго думая Эхо прекратил махать крыльями, поставил их в горизонтальное положение, приостановил свой полет и штопором полетел вниз на собак.

«Будет весело немного их завести», – подумал он. Двух псов Эхо даже знал. Однажды они чуть не загнали его до смерти, ему удалось спастись, только забравшись на крышу.

Эхо пронесся между собаками, даже не коснувшись их. Он всего лишь дико зашипел и ударил крыльями. Но этого было вполне достаточно, чтобы огромные псы с диким лаем разбежались в стороны. Эхо взмыл вверх, чтобы полюбоваться результатами своих действий.

Собаки в панике разбрелись по улице, беспорядочно бегая туда-сюда, а потом вновь собрались в стаю.

– Что это было? – тявкнул один из псов.

– Проклятая кожемышь, – крикнул другой. – Она появилась из ниоткуда!

– Чертовы твари! Они переносят опасные болезни. Одна из них укусила моего брата, и с тех пор он несет всякий вздор.

Эхо сложил крылья и понесся вниз, а когда он вплотную приблизился к собакам, неожиданно расправил крылья. Это не только резко прервало полет, но и вызвало сильный шум. Свора собак снова с визгом бросилась врассыпную, а Эхо погнался за одним из них. Это был один из тех псов, которые его тогда чуть не растерзали. Здоровенный, мускулистый пес с огромной пастью.

«Невероятно, – подумал Эхо, – такой здоровяк и боится какой-то мыши!»

Ему показалось, будто собака замедлила движение – так легко ему давалось это преследование. Эхо подлетел совсем близко к его уху и прошипел: «Я прямо за тобой!»

Собака залаяла от страха и помчалась еще быстрее вперед, пытаясь при этом схватить зубами своего преследователя. Но все это в представлении Эхо происходило так медленно, что у него было достаточно времени, чтобы без труда увернуться от яростных зубов собаки и улететь в ночное небо. Но пес набрал такую скорость, что уже не мог остановиться, когда неожиданно увидел перед собой каменную стену. Он врезался в нее, как мешок с костями, и упал без сознания на мостовую.

Эхо был в экстазе. Он преследовал собаку! Он напугал целую свору собак! Самых отвратительных уличных псов, настоящих убийц! Это было именно то, о чем могут мечтать царапки. Айспину пришла в голову действительно блестящая идея превратить его в кожемышь! Эти твари действительно знают толк в убийствах! А ночь только началась.

Эхо не поддался искушению и дальше истязать собак. Это было довольно соблазнительно, но его жизнь в роли вампира не была вечной, и ему не хотелось растратить ее на пару глупых псов. Он свернул в Больничный переулок, улицу, на которой он раньше обитал. Окна в некоторых расположенных на ней больницах были открыты, и из них доносились непонятные запахи. Когда он был царапкой, эти запахи всегда были для него очень неприятны: дезинфекционные средства, эфир, гной, йод. Теперь же, будучи кожемышью, он воспринимал их как божественные ароматы. Они указывали путь к беззащитным жертвам, которые спали или лежали без сознания в своих кроватях, полумертвые или под воздействием обезболивающих препаратов. Да, здесь был и запах крови. Большого количества крови. Запах исходил отовсюду – от скальпелей врачей, от фартуков и простыней. Он стоял в ведрах и ванных операционных, стены которых были сплошь забрызганы кровью. Больница, как и мавзолей кожемышей, была самым прекрасным местом в Следвайе. Здесь было все, ради чего билось сердце кожемыши.

Но Эхо полетел дальше. Сначала он хотел исследовать город. Его глухие крики заставляли всю Следвайю, лежавшую внизу, снова и снова вспыхивать призрачным голубым светом. Город выглядел так, будто он был построен из непроницаемого стекла и освещался изнутри. Он летел через раскаленные дворы, ловко уклоняясь от натянутых бельевых веревок, втягивая в себя запахи, доносившиеся из домов, которые теперь он воспринимал совершенно иначе, потому что обоняние кожемыши имело иную природу, нежели обоняние царапки. Он ощущал запах хлеба, выпекаемого пекарями, работающими в ночную смену, запах сиропа, доносившийся с фабрики, производящей средства от кашля, запах хмеля из пивоварни – но все это были запахи, которые не могли заинтересовать нос вампира. Намного интереснее была сама жизнь, которая текла в этих домах. Исторгаемое дыхание и источаемый пот. Этот запах выходил из дымоходов и открытых окон, поднимался вверх и превращался в ночном воздухе в аромат, который, словно купол, накрывал город. Летать под этим невидимым куполом из возбуждающего аппетит запаха жизни было самым большим блаженством для кожемыши помимо кровопития.

Теперь ему надо было решиться и выбрать жертву на эту ночь. Уловить след запаха, который приведет его к источнику.

Под ним располагался Галантерейный квартал. Эхо издал несколько отрывистых криков, и тут же под ним вспыхнули огнями изящные виллы, напоминающие стеклянные игрушечные дворцы. Он перестал махать крыльями и штопором полетел вниз. Вот красивая большая вилла. Но на веранде сидят и беседуют люди, они еще в достаточно бодром состоянии. Дальше! Дальше! В следующем доме все выглядело очень спокойно, но все окна были закрыты. Дальше! Из другого дома доносилась музыка, звуки рояля. Нет, эти тоже еще не спали.

Вот наконец-то дом с множеством открытых окон, стоящий, притаившись в большом саду. Никаких голосов, никакого шума – и вдруг дуновение аромата, который заставил эхо несколько раз облететь дом. Да, внутри текла жизнь, чистая, с нежным ароматом жизнь. Молочное мыло, чуть пропитанное ночным потом, – юная девушка в лихорадочном страшном сне?

Эхо сделал еще один большой вираж, чтобы набраться храбрости, и полетел назад, прямо к окну, из которого исходил запах. Развевающиеся занавески тянулись ему навстречу, как длинные руки привидений, которые пытались его схватить. Что говорила одна кожемышь о занавесках перед тем, как спуститься в город?

Неважно! Эхо на полной скорости летел прямо к окну. Он собрал крылья и опустил туловище, затем, пролетев в узкую щель между гардинами, уверенно приземлился на подоконнике, как будто делал это уже тысячу раз. Он не мог удержаться, чтобы не отметить свой определенный талант, проявившийся в умении летать. Он опять открыл глаза.

Первое, что он увидел, был он сам, отражающийся в лунном свете в одной из створок открытого окна. Он порядочно испугался смятой рожи, но потом присмотрелся поближе. Смятая физиономия, да, но в то же время отчаянная, не так ли? В любом случае сильная и стройная фигура. Внушает опасение… Страх. Но определенным образом… довольно привлекательная, верно? Да, Эхо находил себя симпатичным. Верх – это низ, а безобразное – прекрасно. Болезнь – это здоровье, а зло – доброта. Никто не понимает кожемышей.

Ночь.

Время охоты.

Время крови.

Он вспорхнул с подоконника внутрь комнаты и сел на изножье деревянной кровати. Под ним белела полоса свежего льняного постельного белья, вздымающаяся и опускающаяся в середине. Там спала юная девушка. Он чувствовал ее запах. Он даже слышал его. А вскоре он ощутит вкус ее крови.

Неожиданно Эхо испугался своего собственного желания. В это было невозможно поверить: он хотел укусить юную девушку в шею и пить ее кровь – это было его страстным желанием! Весь остаток его разума царапки сопротивлялся этому. Наверное, это было самое отвратительное из всех желаний.

«Нет», – подумал он. Это не так. Случались вещи и похуже. Он мучил мышей, пытал насекомых, поколотил хомяка и спихнул в ручей слепого крота. А о том, что он сделал с канарейкой с подбитым крылом, ему не хотелось и вспоминать. Укусить спящую девушку в шею – это ведь было совершенно безобидно. Почему бы и нет? Всего один раз! Ведь он, в конце концов, не собирается ее убивать. Всего лишь немного покусать. Выпить чуть-чуть крови. Только и всего. Во всей Следвайе именно сейчас проходило настоящее кровавое пиршество, оргия вампиризма, и он единственный из вампиров должен был оставаться трезвым? Может быть, в один-единственный день его жизни, когда он является кожемышью? Кроме того, возможно, все это всего лишь сон, не так ли? Очень натурально, надо признать, но такое не может происходить в действительности. Все это лишь его фантазии. Стало быть, ему просто снится, что он хочет укусить девушку. И никому нет дела до его снов.

Эхо спрыгнул на кровать, поднял вверх крылья и пошел по белому льняному белью. При мысли о том, что он сейчас выглядит как персонаж цамонийской литературы ужасов, Эхо несколько раз прыснул.

– У-у-у-у! – прошептал он. – Никто не понимает кожемышей.

В этот момент девушка проснулась.

Она открыла глаза и увидела Эхо.

И закричала что было мочи.

Эхо зашипел от страха. Девушка закричала еще громче. Он, взмахнув крыльями, в панике поднялся вверх. В холле дома послышались громкие голоса. Девушка кричала так громко, что у Эхо заболели уши. Он летал туда-сюда, и вдруг комната стала казаться ему ужасно узкой. Всюду стояла громоздкая мебель, висели светильники и стояли букеты цветов. Он наткнулся на птичью клетку и едва не запутался в ее прутьях. Потом он полетел прямо в направлении луны, но врезался головой в зеркало, которое перепутал с окном. Снаружи послышался шум. Дверь распахнулась, и в комнату вломились двое здоровых парней с дубинками в руках.

Эхо полетел прямо к окну. В этот самый момент из открытой двери в комнату ворвался ветер и втянул занавеску внутрь комнаты. Опять белые руки привидения потянулись к нему, и на этот раз он попал в их объятия. Шелк и когти соединились, спутались и переплелись. Отчаянные попытки Эхо выпутаться, сопровождаемые громкой бранью, не улучшили его положения. Он окончательно запутался в занавеске и повис вниз головой, словно окутанный паутиной.

Остерегайтесь занавесок!

Вот что сказала кожемышь.

Девушка наконец перестала кричать и стала умолять парней прикончить страшную кожемышь. Их не пришлось долго упрашивать. Они быстро подошли к Эхо и замахнулись на него дубинками.

У Эхо перехватило дыхание. Девушка замолчала, чтобы не мешать экзекуции. Оба палача на секунду остановились, как делают все палачи, даря своим жертвам последнее мгновение жизни.

– Вы повредите занавески, – прохрипел Эхо, нарушив тишину.

Это было первое, что пришло ему в голову. Это была не самая умная мысль, но действие было удивительным. Оба парня сразу отпрянули от него, продолжая крепко держать в руках свои дубинки.

Только сейчас понял Эхо, насколько верным было его решение заговорить. Похоже, не имело никакого значения, что он не сказал ничего особо оригинального, важно было, что ни парни, ни девушка, да и никто во всей Следвайе ни разу не встречал говорящую кожемышь. Может быть, они примут его за могучего демона или что-то в этом роде.

Теперь Эхо должен обдумывать каждое свое следующее слово. Их страх был единственным его оружием. Сейчас он был беспомощен, как насекомое, прилипшее к бумажной ленте. Он должен сказать что-то такое, что напугает их еще больше. Напугает так, что они выбегут из комнаты. Чего больше всего боятся жители Следвайи? Конечно! Кого?

– Вы с ума сошли? – фыркнул он. – Вы что, не знаете кто я?

– Нет… – пролепетал один из парней.

– Я – Айспин! Суккубиус Айспин! – завизжал Эхо. – Я – ваш мастер ужасок!

В Следвайе все вновь и вновь подогревались слухи о том, что Айспин был оборотнем и, принимая различные обличья, разнюхивал, что происходило в городе. Многие узнавали его в крысе, другие – в черной кошке. А один – даже в своей собственной теще. Так что вариант с кожемышью был вполне реалистичным.

То, что его слова попали в точку, Эхо заметил сразу, потому что девушка одним прыжком выскочила из кровати и помчалась к двери, а оба парня отошли еще дальше назад, но продолжали крепко в руках держать свои дубинки.

– Только за одно намерение убить меня я прокляну вас на сотню лет! – закричал Эхо. – Да, я проклинаю вас! Э… дерьмо ужасок и гниль колдуна… зульфур, висмут, антимон…

Он всего лишь импровизировал, но этого было вполне достаточно, чтобы оба парня выскочили за дверь. Потом он услышал топот, испуганные крики, хлопанье дверей, и Эхо остался один во всем доме.

Но он все еще был в западне. Может быть, парни убежали только затем, чтобы привести подкрепление? Чтобы сменить дубинки на топоры и ножи. В любом случае он должен исчезнуть отсюда как можно быстрее.

Эхо начал вертеться, пытаясь выбраться из занавески. Но с каждым движением он все больше и плотнее заворачивался в ткань. Его когти были недостаточно острыми, чтобы разорвать ее.

«Если бы я был царапкой, – подумал он, – для меня это было бы пустяком».

Но он был кожемышью. Новичок в вампирном ремесле, который пренебрег главным из всех правил: «Остерегайтесь занавесок!»

Он попробовал еще раз высвободиться, но после нескольких попыток силы оставили его. Он почувствовал, как сильно измотал его полет. Как летающее существо он также допустил ошибку, присущую новичкам, – он растратил всю свою энергию на преследование собак. Да, он был кожемышью, но совершенно неопытной и из-за этого оказавшейся в самой глупой ситуации, в которой только могла оказаться кожемышь. Крылья Эхо будто налились свинцом, он был совершенно без сил и почувствовал невероятную слабость.

«Передохну одну минутку», – подумал Эхо. Он перестал сражаться с занавеской. Дыхание его стало более равномерным, сердце стало биться реже. «Надо набраться сил», – подумал он.

Вдруг в ночной тишине раздались какие-то крики, послышался шум. Эхо прислушался. Что это? Рой голосов на улице. Топот ног, суматоха. Приближалась толпа людей. Раздался звон металла. Похоже, что кто-то точил нож о шлифовальный брусок.

– Айспин, – прошипел кто-то.

– Сейчас или никогда! – вторил ему другой.

Эхо охватила паника. Они вернулись, чтобы его прикончить, с подкреплением и более серьезным орудием. Значит, он все-таки подобрал неверные слова.

– Раз и навсегда! – крикнул еще кто-то.

– Он хотел выпить мою кровь! – это был голос девушки.

– Я всегда знал, что он вампир, – прохрипела пожилая женщина. – Убейте его! Лучшей возможности у нас не будет никогда!

Эхо попытался впиться зубами в ткань, порвать ее, но чем больше он вытягивал голову, тем больше шелк, намотавшийся вокруг шеи, сдавливал ему горло.

«Мне не выбраться отсюда! – подумал он в отчаянии. – Во всяком случае, живым».

Скрипнули дверные петли, в коридоре раздался шум, и они вошли в дом.

– Мастер ужасок! – крикнул кто-то. – Тебе конец.

Эхо собрал последние силы и стал бросаться из стороны в сторону, но занавеска еще плотнее обвила его тело.

«Как же так?» – подумал он. Шелк стягивался все больше и больше, как будто он делал это собственными силами, как констриктор, усиливающий свою хватку.

«Нет! – вдруг осенило Эхо. – Это стягивается не ткань. Это я сам растягиваюсь! Я расту».

И в самом деле, он чувствовал это всеми своими членами – его тело растягивалось и увеличивалось. Что с ним произошло? Он ощущал, что в нем что-то изменилось – его тело, его конечности, даже его ум и восприятие. Неожиданно он почувствовал себя значительно крепче.

Эхо еще раз попытался порвать занавеску, и на сей раз ему это удалось почти без каких-либо усилий – с помощью острых когтей царапки.

«Я перевоплощаюсь обратно! – подумал он, с трудом переводя дух. – Я опять становлюсь царапкой».

На лестнице послышались поспешные шаги. Кто-то поднимался вверх. Раздавался звон клинков.

– Вон та дверь! – крикнул кто-то. – Это спальня.

Эхо начал распутываться с силой и проворностью царапки. Он стал тяжелее и больше, он грыз и царапал ткань вокруг себя. Нити порвались, ткань лопнула, и он наконец плюхнулся на подоконник и быстро поднялся. Он стоял на своих царапковых лапах, крылья исчезли, опять появился хвост. Перевоплощение закончилось.

Дверь распахнулась, и в комнату влился свет. Раздался шум голосов. В дверном проеме появилась толпа парней, вооруженных топорами, ножами и косами. Прежде чем они успели войти в комнату, Эхо выгнул спину, задрал хвост и зашипел с такой силой, на которую был только способен.

Наступила тишина. Все молчали. Ни один из парней не решался войти в комнату. Айспин мог принимать любой облик – теперь это было ясно. Они ожидали застать здесь попавшую в западню кожемышь, а перед ними оказался шипящий царапка. В кого он перевоплотится дальше? Может быть, в хищного оборотня?

Эхо воспользовался благоприятным моментом, повернулся и мягко спрыгнул с подоконника в траву сада. Он пролез между досками забора и во всю мочь помчался по мостовой переулка в том направлении, где находился замок мастера ужасок.

Когда Эхо на следующий день открыл глаза, он почувствовал себя совершенно разбитым. В течение какого-то времени он не мог понять, кто он и где он. Все еще кожемышь? Или царапка? Лежит ли он в своей корзинке? Или висит вниз головой, запутавшись в занавеске? Он сбросил одеяло и увидел, что он целый и невредимый лежит в своей корзинке для сна. Он осмотрел себя с головы до ног: четыре лапы и царапковый хвост. Он опять был царапкой.

Потом он стал вспоминать, как добирался до замка. Через ночную Следвайю, страшно боясь собак, над которыми он теперь не имел никакой власти, не то что будучи кожемышью. Потом он поднимался по крутой тропе, которая ведет к замку, и, наконец, по всем этим лестницам. В полуобморочном состоянии он провалился в сон. Неужели все это произошло на самом деле?

Как бы то ни было, сейчас он ужасно голоден! И не просто голоден – такого голода он не испытывал еще ни разу в жизни! Пожалуй, это была самая напряженная ночь в его жизни. И он не выпил ни одного глоточка крови.

Он с трудом вылез из корзинки и отправился на поиски чего-нибудь съестного. Кухня была убрана и сверкала чистотой, как никогда раньше. Все продукты были спрятаны, а шкафы заперты. Нигде не было видно даже ни одного яблочка. Мастера ужасок нигде не было.

Эхо заглянул в лабораторию: жировой котел не работал, Айспина здесь тоже не было – необычное явление для этого времени суток. В мавзолее кожемышей храпели вампиры, что было неудивительно после минувшей ночи. Следующий объект – крыша. Едой здесь даже и не пахнет. Молочное озеро высохло. Маленькие лодочки лежали пустыми в траве. Дымоход, обычно так красиво украшенный различными лакомствами, на сей раз пустовал. Фёдора тоже не было. Эхо вздохнул и вернулся в замок.

Может быть, Айспин предпринял одну из своих редких вылазок в город? Но почему он ничего не приготовил ему поесть? И тут его вдруг осенило: он же сам отказался от прежней еды и заявил мастеру, что хочет придерживаться диеты. Но он совсем не имел в виду столь жесткую диету. Он вполне мог позавтракать! Хотя бы мисочку молока! Ну и кусочек колбасы!

Эхо продолжил обследовать замок на предмет какой-нибудь еды. Кладовые, которые обычно всегда были открыты, на сей раз почему-то закрыли. Из них доносились восхитительные запахи, но источники этих возбуждающих аппетит запахов были недосягаемы.

«Я хочу есть!» – урчал желудок Эхо. Не ловить же ему теперь самому мышей! Сегодня он совсем не настроен это делать. У него болели лапы, как будто он пробежал многокилометровую дистанцию.

Ого, запах жареного мяса! Нет, он шел не из кладовой. И не из кухни. Эхо свернул за ближайший угол и увидел там красиво украшенный столик. Он как раз соответствовал размеру царапки, был накрыт белой скатертью, на нем стояла ваза с цветами, и главное – на фарфоровой тарелке лежала птица с хрустящей корочкой. Эхо понюхал ее. Это была дикая птица. Явно не его выбор, он предпочитал домашнюю птицу. Но сейчас ему было абсолютно все равно: он был голоден!

Эхо с жадностью набросился на дичь, начав с ножек, затем съел грудку и, наконец, добрался до крылышек. Но и после этого он все еще ощущал голод.

Еще оставались потроха. Обычно Эхо их тоже не ел, но сегодня он не был столь разборчивым. Он съел и почки, и печень, и даже жесткое сердце. Потом он хотел приняться за желудок, но сначала решил посмотреть, не было ли в нем чего-нибудь неаппетитного. Что там съела птица? С ловкостью хирурга Эхо когтями располосовал стенку желудка – прямо-таки настоящее вскрытие!

И тут же он наткнулся на ягоду можжевельника. «Ничего странного для дикой птицы», – подумал Эхо. Он отложил непереваренную ягоду в сторону и продолжил исследование. Здесь он увидел лесной орех. Он еще больше вскрыл желудок и обнаружил крошечный аккуратный клубок из нежных трав. – «Гм», – подумал Эхо. Ягода можжевельника, лесной орех и травы – откуда ему известно это сочетание?

И тут он вспомнил. У него мгновенно пропал аппетит, и все тело покрыл холодный пот. Чей-то хорошо знакомый голос, напоминавший голос призрака, сказал: «На завтрак я всегда ем одно и то же: ягоду можжевельника, пару травинок, лесной орех и три земляники. Было установлено, что такой ветегарианский завтрак хорошо действует на мою пищеварительную сестиму.

Эхо отшатнулся от стола. Он с ужасом смотрел на обглоданный скелет птицы. Да, размер сходится… Был только один путь, чтобы выяснить правду. Дрожащими лапами Эхо полностью вскрыл желудок. В нем лежали три земляники. Эхо бросало то в жар, то в холод, потом подступила страшная тошнота. Он отбежал от стола, на котором лежали остатки его страшной трапезы.

«Нет, это невозможно!» – подумал Эхо.

Неуверенно переступая на подгибающихся лапах, он направился к окну и прыгнул на подоконник, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха. Но и это не принесло ему облегчения. Напротив, тошнота становилась все сильнее. Потом его вырвало.

– Этого не может быть, – прошептал Эхо. И тем не менее он знал, что, желая утолить свой безмерный голод, он только что съел своего собственного друга Фёдора Ф. Фёдора.

Эхо стоял на краю подоконника и смотрел вниз на город, который, казалось, вращался под ним наподобие волчка. Потом его опять рвало, пока он, наконец, не почувствовал, что все, что было у него внутри, полностью вышло наружу.

Ночью и в туманную погоду переулок Ужасок скорее напоминал извилистую дорогу, по краям которой притаилась банда огромных парней в остроконечных разбойничьих шляпах, чтобы нападать на прохожих. Когда Эхо пробирался между домами переулка, его постоянно тревожила мысль о том, что притаившиеся великаны могут подняться по тайному сигналу и наброситься на него с дубинками. В них было что-то неживое и одновременно живое, что неприятно напоминало ему о чучелах ужасок в замке Айспина, к которым он так же не любил поворачиваться спиной, как к домам в этом переулке. Эхо вступил в печальную нейтральную зону между земным и потусторонним миром.

Как только он коснулся своими лапами деревянного тротуара, мгновенно раздался страдальческий стон. Эхо испугался и пошел по дороге, которая была более примитивной, чем вымощенные улицы города. Собственно говоря, это была просто утоптанная земля. По ней ползали толстые жуки и прочие твари, но он, идя посередине дороги, чувствовал себя более уверенно, чем в непосредственной близи мрачных строений.

Танцующие вокруг клочья тумана напоминали Сваренные привидения и окутывали собой целые здания то тут, то там. Внезапно крикнул сыч, и Эхо содрогнулся, потому что ему показалось, будто это Фёдор позвал его по имени:

«Э-хо! Э-хо!»

– Что я, собственно говоря, здесь делаю? – спросил он самого себя, пугливо поглядывая по сторонам. – Ни одно разумное существо не пойдет глубокой ночью в этот проклятый Ужасковый переулок. Я, наверное, потерял рассудок. Почему я не пошел туда днем?

И тут он вспомнил: потому что только ночью освещение поможет ему определить, в каком из домов живет ужаска, как подсказал ему Фёдор. Благоразумные советы филина пользуются уважением, но даже самые отчаянные бездомные кошки и собаки Следвайи не отважились бы на такое сумасбродство. Было известно множество историй о каких-то смельчаках, которые решили пойти в переулок ночью, где их и настигла страшная смерть.

Например, история про Безголового кота, который каждый раз в годовщину своей смерти ровно в полночь появляется на улицах Следвайи и бродит там на задних лапах, держа перед собой собственную плачущую голову.

Или история про четырех бесстрашных бродячих псов, которые на спор в полнолуние отправились в Ужасковый переулок. Следующей ночью они вернулись назад – все вместе в одном образе! Бедных животных разрезали в середине и сшили под грудными клетками, после чего получился жуткий гибрид с восемью передними лапами и четырьмя головами. Но самое страшное в этой истории было то, что все четыре пса однажды помешались из-за своей трагической судьбы и пытались вырваться из этого клубка, пока не раздался страшный звук и их не разорвало на части.

Эхо вспомнил сказку про Сладкую Сиаманту, прожорливую сиамскую кошку-сладкоежку, которая попала в Ужасковый переулок в беспрестанных поисках чего-нибудь сладкого. Ходят слухи, что она до сих пор бродит по ночной Следвайе, без шкуры, покрытая с ног до головы хрустящей корочкой, с разделочным ножом в животе и вилкой для мяса в спине.

Но все это были детские сказки, которые значительно меньше тревожили Эхо, чем реальные дома, находящиеся в этом переулке. Эти дома вызывали такое благоговение, что Айспин не решался их снести после того, как жители их покинули. Они выглядели так естественно и органично, что никто самым необъяснимым образом не мог даже к ним прикоснуться. Они создавали вокруг себя ауру неразрушаемости и древнего достоинства. А за темно-коричневыми деревянными фасадами скрывалось что-то иное, что, как назойливый запах, невозможно было изгнать ни путем искажения закона, ни произволом властей. Это была сама суть ужасок, ощутимая сила, которой пропитался весь переулок, действенная, как злое проклятие.

Поскольку уличное освещение ужаскам было запрещено по закону, то единственным источником света была луна, отражавшаяся в лужах. Эхо остановился у одной из луж, которая при скудном лунном свете напоминала лужу крови.

Он дошел до конца переулка, но ни в одном из домов не горел свет.

«Ну хорошо, – подумал с облегчением Эхо. – Здесь вообще никто не живет. Тогда мне лучше уйти».

Он уже собрался повернуть назад, как вдруг в паре шагов от него, как платок в руке волшебника, порыв ветра поднял вверх туманное облако. Оно резко взмыло в ночное небо, и там, где оно только что трепетало, неожиданно возник один-единственный освещенный во всем переулке дом.

Эхо не шелохнулся и враждебно разглядывал дом, как будто выросший из-под земли. Только что у него был прекрасный предлог смыться отсюда, потому что он не смог найти в тумане этот проклятый дом, но сейчас дом был перед ним, и Эхо готов был поклясться, что тот отвечает на его взгляд. Он был больше других, незначительно, но заметно, и стоял совершенно уединенно. За покрытыми сажей оконными стеклами колыхалось неровное пламя свечи. Эхо услышал музыку – тихую причудливую мелодию. Кто-то напевал низким голосом под монотонное постукивание. Ему показалось это подходящим ритуальным музыкальным сопровождением процесса сшивания собак или сдирания шкуры с царапки.

Эхо не мог этого объяснить, но он чувствовал, что дом чем-то притягивает его. «Я бы не отказался от небольшого количества плацебо-мази от бородавок», – бормотал он себе под нос, семеня дальше. – И, может быть, еще пара ужасковых проклятий с ослабленным действием».

Что он говорил? Плацебо-мазь от бородавок? Ужасковые проклятия с ослабленным действием? Почему ему вдруг потребовались вещи, о существовании которых он даже не знал? И почему ему так сильно хотелось подняться по ступеням на веранду? Что за странный запах здесь стоял?

Не успев оглянуться, он уже оказался на веранде, прямо перед дверью дома ужаски. Скудного света свечи, который проникал через закопченные стекла, было достаточно, чтобы суметь прочитать таблички на двери.

Ага, значит, это был вид услуг, которые ужаски сейчас могли еще предлагать в Следвайе. Айспин действительно проделал большую работу, чтобы усложнить им осуществление их профессиональной деятельности и проявление их особых способностей.

Следующая табличка предостерегала:

Еще одна табличка гласила:

Деятельность данного заведения подчиняется регламенту

Reglementarium

Schreckserii.

Если Вы обнаружили нарушение положений данного регламента либо запретов, просьба экстренно оповещать местного мастера ужасок!

Наказание за нарушение следует незамедлительно.

При желании в Вашем присутствии.

Благодаря табличкам Эхо составил четкое представление о том, какими безрадостными были профессиональные будни ужаски, которая здесь жила, и он неожиданно испытал к ней глубокое сострадание. Кроме того, его потребность в плацебо-мази от бородавок стала непреодолимой. Поэтому он решил, наконец, обратить на себя внимание. Но как сделать так, чтобы ужаска увидела его? Покричать? Постучать? Поцарапаться в дверь? И Эхо решился на вариант, к которому прибегал не особенно часто. Он замяукал, при этом очень жалобным и вызывающим сочувствие голосом. Встреча, основывающаяся на обоюдном сочувствии, скорее всего, имела оптимальные шансы изначально не вызвать неприятия.

Дверь почти сразу открылась, и так тихо, что Эхо порядочно удивился, потому что ему это показалось странным для такого старого здания. Он предполагал услышать скрипящий болезненный звук ржавых петель, но дверь открылась бесшумно, как цветочный бутон. В течение некоторого времени было тихо, потом послышался голос, который свидетельствовал о многолетнем приеме дурманящих и вредных для здоровья средств:

– Входите, если вы не мастер ужасок!

Эхо осторожно прокрался через дверную щель. Когда он после свежего ночного воздуха попал в помещение, полное печного жара, паров супа и каких-то незнакомых запахов, у него возникло ощущение, будто его обернули влажной ватой. Ужаска стояла у плиты, повернувшись к нему спиной, и ее освещал пульсирующий блеск пламени. Странная музыка затихла.

– Должно быть, ты действительно сильно проголодалась, киска, если среди ночи идешь побираться в Ужасковый переулок, – пробурчала ужаска низким голосом. – Разве тебе не рассказывали, что там, на улице, бродит Безголовый кот?

– Я не голоден, – сказал Эхо. – И я не киска.

Ужаска обернулась, и Эхо едва не поддался порыву, шипя, выбежать из дома. Он уже несколько лет тому назад видел настоящих ужасок, когда они еще жили в Следвайе. Но лишь издалека, потому что от них исходил такой специфический запах, что чувствительные органы обоняния царапки с трудом могли его вынести. Чтобы наиболее полно представить запах ужаски, надо вообразить себе полый и влажный ствол дерева, в котором лежат гниющие останки околевших хорьков, и в их память зажжены несколько ароматических палочек. Поэтому образ ужасок, которых до этого Эхо никогда не видел близко, был для него достаточно размытым. Но сейчас прямо перед ним стояла взрослая ужаска.

Ее лицо являло собой живое воплощение нарушения всех принципов гармонии. Казалось, что ее нос при его зарождении рос сначала вправо, потом влево, а потом опять вправо, а потом, наконец, шел кончик с третьей ноздрей. Другие ноздри имели такую странную форму, что, если ты был выше ужаски, то можно было даже беспрепятственно заглянуть туда. Из них росли густые пучки жирных волос, напоминавшие затхлые водоросли из подводных пещер. У нее были глаза разной величины, а зрачки – разного цвета. Губы – нелепо толстые, намазанные черной помадой, а уши были еще ужаснее, чем у кожемыши. Ее кожа была испещрена бороздами, как луна кратерами, и всюду торчали отдельные жесткие волоски наподобие согнутых ржавых гвоздей. Все ее остальное тело, к счастью, было скрыто под длинной, до пола, рясой из грубого черного полотна, подпоясанной вокруг талии бечевкой. На голове была шляпа из гриба-осьминога.

– Ты умеешь говорить? – спросила ужаска. – Тогда ты действительно не киска, а царапка. Я думала, что их больше уже нет в Следвайе.

Эхо начал приходить в себя. Ее жуткий внешний вид не таил в себе никакой угрозы. Возможно, такая внешность ужасок объяснялась попыткой цамонийской природы противопоставить красоте немного черного юмора.

– Что же привело тебя сюда, если не голод?

– Если честно, то главным образом неукротимое желание купить тюбик мази от бородавок. Хотя у меня нет денег, – откровенно сказал Эхо.

Поведение ужаски мгновенно изменилось. Она округлила свои и без того большие глаза и покосилась на Эхо, нервно помахивая руками. Потом она подбежала к кастрюле, стоявшей на плите, и накрыла ее крышкой, затем стала размахивать в воздухе руками, будто отгоняя вредных насекомых.

– Батюшки мои! – закричала она. – Я случайно забыла накрыть кастрюлю со ужасковым супом! Идиотка! Испарения этого супа пробуждают желание покупать ужасковые продукты. А это, конечно, – и это правильно – строжайше запрещено. – Она одарила Эхо улыбкой, из-за которой у него опять возникло страстное желание выбежать за дверь. Ее зубы, казалось, были смоделированы дантистом, который для устрашения пациентов хотел в одной челюсти представить все формы стоматологических заболеваний.

– Но, как я уже сказала, это произошло случайно. Это не причина, чтобы немедленно вызывать мастера ужасок, не правда ли? Да и желание, должно быть, уже исчезло.

Эхо покачал головой. Он был немного обескуражен. В самом деле, желание приобрести плацебо-мазь от бородавок исчезло точно так же, как и странный запах.

– Нет, нет! – успокоил ужаску Эхо. – Я не собираюсь никого вызывать.

Только сейчас Эхо удалось оторвать свой взгляд от ужаски и рассмотреть интерьер дома. Он больше напоминал пещеру, чем обычное жилье, нечто, где скорее живет медведь, а не цивилизованное существо. О последнем, во всяком случае, свидетельствовали разные признаки цивилизации, такие как грубая чугунная плита, деревянный кухонный шкаф, стол и стулья, стеллаж с книгами. Между ними повсюду возвышались толстые темно-коричневые бугры, похожие на корни. Такие же напоминающие корни утолщения были и на обмазанных глиной влажных стенах, а также свисали с потолка. Если бы Эхо не знал, где он находится, он бы решил, что это помещение располагается в землянке в лесу.

– Так что же ты тогда хочешь? – спросила ужаска недоверчиво. – Что вынудило тебя глубокой ночью отправиться в Ужасковый переулок? Ты здесь шпионишь по заданию Айспина?

Эхо не собирался говорить намеками. Ужаска, кажется, готова была выслушать правду.

– Итак, меня зовут Эхо, и я заключил договор с мастером ужасок. Но поскольку условия договора для меня очень невыгодны, я хотел просить тебя помочь мне расторгнуть его.

Ужаска откровенно долго смотрела на него. Эхо не мог понять, что означает ее взгляд. Была ли она озадачена, рассержена или, наоборот, – ее это развеселило?

– Ты только что спросил, – сказала наконец ужаска, растягивая слова, – могу ли я тебе помочь расторгнуть договор с мастером ужасок?

– Верно, – выдохнул Эхо и опустил глаза, стыдясь собственной смелости. Какое право, собственно говоря, имел он ночью явиться к совершенно незнакомым людям и предъявить им такие требования? Когда он опять поднял глаза, то увидел летящий в него пучок черных сухих веток, который попал точно в цель, которой он являлся. Царапка перевернулся в воздухе, ударился о дверь и шлепнулся на пол. И прежде чем он успел что-то сказать или издать какой-нибудь звук, вызванный болью, ужаска подняла свою правую руку в повелительном жесте, после чего входная дверь открылась внутрь и с силой ударила сзади. Эхо отлетел прямо к ногам ужаски, которая вновь махнула метлой и сильным ударом вытолкнула царапку на веранду, после чего дверь со скрипом захлопнулась.

Эхо со стоном поднялся на ноги. Что это была за идиотская идея обратиться за помощью к ужаске! Он должен быть счастлив, что так легко отделался. Он глубоко вздохнул, медленно спустился вниз по лестнице и пробежал пару шагов вверх по переулку в том направлении, откуда он пришел. Потом он остановился, поддавшись внезапному импульсу, и еще раз обернулся.

Из дома ужаски опять раздавалась гипнотическая музыка. Черный и пугающий, дом стоял в конце улицы, как отрубленная голова великана, в глазах которого угасали последние огоньки жизни. Наконец, свет в окнах погас, опустились клубы тумана и окутали дом ужасок как погребальным саваном.

Эхо посмотрел на луну, которая, чуть прикрытая облаками, висела над замком мастера ужасок. Стояло полулуние.

Когда Эхо вернулся в замок, обессиленный и печальный после бесполезного путешествия, он тут же почувствовал присутствие мастера ужасок, едва лишь вошел в дверь. Айспин, без сомнения, был здесь, хотя Эхо не видел, не слышал и не ощущал его пребывания в замке. Когда Айспина не было в доме, тот казался мертвым, тихим и неподвижным, что часто случается в каменных сооружениях. Когда же Айспин был на месте, казалось, что замок начинает пробуждаться и жить своей тайной жизнью, которую Эхо постепенно научился чувствовать как-то по-особому. Он слышал стоны камней и вздохи мебели. Он видел, как ковер покрылся мурашками и как по обоям прокатились чуть заметные волны. Здесь зевнул камин, там едва уловимо шевельнулась фигура на одной из картин. Вихри пыли кружились по коридору в задорном танце, призрачные руки шевелили шторы – весь замок был наполнен таинственностью. В воздухе висел какой-то тонкий звук, слышалось оживленное шушукание и дерзкое шипение, которые мгновенно затихали, если только к ним прислушаться. Это можно было бы приписать ветру или другим природным явлениям, но Эхо предполагал, что это было нечто большее. Его подозрение, что между замком и мастером ужасок существует гибельная связь, усиливалось все больше и больше.

Он представлял себя актером на сцене театра, в зале которого находятся невидимые призраки. Они были невидимы, был слышан их сдавленный кашель, который сопровождал исполняемую Айспином и царапкой драму. И ему до сих пор не было до конца понятно, какие роли они играли. Являлись ли они противниками в какой-то слишком долгой дуэли? Или смертельными врагами? Нет, Эхо был неспособен враждовать с кем-то до смерти. Тогда, может быть, они были смертельными друзьями?

Эхо поднимался вверх по лестнице, проклиная самого себя за такое недипломатичное поведение у ужаски. Конечно, он напугал ее своей неожиданной просьбой помочь ему перехитрить мастера ужасок. Айспин долгие годы мучил и унижал ужасок, почему же одна из них должна помогать невесть откуда взявшемуся царапке и тем самым настроить против себя старого демона?

При этом ужаска ему чем-то понравилась. Разумеется, она была невероятно отвратительной и пахла, как мешок с дохлыми лягушками, но он неожиданно испытал к ней какое-то расположение, иначе он не раскрыл бы перед ней все карты. Она произвела на него впечатление не своей внешностью, а своим поведением. Она была готова дать что-нибудь из еды бездомному котенку, который ночью мяукал у ее двери – это совершенно не вписывалось в представление, которое создалось у общества о ужасках. Эхо был почти уверен, что все могло бы сложиться совершенно иначе, если бы он не повел себя так бестактно. Но теперь для подобных размышлений было слишком поздно. Если он еще раз поскребется в ее дверь, то она, наверное, сразу бросит его в печь.

Проходя мимо комнаты с укрытой мебелью, Эхо почувствовал присутствие там Айспина. Он еще полностью не избавился от страха перед этой комнатой, но на сей раз он сразу понял почему, когда он услышал, как там всхлипывал мастер ужасок. Эхо больше не испытывал к нему сочувствия. Его первым порывом было желание сбежать. Но потом он все-таки остановился, немного подумал, повернулся и вошел. Этот день был все равно испорчен. Почему бы не пойти ва-банк и не потребовать от мастера ужасок объяснений.

Эхо вошел в комнату и намеренно громко мяукнул. Это дало возможность Айспину вытереть слезы на щеках, прежде чем они посмотрят друг другу в глаза. Царапка с высоко поднятой головой шагал между укрытыми предметами мебели, пока не остановился у ног мастера ужасок.

– Зачем ты это сделал? – резко спросил Эхо. – Я думал, что это касается только тебя и меня. Почему ты убиваешь еще и моих друзей?

Айспин в недоумении посмотрел на него.

– О чем ты говоришь? Что я сделал?

Эхо опять подивился хладнокровию мастера ужасок.

– Я говорю о Фёдоре.

– О Фёдоре? А кто такой этот Фёдор?

Эхо перепугался. Вероятность того, что убитая птица могла вовсе и не быть Фёдором, до сих пор не приходила ему даже в голову. А если это было действительно так, то он своей пустой болтовней мог подвергнуть своего друга серьезной опасности. Поэтому Эхо решил просто молчать.

– Одну минуту, – сказал Айспин. – Фёдор – это же, по-моему, имя прислуги твоей хозяйки?

Эхо упорно молчал. Если старик разыгрывает комедию, то он делает это весьма профессионально. Мастер ужасок наморщил лоб, как будто трудился над решением сложной задачи, до которой хотел докопаться.

– Теперь я понял! – вскричал, наконец, Айспин. – Ты же, кажется, говорил, что он умер! От какой-то заразной болезни! Ну конечно, тогда в этом есть доля и моей вины. – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Понятно, меня делают ответственным за каждую смерть во всей Следвайе. Включая смертельные случаи из-за немощи или в результате самоубийства. Ха! – Мастер ужасок глупо захихикал.

– Я не хочу больше об этом говорить, – коротко сказал Эхо и гордо зашагал прочь. Он благодарил судьбу, что так ловко смог выкрутиться из этой ситуации.

– Подожди! – крикнул ему вслед Айспин. – Ты ведь не злишься на меня из-за этой истории с кожемышами?

Эхо остановился и обернулся.

– Нет, – сказал он. – Честно говоря, это был интересный опыт. Правда, было бы неплохо, если бы ты предупредил меня об этом заранее.

– В этом-то как раз и заключается проблема! – вздохнул Айспин. – В этом случае это большей частью не срабатывает. Пробанд осознанно или неосознанно блокируется, и полного перевоплощения не происходит, а возникают лишь смутные галлюцинации.

Эхо вынужден был признаться себе, что никогда еще в жизни не чувствовал в себе столько энергии, как в роли кожемыши.

Айспин удовлетворенно улыбнулся и сделал то, чего он не делал никогда раньше. Он хлопнул себя рукой по бедру, предлагая Эхо прыгнуть к нему на колени и устроиться там поудобнее.

Царапка отошел на шаг назад. Нет, это уже слишком. История с Фёдором еще до конца не выяснена, да и вообще, позволить своему палачу себя гладить – об этом не может быть и речи!

Айспин ухмыльнулся.

– Ну иди же сюда! – сказал он.

Эхо опять сделал шаг вперед. Может быть, с точки зрения тактики это было совсем неплохо – выстроить с Айспином определенные доверительные отношения. К тому же его уже давно никто не гладил. Это ведь была одна из основных потребностей царапки, после еды и сна. Что здесь такого. Он должен всего лишь преодолеть себя, чтобы смириться с запахом, который въелся в одежду мастера ужасок. Но к нему он уже давно привык.

Эхо собрался с духом и одним движением, которое, несмотря на его полноту, ему легко удалось, прыгнул на колени Айспина. Потом он удобно улегся и выжидательно посмотрел на старика. Тот сначала какое-то время медлил и держал свои руки над ним, потом наконец опустил их и начал поглаживать царапку по загривку. Эхо стал мурлыкать, сначала тихо, а потом все сильнее. И так они долго сидели в этой жуткой комнате – царапка и мастер ужасок, жертва и палач, два смертельных друга, вместе погрузившись в ночной покой.

С этих пор Эхо стал серьезно заниматься снижением своего веса. Для этого было недостаточно следить за питанием, пренебрегая жирной едой и предпочитая полезные гарниры. Так же важно было много двигаться.

Замок мастера ужасок был для этого как раз подходящим местом. Нигде во всей Следвайе не было так много лестниц, по которым он мог беспрестанно бегать вверх и вниз. Древние неровные каменные стены были идеальны для лазанья. Просторные помещения наилучшим образом можно было использовать, чтобы носиться там вместе со Сваренным привидением. На крыше он пытался балансировать, растягивать сухожилия и тренировать суставы. Когда Эхо бегал по залам с высокими потолками, он представлял себе, как он спасается от природных катастроф, изображенных на картинах Айспина: от пожара, урагана или цунами. Иногда он спускался к чучелам мумий и оживлял их в своих фантазиях, а затем сбегал от них, мчась через весь замок. Он был пользующимся дурной славой профессиональным вором и королем взломщиков, который должен был преодолеть стены, окружавшие замок, влезть через открытые окна и похитить у Айспина так тщательно оберегаемые им алхимические тайны. Он гонялся за комками и столбами пыли, взбирался на гардины, висевшие на окнах, на решетки, увитые плющом, на платяные шкафы и книжные стеллажи, карабкался по текстильным обоям и креслам с высокими спинками. Сну он отводил лишь самое минимальное время.

Эхо опять стал часто ходить к царапковой мяте, запах которой оказывал на него такое целебное действие, а ее разжеванные листья создавали приятное тепло в его пустом желудке. Он старался как можно чаще, иногда несколько раз в день, ходить к дымовой трубе, где жил Фёдор, но старого филина там не было.

И даже в самой глубине здания, за стенами и в шахтах дымоходов, Эхо находил возможность для физической нагрузки. Он обследовал старую вентиляцию, которая проходила по всему замку, как кровеносная система, и часами ползал и лазал по ней. Там обитали наводящие ужас насекомые и жирные крысы, которые, однако, не смогли удержать Эхо от того, чтобы осуществить свою намеченную программу. Он обнаружил скелеты семейства гномов с ржавыми бородами и странным оружием. На медных ремнях у них висели инструменты причудливой формы, каких он раньше никогда не видел. Рядом с некоторыми из них лежали книги, в которых были изображены ряды чисел и чертежи мистических машин.

Эхо установил, что вентиляционные шахты проходят не только в стенах здания, но и уходят глубоко в землю, еще глубже, чем расположен этот страшный подвал. Здесь, в маленьких пещерах, он нашел дальнейшие свидетельства обитания ржавобородых гномов и их новые скелеты, а кроме того – маленькие чудные машины из дерева или металла, назначение которых Эхо так и не понял. Время от времени он задевал одну из них лапой, и машина приходила в действие, возрождалась к своей короткой механической жизни и, поскрипывая, бродила по пещере, пока не рассыпалась от дряхлости. Одна машина целый час громыхала и стучала, изрыгая при этом какие-то металлические шайбы со странным орнаментом. Другая промаршировала и начала высверливать в каменной стене дыры. А еще одна механическим голосом стала произносить цифры, пока не захрипела и не умолкла.

Чем глубже спускался Эхо, тем более неприятно и неуютно чувствовал он себя. Тяжелые испарения поднимались из недр земли, неся в себе не обещавшие ничего хорошего запахи. Он слышал шум, который бередил в нем глубоко засевшие давние страхи. Эти пути вели в мир, который был, может быть, еще опаснее того, который царил наверху. И Эхо не хотел там оказаться.

Жирную еду, которой Айспин, как и прежде, потчевал Эхо, он просто выбрасывал в окно, когда мастера ужасок не было рядом. Он решил опять самостоятельно добывать себе пищу и стал охотиться за мышами, живущими в вентиляционной системе, для которых он стал настоящим бедствием. До сего времени грызуны жили там мечтательной жизнью, не зная никаких естественных врагов и не испытывая никаких проблем с питанием благодаря заполненным провизией кладовым Айспина. А теперь их подкарауливало там это вооруженное когтями чудище.

Однажды ночью, когда Эхо полз на животе по особенно узкой шахте античной вентиляции, он обнаружил отверстие, через которое открывался почти полный обзор кухни Айспина. Он видел, как мастер ужасок занимался приготовлением роскошной трапезы. Эхо учуял пряный запах супа, хрустящего свиного жаркого, рыбы, приготовленной на гриле, соуса из белых грибов. В печи готовилось суфле, а на плите – ванильный пудинг.

Еду Эхо он уже давал несколько часов тому назад. Для кого же готовил он сейчас такой шикарный ужин? Явно для себя самого. Может быть, он ждал гостей? Правда, к Айспину никогда никто не приходил.

Мастер ужасок явно не догадывался, что за ним кто-то наблюдает, и разговаривал сам с собой. Эхо не мог разобрать, что он говорил, потому что в кастрюлях все бурлило, шипел жир и раздавался стук каблуков Айспина. Потом старик обернулся, и теперь Эхо мог видеть его лицо. То выражение, которое он увидел, его по-настоящему испугало. Это было выражение беспомощности и смятения.

Айспин продолжал уверенно заниматься своим таинственным действом, а царапке пришлось ползти дальше, потому что вся шахта кишела отвратительными насекомыми. Но еду, которую там готовил мастер ужасок, Эхо больше не видел.

Царапка немного сбросил вес и обрел хорошую форму. При этом также прояснился и его разум, потому что чем меньше крови требуется телу для пищеварительных процессов, тем больше ее получает мозг. Эхо опять стал много думать о своем побеге, вместо того чтобы размышлять о том, что ему подадут на ужин. И он пришел к идее все же еще раз попытаться встретиться с ужаской. На этот раз он не будет вести себя так бесцеремонно и отправится к ней не с пустыми лапами.

Когда Эхо шел по ночному Ужасковому переулку, он вновь чувствовал себя так же неуютно, как и в первый раз. Но теперь у него перед его глазами была ясная цель и даже план, что придавало ему смелости, когда он проходил мимо наводящей страх ограды древних домов и поднимался на веранду дома последней ужаски Следвайи.

– Что тебе опять нужно? – спросил низкий и враждебный голос за дверью дома.

Эхо чуть отошел назад. Откуда она знала, что это он? Он ведь так тихо подошел к двери и не сказал еще ни слова. Может быть, она в самом деле ясновидящая? Или она наблюдает за ним через замочную скважину?

– У меня есть предложение, – сказал он как можно громче и тверже.

– Предложение? Какое?

– Послушай, дорогая ужаска, когда ты меня недавно выкинула из дома, я не успел тебе сказать, что в ответ на твою помощь я могу предложить тебе нечто очень ценное для тебя.

Ужаска долго молчала. Потом раздался ее еще более отталкивающий голос:

– Я не заключаю никаких сделок, которые могут вызвать недовольство мастера ужасок.

– А я и не сказал, что наша сделка вызовет недовольство мастера ужасок. Я хотел бы только попросить тебя о том, чтобы ты отнеслась ко мне как к обычному клиенту, который пришел на консультацию к ужаске. Короткая беседа, за которую я, как говорится, готов кое-что предложить.

Ужаска издала несколько странных звуков, которые были Эхо непонятны.

– Совершенно абстрагируясь от того, – сказала она потом, – что я принципиально не заключаю никаких сделок, которые могли бы принести мне проблемы с законодательством Следвайи, – что же такого ценного ты мог бы мне предложить?

Эхо откашлялся.

– Ну это очень конфиденциальные сведения о замке мастера ужасок. В частности, о его лаборатории, включая аппаратуру, а конкретно – от Алхимической печи и Айспинского консерватора до содержимого каждой пробирки. Я до мельчайших деталей знаю, как проводится айспинирование или ректификация чувствительных к боли металлов. Как создается ляйденский человечек, который существует годами. Как делается пригодная для питья ртуть. Я знаю все о преобразовании газов. О консервировании с помощью жира любых летучих веществ. Как приготовить семьсот различных девясиловых настоев и от каких болезней их использовать. Э-э-э… я знаю все о дистилляции вращающихся по часовой стрелке паровых мыслей. Мне известно содержание всех алхимических дневников Суккубиуса Айспина. Я знаю как свои пять пальцев и его химикофилософские таблицы. Многое известно мне о призменном анализе, о квасцовой терапии и эфирной консервации. И это лишь небольшая часть моего предложения. Я знаю, как сварить привидение.

Опять последовало долгое молчание, нарушаемое астматическим кашлем.

– Как настраивается аэроморфный барограф? – спросила ужаска.

Эхо не нужно было долго думать.

– О, его нужно откалибровать с помощью фазолатинского камертона до 100,777 оймы, потом коптить его линзы еловой хвоей, пока они не потемнеют до такой степени, что их можно будет направить на солнце и не ослепнуть.

После этого в течение какого-то времени, которое показалось Эхо бесконечным, опять стояла тишина. Наконец, дверь открылась так же бесшумно и медленно, как и в первый раз.

– Входи! – проворчала ужаска. Эхо через щель в двери проскользнул внутрь дома.

Тело Эхо охватил жаркий и влажный, как в тропиках, воздух. У него было ощущение, будто он находился отчасти в теплице, отчасти в парной. С одной стороны, это были земляные и гнилостные испарения, с другой – плотный и горячий воздух, который, казалось, можно было резать ножом. Так, должно быть, чувствовали себя те, кто был заживо похоронен в Кладбищенских болотах Дуллсгарда среди многочисленных трупов доисторических людей. У царапки сразу же возникло желание вернуться в продуваемый сквозняком замок. Комфортно здесь могли бы себя чувствовать разве что животные, обитающие в джунглях, и его ничуть не удивило бы, если в следующий момент из тени помещения выскочил бы и напал на него лиственный волк.

– Ты похудел по сравнению с тем, каким я тебя видела недавно, – сказала ужаска. – Но все равно ты еще толстый.

– Я знаю, – вздохнул Эхо. – Я работаю над этим.

Ужаска так откровенно смотрела на него, как будто не имела ни малейшего представления о том, насколько она отвратительна. Эхо попытался выдержать ее взгляд, но в конце концов сдался и опустил голову вниз.

– Ну, тогда рассказывай! – приказала она грубо. – Что же ты хочешь от меня?

– Собственно говоря, все очень просто, фрау Ужаска… – начал он.

– Ицануэлла. Ицануэлла Анацаци. Но ты можешь звать меня Ица.

– Очень приятно. Меня зовут Эхо.

– Ну так что?

– Итак, я заключил договор с Айспином о том, что он до следующего ужаскового полнолуния будет меня откармливать. За это он имеет право перерезать мне горло и выварить мой жир.

Ужаска упала на изъеденный червями стул, который под ее массой застонал и затрещал.

– Это правда? – спросила она голосом, из которого исчезла всякая резкость.

– У меня было безвыходное положение. Я почти умирал с голоду.

– А почему бы тебе просто не сбежать?

– Я пытался, но у меня не получается. Не представляю, как он это делает.

Ужаска поднялась со стула, и он благодарно и облегченно заскрипел.

– Зато я представляю, – сказала она и подняла брови, и при этом ее налитые кровью глазные яблоки еще больше выкатились наружу.

– В самом деле? – насторожился Эхо.

– Ты когда-нибудь спал на руках Айспина?

– Да, в самом начале. Он принес меня в свой замок.

– В том-то и дело. Он наложил на тебя наговор. С этим ничего не сделаешь.

– Что наложил?

– Наговор. Это один из фирменных знаков Айспина. Это не колдовство. Это постгипнотический приказ. Очень действенный. Он нашептал его тебе, пока ты спал.

– И теперь ничего нельзя с этим сделать?

– Можно. Я смогла бы загипнотизировать тебя еще раз и убрать наговор.

– А это получится?

– Да, но только в том случае, если Айспин не встроил тебе ментальную блокировку. В этом случае любой последующий гипноз вызовет у тебя психоз. И это означает, что ты всю свою оставшуюся жизнь будешь считать, что ты стакан молока или ратуша Флоринта.

– Тогда давай лучше не будем этого делать, – быстро решил Эхо.

– Я бы тоже тебе это не посоветовала. Слишком рискованно. Айспин – профессиональный гипнотизер, и он очень осторожен, чтобы не подстраховаться.

Эхо поразило чувство собственного достоинства Ицануэллы. Это не было уродством, которое скрывается под большими капюшонами или в темных комнатах. Это было гордое, открытое уродство, которое использовало его действие для собственной выгоды. Это было уродство, которое требовало уважения.

«Верх – это низ, а безобразное – прекрасно», – подумал Эхо.

– Ты думаешь, что я действительно не смогу сбежать сам? – спросил он.

– Да. Такой наговор теряет свою силу только в том случае, если его автор умирает. Тебе придется убить Айспина, чтобы освободиться, – сказала тихо Ицануэлла.

Насколько естественным казалось Эхо то, что Айспин хочет его убить, настолько невероятной была для него мысль о том, что он сам может отправить мастера ужасок на тот свет.

– Я этого не смог бы сделать, – сказал он.

– Это было бы самое простое. Там, в лаборатории, наверняка достаточно всяких ядовитых веществ, чтобы уложить целую компанию мастеров ужасок. Добавить немного в кофе – и конец! – Ужаска дунула на ладонь, будто сдувая с руки пух.

– Это противоречит моей природе. Это невозможно, – решительно сказал Эхо.

– Поэтому вы, царапки, скоро вымрете, – вздохнула ужаска. – Вы слишком мягкие для этого мира.

– А почему, собственно говоря, ты здесь осталась? – спросил Эхо. – Ведь все остальные ужаски убежали. На тебя тоже наложили наговор?

– Нет. – Ицануэлла пристально посмотрела на него, так сильно скосив глаза, что это стало почти невыносимым.

– Тогда почему ты просто не уедешь из Следвайи, раз Айспин создает тебе такие проблемы в жизни?

– Н-да, почему? Я скажу тебе. Когда другие ужаски сбежали, я поняла, что значит не иметь конкурентов. Раньше мы здесь, в Ужасковом переулке, постоянно отнимали хлеб друг у друга, а здесь в одно мгновение я стала самым востребованным натуропатом во всей Следвайе. Люди толпятся под моей дверью. Ты даже представить себе не можешь, насколько популярна альтернативная медицина в городе, в котором столько больных людей.

Ужаска опять пристально посмотрела на Эхо, шевеля при этом ушами, поочередно то левым, то правым.

– И, по правде говоря, Айспин тоже не особенно докучает мне. Он знает, как для него важно мое присутствие. Зачем городу нужен мастер ужасок, если в нем больше нет ужасок?

– Понимаю, – сказал Эхо, зачарованно глядя на шевелящиеся уши ужаски.

– И не думай, что у тех ужасок, которые сбежали, дела идут лучше, чем у меня. Многие из них слоняются по Цамонии, переезжая на ослиных повозках вместе со своими варочными котлами с одной ярмарки на другую. Они спят под открытым небом и живут в вечном страхе перед зерновыми демонами и лиственными волками. У меня же есть крыша над головой и постоянные клиенты. Чего еще желать?

Ицануэлла прекратила шевелить ушами.

– Давай поговорим о тебе! – сказала она. – В чем, по-твоему, должна была заключаться моя помощь?

– О, я не знаю! – ответил Эхо. – Вообще-то это была идея моего друга. Он думал, что вы, ужаски, что-то знаете или у вас есть что-то такое, чего боится Айспин.

Ужаска одарила Эхо таким взглядом, которым обычно смотрят на умалишенных или на маленьких детей, сказавших какую-то ужасную глупость.

– И как твоему другу такое пришло в голову? – спросила она сочувственно. – Почему Айспин должен бояться именно нас, ужасок?

– Понятия не имею, – ответил Эхо. – Я же сказал, что это была не моя идея. Может быть, он подумал, что вы умеете готовить какое-то средство!

– О! – воскликнула ужаска. – Если только это! Тогда, разумеется, нет никаких проблем. Средство! Может быть, такое, под воздействием которого он уменьшится в объеме? И станет размером с мышь? Или такое, которое растворит его в воздухе?

– А ты можешь это? – простонал Эхо.

– Конечно нет! – резко сказала ужаска. – Боже мой, какое же у тебя воображение о наших способностях! Оглянись вокруг! Самое эффективное средство, которое мы имеем право использовать, – это ромашковый чай.

Эхо сник.

– Тогда я опять пришел напрасно, – вздохнул он.

Ужаска пожала плечами, при этом они сильно хрустнули.

– Как же мне тебе помочь? Послушай, малыш: ужаски и Айспин – это то же самое соотношение, что крапива и лесной пожар. Безобидная ботаника и опаснейшая алхимия. Фенхелевый чай и чума. Я так же могла бы потягаться с рогатым зайцем, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Да, я понял, – сказал Эхо. – Тем не менее большое спасибо, что ты меня выслушала.

Он повернулся к двери, которая в ответ на щелчок пальцами ужаски мгновенно распахнулась.

– Но почему меня мучают угрызения совести? – воскликнула она и завертела глазами. – Только потому, что я не хочу сама себе накинуть на шею петлю? Потому что я еще не хочу отправляться на тот свет? Оттого, что я еще не сошла с ума, как ты, чтобы иметь дело с мастером ужасок?

– Хорошо, хорошо, – сказал Эхо, спускаясь вниз по лестнице. – Я же сказал, что это была не моя идея. Желаю тебе спокойной ночи!

– Подожди! – сказала ужаска.

Эхо остановился на самой нижней ступеньке и обернулся. В нем зародилась смутная надежда.

– Значит, так, – сказала ужаска, – есть еще и другая причина, по которой я все еще живу в Следвайе.

– И что за причина?

– Я – самая худшая ужаска Цамонии.

– Что?

– Да, это так. Я не умею предсказывать. Я не умею готовить любовные напитки. Я не умею читать карты. У меня нет никаких ужасковых способностей.

– Это правда?

Ицануэлла пожала плечами.

– Правда. Это выяснилось уже в ужасковой школе.

– А что, существует школа для ужасок?

– Да, конечно. Я отставала по всем предметам. Так что ты определенно обратился к самой худшей ужаске во всей Цамонии. Именно поэтому я здесь. На свободном рынке у меня не было бы никаких шансов. Когда другие ужаски еще жили здесь, я существовала подачками.

– А как же твои клиенты? Почему же они приходят к тебе, если ты ничего не умеешь?

– Я продаю им растительные целебные средства, которые состоят на один процент из лекарства и на девяносто девять процентов из надежды. Чем больше люди верят в них, тем больше они им помогают. Кроме того, я еще немного кручу глазами.

Эхо вздохнул и повернулся, чтобы уйти.

– Мне очень жаль, – сказала ужаска. – Ты можешь приходить в любое время, малыш. Я имею в виду, если ты захочешь просто поболтать или еще что-нибудь.

Видимо, она почувствовала облегчение от того, что догадалась сказать что-то утешительное.

– Большое спасибо, – проговорил Эхо, вышагивая по улице. – Может быть, как-нибудь забегу.

– Объясни мне еще кое-что, – крикнула Ицануэлла ему вслед. – Если он тебя все равно через две недели убьет, зачем ты сел на диету?

– Никто не понимает кожемышей, – крикнул ей Эхо в ответ.

Ужаска наклонила голову набок.

– Кожемышей? – переспросила она. – Какие, к черту, кожемыши? При чем здесь они?

Но Эхо уже скрылся в темноте.

Так как Эхо теперь мог рассчитывать только на самого себя, ему нужно будет поломать голову, чтобы разработать новую стратегию. После длительной беготни по лестницам замка вниз и вверх он отдыхал в своей корзинке и сам с собой разговаривал.

«Какое у Айспина слабое место? – размышлял он. – В чем он уязвим? Он улыбается, он смеется, он шутит. Он даже иногда плачет. Значит, у него все-таки есть чувства, как у любого другого существа».

Эхо повернулся на спину и уставился в потолок.

«Откуда у него эта страсть к кулинарии? Тот, кто посвящает так много любви искусству доставлять удовольствие другим, должен ведь быть способен и на любовь к ближнему. Может быть, мне бы удалось сыграть на его сочувствии? Но каким образом?»

Потолок над ним неожиданно озарился золотым светом, и в середине его материализовалось что-то еще более яркое. Эхо сначала подумал, что это Сваренное привидение, но потом увидел, что это была Золотая Белка с Дерева познаний.

– Привет еще раз! – пропищала белка. – Ты готов встретиться с ассистентом по важным процессам познаний?

Эхо с удивлением посмотрел на белку. Он ощутил тепло, которое наполняло все его тело покоем и благостным состоянием.

– Это симпатические вибрации, которые исходят от Думающих яиц, – сказала белка. – Мощные колебания, которые они посылают мне из Долины Думающих яиц, чтобы я могла передать их тебе. Я, так сказать, их телепатический посыльный.

– Колебания? – переспросил Эхо.

– Да. Ты можешь назвать это просто доверием. Нечто подобное необходимо, когда возникают такие видения, как у тебя, чтобы не потерять рассудок.

– Вообще-то мой рассудок не вызывает у меня беспокойства, – ответил Эхо. – Речь идет о моей жизни.

– Именно поэтому я и здесь. Ты вырабатываешь новую стратегию?

– Я раздумывал, как можно было бы вызвать его сочувствие.

– Это будет непросто. У него ледяное сердце.

– Но он иногда плачет.

– Может быть, ему что-то попадает в глаз. Или у него болит зуб.

– Нет, это была какая-то другая боль.

– Хорошо, – сказала белка. – Будем считать это отправной точкой. Лучше всего начать с самого себя. Ты никогда не задумывался, было ли что-то в твоей жизни, что тебя глубоко тронуло? Вызвало у тебя сочувствие?

– Нет, – ответил Эхо.

– Тогда сделай это! Подумай! Оживи свои воспоминания!

Эхо задумался.

«Гм. Сочувствие. Растроганность. За его еще такую короткую жизнь у него было так мало поводов для проявления подобных чувств».

– Самое большое сочувствие я испытывал к самому себе.

– Это не в счет! – вскричала белка. – Подумай! Может быть, вспомнишь что-то еще.

Эхо напряженно размышлял.

– Когда ты плакал? Не над своей собственной судьбой, а из-за чего-нибудь еще? – направляла его белка.

Эхо вспомнил историю, когда он однажды бросил в ручей слепого крота. Но тогда он не плакал, а смеялся.

– Это было злорадство! – упрекнула его белка. – Не сострадание, а чувство, противоположное ему.

– Я знаю, – сказал Эхо. – Не понимаю, почему мне сейчас вдруг это вспомнилось.

– Это часть процесса познания, – объяснила белка. – Твой мозг сортирует твою жизнь на соответствующие ощущения. Продолжай! Открути свою память как можно дальше назад!

В памяти Эхо что-то забрезжило. Это было событие, о котором он почти забыл, так как оно произошло очень давно.

– Мне кажется, я кое-что вспомнил, – сказал он. При одном воспоминании об этом у него на глазах выступили слезы. – Это история, которую я слышал, когда был маленьким царапкой.

– Это как раз то, что нужно! – торжествовала белка. – Ты попал в цель! Поздравляю, друг мой! Это был второй орех познания. Мы еще увидимся.

Свет погас, и белка стала исчезать.

– Эй! – крикнул Эхо. – Разве ты не хочешь услышать историю?

– Нет! – крикнула белка издалека. – Ты должен рассказать ее не мне, а Айспину.

– Послушай, мастер! – сказал Эхо после того, как полакомился вкусным рыбным филе, которое Айспин подал ему в этот вечер в кухне. – Я хочу, наконец, сделать тебе ответный подарок. Сегодня я хотел бы тебя развлечь и рассказать одну историю.

Айспин ухмыльнулся и стал набивать свою трубку.

– Я не знал, что ты умеешь это делать, – сказал он.

– Я сам этого не знаю, – ответил Эхо. – Но, по крайней мере, хочу попробовать.

– Ты не перестаешь меня удивлять. Что же это за история?

– Это любовная история.

– Ах, – воскликнул Айспин и скорчил такую гримасу, как будто он только что проглотил жука.

– Не бойся! – поспешил его успокоить Эхо. – Это абсолютно трагическая любовная история. Самая трагическая из всех известных мне историй.

Лицо Айспина вновь прояснилось.

– Тогда давай! – скомандовал он и зажег трубку. – Я люблю трагические истории.

Эхо удобно уселся на кухонном столе, опустившись на задние лапы и опершись на передние.

– Для начала я должен оговориться, что вся эта история произошла на самом деле. Речь в ней пойдет об одной прекрасной девушке.

Айспин кивнул и выпустил в воздух пару плотных колец дыма.

– Представь себе самую красивую девушку, которую ты только можешь себе вообразить! В юности она была так прекрасна, что из-за моих ограниченных повествовательных способностей не имеет вообще никакого смысла даже пытаться описывать словами ее красоту. Для меня, во всяком случае, это было бы слишком сложной задачей, поэтому я воздержусь от того, чтобы упомянуть, была ли она блондинкой, брюнеткой, рыжеволосой или шатенкой. А также были ли ее волосы волнистые, длинные, короткие, кудрявые или шелковистые. Я не буду касаться и привычных сравнений ее кожи с молоком, бархатом, шелком, персиком, медом и слоновой костью. Вместо этого я предоставлю твоей фантазии на голом месте нарисовать картину твоего идеала женской красоты.

Взгляд Айспина был устремлен куда-то вдаль, и по выражению его лица можно было понять, что он уже исполнил пожелание Эхо. На его тонких губах появилась та редкая улыбка, которая делала его почти симпатичным. Эхо взбодрил уже один тот факт, что Айспин вообще имел представление об идеале женской красоты.

– Ну вот, – продолжил он. – Эта прекрасная девушка жила в то время в Железном городе.

– В Железном городе? – перебил его Айспин. На его лице было написано удивление.

– Да. Что тебя смущает в Железном городе?

– Да… нет, все в порядке… – отмахнулся Айспин и затянулся трубкой. – Продолжай! – приказал он.

– Да, Железный город пользуется дурной славой самого отвратительного, самого грязного, опасного и ненавистного города во всей Цамонии. Это город, целиком состоящий из металла, ржавого железа и тяжелого свинца, из окисленной меди и латуни, из болтов и гаек, из машин и фабрик. Да, говорят, что весь город – это единая гигантская машина, которая очень, очень медленно движется к одной, пока неизвестной цели. Там сконцентрирована большая часть металлообрабатывающей промышленности континента, и даже сама производимая продукция омерзительна: оружие и колючая проволока, железные оковы и «медные девы» (аналог «железные девы» – орудие казни в виде полой человеческой фигуры с ножами, в которую заключался осужденный), клетки и наручники, доспехи и мечи. Жители города в большинстве своем живут в жестяных домах, разъеденных бесконечными кислотными дождями и прокопченных угольной пылью. Те, кто может себе позволить, – свинцовые бароны и золотые графы, торговцы оружием и производители пушек – обитают в стальных укреплениях, в постоянном страхе перед своими бедствующими и недовольными подданными и работниками. Железный город – это место, омываемое ручьями из кислоты и масла, над которым постоянно висит колпак из сажи и грозовых облаков, где бесконечно сверкают молнии и гремит гром.

Вечный грохот и шипение, скрип ржавых петель и лязг цепей наполняют его пропитанный сажей воздух. Многие из его жителей сами являются машинами. Кошмарный город. Возможно, самый кошмарный во всей Цамонии.

Айспин опять кивнул.

– Ты довольно складно рассказываешь. Очень хорошо передаешь атмосферу. Этот город выглядит именно так.

– Ты знаешь Железный город? – спросил Эхо.

– Разумеется. Но рассказывай дальше!

– Теперь представь себе этот контраст: красивая, как на картинке, девушка и этот отвратительный город. Красота и уродство. Невинность и стальной молот.

– Я представил, – сказал Айспин. Его взгляд снова просветлел.

– Она была дочерью свинцового барона и жила в его крепости из ржавеющей стали. Это совершенно особый сорт металла, который ржавеет на поверхности, а под этим обманчивым слоем сталь остается нетронутой ржавчиной. Вместо окон в крепости были только бойницы. Вместо дверей – подъемные мосты, которые висели над защитными рвами, заполненными кислотой.

Эхо прервал рассказ. Кажется, он ему удавался. Он видел, что в глазах Айспина вспыхнула искра интереса.

– Наконец, наша красотка достигла той поры, когда ее надо было выдавать замуж, и свинцовый барон объявил конкурс, в котором любой юноша города мог бороться за право обладания рукой его дочери, если он имел определенное состояние. Как и во всем в Железном городе, этот конкурс также был связан с металлами: кто лучше всех согнет железный прут, кто быстрее всех доведет до плавления свинец, кто выкует самый лучший меч, кто дальше всех метнет золотой шар и так далее. В конце концов остались лишь три участника. Теперь испытанию должны были подвергнуться их умственные способности. Наша красавица поставила условие, что она каждому из них задаст три вопроса, и тот, кто даст самый умный ответ, тот и получит ее руку.

Айспин притих. Он больше не затягивался трубкой, а только пристально смотрел на Эхо со странным выражением лица.

– Но вопросы были настолько изощренные и коварные, что ни один из претендентов не смог найти на них разумного ответа. Свинцовый барон был в отчаянии, и зрители, присутствовавшие на конкурсе, выражали свое недовольство, чувствуя себя одураченными умной красоткой, которая не желала отдавать свою руку.

Эхо сделал театральную паузу.

– Но тут на арену соревнований вышел молодой человек. Он извинился, что опоздал, и со скоростью ветра прошел первый тур: он лучше всех согнул железный прут, быстрее всех довел свинец до плавления, выковал самый красивый меч, дальше всех толкнул золотой шар, ну и так далее. Наконец, настала очередь вопросов нашей красавицы.

Айспин положил потухшую трубку на стол. Было похоже, история взволновала его больше, чем предполагал Эхо. При этом до кульминации было еще далеко.

– Все зрители в зале, – продолжал Эхо, – сразу заметили, что нашей красавице понравился этот молодой человек. Он тоже был очень хорош собой, но и здесь я хотел бы воздержаться от описания его внешности. Просто представь себе самого красивого юношу, какого только можешь.

– Это несложно, – сказал Айспин странным глухим голосом.

– В самом деле?

– Мне нужно лишь представить себе полную мою противоположность.

Эхо был удивлен такой самооценкой, но счел это хорошим знаком.

Наша красавица задала первый вопрос: «Сколько будет один плюс один?»

По залу прокатился одобрительный рокот, так как было очевидно, что она испытывает симпатию к этому юноше и хочет, насколько это возможно, облегчить ему путь к своему сердцу.

– Два, – ответил юноша.

– А сколько будет два разделить на два? – спросила красавица.

– Один, – ответил он.

Несколько человек в зале засмеялись, а свинцовый барон облегченно вздохнул. А наша красавица задала свой третий вопрос: «А если я попрошу тебя об одной большой услуге, которая лишит тебя того, что ты больше всего жаждешь, ты окажешь мне эту услугу?»

В зале снова поднялся гул, а свинцовый барон растерянно оглянулся. Что за странный вопрос?

– Конечно, – серьезно ответил молодой человек.

– Тогда иди за мной! – сказала девушка и, взяв его за руку, вывела из зала, оставив позади себя шум и гул голосов. И только в отдаленной части крепости она остановилась и посмотрела юноше в глаза.

– Послушай! – сказала она. – Я должна тебе признаться, что ты мне нравишься. Даже очень, но так получилось, что сердце мое принадлежит другому.

Молодой человек молчал.

– Мой отец этого еще не знает. Я дала свое согласие на этот конкурс только для того, чтобы выиграть время для своего возлюбленного. Чтобы претендовать на мою руку, он должен заработать сто тысяч пиреев. Как ты знаешь, эта сумма – главное условие, чтобы просить руки девушки моего положения. Но у него пока нет таких денег, потому что он из бедной семьи.

Девушка боязливо оглянулась, как будто опасалась, что их подслушивают.

– Я знаю, – продолжала она, – что у тебя есть эта сумма, иначе ты бы не смог принять участие в этом конкурсе. И я позволю себе обратиться к тебе с наглой просьбой: не мог бы ты одолжить моему возлюбленному сто тысяч пиреев, чтобы он мог просить моей руки? Он тебе их обязательно вернет, с процентами и процентами на проценты. И я буду тебе вечно благодарна.

Молодой человек побледнел, но оставался сдержанным и спокойным.

– Разумеется, – сказал он. – Для меня нет ничего важнее, чем твое счастье.

Девушка поцеловала его.

– Это так самоотверженно с твоей стороны, – сказала она. – Обещай мне, что мы останемся добрыми друзьями и ты будешь часто навещать меня.

– Конечно, – сказал молодой человек и попрощался. На следующий день он принес нужную сумму. Наша красавица опять поцеловала его и вновь взяла с него обещание, что он вскоре опять навестит ее. Потом она его отпустила.

Когда он ушел, она прижала мешочек с деньгами к своей груди. Она была счастлива, так как у нее не было никакого возлюбленного, а она лишь хотела проверить, насколько велика была любовь юноши к ней.

Айспин застонал, и Эхо не понял, было ли это связано с его историей или с самочувствием мастера. Лицо мастера ужасок, во всяком случае, выдавало боль, причиной которой могли быть оба обстоятельства.

– Итак, – продолжал Эхо, – большего доказательства любви не могло и быть. – После этого наша красавица ждала, когда молодой человек придет к ней в гости, как они договорились, чтобы признаться ему в жестоком экзамене и заключить с ним брачный союз на всю жизнь.

Эхо вздохнул.

– Но он не пришел. Прошла неделя, две недели, месяц. Девушка испугалась. В конце концов от мучивших ее тревог она заболела и лежала в постели, сжимая мешочек с деньгами, будто это был ее возлюбленный. А потом курьер принес весть: молодой человек после того как покинул крепость, ушел из Железного города, вступил в армию солдатом и вскоре погиб в битве в Мидгардских горах.

Айспин впился своими тонкими пальцами в мантию на уровне сердца, его веки дрожали.

– От этой новости девушка чуть не потеряла рассудок. Она разорвала свою одежду, расцарапала себе кожу и целый месяц плакала. Потом она уехала из Железного города, бесцельно ездила по всей Цамонии и, наконец, выбросила мешочек с деньгами в Демонийское ущелье. После этого она приехала в Следвайю, где в печали прожила свою жизнь. Она вела замкнутый образ жизни и лишь изредка выходила на улицу, укутавшись в пелерину и надев на голову капюшон, потому что даже в преклонном возрасте сохранила свою красоту и привлекала внимание.

Айспин неожиданно вскочил и ужасно испугал Эхо.

– Что? – загремел мастер ужасок. – Она в Следвайе?

Он широко раскрыл глаза, а его нижняя губа тряслась от волнения.

– Нет, ее больше нет в Следвайе. Она больше не живет здесь, потому что она недавно умерла. Ты должен знать, что это была правдивая история, а не какая-то сказка. Это история моей хозяйки, которую она рассказала мне уже давно, когда я еще был маленьким.

Айспин, пошатываясь, прошел по кухне, как будто его сильно ударили по голове.

– Она все это время была здесь… здесь, в Следвайе… – пробормотал Айспин, больше обращаясь к себе, чем к Эхо. Потом он опять посмотрел на царапку. Эхо отшатнулся от этого взгляда, так как прочитал в нем отчаяние, граничившее с безумием. Слеза выкатилась из глаза мастера ужасок, и он поплелся к двери.

– Она все время была здесь, – прошептал он еще раз и выбежал из кухни.

Эхо не ожидал такого проявления чувств. Что означают таинственные слова Айспина? Царапка спрыгнул со стола, выбежал из кухни и остаток вечера провел в своей корзинке.

В эту ночь Эхо спал особенно беспокойно. Как это часто бывало, ему снился мастер ужасок, но кроме этого – еще Фёдор Ф. Фёдор, Сваренное привидение и ужаска. Ему приснилась его хозяйка – сначала в виде прекрасной молодой девушки, а потом добросердечной старухи. Ему снились кожемыши и Белоснежная вдова, болевые свечи и лососи, вместе с которыми он плавал. Ожившие теневые животные и ляйденские человечки. Бездомные собаки, за которыми он гнался, будучи кожемышью, набитые чучела демонов, ожившие в его снах. Еще во сне Эхо понял, что он увидел всю свою жизнь в сжатой форме, но все в ней перемешалось, как в театральном спектакле, в сценарии которого перепутали страницы. Да и актеры в этой запутанной постановке поменялись голосами и ролями на свой лад и вкус. Мастер ужасок говорил голосом ужаски и наоборот, Фёдор был кожемышью, а кожемышь и Белоснежная вдова – его хозяйкой. Все они давали ему противоречивые советы и преследовали его своей бессмысленной болтовней, пока он беспокойно бегал по улицам Следвайи и коридорам замка в поисках чего-то забытого им. Из темноты появился огромный лиственный волк, из зияющей пасти которого капала смола. Голосом Золотой Белки он сказал: «Не верьте ни одному слову ужаски, особенно если речь идет о мастере ужасок! А если у вас появились проблемы с мастером ужасок, то обратитесь лучше к врачу или аптекарю!

На этих словах Эхо проснулся. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Рядом с его корзинкой стояла тарелка с хлебом, намазанным медом, который был порезан небольшими кусочками. Возле нее стояла миска с холодным молоком, а рядом лежала записка, на которой было написано следующее:

«Так-так, – подумал Эхо сонно. – Демонические пчелы из Медовой долины. Что бы то ни было! Да после такой ночи я съел бы даже жареного книльша с бременом или без него». Он схватил пару кусочков и сделал глоток молока. У молока был странный вкус, с привкусом мыла, поэтому он с жадностью съел еще кусок пчелиного бутерброда, чтобы избавиться от этого ощущения, и неожиданно почувствовал жгучую боль на языке.

– А-у-а! – успел воскликнуть Эхо. Комната перед ним начала вращаться, в ней попеременно становилось то светло, то наступала темнота, а потом он провалился в колодец, который черно-белой спиралью уходил в глубину. Он потерял сознание.

Когда Эхо очнулся, у него было ощущение, будто он смотрится в разбитое зеркало, в котором отражается окружающий его мир, разбитый на мелкие осколки. Но это продолжалось недолго, отдельные крошечные картинки стали собираться в единое целое, и он увидел, что над ним висит большой купол, состоящий из желтоватых сот. Из нескольких трещин между сотами пробивался сумеречный свет, скудно освещая помещение. Но самым впечатляющим было не помещение, где очнулся Эхо, а общество, в котором он находился. Он увидел перед собой пчел. Справа от него были пчелы. Слева были пчелы. Он был убежден, что, если бы он обернулся, то тоже увидел бы пчел, но ему для этого не хватало мужества. Это были демонические пчелы, размером со взрослого дога. Их были тысячи.

«Минутку, – подумал Эхо. – Пчелы размером с собаку? Прежде чем впадать в панику, надо подумать. Что было до того, как я потерял сознание? У молока был странный вкус. Наверное, Айспин в него что-то добавил. Меня ужалила пчела – наверняка ее туда поместил он. Это может быть всего лишь одно из путешествий в другое тело, которыми он так щедро меня одаривает. Новая еда!

Эхо осмотрел себя. На его груди росли жесткие черные волосы, а его лапы – шесть штук! – были лапами насекомого из блестящего черного хитина. А то, что висит перед глазами, – щупальца? Да, в самом деле.

«Я – пчела, – подумал он. – Демоническая пчела. И эти монстры тоже не такие уж большие. Это я стал таким маленьким».

Эхо попытался успокоиться.

«Это всего лишь путешествие. Оно закончится. Расслабься! И наслаждайся! В конце концов, перевоплощение в кожемышь тебе ведь понравилось».

Значит, Эхо видел улей изнутри. В нем приятно пахло медом и было тепло. Странно, Эхо чувствовал себя как дома. Правда, это не казалось странным – он ведь, в конечном счете, был пчелой.

«Надо просто расслабиться, – подумал Эхо. – Быть пчелой. Посмотрим, что будет дальше».

Внезапно в его голове возникла мысль, которая не принадлежала ему – иначе он не мог себе этого объяснить. Мысль демонической пчелы. И она звучала так:

«Гноркс очень велик!»

В семействе пчел возникло оживление, и все демонические пчелы одновременно сделали шаг вправо, затем влево, а потом повернулись вокруг собственной оси. Эхо делал такие же движения вместе с ними и знал, почему он это делает. Эти танцевальные шаги были языком демонических пчел. И он знал, что они означают. А именно:

«Гноркс очень велик!»

Он знал даже, кто такой этот Гноркс – это относилось к общим знаниям любой демонической пчелы. Гноркс был сверхъестественным и почитаемым существом, создавшим всех демонических пчел. Гноркс жил на солнце и считался бессмертным. Если умирала демоническая пчела, то она отправлялась к Гнорксу и навсегда оставалась жить там, на солнце.

«Черт подери, – подумал Эхо, – я не только стал демонической пчелой, я даже думаю и чувствую, как они. И это не выглядит чем-то необычным, а скорее нормальным. Я даже горю желанием собирать мед. И я чувствую непреодолимое желание еще и еще преклоняться перед Гнорксом».

Он сделал шаг вправо, затем влево, а потом повернулся вокруг собственной оси. Остальные пчелы вторили ему. – Гноркс очень велик! – вскричали они, повторяя свой танец.

После этого у Эхо возникло чувство удовлетворения, свидетельствующее о том, что он достаточно преклонялся перед Гнорксом. Опять наступила полная тишина. Вдруг одна демоническая пчела, которая казалась больше других, села на какое-то возвышение.

«Наверное, это наш вожак», – подумал Эхо. Во всяком случае, он испытал чувство строжайшего повиновения по отношению к этой пчеле. Да, он был готов беспрекословно выполнить любой из ее приказов.

Большая пчела начала исполнять сольный танец. Она кружилась, махала крыльями, шевелила щупальцами и трясла головой. То, что она выражала этим танцем, означало следующее:

– Гноркс очень велик! Гноркс бессмертен! Мы тоже бессмертны, так как мы служим Гнорксу. Даже если мы умираем, мы все равно бессмертны и навсегда остаемся жить на солнце вместе с Гнорксом, который очень велик.

В этом, по мнению Эхо, заключалась неподкупная логика. Слова вожака были высечены в камне и являлись неоспоримыми. Ему никогда бы и в голову не пришло подвергать их сомнению. Он почувствовал жгучую потребность их подтвердить.

– Гноркс очень велик! – танцевал рой пчел, и Эхо вместе с ним.

Вожак скрестил щупальца, дважды взмахнул крыльями и кивнул головой. Это означало:

– Сегодня особый день!

«Замечательно, – подумал Эхо. – Я не только на собственном опыте познаю жизнь демонических пчел, но еще и проживу с ними совершенно особый день. Может быть, они будут отмечать праздник или что-то в этом роде».

– Гноркс очень велик! – продолжал свой танец вожак. – Его имя свято. Поэтому каждый, кто не признает Гноркса, должен быть уничтожен.

«Правильно, – подумал Эхо. – Каждый, кто не признает Гноркса, должен быть уничтожен. Это ясно».

– Мы не знаем пощады, – восклицал вожак, одновременно выделывая танцевальные па. – Мы не знаем сочувствия. Мы беспощадно уничтожим всех, кто отважится выступить против Гноркса, который очень велик.

«Точно!» – подумал Эхо. Никакого сочувствия. Никакой милости, когда речь идет о Гнорксе. Наконец-то хоть кто-то это высказал. Вожак будто услышал его слова.

– Именно поэтому, – заявил он, пританцовывая, – мы должны сегодня умереть!

«Что?» – мысленно воскликнул Эхо.

– Вечная война с эльфийскими осами требует наших жертв, и мы с удовольствием отдадим нашу земную жизнь, чтобы навсегда остаться на солнце с Гнорксом, который очень велик.

«Минутку, – подумал Эхо. – Я ничего не имею против эльфийских ос». Но умирать ему, правда, не хотелось. Значительно больше он хотел жить, и как можно дольше. И какой, собственно говоря, смысл имела эта война, которая длилась целую вечность? И вообще: что за глупость с этим солнцем? Никто не может жить на солнце. Там можно сгореть. В нем опять заговорил разум царапки.

– Эльфийские осы летают в противоположном к солнцу направлении, а это означает, что они не признают Гноркса!

«Вероятно, они летают в том направлении, потому что солнце их ослепляет, – подумал Эхо. – Это не лишено смысла».

– У нас есть мощное оружие, – наше жало. Но каждый из нас может использовать свое жало только один раз, так как после этого он умирает. Ужалить – значит умереть!

– Ужалить – значит умереть! – кружил в танце рой. Эхо тоже танцевал. Он опять был согласен с пчелами.

– Но Гноркс очень велик, поэтому он заберет нас, когда мы умрем, к себе на солнце, где мы будем жить с ним вечно! Ужалить – значит умереть, но умереть – значит жить вечно! – продолжали свой танец пчелы.

«Что за чушь! – подумал Эхо. – Умереть – значит умереть». Он был единственной пчелой, которая остановилась.

Внезапно все затихло. Ни одна демоническая пчела не решалась пошевельнуться. Ни одна, кроме Эхо, который понял, что ситуация для него становится неприятной. Он нервно шагнул в сторону и пошевелил щупальцами. Так он ненамеренно на языке демонических пчел сказал следующее:

Гноркс

При этих словах никто не шелохнулся. Эхо сделал шаг назад, и это означало

не

Затем он повернулся вокруг своей оси, чтобы посмотреть, что сделают остальные пчелы. Это означало:

велик

Все демонические пчелы взволнованно задвигали щупальцами. Вожак выпрямился. Те движения, которые произвел Эхо, были неслыханными. Никто никогда в улье демонических пчел не решился бы сказать:

– Гноркс не велик.

Следующая фигура, которую исполнил вожак, была довольно сложной. Он взмахнул крыльями, повернулся четыре раза вокруг собственной оси, причесал свои щупальца и выпрямился. При этом он несколько раз покачал головой. И это означало следующее:

– Я боюсь, что в наших рядах появился предатель, который предал Гноркса. А тот, кто предает Гноркса, является другом эльфийских ос. А как поступаем мы в вечной войне с предателями Гноркса и эльфийскими осами?

– Мы приносим их в жертву Гнорксу! – закружился в танце пчелиный рой. Эхо не танцевал вместе с пчелами.

«Самое время исчезнуть, – подумал он. – Посмотрим, что можно сделать с помощью этих предметов на моей спине».

Он взмахнул крыльями, поднялся в воздух и полетел прочь над длинными рядами армии демонических пчел, которые не решались даже шелохнуться, пока их вожак не дал им соответствующий приказ.

«Прекрасно действует, – подумал Эхо. – Сейчас, наверное, как раз пригодилось то, чему я научился будучи кожемышью». – Он влетел в узкий туннель, который отходил от больших сот.

Вожак исполнил фигуру, которая означала: «Убейте его зверски, насколько это только возможно!» И прежде чем он успел добавить к этому «Гноркс велик», весь пчелиный рой взмыл в воздух и полетел за беглецом.

«Этот полет, сопровождаемый жужжанием, не производит такого впечатления, как полет кожемыши, – подумал Эхо, несмотря на всю свою панику. – В нем есть что-то механическое».

Он пролетел по узкому туннелю, в котором поместилось бы не более двух пчел. Дальше он раздваивался, и Эхо надо было решать, в какое ответвление он полетит дальше. Но как ориентируются пчелы в своем улье? Он выбрал туннель, в котором было светлее. Навстречу солнцу. Теперь ясно, как выбирают дорогу демонические пчелы. К Гнорксу!

Жужжание позади него нарастало, и это означало, что его преследователи быстро приближались. Эхо хотел увеличить темп, но понял, что это невозможно. Он был пчелой, а не кожемышью, а пчелы летали здесь со скоростью пешеходов. Единственное, что успокаивало, – это то, что рой позади него летел с такой же скоростью. В следующем ответвляющемся туннеле было еще светлее, и Эхо полетел туда. В конце туннеля он увидел солнечный свет – выход был близко.

Там, снаружи, он что-нибудь придумает, подумал Эхо. Там наверняка есть возможность где-то спрятаться и переждать, пока закончится это проклятое путешествие. Если бы он так не плелся! Яростное жужжание его преследователей становилось все громче.

Эхо вылетел наружу. Солнечный свет ослепил его, а картина неожиданно раскинувшегося перед ним бескрайнего пространства потрясла его. Он летел над цветущими цамонийскими ландшафтами, сквозь парящую в воздухе цветочную пыльцу. Всюду была жизнь, окрашенная разноцветными красками. Кролики прыгали по траве, бабочки порхали над чашечками цветов, комары пищали в воздухе. Эхо оглянулся. Целый рой демонических пчел вылетал из улья. Он опять посмотрел вперед и увидел, что прямо на него несется гигантская птица.

Нет, птица не была огромной, просто она показалась ему такой, потому что он сам был крохотным насекомым. В действительности это была совсем небольшая птица, собственно говоря, это был одноглазый филин, точнее, это был Фёдор Ф. Фёдор. Он сразу узнал его по белому пятну над глазом. Филин открыл клюв и летел прямо на Эхо, чтобы его проглотить. Он охотился. Эхо не мог лететь ни вперед, ни назад, и его мысли перемешались. Наверное, он будет сейчас съеден Фёдором в наказание за то, что он съел Фёдора. Но в этом не было никакого смысла, потому что если бы он съел филина, то его не было бы сейчас здесь.

– Эхо? – крикнул кто-то. – Эхо? – Это был голос мастера ужасок.

Услышав свое собственное имя, Эхо исчез в глотке Фёдора. Все вокруг то озарялось светом, то вдруг наступала полная темнота, а потом он попрощался со своим обличьем демонической пчелы.

Эхо открыл глаза и увидел перед собой лицо мастера ужасок. Айспин сидел на корточках рядом с корзинкой царапки, пряча в своей мантии большой шприц.

– Теперь ты знаешь, что такое всеобщее безумие, – сказал он. – Но это опыт, который не каждому суждено испытать.

Эхо потер глаза и зевнул.

– Я вернул тебя из твоего путешествия раньше времени, так как стал беспокоиться, – сказал Айспин. – Ты стонал, охал и сучил лапами как сумасшедший.

– Я был пчелой, – сказал Эхо с упреком в голосе. – Демонической пчелой.

– Да, – подтвердил Айспин. – К сожалению, это было необходимо. Поэтому я положил тебе пчелу с жалом в мед и добавил в молоко голубой чай. Это должно было вызвать молниеносную метаморфозу.

– Так и случилось, – проворчал Эхо. – Это было необходимо? Почему?

– Ну по той же причине, по которой я превратил тебя кожемышь, – сказал мастер ужасок, как будто это было совершенно естественным.

– По причине? – переспросил Эхо, потягиваясь. – По какой еще причине?

– Дело в том, что в моей коллекции отсутствует жир кожемыши и демонической пчелы, и я не смогу раздобыть его в течение нужного времени. Это совершенно невозможно.

– Почему? У тебя же весь чердак полон кожемышей! А в твоем меде десятки демонических пчел!

– Чтобы получить жир какого-нибудь существа надлежащего качества, я должен выварить его в момент его смерти. Даже через некоторое время после смерти этот жир становится непригодным. Если я нахожу труп кожемыши, то она в большинстве случаев мертва уже несколько часов. Иногда даже дней. В этом случае я могу сделать из нее разве что кровяную колбасу. А почему я не убиваю живых вампиров, это тебе известно.

Эхо вылез из своей корзинки.

– Поймать живую демоническую пчелу, – продолжал Айспин, – это сложное и очень опасное дело, на которое способны только пчеловоды из Медовой долины. Трупы пчел, консервированные в меде, к сожалению, совершенно непригодны для алхимии.

– А как это связано с моими перевоплощениями? – спросил Эхо.

Айспин улыбнулся.

– Если уж я не могу получить чистый жир этих тварей, – сказал он, – то я хотел бы тогда по меньшей мере законсервировать их основные черты характера. Противоречивое упрямство кожемышей. Фанатичное безумие демонических пчел. Для этого я использую тебя. Ты побывал в образе и тех и других. Ты прожил часть жизни и тех и других. Теперь они здесь. В твоей голове.

Айспин постучал длинным ногтем по голове Эхо.

– Мне нужно их только выварить.

– Ты действительно любишь сделки с животными. Особенно если они тебе ничего не стоят, – сказал Эхо угрюмо, начав свое утреннее умывание. Как было прекрасно вновь стать царапкой. К черту этого Гноркса!

– Да хватит тебе! – сказал Айспин. – Это ведь наверняка было интересно! Они в самом деле объясняются с помощью движений?

– Да. Но меня чуть не съел Фё… э… одна птица.

– Это невозможно – умереть во время перевоплощения, – усмехнулся Айспин. – Ты думаешь, я бы поставил на кон твою драгоценную жизнь?

– Замечательно услышать это задним числом! – проворчал Эхо.

– Я уже говорил тебе, что слишком много информации мешает гипнотическому эффекту и даже может уничтожить его. Это должно произойти неожиданно, безо всякой подготовки. Как сейчас твое самочувствие? Я ввел тебе алхимический раствор, который прервал твое путешествие и нейтрализовал другие последующие действия пчелиного яда.

– Ничего, – сказал Эхо. – Сейчас уже получше. Но в любом случае не так ужасно, как после моего путешествия в образе кожемыши.

– Существуют различные способы закончить такое путешествие, – сказал Айспин. – Самым распространенным является постгипнотический приказ прервать его, если возникнет опасность. Тогда ты или потеряешь сознание, или вернешься назад в свой первоначальный образ. Или, как в твоем случае, я произвожу алхимическое возвращение. Ты познакомился со всеми тремя способами.

– Я только никак не пойму, – сказал Эхо, – действительно ли это все происходило со мной или мне это все приснилось.

– А почему ты не задаешься вопросом, переживаешь ли ты по-настоящему свои обычные сны? – спросил Айспин. – Каждую ночь ты отправляешься в путешествие и сталкиваешься с самыми удивительными вещами. Почему ты думаешь, что это происходит только в твоей голове?

Эхо покачал своей маленькой головкой, которая гудела от последствий путешествия и загадочных речей мастера ужасок.

– В любом случае с меня хватит, – заявил он. – Я вообще откажусь от еды, если ты мне не пообещаешь, что не будешь устраивать мне трапезы превращений. Я предпочитаю быть царапкой.

– Обещаю! – сказал Айспин. – Сейчас у меня есть все, что мне нужно. Вот здесь.

И он опять постучал по голове Эхо, который невольно встряхнулся после его прикосновения.

Мастер ужасок выпрямился и сделал серьезную мину.

– Хорошо! – сказал он. – Давай поговорим о другом. О твоей истории вчера вечером…

Он осекся.

Эхо внимательно слушал.

– Ну? – спросил он. – Что такое?

– Сначала она меня шокировала, и ты узнаешь причину этого. Но потом я размышлял об этом целую ночь и понял. Я хотел бы поблагодарить тебя за то, что ты открыл мне глаза. И не только за это. Ты в прямом смысле вырвал меня из лап безумия.

– Я? – удивился Эхо.

– Конечно! Я это докажу тебе. Но сначала я расскажу тебе свою версию этой истории. Тогда ты все это лучше поймешь. Пойдем со мной, я должен показать тебе одну часть замка, которую ты еще не знаешь.

Эхо нерешительно последовал за мастером ужасок. В последний раз, когда он предложил ему нечто подобное, они отправились в подвал.

Айспин шел грохочущими шагами впереди, а Эхо старался не отставать от него, семеня на своих ноющих от мышечной боли лапках. Они спустились на несколько ступеней вниз и попали в длинный коридор, в который Эхо никогда не заходил из-за очень странного запаха.

– Тебя, вероятно, удивляет, что мне известна твоя история? – сказал Айспин. – На то воля божья.

– И откуда же тебе это известно? – спросил Эхо.

– Я знал того молодого человека, о котором ты рассказывал. Он был студентом-алхимиком и моим хорошим другом. Мы вместе учились в Гралзунде. Поэтому я принял эту историю так близко к сердцу.

– Я даже предположить этого не мог, – воскликнул Эхо.

– Он был одним из лучших студентов курса и прирожденным алхимиком еще в молодые годы. Если бы он решил превратить свинец в золото, то у него бы наверняка это получилось. – Айспин засмеялся. – Я чрезвычайно гордился тем, что был его другом. Как я уже говорил, если ты хочешь представить себе полную противоположность его красоте, чувству юмора и природному обаянию, то просто представь меня в молодости: некрасивый, неловкий и нелюдимый.

Эхо слишком хорошо себе это представлял, но он не решился это высказать.

– Я прилип к нему как репей. Я имитировал его поведение, носил такую же, как у него, одежду, копировал его трактаты, следил за его предпочтениями в области науки и культуры. Я, так сказать, превратился в него.

Эхо увидел винтовую лестницу, которая вела вниз, и испугался, что они опять окажутся в подвале, но это было лишь другое крыло замка. Здесь запах был еще сильнее, и Эхо становилось все больше не по себе. Пара высоких и очень узких окон пропускали немного дневного света и свежего воздуха.

– После окончания учебы он уехал в Железный город, – продолжал Айспин, – чтобы там экспериментировать с металлами. Я из-за финансовых проблем вынужден был остаться в Гралзунде. Но мы постоянно поддерживали между собой связь и регулярно переписывались. Он подробно рассказывал мне о своих экспериментах, а я со своими скромными средствами пытался их воспроизвести. Разумеется, безуспешно, но я был рад уже тому, что мог участвовать в его работе. Однажды он написал мне, что встретил самую красивую девушку в мире. Она была дочерью могучего свинцового барона, и поэтому он лишь издалека мог восхищаться ею. К тому времени он с помощью своих успешных экспериментов уже сумел заработать некоторые деньги, но этого было недостаточно, чтобы войти в касту нуворишей Железного города. Прошел год, в течение которого он хранил в себе эту тайну обожания, и неожиданно я получаю от него письмо, полное оптимизма. В нем он сообщал о соревнованиях за руку и сердце прекрасной девушки. Он хотел принять в нем участие и потратить на это все свои сбережения. И я поддержал его в этом. Остальное тебе известно. В последнем своем письме он написал, что хочет вступить в армию наемников, чтобы принять участие в сражении в Мидгардских горах. Я ответил ему и умолял все как следует обдумать. Через некоторое время я узнал о его смерти.

Последние фразы Айспина звучали очень тихо и неуверенно.

Запах вокруг стал настолько сильным, что Эхо едва держался. Может быть, Айспин замуровал здесь останки своих животных? Или он скрывал нечто еще более страшное?

Неожиданно мастер ужасок остановился, обернулся и посмотрел на Эхо.

– Послушай, – сказал он, – я хочу рассказать тебе всю правду. Я должен признаться, что кое в чем тебе солгал.

Эхо вообще-то не хотел знать правду. Он также не хотел идти с Айспином дальше. В конце их последней прогулки их поджидала Белоснежная вдова. Неважно, от чего исходил этот кошмарный запах, в любом случае это было что-то ужасное.

– Правда заключается в том, что в этой истории нет никакого друга. Когда я только что сказал: я превратился в него, это было неправдой. Правда – то, что это я был им! И я всегда был им. Так как я – тот самый юноша, который сватался к твоей хозяйке.

Эхо ошеломленно смотрел на мастера ужасок.

– Этого не может быть! – сказал он. – Он ведь умер.

– Да, тогда я в самом деле умер, насколько это можно себе представить, – сказал Айспин серьезно. Он повернулся и зашагал дальше.

– Я хочу рассказать тебе историю дальше, с того места, когда я принес своей возлюбленной деньги. Тогда я уже был внутренне мертв, но внешняя оболочка существовала. Я был тогда видным парнем, я имею право это утверждать, но по сути своей я был ходячий труп. Я обещал своей возлюбленной, что вскоре приду навестить ее, но прямо от нее отправился в штаб наемной армии Железного города, чтобы записаться добровольцем на войну. Уже на следующий день мы двинулись в путь на битву в Мидгардских горах. Я не стану описывать тебе кровавые сцены и скажу только, что в конце битвы я лежал на горе трупов. Некоторых солдат я убил сам. Я был с ног до головы в ранах от мечей и топоров, но я был жив. Один старый алхимик, который случайно оказался на поле брани, оказал мне первую помощь и привез в свою лабораторию. Так как он понимал что-то и в хирургии, он смог худо-бедно залатать на мне некоторые раны. Подчеркиваю – именно худо-бедно.

Айспин горько засмеялся.

– Когда я в первый раз после этого посмотрел на себя в зеркало, мне стало ясно, что я стал другим человеком. Никто бы меня не узнал. Изменилась не только моя внешность. Мое прежде такое очаровательное лицо превратилось в эту гримасу. Вместо светлых волос голову венчал голый череп. А сердце превратилось в холодный часовой механизм, тикающий внутри. Мой беззаботный характер сменился неутомимым духом, который и сегодня владеет мною.

Эхо был потрясен удивительными признаниями Айспина, но жуткий запах стал настолько интенсивным, что он не вызывал ничего, кроме тошноты.

– Но ты можешь мне поверить, – сказал Айспин, – что лишь одно я сохранил навсегда – любовь к этой женщине. Я несколько лет жил у алхимика, пока он не умер. Я многому научился у него и после его смерти получил его небольшое наследство. С ним я перебрался в Следвайю и стал мастером ужасок.

Айспин опять остановился. Они стояли перед массивной двухстворчатой дубовой дверью с мощными петлями из листового золота. Эхо понял, что источник этого ужасного запаха кроется за этой дверью.

– Не проходило и дня, – прошептал Айспин, – чтобы я не думал о своей возлюбленной. Я мечтал о том, что она однажды появится у ворот замка. И я решил, что всегда должен быть готов к этому. Я дошел до полного безумия и постоянно готовил праздничный стол.

Айспин толкнул дверь.

Запах, ударивший им в лицо, был таким едким и невыносимым, что у Эхо из глаз брызнули слезы. Он отвернулся, и его вырвало.

Айспин спокойно вошел в зал. В нем не было окон, а горело лишь несколько болевых свечей. Единственными предметами мебели здесь был длинный стол и два стула, которые стояли по торцам стола.

Облегчившись, Эхо решился, наконец, посмотреть на то, что было в комнате. Запах по-прежнему был неописуемый, но тошнота у Эхо прошла. Он вытер слезы на глазах и последовал за Айспином, но только до порога комнаты. Этого было достаточно, чтобы увидеть весь ужас.

Стол был завален яствами, а точнее тем, что от них осталось. Собственно говоря, сам стол был едва виден под грудами отвратительного месива из разложившегося мяса и рыбы, засохшего хлеба, сгнивших фруктов, покрытых плесенью овощей, тарелок, мисок, хрустальных бокалов, плошек для супа, ложек, ножей и вилок.

– Вот он! – воскликнул Айспин. – Праздничный стол для моей возлюбленной! – По выражению его лица невозможно было понять, что в действительности происходило у него внутри. Правило ли им безумие или рассудок.

Эхо видел объеденные кости и скелеты рыбы, огромный окорок, из которого выползали черви и который можно было узнать только по форме. Свиной череп с засушенной кожей и с покрытым голубой плесенью апельсином в пасти. Почти окаменевшие куры, превратившийся в изюм виноград, ракушки, рыбьи головы во всех стадиях разложения. Всюду ползали многочисленные насекомые и черви. Тучи плодовых мушек висели над этими причудливыми руинами кулинарного искусства, а из глазницы телячьего черепа за ними следил жирный паук. Крысы вгрызались в застаревшую головку сыра, а в куче костей мыши устроили себе гнездо. Эхо никогда не видел ничего более отвратительного. Он отвернулся, потому что не мог больше это выносить.

– Каждый раз, когда меня охватывала тоска по моей возлюбленной, я собирал праздничный стол из множества блюд, – сказал Айспин, – и оставлял их здесь. Ты можешь себе представить, как это подействовало на мой рассудок?

Эхо помчался назад. Мастер ужасок вышел из кошмарной комнаты, закрыл дверь и пошел за ним следом.

– Когда ты вчера рассказал мне эту историю, – кричал он ему вслед, – ты будто снял с меня многолетнее проклятие. Я как будто прозрел. Завтра я уберу всю эту страшную гниль.

Они уже довольно далеко ушли от кошмарной комнаты, и Эхо мог опять спокойно дышать.

– Я рад, что смог оказать тебе услугу, – с трудом переводя дыхание, сказал он. – Прежде всего потому, что теперь ты приведешь там все в порядок.

– В известной степени я теперь у тебя в долгу, – сказал Айспин. – Ты можешь просить у меня все, что ты хочешь.

– О, а что если теперь ты снимешь с меня заклятие и отпустишь меня?

– Ну, – ухмыльнулся Айспин, – давай не будем перебарщивать с благодарностью! Я имел в виду что-нибудь из еды. Что, если я приготовлю тебе мышиные пузыри?

Эхо вздохнул.

– Тебе надо как следует подкрепиться, – сказал мастер ужасок. – Мне кажется, ты в последнее время немного похудел.

Они вернулись в знакомую Эхо часть замка. Айспин приготовил обещанные мышиные пузыри, которые Эхо послушно съел, чтобы набить свой неожиданно опустевший желудок.

Когда он в этот вечер лежал в своей корзинке, у него в голове проносились разные мысли. Хотя события минувшего дня были отвратительны, неожиданны и сбили Эхо с толку, они дали ему повод к обоснованной надежде. Тайна кулинарного искусства Айспина была раскрыта. Мастер ужасок все-таки был способен на какие-либо чувства и даже на любовь. И его мрачное настроение изменилось. Да, он действовал теперь как нормальный, разумный и открытый человек. Той же ночью Эхо составил смелый план, для осуществления которого ему, правда, нужна была помощь – помощь последней ужаски Следвайи.

Эхо все еще испытывал неприятные ощущения, пробираясь ночью по Ужасковому переулку. И хотя он знал, что в старых сучковатых домах никто не живет, его не покидало чувство, будто за ним кто-то следит. Туман окутывал его, как живое существо, как гигантская змея из ватного пара, которая обвивала покинутые деревянные избушки. Он проворно добежал до дома Ицануэллы и, когда вошел на веранду, он мог бы поклясться, что она вздрогнула под его ногами, и дверь распахнулась, хотя он не издал ни единого звука.

Ужаска сидела за кухонным столом. Она быстро что-то запихнула себе в рот, и Эхо показалось, что это было что-то живое. Потом она поспешно это проглотила.

– Вот так сюрприз! Добрый вечер! – сказала она, давясь. – Ты воспользовался своим правом навестить меня даже быстрее, чем я предполагала. – Ицануэлла рыгнула.

– Добрый вечер, – ответил Эхо. – Я должен тщательно распределять оставшееся у меня время. Я не могу себе позволить откладывать что-то на потом.

– У тебя здорово получается вызывать у людей угрызения совести, малыш. После твоего последнего визита я не могу нормально спать.

– Извини, – сказал Эхо. – Не буду говорить обиняками – я еще раз хочу попросить тебя о помощи.

Ицануэлла смотрела в потолок.

– Я это предвидела, – вздохнула она.

– У меня возникла идея – мы должны объединить наши способности, – начал Эхо. – Я подумал…

– У меня нет способностей, – остановила его Ицануэлла. – О чем ты говоришь?

– Я не верю этому. Ты же должна что-то знать из ужасковедения. Ты ведь ходила в школу ужасок. У тебя процветающий бизнес.

– Ну да, и что?

– Если Айспин препятствует вам в проявлении ваших истинных способностей, значит, вы умеете что-то такое, чего он боится.

Ицануэлла снова вздохнула.

– Ты уже это как-то говорил. К чему ты клонишь?

– Я думаю, что алхимия не слишком отличается от ужаскизма. Если в твоих знаниях есть пробелы, то я предложу тебе все свои знания алхимии. Мы могли бы соединить твои и мои знания. И, может быть, вместе мы бы чего-нибудь достигли.

– А чего ты хочешь достичь?

Эхо замялся.

– Ну э… например, приготовить любовный напиток.

Ужаска резко вскочила.

– Любовный напиток?

– Ну, да… благодаря некоторым последним событиям я убежден теперь, что у Айспина не такое уж холодное сердце, как все думают. Он вполне может влюбиться. И я подумал, что любовный напиток…

– Одну минутку! – воскликнула Ицануела. – И в кого же он может влюбиться?

– Ну в меня, – сказал Эхо робко.

Ужаска опять опустилась на стул.

– Это и есть твой план?

– Если он в меня влюбится, то, может быть, он больше не захочет меня убивать.

– Батюшки мои! – воскликнула ужаска. – Зачем только я открыла тебе эту проклятую дверь?

– Это всего лишь просьба, а не требование, – сказал Эхо. – Если ты не хочешь мне помочь, то я отнесусь к этому с пониманием. Я просто уйду, и мы больше никогда не увидимся.

Царапка направился к двери.

– Подожди-ка! – сказала ужаска. – Дай мне немного подумать.

Эхо остановился.

– Ты хочешь подумать?

– В любом случае я не хочу, чтобы ты всю жизнь преследовал меня в моих снах. Как в прошлую ночь. Ты держал свою голову под мышкой, как Безголовый Кот.

Эхо вернулся к столу.

Ужаска застонала.

– Ладно, давай подумаем… любовный напиток… ну да, это основа знаний любой ужаски. Но даже моих знаний недостаточно. Нужно полистать специальную ужасковую литературу. Нас не устроит любой любовный напиток, поскольку мы имеем дело с Айспином. Кто знает, к чему он уже имеет иммунитет. Нам нужно очень мощное средство.

– Это верно, – согласился Эхо.

Ужаска откашлялась.

– И еще кое-что…

– Что именно?

– Одно условие.

– Условие? Какое же?

Ужаска сильно покраснела.

– Ну… я нахожу это глупым, что он должен влюбиться в тебя.

– А в кого же тогда?

– Ну… например… в меня!

– В тебя? – удивленно переспросил Эхо.

– Э… да… если он влюбится в тебя, то он, пожалуй, никогда тебя не отпустит. Если он влюбится в меня, то я смогу договориться с ним, чтобы он освободил тебя.

Ужаска закашлялась. У нее на лбу выступили капельки пота.

– Это звучит достаточно убедительно, – сказал Эхо и пристально посмотрел на ужаску. – Но здесь еще и что-то другое, не так ли? Почему ты так покраснела?

Ужаска встала и, приплясывая, обошла стол, как маленькая девочка. Она сцепила пальцы и посмотрела в пол.

– Ты спрашивал меня, почему я все еще живу в Следвайе. И я ответила тебе, что осталась, потому что здесь больше нет конкурентов.

– И что?

– Это было неполной правдой. Если быть до конца честной, то… – Она запнулась.

– Ну? – воскликнул Эхо.

Ужаска подняла голову и в упор посмотрела на Эхо.

– Я втрескалась в Айспина. Вот так!

Эхо сел на пол. Ему показалось, что у него отнялись лапы.

– Не может быть! Ты меня разыгрываешь, – сказал он, с трудом переводя дыхание.

– Что же мне делать? – воскликнула Ицануэлла. – Я влюбилась в старого филина. Чувство приходит внезапно! Хе-хе! Я ничего не могу поделать. Это была любовь с первого взгляда. Он пришел, арестовал мою библиотеку с книгами ужасковых проклятий, повысил налог на предсказания на двести процентов и наказал меня неделей тюрьмы строгого режима за то, что касса стояла на ненадлежащем расстоянии от порошковых весов. И все. Я потеряла дар речи. – Она вздохнула.

– Я скажу тебе честно, что с трудом могу себе представить романтические отношения между ужаской и мастером ужасок Айспином, – сказал Эхо. Он все еще не мог прийти в себя.

– К сожалению, у нас односторонние отношения. Я люблю его, а он меня ненавидит. И так у меня было всю мою жизнь. Я всегда выбираю не тех.

– Ты действительно представляешь свою жизнь с Айспином?

– Я каждый вечер сижу у окна, смотрю на замок и представляю себе, как я стираю ему носки и прочее. И это я! Я ведь открытая ужасистка!

Ицануэлла широко раскрыла глаза и страшно их скосила.

– Я возглавляла большой протестный марш ужасисток у мэрии Буххайма. Мы сняли балахоны ужасок, которые обязаны были носить согласно законодательству, публично сожгли их и затем в обнаженном виде с песнями прошли маршем по городу.

Явно взволнованная юношескими воспоминаниями, Ицануэлла подняла вверх сжатый кулак и запела хриплым фальцетом:

«Мы – ужаски, мы – гордые!

Принесите дрова для костра!

Сегодня мы сожжем наши балахоны.

Сегодня вы узнаете ужасок!

Обнаженных до волос!

Быть ужаской – это великолепно!»

Когда Эхо понял, что ужаска действительно собралась сорвать с себя одежду, он быстро крикнул:

– И что? Что произошло дальше?

Ужаска остановилась, опустила подол юбки и восторженно улыбнулась.

– Ну, да, люди, конечно, кричали от ужаса. Представь себе: сотни голых танцующих и поющих ужасок на улицах!

При одном только воображении этой картины у Эхо шерсть встала дыбом.

– После этого с балахонами было покончено, можешь мне поверить. Теперь ужаски могли одеваться так, как хотели.

– Мы немного ушли от темы, – сказал Эхо.

– Я только хотела сказать, насколько противоестественным это казалось даже мне. Я и Айспин! Это напоминает любовь лягушки к аисту.

– Ну хорошо, – сказал Эхо. – Пусть это действительно какое-то сумасшествие, но ничего не поделаешь. Если это твое условие, то я принимаю его. Значит, ты сваришь любовный напиток?

– Одну минуту! Я сказала, что я могу попробовать. Для этого мне кое-что нужно, и в первую очередь – твоя помощь.

– Разумеется. Что от меня требуется?

– Не торопись. Мы должны сначала сходить в подвал.

«Опять», – подумал Эхо. Все хотят сходить с ним в подвал. Но одну минуту! Из книг Айспина по ужасковедению он знал, что ужаскам было строго запрещено сооружать в своих домах подвалы. Одна из бессмысленных каверз, которой так гордился старик.

– Я думал, что у ужасок нет подвалов.

Ицануэлла только ухмыльнулась.

– Но перед этим, – воскликнула она, как будто не слышала слов Эхо, – мы должны закрепить наш пакт! Ужасковым способом.

Эхо сразу подумал о каком-нибудь варварском ритуале.

– И что же это такое? – спросил он с испугом.

– Мы должны поцеловаться! По-настоящему! Это должен быть поцелуй с языком!

Эхо захотелось в тот же момент повернуться и бежать из Ужаскового переулка. Но потом он встряхнулся и запрыгнул на стол, чтобы как можно быстрее покончить с этим.

Ужаска облокотилась на стол и высунула язык. Он был невероятно длинным и чуть зеленоватым. Извиваясь между кривыми зубами, он напоминал змею, которая спряталась в заросшем первозданном лесу. Эхо подошел ближе, закрыл глаза и открыл рот, надеясь, что он перестанет чувствовать свой язык, как тогда, когда лакомился икрой. Ицануэлла прижала свои губы к его рту, и Эхо показалось, будто ему в рот засунули старую половую тряпку, которую на ночь помещали в бочку с огурцами. Но Эхо стойко держался. Ицануэлла убрала свой язык, и он открыл глаза.

– Теперь мы одна команда! – воскликнула ужаска. – Эхо и Ица – непобедимая пара! Теперь идем в подвал.

Она вышла на середину комнаты и трижды топнула ногой по полу.

– Крапстропцник йекель хеземее! – крикнула ужаска и театральным жестом воздела руки к потолку.

– Подвальный сад, откройся? – перевел Эхо с удивлением.

– Ты знаешь древнеужасковый язык?

– Я знаю все языки.

– Черт возьми! Ты настоящий зубрила, малыш!

– Мне не пришлось их учить. Я просто их знаю.

В доме раздался такой сильный грохот, что Эхо подумал, что ужаска вызвала землетрясение. И потом пол действительно раздвинулся. Это не было природной катастрофой – деревянный пол самостоятельно послушно разделился на две части, и из корней образовалась наклонная лестница, ведущая в темноту.

– Это сработал какой-то хитрый механизм? – спросил невероятно удивленный Эхо. Ничего подобного не было даже в колдовском замке Айспина.

– Нет, – ответила коротко Ицануэлла, как будто она сказала этим все. – Пошли. – И она стала гордо спускаться вниз по неровным ступеням лестницы. Эхо нерешительно следовал за ней.

Оказавшись внизу, ужаска хлопнула в ладоши. Мириады светлячков ожили, поднялись вверх и зависли в воздухе, заполнив разноцветным светом все помещение, которое было как минимум в пять раз больше, чем кухня наверху.

– Если бы Айспин узнал об этом, он уже давно зажарил бы меня на своем ужасковом гриле, неважно, было бы ему это позволено или нет. Это мое подземное убежище. Мой сад. Моя тайная империя.

Эхо с удивлением оглядел просторную пещеру со стенами, потолком и полом из влажной глины, которая вся была увита корнями. Пещера была уставлена облезлыми, изъеденными червями столами, табуретками, стеллажами, стульями и скамейками. Всюду лежали старые книги, на полу стояли ржавые лейки, а у стены – маленькие лопатки и грабли. Вся мебель была заставлена цветочными кадками и глиняными горшками, чашами и вазами, терракотовыми ящиками и фарфоровыми формами, глубокими деревянными тарелками и жестяными ведрами. Большинство растений, которые в них росли, были незнакомы Эхо. Но у некоторых из них, таких как дикие розы, орхидеи, папоротник и кактусы, он знал даже их правильные ботанические названия. Но большую часть грибов, ягод, мхов, трав и цветов, которые росли в этом подземном саду, он никогда не видел. Богатство красок и разнообразие запахов, витавших в воздухе, было необыкновенным. Ужаска шла, пританцовывая, впереди него по узкому проходу среди роскошных растений и указывала на них поочередно кончиком пальца.

– Там у меня обычные растения, которые знает каждый, – пропела она бодро. – Черемша и ландыши, ясменник и можжевельник, лаванда и мак, белокопытник и мухоморы. А здесь – бедренец и мыльнянка, серебрянка и чертополох, петрушка и адонис. А эта выглядит как обычная крапива, но жжет в десять раз сильнее. А вот двуязычный синяк, там – снегиревый дрок, дальше мать-и-мачеха и сине-желтого цвета – пажитник. Здесь – немного венериных волос и болотного багульника – оба ядовитые, так что не дотрагивайся! Те два растения – это кошачьи лапки и собачий язык. Вообще-то они не должны расти рядом, они совершенно несовместимы.

Повсюду из пола и из стен торчали толстые переплетенные корни, многие свисали вниз с потолка. Эхо ощутил какую-то необъяснимую робость и не решился перелезать через них, а стал их как можно дальше обходить.

Ужаска повернулась к другой части помещения.

– А здесь еще интереснее, это – жуткие растения из Большого леса, которые могут увидеть лишь немногие. Ты не поверишь, как тяжело их раздобыть. Призрачная трава, кладбищенский мох, демонический дрок, ведьмошляпочные грибы, погребальные трубовики, кроваво-красный топорник, жуткая трава и холодный напалечник – от одних названий мурашки бегут по коже. Но из них можно гнать необыкновенные соки, особенно из грибов. Из этой трупной губки я сделала противокашлевый сироп, который, правда, не особенно помогает от кашля, но если ты его принимаешь, твои волосы начинают так красиво петь, что ты совершенно забываешь о своем кашле.

Эхо был в недоумении. Ведь Ицануэлла сказала, что самое эффективное средство из всех, которые у нее есть, – это ромашковый чай. Но здесь было такое количество растений, что их хватит для одурманивания целой армии.

– Как же они могут здесь, внизу, расти? – спросил он. – Без света?

Ицануэлла сунула обе руки в горшок, зачерпнула немного рыхлой земли и сунула под нос Эхо. Земля кишела длинными червями, которые светились ярко-красным цветом.

– Это лавовые черви, – сказала ужаска. – Я добавляю их в каждый горшок. Они обеспечивают тепло и свет не меньше солнца. Да что там, даже больше солнца, потому что они отдают тепло постоянно, даже ночью. Это значит, что здесь вообще не бывает ночи. Как не бывает зимы, облаков, ураганов, града, мороза. Просто не бывает плохой погоды. Это рай для растений. Эдем для всего, что имеет корни. Если бы я была цветком, я бы хотела расти только здесь и нигде больше.

Она подошла к сучковатому стеллажу, прикрытому красной бархатной занавеской.

– А хочешь увидеть действительно что-то необычное? – спросила Ицануэлла.

Эхо кивнул. Конечно, он хотел.

– Это мой растительный театр. Высшая ступень растительной культуры. Это можно также назвать стеллажом с движущимися растениями, но это было бы заблуждением. Потому что движутся, собственно говоря, все растения. Но большинство из них движется так медленно, что глаз этого не воспринимает. Эти же растения более проворны.

Ужаска отодвинула занавеску в сторону и сымитировала губами короткий звук фанфар.

– Пэпперэпэ-э-э! Позвольте представить: танцующий подорожник.

Растение на самой верхней полке, на которое указывала Ицануэлла, полностью оправдывало свое название. Это было красивое растение с красной цветочной чашечкой, которое с помощью своего длинного зеленого стебля и тонких прозрачных листьев исполняло элегантный танец с вуалью.

– А рядом – кобровый чертополох. Будь осторожен. Он наносит удар молниеносно.

Колючий сорняк сделал едва заметное движение, и по его листве пробежала напряженная дрожь, и Эхо представил себе, как неожиданно он может пустить в ход свои ядовитые колючки.

– Вот это – удушающий папоротник. Он душит животных размером не больше дрозда. Тем не менее я советую тебе держаться подальше. Я не исключаю, что он не остановится и перед царапкой.

Папоротник хлестко ударил в воздухе своими усиками, и Эхо отпрянул назад.

– На нижней полке – вздрагивающий виттлинг. Если ты приготовишь себе из него салат, то ты тоже будешь исполнять пляску Святого Витта, как и он. Ты пропляшешь так трое суток и потом упадешь замертво.

Растение со своими большими листьями так сильно раскачивалось то вперед, то назад, что горшок зашатался, и из него высыпалась земля.

– Оно не в своем уме, – прошептала ужаска и побарабанила себе по лбу. – Там, в зеленом горшке – бризовая трава. Я люблю смотреть на нее, когда мне нужно расслабиться. Через пять минут созерцания бризовой травы я засыпаю.

Трава шевелилась, будто по ее травинкам дул нежный бриз, хотя здесь, в пещере, не было ни дуновения. Эхо решил, что и на него это оказывало успокаивающее действие. Постепенно он начал привыкать к странному окружению.

– В желтом горшке растет апплодирующий хлоперих. На мой взгляд, в этом растении слишком много энтузиазма.

Когда ужаска указала на горшок, то похожий на тюльпан цветок, растущий в нем, начал как сумасшедший хлопать своими листьями.

– Забавно, – сказал Эхо.

Полной противоположностью этого является спаржа робкая. Это тоже растение из Большого леса. Она стеснительна, как девочка-подросток.

Ицануэлла вытянула указательный палец, приказывая спарже немедленно убрать свою покрасневшую макушку в мшистую почву.

Ужаска вздохнула.

– Движущиеся растения сейчас все больше входят в моду и у людей, которые находят обычные растения скучными, но в то же время они слишком ленивы, чтобы заводить домашних животных. Я считаю, что эти цветы следует занести в Красную книгу, чтобы огородить их от всякого рода недалеких вандалов природы. Они наверняка попытаются научить их всяким трюкам.

– А такое возможно? – спросил Эхо.

Ужаска посмотрела на свои ногти.

– Ну да, я должна признаться, что научила ползучий папоротник здесь, внизу, делать один трюк. Искушение было слишком велико.

Она щелкнула пальцами, и ползучий папоротник вытащил свои корни из земли, выбрался из горшка, сделал кувырок, поклонился и опять влез в горшок.

– Повторить! – крикнул Эхо восторженно.

– Нет! – ответила ужаска. – Мы здесь не в цирке, это серьезный театр.

Она задвинула занавеску и огляделась.

– Так… что у нас есть еще? – Ицануэлла направилась к длинной красной деревянной скамье. – Тут собраны растения с особым ароматом: лимонная мята и тимьян, розмарин и шалфей, апельсиновый мак и мускатные цветки, пряничное деревце и ванильные ростки, марципановые шарики, миндальные цветки, цитринель с корицей.

Эхо водил своим носиком по растениям. Они действительно имели божественный запах.

Ужаска подошла к сучковатому деревянному шкафу, заросшему плющом, и открыла дверцу.

– А здесь у меня собраны растения с неприятным запахом, – сказала она. Облако резких запахов вырвалось из шкафа, и Эхо отскочил назад.

– Чеснотел и сырокорень, серодрок и пототюльпан, навозный якорник и вонючка обыкновенная, смердящий папоротник и вонючий сапог. Ух! – Она помахала перед собой рукой, отгоняя дурной запах. – Я должна признаться, что их я стараюсь поливать как можно быстрее. – Ицануэлла захлопнула дверцу и направилась к стеллажу, который, в отличие от других, был богато украшен серебристым металлом.

– Давай лучше полюбуемся красотой: здесь у меня хрустальные орхидеи.

Эхо поразили великолепные растения. Их цветы напоминали огромные снежинки, и каждая из них имела свою особую форму.

– Будь осторожен с этим роскошным кактусом: он каждую секунду меняет цвет, но если он в плохом настроении, то выпускает свои ядовитые колючки, как стрелы. Однажды он попал мне в зад, и я три дня промучилась изжогой. И все-таки он прекрасен, не правда ли? Он светится в темноте.

Она продолжала тыкать пальцем в некоторые горшки и произносить названия сидящих в них растений: золотолистник, Дамский угодник, Медная роза, Соловьиная чаша – она действительно может петь, если захочет. Ангельский волос. И Белокурая принцесса.

Ицануэлла повернулась к другому цветочному горшку, в котором, казалось, что-то горело.

Великолепное голубое пламя вырывалось прямо из торфяного грунта и подергивалось в причудливом танце.

– Кладбищенский свет, – пояснила Ицануэлла шепотом.

Эхо вместе со ужаской приблизился к огню и увидел, что в пламени проступает детское лицо, и оно что-то тихо шепчет. Это продолжалось какое-то время, пока они оба не очнулись от охватившего их гипноза.

– Но там, где есть свет, есть и мрак, – произнесла ужаска и повела Эхо дальше. – Пойдем. Я покажу тебе место, где у меня растут не такие очаровательные растения.

Она подвела его к неотесанной лавке, стоявшей под столом.

– Я должна сказать, что вынуждена их немного припрятывать, – сказала ужаска. – Их вид иногда действует на меня удручающе.

Эхо посмотрел на растения. Они в самом деле выглядели достаточно непривлекательно. Вместо красивых цветов их покрывали гнойные язвы, их листья сморщились и имели цвет навоза, а скрюченные стебли ощетинились колючками.

– Горбатый гномик, клыковник, бледная поганка, бородавник, плесневой сморчок, слизистый горец и отбросный гриб. Они могут вызывать лишь сожаление, многие из них были практически уничтожены только потому, что они такие отвратительные. При этом это невероятно эффективные лечебные растения, если, конечно, применять правильную дозировку. Вот это, например, прекрасно лечит ревматизм.

Эхо больше не мог сдерживаться.

– Ты сказала, что у тебя нет никакого другого лечебного средства, кроме ромашкового чая, – буркнул он. – А здесь сплошь целебные растения!

Ужаска сочувственно посмотрела на него.

– Я сказала это, чтобы ты от меня отстал. Тебя ведь очень просто провести. Я также сказала, что я самая худшая ужаска во всей Цамонии. Это тоже была ложь.

– Вот как? – насторожился Эхо.

Ицануэлла указала на лист бумаги, который висел в застекленной рамке на стене:

– Ты видишь этот диплом? – спросила она. Ее голос дрожал. – Он выдан Ужасковой академией Гралзунда. Я – дипломированная ужаска с пятью друденскими звездами. Ты знаешь, что это означает?

– Нет, – ответил Эхо.

– Это означает, что я – дипломированная ужаска с пятью друденскими звездами – вот что это означает! Я защитила диссертацию на тему «Капиллярная система гриба «Ведьмина шляпа». Я тридцать четыре семестра изучала профософию. Это – предсказательная философия, предмет, который могут изучать только ужаски. И только каждая сотая ужаска получает пять звезд. Моим руководителем была легендарная Бойла Кропфф, мой друг. Вот что это означает.

Ицануэлла, тяжело дыша, ткнула пальцем в позолоченный сосуд на одной из полок.

– Ты видишь этот кубок? Это – награда «Классному садоводу» из Водной долины, самый престижный приз в области флористики. Угадай с трех раз, кто был трижды номинирован на него и один раз был его удостоен! Я подскажу тебе: эта персона стоит перед тобой, носит мое имя и является последней ужаской Следвайи.

Ицануэлла сообщила это с высоко поднятой головой. От волнения она как безумная косила глазами и дергала ушами. Она, кажется, очень гордилась тем, что сумела так обдурить Эхо. Но это его ничуть не задело – лучше дипломированная ужаска, чем самая худшая во всей Цамонии.

– Есть еще что-нибудь, что мне следует знать? – спросил он. – Теперь, когда мы стали партнерами?

Ицануэлла посмотрела сверху вниз на Эхо и улыбнулась.

– Я должна тебя похвалить, малыш, – сказала она снисходительно. – За твои изысканные манеры. Ведь у тебя, наверняка, язык чешется, чтобы задать мне один вопрос.

– Какой же? – спросил Эхо.

– Ну вопрос о том, как функционирует лестница. Но ты не решаешься спросить, верно?

– Да, это действительно любопытно, – согласился Эхо.

– Тогда посмотри по сторонам! Как ты думаешь, какое растение самое большое в этом помещении?

Эхо заскользил взглядом по комнате.

– Вон тот большой синий кактус, – сказал он наконец. – Он самый большой.

– Неверно.

– Но здесь нет больше ни одного растения, которое было бы больше его.

– Ты ошибаешься. Как ты думаешь, откуда эти толстые корни в полу и в потолке?

– Я думаю, от каких-нибудь деревьев.

– И что? Ты видел какие-нибудь деревья в Ужасковом переулке?

Эхо задумался. Нет. В Ужасковом переулке вообще не было никаких деревьев.

– Ближайшие деревья растут в городском парке, – засмеялась ужаска. – А он находится в ста метрах от меня. У дерева не может быть таких длинных корней.

– Ты имеешь в виду… – Эхо посмотрел вверх.

– Именно, – подтвердила ужаска. – Дом – это самое большое здесь растение. Все дома в Ужасковом переулке – растения. Они – живые, и даже слишком.

Ицануэлла взяла цветок и ударила им по жирному черному корню, который изгибался у ее ног. В некоторых местах кора треснула, и под ней они увидели большие печальные глаза.

– Ужасковый дуб, – сказала Ицануэлла. – Одно из самых древних растений Цамонии. Только ужаски знают о его существовании. Что, в известном смысле, делает тебя тоже ужаской. Ты же умеешь хранить тайны?

– Конечно, – поспешил ответить Эхо.

– Хорошо. Ты даже не представляешь, что произойдет, если ты вдруг проболтаешься.

Ицануэлла долго и пронзительно смотрела на Эхо, и впервые он действительно ее испугался. В ее взгляде сверкнула тысячелетняя сила ужасок. Ему стало ужасно холодно, как будто его накрыла гигантская тень, и на какое-то мгновение ему показалось, что опять звучит та самая зловещая музыка, которую он слышал, когда впервые пришел к дому ужаски. Взгляд был угрозой. Взгляд был проклятием. Эхо ужаснулся.

Затем искры погасли, и она, по-доброму прищурившись, продолжила свой рассказ:

– Эти растения существовали здесь еще много тысяч лет тому назад, еще до того, как была основана Следвайя. Ужаски были единственными, кто понял, что в них можно жить. Ужаски были опять же единственными живыми существами, которых они приняли в качестве жителей. За сотни лет деревья все больше принимали вид домов, пока, наконец, уже никто не мог предположить, что это в действительности деревья. Вокруг колонии ужасок возник город Следвайя, но ужаски сохранили для себя эту тайну и передавали ее из поколения в поколение.

Глаза в корне опять медленно закрылись, и было такое ощущение, что они уснули.

– Я могу тебе сказать, что вовсе не такая уж сладкая жизнь в этом живом растении. У них свои странности, настроения, состояния, привычки. Все это приходится терпеть, иначе можно сойти с ума. Здесь все время что-то меняется. То перемещаются стены, то зарастают окна. Корни внезапно появляются там, где до этого их не было, поэтому ты спотыкаешься и падаешь прямо лицом вниз. Ночами они гудят, поэтому я все время ношу беруши.

Эхо испуганно огляделся. Было не очень приятно находиться в этом живом существе. Было ощущение, будто его проглотил великан. Теперь было понятно, почему он инстинктивно боялся этих домов.

– Не бойся! – успокоила Эхо Ицануэлла. – Они вполне доброжелательны. Я, во всяком случае, еще ни разу не видела, чтобы они злились.

Она перешагнула через корни и подошла к большому подсобному столу, который прогнулся под тяжестью многочисленных цветочных горшков. Похоже, на этом тема была закрыта, хотя Эхо с удовольствием узнал бы еще что-нибудь о живых домах.

– Здесь располагается медицинское отделение, – продолжала ужаска. – Опять эта вводящая в заблуждение классификация, потому что почти каждое растение можно каким-то образом использовать в медицинских целях, в том числе и самое ядовитое. Но здесь собраны просто наиболее эффективные лечебные растения, от простой ринитной примулы до бешеного огурца. – Ицануэлла указала на огурец, который был скручен самым невероятным образом. – Им можно лечить тяжелые душевные заболевания. Но их можно и спровоцировать, если применить неправильную дозировку. Когда замок Айспина был еще психиатрической больницей, то пациентам давали этот огурец. Неудивительно, что все закончилось этим хаосом.

Ужаска указала на пару невзрачных растений:

– Это – дезинфицирующий горец и эфирная губка. С помощью сока этого кактуса борются с выпадением волос, но затем на голове начинают расти колючки. Гнойная трава, кишечный осот, черный дядька – но я лучше не буду рассказывать тебе, от каких болезней их применяют.

Эхо был в восторге. Это во всех отношениях было полной противоположностью лаборатории мастера ужасок. Там – гнилая империя Айспина, напичканная набитыми чучелами и опасными химикалиями, возбудителями болезней и законсервированными предсмертными вздохами. А здесь – праздник жизни, живой, цветущий, дышащий мир, в котором все подчинено одной цели – исцелению. У мастера ужасок – едкие алхимические запахи, здесь же – весенние цветочные ароматы. Он хотел бы прямо сразу сюда переселиться.

– Но хватит о болезнях, – приказала ужаска. – Это довольно неприятная тема.

Они подошли к большому столу, уставленному различными предметами, что очень походило на лабораторию Айспина: стеклянные флаконы и пробирки, колбы и ступки, разноцветные жидкости и порошки, микроскопы и пинцеты. Но по сравнению с оснащением мастера ужасок это скорее напоминало набор химика-любителя.

– Это мой дистиллятор, – ухмыльнулась ужаска. – Он, конечно, не может конкурировать с аппаратурой Айспина, но здесь я тоже могу кое-что смешивать. Да, кстати, о плацебо-мази от бородавок. Это самое эффективное средство от бородавок во всей Цамонии. Если нанести его на бородавку, то она отпадет уже на следующее утро. Ничего подобного нет на всей Аптекарской улице. А вот лекарство от простуды, полученное из ринитной примулы. Ты принимаешь его, и через пять минут гриппа как не бывало. Найти бы такого врача, который прописал бы нечто подобное.

Ужаска подняла вверх пробирку с зеленым порошком.

– Ведь пока не существует никакого средства от похмелья, не так ли? И это приходится пережить, правда?

Эхо вспомнил о дегустации вина с мастером ужасок и кивнул.

– Ошибаешься! – воскликнула ужаска. – Видишь этот порошок? Достаточно одну ложку этого средства добавить в кофе, и ты в полном порядке, как будто ничего и не пил. Вот эта настойка – прекрасное средство от мигрени. Эти пилюли снимают любую зубную боль. А это – ликер, который рубцует язву желудка. Аппендицит? Пожуй этот корень, и слепая кишка тут же придет в норму. Корь? Надо просто намазать мою противокоревую мазь, и зуд исчезнет через несколько секунд. Желтуха? Выпей этой водички, и твоя печень будет как новенькая. – Ицануэлла развела руки в стороны. – Здесь, внизу, я изобрела средства от каждой второй болезни, которую Айспин придумывает там, наверху. Мы с ним ведем вечную дуэль, мы вдвоем – только он этого не знает.

– Давай начнем! – вскричал Эхо, охваченный восторгом от рассказа ужаски. – Когда мы будем варить любовный напиток? Сейчас?

Ужаска подняла руки вверх, успокаивая Эхо.

– Не спеши! – сказала она. – Я еще должна почитать специальную литературу.

Она залезла под стол и достала огромную книгу в кожаном переплете, которую с такой силой шмякнула на стол, что задребезжали все стеклянные пробирки вокруг.

– Поваренная книга ужасок! – объявила она. – В ней собраны все рецепты для ужасок. На древнеужасковом языке.

Она открыла первую страницу и прочитала вслух девиз:

– «Ниотт стропстнопирни хапфель цах, хапфель цах стропстнопирни!» – Ты можешь это перевести?

– «Мы живем не для того, чтобы учиться, мы учимся, чтобы жить!» – ответил Эхо.

– Верно, – подтвердила Ицануэлла. – Тогда давай-ка посмотрим…

Она долго листала книгу.

– Суп из грибов «Ведьмина шляпа»… хм… рулет из черной белены… дурманный сок… хм… беспорядочная вода… салат из гадючьего чертополоха с жаворонковой рвотой…

Неожиданно она ткнула пальцем в одну из страниц и торжествующе закричала:

– Вот! Ужасковый любовный напиток особо сильного действия.

– Нашла? – спросил взволнованно Эхо. – Нашла?

– Гм… – Ужаска долго что-то бубнила себе под нос, и Эхо показалось это вечностью.

– Уф, – произнесла она наконец. – Дьявольски крепкий табак. Нам необходимы: хондрилла… фацелия… шампанский ранет… паутинник трубчатый… щитовник колючий… двенадцатилистный клевер… анемона с кладбищенских болот… ледниковый лютик… грейзенская трава… жемчужный мухомор… фунт винтовых водорослей… воробьиная спаржа… ну что еще? Карликовая труба. Марьянник лесной. Клубневый горец. Заразиха. Соцветная капуста. Одна лютиковоя рамалина. Два теневых шалота. Гм… гм… гм…

Наконец ужаска подняла глаза.

– Как я и предполагала, мой пушистик, все не так просто. Ладно, большинство растений у меня есть, другие я могу заказать у подруг-ужасок, но… здесь есть один ингредиент, который очень сложно достать. Это растение, которое практически вымерло. Ни одна ужаска не знает, где оно еще растет.

У Эхо упало сердце. Весь восторг угас.

– Как оно называется? – спросил он унылым голосом.

– Царапковая мята, – сказала ужаска. – Невероятно эффективная трава.

– Царапковая мята? – воскликнул Эхо. – Я знаю, где она растет!

– В самом деле? Где же?

– На крыше у Айспина. Огромный куст. Он сейчас в полном цвету.

– Это великолепно! А я уже подумала, что ничего не получится, – с облегчением сказала ужаска.

– Я могу оторвать пару листиков и принести тебе. Никаких проблем.

Ицануэлла опять что-то долго вычитывала в книге.

– Гм… – снова пробурчала она. – Пара листиков ничего не даст. Мне не нужны мертвые листья, мне нужно все живое растение целиком. Тебе нужно выкопать его вместе с корнями.

– Но я не смогу это сделать, – пожаловался Эхо. – Оно огромное. А я всего лишь маленький царапка.

Ужаска долго смотрела на Эхо, а Эхо на нее. На некоторое время в комнате возникло глубокое молчание. Стало так тихо, что можно было слышать шепот кладбищенского света.

– Нет, – сказала наконец Ицануэлла. – Ты шутишь.

– Нет, – возразил Эхо. – Ничего не поделаешь – тебе придется пойти вместе со мной на крышу.

Был только один промежуток времени, когда Эхо и Ицануэлла могли достаточно безопасно пробраться на крышу крыш. А именно – тогда, когда мастер ужасок готовил на кухне ужин. В это время он так увлекался своим действом, что они могли совершенно незаметно проскользнуть через его лабораторию. Кожемыши в сумерки уже улетают на промысел.

Следующим вечером Эхо нетерпеливо ждал ужаску у входной двери, чтобы проводить ее через замок на крышу. Опасения не обманули его – она опоздала. Когда она наконец появилась, он заметил, что выглядела она как-то необычно. Ее губы блестели ярче, чем всегда, а цвет кожи не казался таким зеленым.

– Где тебя столько носило? – спросил Эхо.

– Приводила себя в порядок, – ответила Ицануэлла.

– Для кого же? Это что свидание? Нам надо только украсть цветок.

– Мне пришло это в голову, только когда я уже собралась. Когда это связано с Айспином, у меня все идет наперекосяк.

Эхо пошел впереди, а Ицануэлла последовала за ним. Они прошли по одному из залов, в которых мастер ужасок развесил свои картины с изображениями природных катастроф. В диком мерцании свечей полотна почти оживали.

– Здесь, внутри, все выглядит намного безумнее, чем снаружи, – удивилась ужаска. – Кто написал все эти картины?

– Айспин, – ответил Эхо.

– Он очень талантливый человек, – прошептала она. – Я бы никогда не подумала, что он умеет еще и рисовать. Картины действительно очень…

Эхо внезапно остановился и оглянулся.

– Послушай! – сказал он. – Ты же уже втрескалась в Айспина и не для того явилась сюда, чтобы еще больше проникнуться своими чувствами. Ты здесь для того, чтобы он в тебя влюбился. Давай сконцентрируемся на самом существенном. – Эхо только сейчас заметил, как напряжен и раздражен он был.

– Понятно, – сказала ужаска. – Но картины действительно великолепны.

Они поднялись еще на один этаж, где Айспин выставил большинство из своих набитых мумий. Эхо счел необходимым подготовить ужаску к этому.

– Не пугайся, когда мы завернем за угол! – сказал он. – Там стоит полевая ведьма. Но она не живая. Это обыкновенное чучело.

– Это Айспин набивает чучела полевых ведьм?

– Да.

– Он очень талантливый человек, – опять с восторгом сказала ужаска. – Очень талантливый.

Внезапно над ними пронесся многоголосый шепот, как будто по коридору пролетела стая невидимых духов.

– Здесь есть вообще хоть что-то нормальное? – спросила ужаска, содрогнувшись от страха.

– Нет, – ответил Эхо. – Но к этому привыкаешь.

Когда они завернули за угол, ужаска, увидев полевую ведьму, издала пронзительный крик.

– А-а-а! – Крик гулко отразился в помещении с высокими стенами.

– Ты с ума сошла? – зашипел Эхо. – Я же тебя предупредил!

– Она выглядит как настоящая, – прошептала Ицануэлла, проходя мимо чучела ужаски. – Батюшки мои!

– Соберись! Здесь еще полно всяких монстров.

Они шли мимо лиственных волков, ореховых ведьм и зерновых демонов, которые притаились в нишах каменных стен или стояли на постаментах, будто приготовившись к атаке. Ужаска каждый раз, увидев чучело, корчила страдальческую гримасу.

– Это настоящий замок ужасов, – прохрипела она. – Когда мы с Айспином будем вместе, это будет первое, что я отсюда выкину.

Они поднялись по лестнице еще на один этаж, где располагалась кухня. Манипуляции Айспина были слышны еще издалека. Позвякивали крышки кастрюль, шипел жир. Работа шла полным ходом, и в этом шуме бурлящих кастрюль и шипящего пламени восклицание Ицануэллы он, конечно, не услышал. Сейчас или никогда!

– А сейчас полная тишина, – приказал Эхо. – И пройти надо как можно быстрее.

Наступил критический момент: им надо было прокрасться мимо кухни. Если бы Айспину именно в этот момент понадобилось что-то в кладовой и он вышел бы из кухни, то это был бы конец.

Эхо семенил впереди, а ужаска следовала за ним на цыпочках. Дверь в кухню была немного приоткрыта, и оттуда доносились грохочущие шаги Айспина. В воздухе стояли восхитительные ароматы. Жареная утка. Краснокочанная капуста. Мускат. Эхо заметил складку на ковре и легко перепрыгнул через нее. Но, когда он хотел предостеречь ужаску, было уже поздно. Она споткнулась, пошатнулась, взмахнула руками и растянулась на полу. При этом раздался глухой стук.

– Ух! – воскликнула ужаска, и Эхо показалось, что из темноты коридора послышалось негромкое хихикание. Грохочущие шаги Айспина стихли. В течение нескольких секунд было слышно только клокотание кастрюль.

– Хей! – крикнул Айспин. – Кто здесь?

Ужаска вздрогнула, как от удара грома.

– Хей! – крикнул еще раз Айспин.

– Мяу! – мяукнул в ответ Эхо. – Мя-а-у-у-у…

Мастер ужасок засмеялся.

– Еще немного терпения, Эхо! – крикнул он. – Я сейчас готовлю очень непростое блюдо. Но я обещаю тебе, что твое ожидание будет вознаграждено.

Ужаска быстро поднялась, и они пошли дальше, сначала вниз по коридору, затем снова поднялись по лестнице и наконец оказались в той самой жуткой комнате с множеством клеток.

– Я считаю, что у него очень приятный голос, – сказала Ицануэлла, пробираясь между железными и деревянными клетками. – Но он еще умеет и готовить.

– Ты втрескалась в коллекционера клеток. Может, стоит задуматься? – прошипел Эхо.

– Почему? – спросила ужаска. – У каждого должно быть хобби.

Когда они вошли в лабораторию, Ицануэлла остановилась как вкопанная, уперлась кулаками в бока и осмотрелась вокруг.

– Черт подери! – изумилась она. – Зловещая кухня Айспина! Ты себе не представляешь, как часто я об этом мечтала. Батюшки мои, у него есть консерватор! Да еще какой!

Ицануэлла подошла к алхимическому прибору и ощупала его.

– Да, да, – простонал Эхо. – Пошли быстро! И ничего здесь не хватай! Нам нужно на крышу.

Ужаска, приплясывая, шла по лаборатории.

– Здесь он творит! Здесь он исследует! И я все это видела! – Ицануэлла не могла оторвать от всего этого взгляд.

В открытое окно ворвался ветер, поднял вверх листы бумаги, лежавшие на столе, перелистал страницы в раскрытой книге, развеял голубой порошок, превратив его в танцующее облако, и с завыванием вылетел из лаборатории через дымовую трубу. Казалось, будто Айспин собственной персоной, как призрак, пронесся по комнате. Ужаска содрогнулась от страха.

– Пошли! – крикнул Эхо, и Ицануэлла послушно последовала за ним по ветхой лестнице к мавзолею кожемышей.

– Да, это все выглядит намного привлекательнее, чем я могла себе представить в самых смелых мечтах, – взволнованно пробормотала она. – Обстановка, правда, не в моем вкусе, но выглядит очень стильно. В любом случае здесь нужны растения! Много растений! И лиловые обои. Окна надо застеклить, причем все! Иначе от этих сквозняков погибнут все мои цветы. И надо повесить шторы. Лиловые шторы.

– Это спальня кожемышей, – сказал Эхо. – Сейчас их просто нет. Они улетели на кровопой.

– Никто не понимает кожемышей, – прошептала ужаска, глядя на чердак. – Не ты ли это сказал?

Эхо не ответил. Они прошли из мавзолея кожемышей на крышу. Эхо было интересно, какое впечатление произведет на ужаску фантастическая панорама. Он даже гордился этим видом, как будто старый замок и его крыша принадлежали ему.

– Н-да! – произнесла ужаска и застыла на месте.

– Великолепно, да? – сказал Эхо и подошел к краю крыши. – Можно увидеть все, даже Синие горы. За ними якобы живут царапки. Смотри, там, внизу, Следвайя. Она напоминает кукольный город, правда?

Он обернулся, потому что не получил ответа.

Ужаска стояла, словно проглотив аршин, вцепившись руками в свою пелерину на уровне груди. В ее глазах чувствовалась паника, а уши трепетали на ветру.

– Что случилось? – спросил Эхо. – Как тебе вид?

– Н-да, – опять произнесла ужаска.

Эхо подошел ближе.

– Что с тобой? – спросил он. – Тебе плохо?

– Я боюсь высоты, – выдавила Ицануэлла сквозь сжатые зубы.

– Что?

– Я боюсь высоты.

– Почему ты мне не сказала этого сразу? – спросил Эхо. – Это самое высокое место во всей Следвайе.

– Я сама этого не знала. Я еще никогда не поднималась так высоко. Самое высокое место, где я была, – это веранда моего дома. Пойдем отсюда.

– Как это? – спросил Эхо. – Ты должна мне помочь выкопать царапковую мяту.

– Это невозможно. Я и шага не сделаю. Я ведь и понятия не имела. Извини, но так не пойдет.

Когда она говорила, она не шевелила даже губами. Она просто оцепенела. Ее зрачки бегали туда-сюда, а веки дрожали, как крылья колибри.

Такого Эхо не мог предвидеть. Их драгоценное время истекало. Скоро Айспин принесет еду, и тогда обратный путь будет блокирован. Он должен срочно что-то придумать.

– Послушай! – сказал он, пытаясь придать своему голосу твердость и уверенность. – Представь себе твой страх высоты в виде шкалы от одного до десяти.

– Что?

– Просто представь это.

– Ну хорошо. Только я не сделаю больше ни единого шага. – Ужаска стояла, как привинченная к полу.

– Прекрасно. Единица означает совсем небольшой страх высоты, два – чуть больше. И так далее. Десять – это самый большой страх. Абсолютная паника. Ясно?

– Ясно.

– Замечательно. Если бы тебе сейчас нужно было определить степень твоего страха высоты, сколько баллов это составило бы?

– Двенадцать, – ответила ужаска.

– Нет. Шкала имеет максимум десять баллов. Давай!

– Ну хорошо. Тогда десять.

– Ладно. Теперь давай немного подождем. Дыши поглубже.

– Я не могу дышать. Лучше я задержу дыхание.

– Давай же! Сделай глубокий вдох! Тебе не нужно двигаться.

– Ххх… – издала ужаска странный звук.

– Вот видишь! Теперь еще раз!

– Ххх… – повторила ужаска.

– И еще раз!

– Ха-а-а… – ужаска открыла рот.

– Очень хорошо, – похвалил ее Эхо. – Так. А теперь опять определи свой страх по шкале.

– Все еще десять, – сказала ужаска.

– Хорошо, – ответил Эхо.

– Что хорошего? Это же высший балл.

– Но это все еще десять. Это говорит о том, что твой страх не увеличивается. И ты можешь это выдержать.

– Правда, – сказала ужаска несколько обескураженно.

– Сделай еще один глубокий вдох.

– Ха-а-а… – исторгла Ицануэлла очередной звук. Ее левая рука отцепилась от пелерины и повисла вниз.

– А сейчас? – спросил Эхо. – Какова сейчас степень твоего страха? Только честно. По сравнению с тем уровнем, какой ты ощущала до вдоха?

– Уф… – воскликнула ужаска. Ее голос уже звучал не так панически, и она разжала зубы. – Скажем… девять.

– Ну вот! – вскричал Эхо. – Страх уходит. Так происходит всегда, если его пересилить. Это закон природы.

– Я считаю, что девять – это все-таки много, – сказала ужаска.

– Послушай, – сказал Эхо, – я знаю одну дорогу к царапковой мяте, которая проходит только по лестнице. Она немного длиннее, чем тот путь, которым я обычно пользуюсь, но зато не придется лезть по черепице. Эта дорога абсолютно безопасная, и ступени там прочные. Я хотел бы, чтобы ты шла по этой дороге вслед за мной, при этом следила бы за своим страхом и определяла его по шкале. Ты сделаешь это для меня?

– Я ни за что не должна была открывать тебе дверь, – прохрипела Ицануэлла. – Эта была самая большая ошибка в моей жизни.

– Мы все сделаем в один миг, – уверил ее Эхо. – Ты должна себя только пересилить. – Царапка пошел вверх по ступеням. – Ну, давай! Смотри только на меня! Но не вниз! Не оглядывайся по сторонам! Следи за своим страхом!

Ужаска шла за Эхо с дрожащими коленками и трясущимися руками.

– Это конец! – воскликнула она. – Я это чувствую. Эта крыша – моя смерть!

Эхо ждал ее на самом верху лестницы.

– Ну как ты? – спросил он. – Ты прошла не только один шаг, но и всю лестницу. Как с твоим страхом высоты? По шкале?

– Уф! – выдохнула ужаска. У нее по лицу ручьями бежал пот. – Ну, скажем… восемь.

– Нам нужно торопиться, – сказал Эхо. – Времени остается мало.

Они стали подниматься выше по лестнице. Ужаска вздыхала, стонала и страшно ругалась на Эхо, но послушно следовала за ним.

– А сейчас? – опять спросил Эхо после того, как они преодолели еще три марша.

– Теперь семь баллов, – ответила ужаска. – Нет, шесть.

Поднялся ветер и надул пелерину ужаски, но она мужественно продолжала подниматься вверх.

– Тебе больше нечего бояться Айспина, – сказала она. – Когда мы с этим покончим, я лично сверну тебе шею.

– Еще одна лестница, и ты ее увидишь – царапковую мяту, – заманчиво проговорил Эхо. – Как наша шкала?

– Ну я бы сказала… пять. Или даже четыре.

– Вот видишь? Страх исчезает.

Ицануэлла удивленно посмотрела на Эхо, когда они дошли до последней ступени.

– Как это тебе удалось? Это трюк, которому тебя научил Айспин?

– Нет, это всего лишь прикладная царапкология. Или эхоизм, если тебя это больше устраивает.

– Ты еще и издеваешься надо мной! Давай продолжай, тогда…

– Вот она! – перебил ее Эхо. – Царапковая мята.

Растение все еще вовсю цвело. В лунном свете его стебли казались молочно-белыми, а цветы – будто из серебра. Вокруг него кружили ночные бабочки, притягиваемые сильным ароматом.

– Она великолепна! – вздохнула ужаска.

– Этого достаточно для твоего любовного напитка? – спросил Эхо.

– Она не является составной частью напитка. Из нее я приготовлю себе духи.

– Духи?

– Любовное волшебство основывается на двух компонентах. Сам напиток заставит Айспина только влюбиться. Он может влюбиться во что угодно. В меня, в тебя, в дерево. Только духи, которые я приготовлю из царапковой мяты, укажут ему правильный путь. Если я ими подушусь, то Айспин влюбится в меня по уши.

– Понятно, – кивнул Эхо. – Тогда давай выкапывать куст.

Они подошли к горшку, Ицануэлла достала из своей пелерины маленькую ручную лопатку и начала копать.

– Я в восторге, – пропыхтела она. – У нее божественный запах. Это самый прекрасный запах. Посмотри-ка на насекомых! – сказала Ицануэлла. – Они просто голову потеряли от мяты.

И в самом деле, жуки и мотыльки, которые порхали вокруг царапковой мяты, вели себя как очумелые. Они то и дело ныряли в чашечки цветков и купались в цветочной пыльце.

– Как твой страх? – напомнил Эхо. – Сколько баллов?

– О, я не знаю, – пробормотала ужаска. – Я не знаю. Один или два.

С хирургической скрупулезностью она выкапывала растение.

– Нельзя ни в коем случае повредить даже самые маленькие корешки, – приговаривала она при этом. – Цветы, правда, не ощущают боли, но чувствуют что-то другое. В нашем языке нет соответствующего слова. Это говорит о том, насколько бесчувственны мы к растениям. Можно совершенно разными способами причинить растению страдания. – Наконец ужаска вытащила мяту из горшка и подняла ее вверх, к лунному свету.

– Я так люблю это растение! Я могла бы вечно вдыхать его запах. Оно великолепно!

– Нам надо идти! – напомнил Эхо. – Как твой страх высоты?

– Страх высоты? – переспросила ужаска. – Что еще за страх? Я хочу потанцевать с царапковой мятой при лунном свете. Я хочу выйти за нее замуж!

Ужаска прижала к себе растение и глубоко вдохнула цветочный аромат.

– Ах! – воскликнула она. – Потанцуй со мной! – Она кружилась на кончиках пальцев, как балерина, и в танце удалилась от лестницы и приблизилась к краю крыши. Эхо застыл от ужаса.

– Пойдем! – прошипел он. Ицануэлла была в полном упоении. Он должен непременно отвести ее в дом, иначе произойдет несчастье.

– Быстро на лестницу! – приказал он резким голосом. – Давай же, наконец!

– Страх высоты? – воскликнула она задорно. – Ты хочешь сказать, признание высоты? Я ничего не боюсь. Я чувствую себя пушинкой на ветру. Я невесомая.

Ицануэлла перепрыгнула через несколько черепиц, и едва она всем своим весом приземлилась на черепицу, как та треснула и рассыпалась, как высохшее печенье. Ее левая нога провалилась внутрь по самое бедро.

– А-а-а! – заорала Ицануэлла. – А-а-а, моя нога!

Эхо прыгнул на крышу и подбежал к ней.

– Я ведь тебе говорил, чтобы ты осталась на лестнице! – проворчал он. – Теперь вылезай, нам надо уходить.

– А-а-а! – продолжала кричать сразу отрезвевшая ужаска. – У меня застряла нога. – Одной рукой она сжимала царапковую мяту, а другой пыталась оторвать черепицу, в которой застряла нога. Одна из пластин оторвалась, потом другая, третья, пятая, десятая. Крыша стала ползти. Эхо, прыгая по черепице, попытался найти безопасное место. Но было уже поздно. Он как будто перепрыгивал на льдины, которые уносил вниз водопад.

– А-а-а! – заорала Ицануэлла, и вся черепичная лавина вместе с ужаской и царапкой с сильным грохотом выкатилась за край крыши.

Свободное падение. Но на сей раз у Эхо не было крыльев кожемыши, которыми он мог бы воспользоваться в последнюю секунду для спасения своей жизни. Быстро, слишком быстро на него надвигалась ночная Следвайя. Через несколько секунд все закончится. Наверное, это было наказание за то, что он хотел изменить свою судьбу. Еще более быстрая смерть, чем от руки Айспина.

Он почти сравнялся с ужаской, падение которой сопровождала масса обломков черепицы. На ее лице скорее было написано недоумение, нежели страх.

Неожиданно вокруг возникло множество черных молний. Отвратительные смятые рожицы. Обнаженные зубы. Кожемыши! Сотни кожемышей! Когти впились в его шкуру, зубы прикусили его за хвост. Что-то мощное схватило его за шкирку.

Здесь он заметил, что его падение замедлилось. Через трепещущие крылья он увидел ужаску. С ней произошло то же самое. Вампиры схватили ее зубами и когтями и медленно понесли вниз, сильно размахивая крыльями.

Эхо мягко приземлился на тропинке, ведущей к замку. Ужаску опустили рядом с ним. В дрожащих руках она по-прежнему держала куст царапковой мяты. Над ними кружились ночные кожемыши.

– Почему вы это сделали? – крикнул вверх Эхо. – Вы же служите Айспину. Я этого не понимаю.

– Никто не понимает кожемышей! – крикнула в ответ одна из кожемышей, скорее всего, Влад. – Даже сами кожемыши!

Затем вампиры плотной стаей взмыли в ночное небо, заслонив собой луну.

Эхо обследовал свое тело. На нем не было ни единой царапины.

– Извини, пожалуйста, – сказал он после этого ужаске. – Айспин наверняка ждет меня к ужину.

Когда Эхо на следующий день подошел к дому Ицануэллы, входная дверь распахнулась, когда он еще даже не успел ступить на лестницу, ведущую на веранду. Казалось, будто дом ужаски издалека узнал его и приглашал войти. Эхо польстило такое внимание со стороны древнего растения, поэтому он постарался вести себя как можно деликатнее, оказавшись за дверью. Ужаски не было на кухне, но вход в тайный подвал был открыт, и он наклонился и крикнул в пустоту:

– Эй! Ица! Ты дома?

– Я здесь, внизу! – крикнула ужаска в ответ. – Спускайся вниз!

Эхо нашел Ицануэллу перед ее дистиллятором, вокруг которого стояли незнакомые растения в глиняных горшках. В стеклянных сосудах булькали прозрачные разноцветные жидкости, а в воздухе висело множество новых запахов.

– Ну и задал же ты мне задачу, малыш! – простонала ужаска. – Спасибо большое! Ты знаешь, как сложно выгнать хлорофилл из драконьего чертополоха? Я должна ужаскировать почти каждое нужное мне растение, так как это наиболее щадящий метод для изолирования отдельных действующих веществ. Ты представляешь, что это за работа? К тому же еще и суффрагатор вышел из строя. Теперь я должна суффрагировать вручную.

– Ну а как вообще идут дела? – спросил Эхо робко.

Ужаска уперлась кулаками в бедра и скосила на него глаза.

– Скажи-ка, ты пришел сюда, чтобы меня подгонять? И затянешь теперь свою любимую арию «У-меня-ведь-так-мало-времени»? Беспомощный-царапка-в-беде? Оставь это, малыш! Я работаю как лошадь. Я всю ночь глаз не сомкнула. С тех пор как мы грохнулись с крыши, мое сердце колотится как сумасшедшее, как будто я выпила пятьдесят чашек кофе, хотя я вообще его не пью.

– Я всего лишь спросил тебя, – сказал Эхо.

– Тогда спасибо за твой вопрос. Да, дела продвигаются. Вот уже двенадцать часов я дистиллирую масло из царапковой мяты. Растение имеет на удивление богатые запасы. Духи будут превосходные.

Эхо увидел царапковую мяту, стоящую в большом стеклянном сосуде, заполненном прозрачной зеленой жидкостью. Несмотря на пересадку, она не утратила свою красоту.

Ужаска застонала.

– В Бруссонетику Папирифера я уже добавила эфир, а жерлянковый мох уже целую ночь мокнет в крокодильих слезах. Скоро он станет бофельным.

– Бофельным? – переспросил Эхо.

– Да, бофельным. Это состояние, противоположное дофельному. Ты ведь не хочешь, чтобы я суффрагировала наш любовный напиток с помощью дофельного жерлянкового мха?

– Нет, – ответил Эхо неуверенно. – Конечно нет.

Ужаска ухмыльнулась.

– Ты не имеешь ни малейшего представления о том, о чем я говорю, правда? Это потому, что я – дипломированная ужаска, а ты – нет. Ты наверняка уже сыт алхимией, но ужаскизм – это совершенно особая наука. Возможно, Айспин там, наверху, варит привидения или превращает сахар в соль и тому подобное, но он никогда не сможет приготовить приличный любовный напиток. Наверняка не сможет. И я тебе объясню почему. Потому что алхимии плевать на чувства, вот почему. Потому что она слишком занята созданием вечного двигателя или философского камня, чтобы интересоваться такими глупостями, как любовь. Но часовой механизм вселенной тикает не здесь… – Она постучала пальцем себе в висок. – А здесь! – теперь ужаска дважды ударила себя кулаком в грудь.

Эхо ничего не ответил, но не без удовольствия отметил раздражение ужаски. Она продемонстрировала ему, насколько она мотивирована.

– Хондриллу и грейзенскую траву мне пришлет сестра Кнофелия Окель из Флоринта, – сказала она. – Лесной марьянник и клубневый горец я смогу достать прямо в Козырьковых горах, а заразиху – в Гралзунде.

– Ты собираешься раздобыть все эти растения в таких далеких местах? – Эхо был в шоке. – На это потребуются недели! У меня нет так…

– …много времени! – закончила ужаска фразу Эхо и закатила глаза вверх. – Я знаю, знаю. Я говорю о ужасковой почте.

– Ужасковой почте?

– Да, – сказала Ицануэлла. – Это как раз одно из тех преимуществ, когда ты на «ты» с цамонийской природой. У нас есть прекрасно функционирующая воздушная почта. Главным образом это голуби и чайки, но также орлы, коршуны и черные стрижи. Для коротких расстояний мы пользуемся помощью воробьев. Тяжелый груз доставляют кондоры.

– У вас дрессированные птицы? – спросил Эхо.

– У нас не дрессированные птицы! – парировала с возмущением в голосе ужаска. – Они работают с нами добровольно.

– Невероятно.

– Н-да, иногда тысячелетние доверительные отношения с природой оправдывают себя, – сказала ужаска. – Мы не загрязняем птицам воздушное пространство серными парами и дымом из алхимических печей. Мы бесплатно лечим их. Зимой мы вешаем в лесу кормушки. За это они доставляют для нас какие-нибудь срочные письма или посылки. Я жду доставку уже завтра.

– О, великолепно! – с облегчением сказал Эхо.

– И ты мог бы мне тоже немного помочь, – заявила Ицануэлла. – Твоя помощь была бы очень кстати.

– С удовольствием! Для этого я и пришел. Что я должен сделать? Тебе нужна помощь в области алхимии?

– Не сейчас. Мне не хватает замоченного жерлянкового мха, нужно бы еще. Но у меня нет времени идти в Жерлянкский лес. Ты мог бы сходить туда?

– Мне нужно пойти в Жерлянкский лес, чтобы принести мох?

– Жерлянковый мох, а не обычный. Столько, сколько влезет в твой рот.

Эхо проглотил слюну.

– Я еще никогда не ходил так далеко, – сказал он.

– Жерлянкский лес расположен в городской зоне Следвайи, – ответила ужаска. – Так что это, собственно говоря, цивилизованное место. Просто люди стараются избегать этот район, потому что там живут неизлечимо больные.

Неизлечимо больные. Эхо почувствовал дурноту. В Жерлянкский лес вообще-то ходили только те, у кого была какая-нибудь смертельная болезнь. Они уходили туда, чтобы там умереть.

– «Я смертельно болен и скоро умру, поэтому я иду в Жерлянкский лес!» – продекламировала ужаска. – Ты знаешь это стихотворение Кнульфа Шпакенхаута? – Она хрипло засмеялась. – Я ведь тебе говорила, что все это будет не так просто, малыш. Но нам нужен мох.

– Все понятно, – сказал Эхо. – Я пойду. Как я узнаю этот Жерлянкский лес?

– По его запаху, – ответила ужаска. – Он пахнет жерлянкой.

Она сняла крышку с глиняного горшка и поднесла его к носу Эхо. В нем плавал мох, замоченный в крокодильих слезах. От него шел ужасающий запах.

– Теперь все ясно, – сказал Эхо, содрогнувшись. – Я найду.

Ужаска убрала горшок.

– Ух! – воскликнула она. – Пожалуй, я сделаю паузу. Заодно надо перекусить. Ты хочешь тоже что-нибудь съесть?

– А что у тебя есть? – спросил Эхо.

– Сыр, – ответила ужаска и с удивлением посмотрела на него. – Что же еще?

Эхо скорчил недовольную мину.

– Сыр – это для мышей! – сказал он пренебрежительно. – Я его не ем.

Ужаска поднималась впереди него по лестнице, которая вела на кухню.

– В самом деле? – спросила она. – А что ты имеешь против сыра?

– У него отвратительный запах, – ответил он. – Кроме этого, сыр – очень однообразная еда.

Ужаска вылезла из подвала и направилась к большому кухонному шкафу. Царапка следовал за ней.

– У сыра нет никакого отвратительного запаха, – сказала Ицануэлла. – У него есть аромат. И он не однообразный. Возможно даже, что это самый многообразный продукт из всех существующих. Ты знаешь, сколько существует сортов цамонийского сыра?

– Нет.

– Я тоже не знаю. Потому что их столько, что никто не может сосчитать. И каждый день появляются все новые сорта. Я не ем ничего, кроме сыра.

– Правда?

Ужаска гордо кивнула.

– Я – убежденная сыроежка. Мы, сыроежки, убеждены в том, что в сыре содержатся все важные питательные вещества. Жир, соль и кальций – большего не требуется.

Ицануэлла расправила перед Эхо плечи.

– Посмотри на меня! Я почти всю мою жизнь придерживаюсь строгой сырной диеты. Глядя на мое тело, ты можешь сказать, что со мной что-то не так?

Эхо прикусил язык, чтобы не сказать что-то необдуманное, что могло бы поставить под удар их недавно зародившуюся дружбу.

– И ты не ешь мясо? – спросил он вместо ответа. – Не ешь рыбу? Овощи? Фрукты?

– Я не могу есть животных, – ответила Ицануэлла, содрогнувшись. – А как я, будучи лауреатом премии «Отличный садовод», могу употреблять в пищу растения? Это ведь думающие и восприимчивые существа, как ты и я!

– А хлеб? Или пироги?

– И то и другое сделано из муки. Мука – это продукт, который получают путем растирания невинных растений мельничными жерновами. Ты можешь представить себе более страшный метод уничтожения? Нет, мне остается только сыр. Мы, сыроежки, почитаем его почти как божество! – Она открыла обе дверцы шкафа. – Да здравствует сыр! – воскликнула она.

Совершенно неожиданно для Эхо на него накатила волна кошмарного запаха. По сравнению с ним запах в шкафу с дурно пахнущими растениями казался ароматом духов. Но в то же время он не был столь отвратительным, как у Айспина в комнате с праздничным столом. Запах, идущий из сырного шкафа Ицануэллы, был совершенно особым и многообразным. Это не был запах смерти и распада, это был запах жизни. Правда, совершенно особой формы жизни.

– В этом шкафу у меня дозревают триста шестьдесят пять сортов сыра, – сказала Ицануэлла дрожащим голосом. – По одному на каждый день года. И все же эта изысканная коллекция далеко не идеальна. Это очень субъективный выбор. Сыр, видишь ли, дело вкуса.

Эхо с любопытством заглянул в шкаф. Он увидел там большущие головки сыра: конусообразный сыр, большие сырные шары, пирамиды и бесчисленное множество различных треугольных кусков сыра. Некоторые были упакованы в восковую бумагу, другие посыпаны золой или запечатаны сургучом. Часть сыра была покрыта плесенью или горчичными зернами. Настоящий музей сыра.

Ужаска от радости захлопала в ладоши и сунула голову в шкаф.

– Что же нам сегодня отведать? Баумингского лешего? Гункельштеттский камамбер? Бленгеймский голубой краешек? Благозио из Трилльской долины? Кваргельгеймский кислый край? Или гномий сыр с Великановых гор? Небельгеймский медузный творог? Фломонталь де Флоринт, который при вызревании распадается как ртуть? Или лучше жесткий циклопный сыр в вулканическом пепле? Панированный козий сыр из Мидгардских гор для запекания? Или очень острый Чертов сыр? А может быть, красный друидный каас с капюшоном? Или лучше строганый сыр из Водной долины?

Ужаска улыбнулась Эхо через плечо.

– Ты, кажется, только что говорил, что сыр – очень однообразный продукт? Назови мне любой другой, у которого столько различных сортов.

– Ну хорошо, – отмахнулся Эхо. – Я уже понял, что сыр – это самое великое!

Ужаска достала из шкафа маленькую стеклянную баночку с завинчивающейся крышкой.

– Это ямочный сыр из Гралзунда, – сказала она восторженно. – Ты только посмотри на него. – Она сунула баночку Эхо под нос.

– Я ничего не вижу. Банка пуста.

– Но он внутри. Ты его просто не видишь.

– Он невидимый? Как икра осетра-невидимки?

Ужаска обеими руками торжествующе подняла банку вверх.

– Нет. Ты должен знать, что гралзундский ямочный сыр есть только в Гралзунде. Существует только один-единственный кусок, правда, довольно большой. Гралзунд – это сырная метрополия Цамонии, аппетитно пахнущий центр сыроизма.

Она опустила банку и устремила взгляд куда-то вдаль.

– Ах, Гралзунд! Хоть один раз в жизни каждый сыроежка должен совершить туда паломничество, чтобы поклониться великому ямочному сыру. Это сыр небывалого размера, он размером с несколько домов, поставленных друг на дружку.

Ужаска сделала жест руками, и Эхо представил себе сыр, достающий до небес.

– Ямочный сыр, естественно, должен вызревать в яме, поэтому еще задолго до этого была выкопана самая большая сырная яма. Сыр зреет в ней уже больше тысячи лет и до сих пор не вызрел окончательно. Никто не имеет права съесть этот сыр, это запрещено под угрозой смертельного наказания! Но его можно нюхать. И, поверь мне, этого вполне достаточно.

Ицануэлла отрешенно улыбнулась.

– Когда я совершала паломническую поездку в Гразлунд, мне позволили понюхать сыр в течение нескольких секунд, но я вполне насытилась этим на несколько дней. Я даже поправилась на несколько фунтов. Целую неделю я не могла даже смотреть на сыр, настолько я была сыта.

Она открутила крышку на банке.

– Гралзундский ямочный сыр нельзя есть, но каждый паломник может заполнить банку его ароматом и взять ее с собой. Вот, понюхай!

Царапка с отвращением понюхал банку, и Ицануэлла сразу ее закрыла.

Эхо в какой-то момент подумал, что он задохнется. Запах был таким интенсивным и материальным, что он, казалось, перекрыл все его дыхательные пути. Потом это тревожное чувство ушло, и у Эхо возникло ощущение, что его желудок наполнился горячим маслом. Ему стало жарко и захотелось спать, как после одной из обильных трапез, устроенных Айспином.

– Ох! – воскликнул Эхо. – Ну спасибо! Целой недели моей диеты как не бывало.

Ицануэлла улыбнулась.

– Да, вот такой сыр! Вообще-то я держу его только для особых случаев. – Она поставила банку в шкаф. – Я думаю, что сегодня я могу позволить себе наростовый сыр из Кляйнкорнхайма.

Ужаска достала из шкафа неприглядный кусок сыра, и на какой-то момент Эхо показалось, что на одной из полок что-то зашевелилось.

– Что это было? – спросил он.

Ужаска молниеносно закрыла дверцу шкафа.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, – пробормотала она.

– Там что-то зашевелилось. В шкафу.

Только сейчас Эхо заметил, что грубая мебель, вся изъеденная древесными червями, сама выглядела как гигантский кусок сыра.

– Тебе это лишь показалось, – сказала Ицануэлла и кашлянула.

– Перестань! – возразил Эхо. – Ты от меня что-то скрываешь.

Ужаска покраснела.

– Ничего я не скрываю, – проворчала она.

– Здесь действительно что-то шевельнулось. Я точно видел.

Ицануэлла переминалась с ноги на ногу.

– Ты должен мне пообещать, что никто об этом не узнает, – сказала она.

– Обещаю. – Эхо поднял лапу вверх.

Ужаска положила наростовый сыр на кухонный стол и опять открыла шкаф. Потом она протянула руку к полке, на которой Эхо что-то увидел.

– Ну, давай же, давай… – ругалась она себе под нос, постоянно пытаясь схватить что-то, что все время от нее ускользало. Может быть, она ловит мышь?

– Ага, попался! – крикнула она наконец.

Она обернулась и сунула под нос Эхо сыр размером с кулак. У него было множество ножек, которыми он интенсивно сучил.

– Живой сыр? – спросил Эхо растерянно.

Ужаска пожала плечами.

– Ну вообще-то любой сыр живой. Все, что зреет, то живет. Вот так. Я всего лишь немного помогла, довела дело до конца. В сырном задоре, так сказать.

Она поднесла дрыгающую ножками головку сыра к глазам, и та издала плачущий звук.

– Я называю его Анимированным Анацаци – в свою честь. Это мой собственный сорт сыра. Ты понимаешь, что для этого я использовала живые йогуртовые культуры, а также некоторые ужасковые эссенции, которые строго запрещены Ужасковым уставом, хе-хе!

– Что тебя привело к этой идее?

Ицануэлла вздохнула.

– Если кто-то вроде меня так непреклонен в своем отказе от продуктов, содержащих что-то живое, то когда-нибудь у него возникнет потребность съесть что-то, что совершает активные движения в то время, когда это едят. У меня, во всяком случае, так и было.

– Понимаю.

– Я соглашусь с каждым, кто утверждает, что я таким образом оказываюсь на одном уровне с циклопами Чертовых гор. Но надо также знать, что сыр, когда ты его ешь, ничего не чувствует. С ним все примерно так же, как с ляйденским человечком. У него нет нервной системы, значит, он не может чувствовать боль.

И, будто опровергая последнюю фразу ужаски, сыр издал тонкий жалобный стон. Ужаска запихнула его в рот и проглотила, почти не жуя.

– Ах! – воскликнула она и посмотрела на Эхо. – Да, это грязное пятно на моем ужасковом балахоне. – Она пожала плечами. – Но кто же не делает ошибок?

– В этом доме действительно все живое, – сказал Эхо. – Даже сыр.

– Ты хочешь его попробовать? – спросила Ицануэлла. – Там его еще достаточно. Он действительно очень вкусный.

– Нет, спасибо, – отмахнулся Эхо. – Мне вполне хватило ямочного сыра. Кроме того, я хотел бы покончить с Жерлянкским лесом, прежде чем стемнеет. Уже поздно.

– «Я смертельно болен и скоро умру… – опять продекламировала ужаска дрожащим голосом. –

Поэтому я иду в Жерлянкский лес.

В Жерлянкском лесу я буду один,

Потому что туда действительно никто не хочет ходить.

Потом я вырою себе могилу

И лягу туда».

Эхо поторопился поскорее покинуть дом.

Ветки деревьев в Жерлянкском лесу так срослись между собой, что на лесной почве постоянно отражался смешанный свет, как в вечерние сумерки. К тому же видимость ухудшал стойкий туман, который поднимался из торфяных болот и окутывал своим тонким шлейфом древние черные деревья. Из глубины леса раздавались плачущие крики птиц.

«Я должен пробираться вперед, – подумал Эхо. – Я уже широко раскрыл свой рот, и сейчас его уже можно набить до отказа жерлянковым мхом. К счастью, я его уже учуял. Мне нужно идти в том направлении, где лежат поваленные деревья».

Упавшие деревья напоминали спины гигантских ящериц, которые подкарауливали его в траве. Всюду рос колючий бурьян и крапива, что затрудняло продвижение вперед. Вообще-то это было уж слишком – послать в эти дебри маленького царапку! Но ужаска, в конце концов, рисковала своей жизнью на крыше крыш, поэтому Эхо хотел оказать ей ответную услугу. Это было бы срамом – вернуться назад с пустым ртом. Он еще раз учуял мох.

«Я должен пройти в глубину леса. Туда, где кончается туман».

Туманная пелена клубилась впереди, напоминая ему сваренное привидение, когда они вместе бродили по коридорам замка. Ах, замок Айспина! Здесь, в этом лесу, мрачные стены замка мастера ужасок представлялись ему роскошным приютом. Чем глубже он продвигался в чащу леса, тем плотнее, казалось, деревья стояли друг к другу. Он видел толстых жуков, множество крупных муравьев и пауков, ползавших по коре деревьев.

Эхо впервые был в лесу.

«Я ведь городское животное, – подумал он. – Леса меня вовсе не интересуют».

В земле раздался хруст и треск. Горбатые деревья склонились над ним и коснулись его своими корявыми ветками. Вдали раздался страдальческий крик какого-то животного. Послышался стук в полом стволе дерева. И потом опять полная тишина.

«Я не понимаю, что находят люди в диких лесах, – подумал Эхо. – Мне больше по душе ухоженный городской парк».

Вдруг он услышал глубокий гортанный звук, возможно, его издала толстая лягушка. Шум доносился оттуда, куда вело его царапковое чутье.

Слова ужаски звучали в его ушах. Неужели на самом деле существуют неизлечимые больные? Или это опять была так называемая бабушкина сказка, выдуманная взрослыми, чтобы их дети не заблудились в лесу?

«Точно, – подумал Эхо. – Сюда действительно никто не хочет ходить. Я – так ни в коем случае! Где же этот проклятый мох?»

Он поднял свой носик и потянул им воздух. Запах жерлянкового мха стал более интенсивным. В первый раз он проклинал свой замечательный нос, который все глубже вел его в этот реликтовый лес.

«Неважные стихи! – подумал Эхо. – Выкопать собственную могилу – что за жуткая мысль?! Кто только мог такое выдумать? Писатели – странные люди! Этому Кнульфу Шпакенхауту надо бы сходить к неврологу».

Стало постепенно темнеть, наступали сумерки. Внезапно ему почудилась беспокойная тень, которая металась между стволами и помахивала Эхо с крон деревьев.

«Нет, – сказал он себе твердо, – это всего лишь вечерний ветер теребит ветви. Здесь нет никаких теней. И никаких неизлечимых больных». Неизлечимой была лишь его живая фантазия.

Издалека опять раздался глубокий гортанный звук. Чаща поредела, и Эхо наконец-то нашел узкую дорогу – протоптанную тропинку, которая вела в том направлении, откуда шел запах жерлянкового мха.

«Ах, цивилизация, – подумал Эхо с облегчением. – Ну да, смотря что считать цивилизацией в такой местности – грязная дорога с лужами и всякого рода препятствиями в виде корней и камней, о которые легко споткнуться. И все-таки никакого чертополоха и крапивы. Надо немного сориентироваться. Вероятно, это была та самая тропинка, которая вывела ужаску к жерлянковому мху».

Непрекращающееся постукивание дятла по стволу также успокоило Эхо.

«Здесь лишь небольшие безобидные лесные твари, – подумал он. – Дятлы и лягушки. Жуки и белки». Он дошел до поворота тропинки, которая огибала могучие корни дуба. От того, что он увидел потом, его сердце на какое-то мгновенье замерло, и он застыл на месте. К черному стволу дуба был прислонен скелет человека. Белые кости были полностью изъедены муравьями и оплетены тончайшей паутиной. Через его ребра пророс дикий плющ и ползучий дрок, на бедренных костях вырос мох. В открытой нижней челюсти черепа мертвеца цвела лесная розочка. Эхо поднял хвост и фыркнул.

Бабочка села на череп мертвеца и сложила крылья. Это был неизлечимый больной, никаких сомнений. Но он был мертв.

«Это и правда не очень привлекательное зрелище, – подумал Эхо, – но все же лучше, чем живой с неизлечимой болезнью, который где-то здесь притаился. Видимо, у него уже не было времени, чтобы вырыть себе могилу». Царапка опустил хвост.

Эхо было страшно представить себе смерть здесь, в лесу, в полном одиночестве. Но вообще-то смерть страшна везде. И, в конце концов, при этом каждый остается в одиночестве. Он отогнал от себя неприятные мысли и побежал дальше по дорожке. Ужаска действительно поступила слишком легкомысленно, отправив его в лес, не предупредив, что там лежит скелет.

Скелет? Эхо опять застыл. Всего в нескольких метрах лежал второй скелет. Эхо испуганно мяукнул, но на сей раз не фырчал и не задирал хвост. Скелет лежал, вытянувшись, в траве. Через его кости проросла целая клумба пестрых луговых цветов и трав, над ними жужжали прилежные пчелы и шмели.

«Вполне мирная картина», – подумал Эхо.

Почему так боятся скелетов? Ничто не является столь безобидным, как скелет. В этом смысле мертвые, несомненно, лучше живых.

Он побежал дальше и смотрел в оба, чтобы вновь не испугаться, внезапно наткнувшись на очередного погибшего от неизлечимой болезни. И действительно, вскоре он увидел еще одного мертвеца. Тот лежал со скрещенными на груди руками на огромном камне, как на катафалке, устремив мертвые глаза на кроны деревьев. Может быть, ему не хотелось, чтобы через него проросли цветы. Но мху, росшему на камне, он не мог противостоять, и тот перекинулся с камня на него.

Мох! Точно! За ним Эхо пришел сюда! А не для того, чтобы созерцать останки неизлечимо больных. Он опять почувствовал запах. Да, запах жерлянкового мха становился все интенсивнее.

И опять, но теперь явно ближе, из глубины леса раздался глубокий гортанный звук. Не было сомнений: там, где был жерлянковый мох, находился источник этого шума. Эхо побежал дальше по тропинке, не отвлекаясь больше на скелеты, которые лежали и сидели то там, то здесь. Один сидел на верхушке высокого дерева и смотрел на него сверху вниз. Другой висел на шнуре среди ветвей – этот неизлечимо больной решил сократить свои страдания.

В этой части леса росли почти исключительно плакучие ивы, и их листья, напоминавшие платки для утирания слез, свешивались до земли. Запах жерлянкового мха стал настолько сильным, что Эхо ощущал его при каждом вдохе. К нему примешивались и другие запахи – не очень приятные, и он замедлил свой бег. Что там, впереди, не просека ли?

Солнце уже зашло, но небо еще слегка озарялось его догоравшими лучами, и на нем уже появилась еще не полная луна. Эхо остановился. Да, это была просека. Но не просто просека. Это было чудо природы.

Здесь вместо деревьев росли камни! Высокие плоские камни, которые сотнями выступали из земли. Что за диковинный лес, в котором растут камни! Можно ли к ним приближаться? Но запах мха исходил именно из каменного леса. Эхо не зря тащился в такую даль, чтобы уйти ни с чем.

Он решился подойти к этим глыбам поближе. Они выглядели очень старыми и испытавшими на себе все явления природы, многие из них поросли ползучими растениями. Они были различных форм и цветов: то большими, то поменьше, то светлые, то темные. На некоторых были черные, на других – красно-белые вкрапления. Вот большая темно-коричневая глыба с пористой структурой, а вот тонкая пластина с гладкой, как зеркало, белесой поверхностью. И только сейчас он увидел, что на некоторых из камней есть надписи. Нет, не на некоторых, а на многих. Может быть, даже на всех! Все казалось очень таинственным. Что же это были за надписи?

Эхо стал внимательно рассматривать один из камней. Это был черный мрамор. На нем было выгравировано имя. Дата. Еще одна дата. На следующем камне – другое имя. Другая дата. Эхо засомневался, что камни здесь выросли. Они были, конечно, установлены здесь! Но кем? И зачем? Может быть, это были произведения искусства? Монумент? Артефакт из прошлых времен? Эхо устыдился того, что был так наивен, приняв эти камни за творение природы.

Он прочитал еще пару надписей. Это были лишь имена и даты. Фамилии, которые частично были известны ему по Следвайе, многие из них красовались на аптеках и пекарнях, на витринах мясных лавок и оптик. Потом Эхо прочел надпись, которая так глубоко тронула его, что он невольно разрыдался:

Это было имя его хозяйки.

Наконец Эхо догадался – это было кладбище. Он не сразу это понял, потому что никогда не был на кладбище и только по рассказам знал об этом неприятном месте. Жители Следвайи устраивали могилы в глубине леса, так как не могли выносить их вида. Они достаточно были заняты болезнями, чтобы им постоянно что-то еще напоминало о смерти. Люди приходили сюда, чтобы похоронить своих близких, а не для того, чтобы их оплакивать.

Это была империя смерти. Здесь, в земле, лежал сгнивший труп его хозяйки и еще множество других останков. Эхо шел по трупам. И он понял, откуда исходил этот неприятный запах. Он шел из земли.

Он представил себе, как мертвые поднимаются из подземного царства, как в той истории Айспина о проклятой винной горе, чтобы схватить его и затащить в свое сырое, кишащее червями царство. Скорее отсюда! Он находился во внешнем круге поляны с могилами, ему нужно было только повернуться.

Но Эхо стоял на месте. Запах жерлянкового мха стал нестерпимым. Он манил его прямо вглубь каменного леса.

Что же делать? Он растерянно переминался с ноги на ногу. Надо же было вырасти этому проклятому мху прямо в середине кладбища! Почему эта гадская ужаска ничего об этом не сказала? К этому не помешало бы подготовиться.

С другой стороны, пошел ли бы он в этом случае туда вообще? Ицануэлла хорошо знала, что ей делать, а что нет. Эхо взял себя в руки. Она хотела получить жерлянковый мох, и она его получит. Он во что бы то ни стало должен опровергнуть ее слова о том, что он трус. Если ужаска беспрепятственно ходила по этому кладбищу, почему он не может этого сделать? И Эхо отправился в самую глубь кладбища.

Многие из могил казались древними, другие, напротив, после недавних захоронений. Это было видно по состоянию земли. Повсюду были пустые ямы без камней, которые еще только ждали своих обитателей. В одной из них образовалась большая лужа, в которой отражалась луна. Эхо знобило.

Запах жерлянкового мха стал таким сильным, что можно было предположить, что он находится совсем рядом. Эхо сделал еще пару шагов. И действительно, тяжелый запах шел непосредственно из вырытой ямы. Эхо подошел к ее краю и посмотрел внутрь. В яме сидела гигантская темно-красная жаба, тело которой было сплошь усеяно черными бородавками. Она была такой огромной, что почти наполовину заполняла собой яму. Она смотрела на Эхо мрачными желтыми глазами, потом открыла клейкий рот и издала тот самый гортанный звук, который он уже слышал множество раз.

– Кошка? – спросила жаба, обращаясь к самой себе. – Как же она сюда попала?

– Я не кошка, – воспользовался Эхо возможностью завязать разговор. – Я – царапка.

– Ты говоришь на моем языке?

– Да, – подтвердил Эхо. – Какая ты большая жаба!

– Я тоже не та, за кого ты меня принимаешь. Я не жаба. Я – жерлянка.

У Эхо закружилась голова. Если это жерлянка, тогда здесь, возможно, нет никакого жерлянкового мха. Получается, что он шел не на запах мха, а на запах жерлянки. Логично. Что может больше пахнуть жерлянкой, чем сама жерлянка?

– Прошу прощения, – сказал он смущенно. – Я ищу жерлянковый мох. Ты пахнешь точно так же, как и он, поэтому я подумал…

– Опять заблуждение, – сказала жерлянка. – Не я пахну как жерлянковый мох, а жерлянковый мох пахнет как я. Это большая разница. Этот лес также называется не лесом жерлянкового мха, а Жерлянкским лесом.

– Верно, – ответил Эхо вежливо. – Я же сказал, что это было недоразумение…

– Нет, это уже третья ошибка. Это не было недоразумением.

– Нет? Почему?

– Ты видишь на моей спине нечто зеленое? Что это такое, как ты думаешь?

– Ты хочешь сказать, что это…

Жерлянка кивнула.

– Жерлянковый мох. Единственный мох, который растет в Жерлянкском лесу.

Эхо не знал, как ему к этому отнестись. С одной стороны, он наконец-то нашел мох. С другой стороны – мох рос на спине безобразной и довольно опасно выглядящей жерлянки, которая жила в яме. Вообще-то он думал собрать мох где-нибудь на обочине дороги. Теперь сбор мха не представлялся ему таким уж простым занятием.

– Итак, тебе нужен мой мох, не так ли? – спросила жерлянка.

– Да, верно! – воскликнул Эхо. Он был рад, что жаба сама заговорила о деле.

– Мох нам очень нужен, без него мы тужим, да? – спросила жерлянка.

Эхо вымученно улыбнулся.

– Извини, – сказала она. – Я не смогла удержаться. Это единственная шутка, которую я знаю.

– Ничего, – ответил Эхо. – К сожалению, все обстоит именно так. Без твоего мха мне не обойтись. Сейчас долго все подробно рассказывать, но в конечном счете мне вскоре придется расстаться с жизнью, если я не принесу мох.

– О, – воскликнула жаба. – Это неприятно. Это для той самой старухи, которая всегда собирает мох с моей спины?

– Да, – подтвердил Эхо. – Ты ее знаешь?

– Конечно, я ее знаю. Она все время брызгает мне что-то на нос перед тем, как собрать мох. От этого у меня происходит что-то с головой, и потом я весь день страдаю головокружением. При этом даже если бы ей мох не был нужен, я бы ей отдала его добровольно. Я бываю очень довольна, если кто-то время от времени собирает его. Но я не могу ей этого сказать, потому что не могу беседовать с ней так, как с тобой.

– Я могу ей это передать, – сказал Эхо.

– Ты бы мог это сделать? – спросила жерлянка.

– Конечно, – ответил Эхо. – Так ты не будешь против, если я возьму у тебя немного мха?

– Нет! – воскликнула жерлянка. – Пользуйся!

– Ты имеешь в виду, что я должен прыгнуть к тебе на спину?

– Я в любом случае не могу тебе помочь. Туда мне не добраться. – Жерлянка скосила глаза в направлении спины и подняла короткие передние лапы. Потом она вымученно квакнула.

Эхо стал размышлять. Жерлянка была большая и отвратительная, но была ли она из-за этого опасной? Во всяком случае, она не производила впечатления коварной твари. С другой стороны, если ловушка обнаружена, то она уже перестает быть ловушкой. Он закряхтел.

– Что случилось? – спросила жерлянка. – Так ты не хочешь?

А что Эхо терял? Он, так или иначе, должен в скором времени умереть. Его единственный шанс выпутаться из этой истории рос на спине этого бородавчатого монстра. И он совершил смелый прыжок в яму.

– Ах, – удовлетворенно воскликнула жерлянка. – Как хорошо! Ты можешь еще немного походить своими лапами по моей спине? Мне кажется, у меня немного защемило шею.

Старая жаба вблизи пахла нестерпимо жутко. Эхо приземлился точно ей на спину, между гигантскими бородавками и жерлянковым мхом. Его желанием было как можно быстрее покончить с этим, но он не хотел показаться невежливым и выполнил просьбу жерлянки.

– Ах! – воскликнула она еще раз. – Ты не поверишь, как это помогает. А как тебя зовут?

– Эхо. А тебя?

– Меня зовут Жерлянка. Ты должен знать, что я – последняя жерлянка в Жерлянкском лесу. Иначе мое имя не имело бы смысла.

– Я понимаю, – сказал Эхо.

Он перестал перебирать ногами.

– А сейчас я хотел бы взять немного мха, – сказал он. – Если можно.

– Конечно, – сказала жерлянка. – Я транжирю здесь твое драгоценное время. Ну, давай!

Эхо вдохнул воздух и сильно впился зубами в жерлянковый мох. Он оторвал часть мха и чуть не подавился. Это было еще отвратительнее, чем поцелуй ужаски!

– Ну, вот, – сказала жерлянка, – теперь ты знаешь вкус жерлянкового мха. А сказать тебе, что я очень хочу узнать?

– М-м? – промычал Эхо с набитым ртом.

– Я бы очень хотела узнать вкус царапки.

Жерлянка широко раскрыла свой клейкий рот и высунула огромный язык, который был раза в три длиннее, чем она сама. Она вытянула его вперед, над своей головой, достала до Эхо, обвила его, бросила в свою глубокую пасть и закрыла рот – и все это произошло в течение одной секунды.

Точно так же, как и при падении с крыши, Эхо был слишком растерян, чтобы успеть ощутить страх. «Айспин будет сильно разочарован», – это была единственная мысль, которая пришла ему в голову.

Но жерлянка его не проглотила.

Она открыла свой огромный рот, опять высунула язык вместе с Эхо, поставила его на край ямы и потом закрыла рот.

– Ты совсем безвкусный, – сказала она с упреком в голосе.

– Кожемыши сказали то же самое, – ответил Эхо ошарашенно. Он с головы до ног был покрыт слюной жерлянки, и во рту у него все еще был мох.

– Тогда я ничего не потеряла, – воскликнула жерлянка. – Извини, малыш, не обижайся! Это был всего лишь эксперимент.

Эхо на всякий случай отошел на пару шагов от ямы.

– Тогда удачи с мхом! – крикнула жерлянка. – И заходи как-нибудь! Ты мог бы мне время от времени делать массаж. Было бы здорово, если бы мы еще увиделись.

Эхо повернулся и помчался из леса с такой быстротой, на какую только были способны его лапы.

Алхимия и ужаскизм «Старый мастер ужасок все же ушел! Пусть живет его дух по воле моей! И слова, и творенья его сохраню и воспользуюсь ими, И силою духа я чудо еще сотворю».

Трудно было найти нечто более подходящее, чем старое стихотворение Оянна Гольго ван Фонтевега, которое декламировала ужаска. В поздний вечерний час Эхо явился в дом ужаски, чтобы помочь ей закончить приготовление любовного напитка.

– «Сегодня должен свежий суп свариться, Ужаски, будьте под рукой! Со лба горячий пот пусть ручейком струится!», –

прокричал Эхо, вспомнив другое стихотворение.

– Ах, – воскликнула ужаска. – Ты знаешь старых классиков. Это был отрывок из стихотворения «Суп» Фрайхерра фон Диллшика, не правда ли? Мы разошлись! Мы вошли в раж! При подобном ужаскизмическом приготовлении супа нет ничего важнее симпатических вибраций.

Они стояли в тайном подвальном саду у дистиллятора, где, кроме него, у ужаски находились различные приборы, которые вполне могли конкурировать с аппаратурой из лаборатории Айспина. Эхо, перепрыгнув через стул, оказался на большом столе. На нем в стеклянных бутылях стояли или бурлили прозрачные жидкости зеленого, желтого, красного, оранжевого, голубого и фиолетового цвета. Емкости соединялись между собой тонкими трубками из меди, серебра или стекла, ярко горели газовые фонари. Воздуходувный мех производил перекачку собственными усилиями.

– Так как внутри в рыхлом торфе много дождевых червей, – прошептала ужаска, – приходится использовать силы матушки-земли. Кстати, спасибо за рецепт для ляйденских человечков. Я одного оживила, и мы сможем испробовать на нем действие любовного напитка.

В большой пузатой бутыли безучастно сидел ляйденский человечек и шлепал ногами по своей питательной жидкости. Эхо едва обратил на него внимание, его значительно больше занимали манипуляции ужаски. Она бегала туда-сюда, потягивала носом и стонала. Лепестки фиалок и роз плавали в воде нежно-розового цвета. Голубые водоросли танцевали в спирте. Темно-зеленое тягучее вещество бурлило над бунзеновской горелкой. В воздухе стоял запах весенних луговых цветов и грозовой ночи в реликтовом лесу одновременно, скошенной травы и мака-самосейки, дурманящих орхидей и тропических ядовитых грибов, цветущих роз, лимонной мелиссы и розмарина, свежего торфа и сырой соломы.

Через стеклянную спираль ползли накаленные докрасна лавовые черви и обогревали бутыль, в которой на слабом огне варился жидкий хлорофилл. Караван больших черных лесных муравьев полз по столу, доставляя в ступку мелкие листья и корни. Жуки-олени притаскивали целые цветки и бросали их в кипящий котел.

– У нас множество прилежных маленьких помощников, – заметил Эхо.

– Ах, это всего лишь традиционная соседская помощь, – отмахнулась ужаска. – За это они воруют мой сахар и едят мой шпинат.

Корни на полу и стенах пришли в необычное движение. Глаза в сучковых отверстиях то и дело открывались и закрывались, как будто они знали, что здесь в скором времени произойдет какое-то решающее событие. Эхо впервые мог более тщательно рассмотреть пестрых бабочек, порхавших в подземном растительном мире.

– А что здесь, собственно, делают бабочки? – спросил он, когда одна из них села на его голову.

– Атмосфера! – крикнула ужаска и бросила в воздух горсть цветочной пыльцы. – А ты можешь представить себе создание любовного напитка без участия бабочек? Я нет.

– Ты действительно все продумала! – похвалил ее Эхо. – И когда же это произойдет?

– Сейчас, – ответила ужаска. – Я еще только должна подрегулировать дозатор хмеля. – Она подвинтила что-то на деревянной панели грубого ящика, в котором все громыхало и стучало. – Так! – крикнула она и захлопала в ладоши. – Теперь нам нужны только еще вайтсмутцки!

– Музыка? – перевел Эхо.

Призрачный ритмический гул, который он слышал при своей первой встрече с домом ужаски, послышался вновь. Теперь он понял, что этот звук издает сам дом, корни и растения вокруг.

– Пение ужасковых дубов! – восхищенно воскликнула Ицануэлла. – Нет ничего лучше. – Она поставила на стол горшок с вздрагивающим виттлингом, который сразу начал раскачиваться в экстазе взад и вперед в такт музыке. Теперь ожил и ляйденский человечек. Он встал и начал стучать в стенку своей бутыли.

– Атмосфера! – опять крикнула Ицануэлла. – Атмосфера! Мы начинаем!

Она стала доставать из-под стола различные стеклянные емкости с жидкостями и ставить их рядом с небольшим чугунным горшком.

– Сначала нам нужно правильно отмерить суффрагированные растительные эссенции! – сказала она.

– Они тоже бофельные? – спросил строго Эхо.

– Да, они бофельные, – усмехнулась Ицануэлла. – Ты даже не представляешь себе, что значит «бофельный».

Она посмотрела что-то в ужасковой поваренной книге и капнула крошечное количество эссенций в горшок.

– Один шрекс хондриллы… два шрекса фацелии… пять шрексов паутинника трубчатого… двадцать четыре шрекса двенадцатилистного клевера удачи… да, удача нам может понадобиться…

– Почему так мало? – спросил между делом Эхо. – Почему бы тебе просто не вылить туда все? Чем больше, тем лучше, ведь так?

– Не встревай! – прошипела ужаска. – Ты ничего в этом не понимаешь. Все зависит от точной дозировки. На один шрекс больше или меньше – и все испорчено. Так что не мешай мне!

Эхо прикусил язык.

– Восемнадцать шрексов ледникового лютика… два шрекса грайзенской травы… четыре с половиной шрекса винтовых водорослей… два шрекса карликовой трубы… сто семьдесят один шрекс клубневого горца…

И так продолжалось до тех пор, пока все эссенции не были отмерены в соответствии с рецептурой. Потом Ицануэлла поставила горшок на небольшой огонь и повесила внутрь термометр.

– Теперь будем нагревать! – крикнула она. – Только не кипятить! Должно быть точно семьдесят семь шрексов.

– А что такое шрекс? – спросил Эхо.

– Шрекс – это грамм или градус. Иногда даже миллиметр. В зависимости от конкретного случая, – пояснила ужаска. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – ответил Эхо. Он считал, что ужаскизм – это не особенно точная наука. Но сейчас ему в голову впервые пришла беспокойная мысль, что его одурачила шарлатанка.

– Семьдесят семь шрексов, – пробормотала Ицануэлла, посмотрев на термометр. – Все точно. – Затем она взглянула в поваренную книгу. – Теперь надо сделать вливание портулака. – Она достала из ящика стола большой ржавый шприц и подошла к стеклянной бутыли. И вдруг она остолбенела. Шприц упал на пол.

– О господи! – вскричала она. – О нет!

Эхо подбежал к ужаске.

– Что случилось? – спросил он озабоченно.

Ужаска застонала.

– Портулак опрокинулся. Как это могло случиться?

Жидкость в стеклянной бутыли выглядела гнилой и слизистой. Пузырьки газа поднялись вверх. На поверхности плавали вялые коричнево-зеленые листья, напоминавшие утопленников. Ритмическая музыка прекратилась.

– Ах, батюшки мои, – воскликнула ужаска, – я на ночь оставила закрытыми фильтры. И портулак заболотился.

– И что? – спросил Эхо. – Это же ерунда. У тебя, наверняка, есть еще.

– В том-то и дело, что нет. Это очень редкий портулак с ужасковой фермы, что на Лапковом острове. Ты знаешь, как это далеко? Даже при доставке ужасковой почтой придется ждать целую неделю. И эссенции до этого времени потеряют свою силу. Ты не понимаешь? Это самое время варить напиток. Здесь, сегодня, этой ночью! Сейчас или никогда! Проклятье!

Она ударила по бутыли.

Эхо лихорадочно рылся в своих алхимических знаниях в поисках решения.

– А что содержит это растение? – спросил он.

– Ну… – раздумывала ужаска, – вообще-то ничего особенного. Железо, цинк, алкалоиды, магний… то, что обычно бывает в растениях. Но в этом портулаке есть один особо действенный сорт мучилаго. Это – резиновая слизь, которая должна связывать наше зелье изнутри. Это то же самое, что суфле, малыш. Если точно не соблюдаешь рецептуру, то… – она обессиленно опустилась на стул.

«Гастропода, – услышал Эхо голос мастера ужасок. – Фоссариа модичелла. Радикс аурикулариа. Стагникола каперата. Аплекса элонгата. Физелла виргата. Гираулус дефлектус. Планорбелла триволвис. Планорбула армигера».

– Планорбула армигера, – крикнул Эхо.

– Что? – спросила ужаска.

– Улитка. Очень редкая.

– И что с ней?

– Айспин выварил одну из них и поместил в жир. В своем подвале.

– И что?

– Вываренные субстанции планорбула армигера содержат остатки слизи, которую выделяют улитки при передвижении. И эта слизь имеет такой же химический состав, что и мучилаго.

– Откуда ты это знаешь? – спросила ужаска озадаченно.

– Это основы алхимии, которые мне вдалбливал Айспин. Вот сюда. – Он постучал лапкой по своей головке.

– Тогда надо действовать! – крикнула ужаска. – Беги в замок и принеси улиточный жир! А я пока тем временем…

– Так ничего не получится! – сказал Эхо.

– Почему?

– Жировой подвал закрыт на несколько замков. Один я не справлюсь.

Ужаска встала со стула и выпрямилась.

– О нет! – сказала она и скрестила руки. – Больше я туда не пойду! Это уж без меня.

– Но я же ходил один в Жерлянкский лес, – сказал Эхо. – И ты меня даже не предупредила о жабе. Так что теперь твоя очередь.

– Ничего подобного, – возразила упрямо Ицануэлла.

– Это довольно хитрые замки, – предположил Эхо. – Но вместе мы их одолеем.

Ужаска молчала.

– Ты уже забыла, что только что сказала? – спросил Эхо. – Сейчас самое время варить напиток. Здесь, сегодня, этой ночью! Сейчас или никогда!

Ицануэлла вздохнула.

– «Сегодня будет свежий суп. Ужаски, будьте под рукой!», – крикнул Эхо.

– Да, да, – простонала ужаска.

«Со лба горячий пот пусть ручейком струится!»

– Это правильная установка! – сказал Эхо. – У тебя случайно нет дома флейты? А отмычки? А еще нам нужна свеча.

Убедившись в том, что мастер ужасок работает в своей лаборатории, Эхо помчался назад к входной двери замка, где его уже ждала Ицануэлла, и они отправились в подвал.

– Я должен сказать тебе еще кое-что, – прошептал Эхо, когда они спускались вниз по длинной темной лестнице.

– Что же?

– Там внизу живет Белоснежная вдова.

Ужаска остановилась как вкопанная.

– У него есть Белоснежная вдова? – прошипела она. – В этом подвале?

– Она заточена в стеклянную клетку.

– Откуда ты это знаешь?

– Я видел ее.

– Хорошо. Тогда я спокойна. Большое спасибо, что ты мне это сообщил. Теперь мне стало намного легче.

– Мы вовсе не будем подходить близко к ней, – прошептал Эхо. – Она находится в отдаленной части подвала.

Ужаска нерешительно пошла дальше.

– Теперь еще и Белоснежная вдова! – проворчала она. – Еще пару дней назад я наслаждалась блаженным бытием ужаски. Худшим в моей жизни были рекламации какого-нибудь клиента на несбывшееся предсказание. Теперь же я регулярно вламываюсь в замок Айспина и беспрерывно работаю над приготовлением любовного напитка. Я ворую растения, едва не разбиваюсь, падая с крыши, и постоянно нарушаю один закон за другим. Я ставлю на карту не только мою лицензию ужаски, но и свою жизнь. И для кого я это делаю? Для невесть откуда взявшегося царапки. Ты можешь назвать мне хоть одну-единственную причину, по которой я это делаю?

Они подошли к лестнице.

– Нам нужен свет, – сказал Эхо.

Ицануэлла зажгла принесенную с собой свечу. Черный как смоль сводчатый потолок казался таким же ветхим и вызывающим опасение, как и в первый раз. Он никогда не думал, что когда-нибудь по собственной прихоти явится в эту часть замка, которая была ему так ненавистна.

Они молча шли через душные подвальные помещения, кишащие подозрительными насекомыми, и Эхо опять вспомнил жуткую историю замка, которую ему однажды рассказал Айспин и которая навсегда въелась в его память. Но он поостерегся рассказать ее ужаске, которая удивительным образом однажды смогла сдержаться. То ли потому, что это было связано с тем, что рядом находился мастер ужасок, то ли место производило удручающее впечатление. Этого он не мог объяснить. Вероятно, это было сочетание и того и другого – мук любви и благоговения, – и это лишило Ицануэллу дара речи.

Наконец они добрались до двери жирового подвала, и ужаска посветила свечой на многочисленные замки на двери.

– Тот, верхний – элементный акустический замок, – сказал Эхо шепотом, хотя вокруг не было никого, кто мог бы их слышать. – Открыть его, вероятно, будет наиболее сложно.

– Ах, с такими вещами я знакома! – ухмыльнулась ужаска. – Такой замок устанавливали в университете Гралзунда на дверь помещения, в котором хранились ценные формуляры ужасковых дипломов. Так что справиться с этим – пара пустяков.

– Одну минутку, – сказал Эхо. – Уж не хочешь ли ты этим сказать, что ты украла свой диплом?

Ужаска густо покраснела.

– Гопля! – воскликнула она. – Это у меня так, вырвалось.

– Я не собираюсь никому об этом рассказывать, – пообещал Эхо. – Но только если ты сможешь его открыть.

– Если знать отдельные элементы в нужном порядке, – а ты их должен знать, если Айспин открывал замок в твоем присутствии – то это совсем просто.

Эхо прошептал элементы в ухо ужаске.

– Висмут, ниоб, антимон! – крикнула Ицануэлла, и замок открылся.

– Хе, – крикнул Эхо. – Как тебе это удалось? У меня слова все время путались на языке.

– Фокус заключается в том, что отдельные слоги нужно переворачивать языком, – объяснила ужаска. – Ты ведь знаешь, что может мой язык!

Она высунула свой длинный зеленый язык, и Эхо с отвращением все вспомнил.

– О, – сказала она и взялась за следующий замок. – Это номерной замок. С цифрами у меня совсем плохо.

– Это предоставь мне, – сказал Эхо. – Я запомнил числа, когда он их произносил. Восемнадцать, двенадцать, шестьсот шестьдесят шесть, четыре тысячи девятьсот два, семнадцать миллионов восемьсот восемьдесят восемь тысяч пятьсот семьдесят четыре…

Он без труда монотонно произнес длинную цепочку цифр. Когда он закончил, замок с щелчком открылся.

– У тебя действительно великолепная память, – похвалила его ужаска. – Этим можно зарабатывать деньги. Лично я с трудом могу запомнить свой собственный день рождения.

– Для следующего замка он использовал невидимый ключ, – вспомнил Эхо. – Где же мы возьмем этот невидимый ключ?

– Нам он и не нужен. Такие замки втюхивают лоточники на сезонной ярмарке. Это скрап. Ключ невидим, чтобы было не видно, что у него только две бороздки. Я открою его отмычкой.

Она достала из своей пелерины инструмент для взлома и поковыряла им в замочной скважине. И замок открылся.

– Грандиозно! – воскликнул Эхо. – Теперь нам нужна флейта. Следующий замок – немузыкальный из йодлинговой стали.

– Занятие для детей, – отмахнулась ужаска. Она достала флейту и сыграла точно те же какофонические звуки, которые производил Айспин. Замок открылся сам по себе.

– Ну и ну! – вскричал Эхо. – Откуда ты знаешь эту жуткую мелодию? Я думал, мы провозимся здесь несколько часов.

– Было нетрудно догадаться, – сказала Ицануэлла. – Айспин столько раз третировал меня этой какофонией. Это его любимая мелодия, которой он мучает ужасок.

Она переключилась на следующий замок.

– Гм… – пробормотала она. – Ложный трехзубчатый замок из Родниковой долины. Это уже другой вид. – Она методически принялась за работу, действуя с помощью отмычки. Через пару минут и этот замок разомкнулся.

– Черт подери! – воскликнул Эхо. – Где ты этому научилась?

– Послушай, малыш! – сказала Ицануэлла глухим голосом. Это был опять тот самый тревожный взгляд, который уже однажды так напугал Эхо. – Я – ужаска. Я и мои сестры – порабощенный народ, на котором все ездят. Нас запирали в ужасковые башни и привязывали к позорному столбу, нас сжигали, хотя об этом сейчас не очень любят говорить. За сотни лет нам пришлось освоить многое, что не всегда соответствовало цамонийскому законодательству. Вскрытие замков – это самое безобидное. Итак, ты хочешь, чтобы я открыла эту дверь, или будешь и дальше задавать дурацкие вопросы?

– Хорошо, – пробормотал Эхо испуганно. – Я уже молчу.

Ужаска еще раз проницательно посмотрела на него и вновь принялась за работу. Она то орудовала отмычкой, то использовала заколку для волос, иглу или проволоку, которые доставала из своей пелерины. Под ее ловкими пальцами замки открывались один за другим. Наконец открылся последний.

– Все! – воскликнула Ицануэлла. – Путь свободен!

Они вошли в жировой подвал. Он был таким же сухим, чистым, прохладным и убранным, как и в первый раз. Длинными рядами лежали тщательно отсортированные мастером ужасок шарики жира.

– Здесь Айспин хранит предсмертные вздохи и жиры редких животных, которых он истязал, а потом вываривал, – сказал Эхо, идя вдоль стеллажей. – Не изменились ли твои чувства после того, как ты все это увидела?

– Вся беда в том, что чувства очень сложно привести в соответствие с разумом, – вздохнула ужаска. – Поверь мне: Айспин внушает мне не меньше ужаса, чем тебе. Вообще-то я бы его скорее отравила, чем приготовила бы ему любовный напиток. Но что же мне остается делать?! Она подняла глаза вверх.

Эхо стал читать таблички с названиями: Porphyrio veterum … Numida meleagris … Python molurus… Nyctibius grandis … Stenops gracilis… Moloch horridus… Testacella halotidea. Ага, вот ужаски! А это она: Planorbula armigera!

Ужаска схватила шарик жира и спрятала его в своей пелерине.

– А если он это заметит? – спросила она.

– Он сейчас слишком занят, чтобы считать свои шарики жира, – ответил Эхо. – А даже если и так, что с того?

Он замолчал. Его чувствительный слух подал ему тревожный сигнал.

– Что случилось? – спросила ужаска.

– Айспин идет! – ответил Эхо. Он отчетливо слышал его грохочущие шаги.

– Тогда нам не остается ничего другого, как исчезнуть!

Ужаска начала суетиться, как будто собралась бежать во всех направлениях одновременно.

– Слишком поздно! Он уже здесь.

– Что будем делать? – прошептала Ицануэла испуганно. – Что мы можем сделать?

– Мы спрячемся здесь. Загаси свечу!

Ужаска задула свечу.

– Но он же увидит, что замки взломаны! Он обыщет все помещение.

– Предоставь это мне! – скомандовал Эхо. – У меня есть одна идея. Спрячься где-нибудь за стеллажом и сиди тихо!

Ужаска послушалась и отправилась за стеллаж в укрытие. Сейчас и она уже слышала печатный шаг Айспина. Эхо побежал в дальнюю часть помещения и притаился в углу. В дверях появился Айспин с лампой в руках, которая мгновенно осветила жировой подвал пестрым светом.

– Кто здесь? – крикнул мастер ужасок строгим голосом. – Кто так устал от жизни, что отважился проникнуть в мой подвал?

На какое-то мгновенье в комнате стояла полная тишина. Сердце Эхо бешено колотилось. Потом он собрал все свое мужество и вышел вперед.

– Это я, мастер! – крикнул он дерзко. – Эхо.

Он вышел на свет лампы Айспина.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он резко. – Как ты взломал замки?

– Как я мог их взломать? – спросил Эхо, выражая недоумение. – Я всего лишь маленький царапка. Дверь была настежь открыта, когда я проходил мимо.

– Дверь была открыта? – переспросил Айспин озадаченно.

– Иначе как бы я вошел? Я думал, ты оставил ее открытой для меня, чтобы я мог попасть на крышу.

Айспин, казалось, на какой-то момент потерял равновесие. Он качнулся в сторону и рассеянно махнул фонарем.

– Наверное, я забыл ее закрыть, – пробормотал он растерянно. – Похоже, что я переработал.

– Мне тоже так кажется, – ответил Эхо. – Тебя ведь совсем не видно.

Мастер ужасок как будто встряхнулся, и его лицо застыло. Он опять стоял прямой как палка.

– А что ты здесь искал? – прикрикнул он на Эхо. – Я думал, ты боишься подвала.

– Ах! – вздохнул Эхо. – Когда у тебя не слишком большое будущее, не стоит транжирить время на всякие нелепые страхи. Недавно я был впервые в Жерлянкском лесу, и там мне в голову пришла одна идея. Я ведь не знаю, что ты намерен сделать с моим трупом после того, как вытопишь из него жир, но одно я знаю точно: я не хочу быть зарыт в Жерлянкском лесу.

Мастер опустил лампу.

– Так, так, – кивнул он. – Где же тогда?

– Ну жировой подвал – хорошее, чистое и прохладное место. Здесь не бывают насекомые и крысы. И поскольку мой жир все равно будет храниться здесь, я подумал… – Эхо запнулся.

– Ты хочешь быть похоронен здесь, внизу? – спросил Айспин.

– Да, известным образом. Потому что, если ты не возражаешь, ты мог бы сделать из меня прекрасное чучело, как ты поступил с мумиями. Тогда у тебя будет прекрасная память обо мне. И я не совсем исчезну из этого мира.

– Еще что-нибудь? – ухмыльнулся Айспин. – Ты слишком требовательный труп.

– Да, – ответил Эхо. – Еще кое-что, раз уж мы об этом заговорили. Есть совершенно определенное место, где я хотел бы стоять. Пойдем со мной!

Эхо должен был заманить старика как можно дальше, чтобы ужаска могла исчезнуть за его спиной.

– Ты знаешь, – сказал он Айспину, который шел впереди, – я не хочу находиться среди жиров неприятных животных, таких как теневые змеи, дьявольские пауки или как там они называются.

– Это понятно, – сказал мастер ужасок.

Эхо обернулся и увидел толстый зад ужаски, которая ползла за стеллажом в направлении двери. Он представил себе, какой смертельный страх она сейчас испытывала.

– Я бы очень хотел стоять там, среди химических элементов, – продолжал Эхо. – Это хорошее и достойное место.

– Я думаю, это можно сделать, – сказал Айспин.

– Я даже уже подыскал себе конкретное место. Вот здесь, рядом с замомином.

Айспин опять ухмыльнулся.

– Ты хочешь находиться рядом с замомином? Не очень скромно.

– Но и не слишком дерзко, я надеюсь. Ты сам сказал, какую важную роль играет мой жир в цамонийской алхимии, и тогда я подумал, ну…

Эхо старался так встать рядом с мастером, чтобы у того не было возможности увидеть ужаску. И говорил он, насколько было возможно, громко, чтобы заглушить малейшие звуки.

– Хорошо, я думаю, что все это выполнимо, – сказал Айспин великодушно. – И это не лишено определенной логики.

Эхо еще раз обернулся. Зад ужаски как раз исчезал в дверях. Теперь он мог расслабиться. Ему нужно лишь еще немного задержать Айспина. Он представил себе, как Ицануэлла, задыхаясь и обливаясь потом, мчится через подвал, осыпая его тысячами проклятий. Он надеялся, что она не потеряет добытый шарик жира.

– А ты знаешь, – спросил Эхо, – что в Жерлянкском лесу в яме живет отвратительная гигантская жаба? И что она – последняя особь своего вида?

Только поздно ночью, лишь только забрезжили предрассветные сумерки, Эхо решился выбежать из замка и направиться в Ужасковый переулок, чтобы помочь Ицануэлле в приготовлении любовного напитка. Призрачная рука опять открыла ему дверь, и он спустился в открытый подвал. Ужаска сидела перед дистиллятором, опустив голову на стол, и храпела. Вокруг царил страшный хаос: повсюду валялись и стояли десятки стеклянных флаконов, пробирок, колб и мерных стаканов. Жидкости вытекли и перемешались между собой, бабочки купались в них или их пили. Хлорофилл в стеклянной бутыли перекипел и переливался через край. Дозатор хмеля грохотал и выплевывал хмелевые шишки. И среди всего это беспорядка в диком танце извивался вздрагивающий виттлинг.

Эхо прыгнул на стол и подбежал к Ицануэлле. Ужаска что-то говорила во сне.

– Нет… пожалуйста, не надо! Айспин… я не виновата… не надо на ужасковом гриле… нет…

Эхо лапкой слегка коснулся ее головы. Ужаска вскочила и замахала руками. Но, увидев Эхо, успокоилась.

– Батюшки мои… а-а-а… я, видно, уснула, сидя… перетрудилась… уф! – Она от души зевнула.

– Давай продолжим? – предложил Эхо.

– Продолжим? Что? – спросила Ицануэлла сонно.

– Ну готовить любовный напиток.

– Ах, вот оно что! Любовный напиток! Ха-ха-ха! – Ужаска усмехнулась. – Он уже готов!

– Ты закончила без меня?

– Разумеется. У нас же мало времени. Я проработала всю ночь. Четыре безуспешных попытки. Наконец, удача. Потом я свалилась. Вот он. – Ужаска указала на стоящую на столе невзрачную бутылочку со светло-зеленой прозрачной жидкостью.

Эхо с любопытством понюхал пробку.

– У него нет ни запаха, ни вкуса, – сказала ужаска. – Но он вырывает тебе сердце из груди и доводит до изнеможения. Достаточно одной капли, и ближайшие три ночи ты будешь мяукать на луну.

– И что мы теперь будем с ним делать?

– Ну мы… – Ужаска запнулась. – Я думаю, что ты дашь его Айспину. Весь флакон. Лучше всего подлить его в бокал с красным вином. Он ведь пьет красное вино?

– Конечно. – Эхо опять вспомнил их пирушку.

– Хорошо. Я придумала такое устройство, которое можно было бы привязать тебе к животу. Сейчас мы с тобой потренируемся, чтобы ты смог откупорить его. Вылей ему все в вино и не вздумай попробовать это сам!

– Я еще не свихнулся.

– Не зарекайся! Хотя напиток не имеет ни вкуса, ни запаха, но, когда из флакона вытаскивают пробку, он распространяет мощнейшую силу притяжения. Мне пришлось держаться изо всех сил, чтобы его не выпить, и стоило немалых усилий, чтобы его закупорить.

Ицануэлла встала и выпрямилась. Она отключила дозатор и сняла со спирального подогревателя кипящий хлорофилл.

– Чем я еще так же горжусь, так это тончайшими духами, которые я получила из царапковой мяты. – Она указала на стеклянную бутыль с мятой. Она выглядела совершенно засохшей с уныло висящими вялыми серыми листьями.

Ужаска достала из своей пелерины флакон.

– Духи из царапковой мяты. Это самое мощное из всего, что вообще существует. Они действуют на каждого, кто принял любовный напиток, как луна на морской прилив. Как магнит на железо. Как куст царапковой мяты на царапку. Только в сто раз сильнее.

Она поставила флакон рядом с любовным напитком.

– Они вместе, – крикнула она, – настоящая вечная любовь, навлеченная этим флаконом.

– И ты совершенно в этом уверена? – отважился спросить Эхо.

Ужаска бросила на Эхо сердитый взгляд.

– Ты сомневаешься? – сказала она холодно. – Тогда давай проведем эксперимент с ляйденским человечком. Я, правда, считаю это расточительством, но к чему рисковать! Мы не будем полагаться на случай.

Она взяла флакон с любовным напитком и подошла к контейнеру с ляйденским человечком, который безучастно сидел в своей питательной жидкости. Ицануэлла откупорила флакон. Выражение ее лица мгновенно изменилось. Она широко раскрыла глаза, и ее губы затряслись.

– О-о-о! – воскликнула она.

Теперь тайная сила притяжения настигла и Эхо. Он не видел ничего особенного, он не ощущал никакого запаха, но его охватило лишь одно непреодолимое желание – вырвать из рук ужаски флакон и выпить его содержимое.

– У-у-у! – произнесла Ицануэлла, капнув дрожащей рукой несколько капель напитка в стеклянный контейнер с ляйденским человечком.

Очевидно, ей стоило невероятных усилий вновь закрыть флакон пробкой. Казалось, что она сгибает невидимый металлический прут.

– Ха-а-а-х! – воскликнула ужаска, и ей наконец удалось вогнать пробку в отверстие. – Ух! – крикнула она еще раз. – Ничего себе!

Эхо тоже с облегчением выдохнул.

Ляйденский человечек поднялся и начал неуверенно перемещаться в своей питательной жидкости.

– Это будет продолжаться недолго, – объяснила ужаска. – Он впитывает напиток через ноги. Сейчас он дойдет до его головы.

Эхо совсем близко подошел к контейнеру. Ляйденский человечек начал все более необузданно шлепать по воде.

– Начинает действовать, – усмехнулась ужаска. – А теперь представь себе вместо этого человечка мастера ужасок.

Ляйденский человечек начал танцевать. Он неловко вертелся, совершая круговые движения, и махал руками.

– Он как будто пьян, – простонал Эхо.

– Пьян от любви! – уточнила ужаска. – Но он еще не знает, кого он любит. Это можно изменить.

Ицануэлла взяла флакон, отвинтила пробку и капнула одну каплю духов из царапковой мяты себе на шею. По комнате сразу распространился великолепный аромат, который переполнил Эхо глубоким чувством счастья, заставил его спрыгнуть со стола и потереться о ноги Ицануэллы.

– А ты ведь даже не пробовал любовный напиток! – засмеялась ужаска. – Иди посмотри, что вытворяет ляйденский человечек.

Эхо с трудом оторвался от ног ужаски, запрыгнул опять на стол и посмотрел на человечка.

Он кривлялся в своей бутыли как сумасшедший. Он то и дело бился головой в стеклянную стенку, пытаясь добраться до ужаски. При этом он пару раз останавливался, чтобы спеть ей высоким тонким голосом.

– Он по уши влюблен в меня, – констатировала Ицануэлла не без удовлетворения. – И при этом это всего лишь искусственный алхимический организм без сердца и болезненных ощущений. Представь себе, как наша водичка могла бы подействовать на обычное восприимчивое существо!

– Это фантастика! – восторженно крикнул Эхо. – Это действует!

– Конечно, действует, – подтвердила ужаска, глядя на него сверху вниз. – Я же сказала тебе, что это глупость – заниматься таким расточительством, проверяя действие напитка на человечке. А сейчас я покажу тебе устройство, которое я соорудила, чтобы ты мог вылить любовный напиток Айспину в бокал с вином.

Это был маленький винопровод, который ужаска приспособила по назначению. Она пришила к нему два кожаных ремня, которые застегивались на груди Эхо. Когда Эхо будет находиться уже рядом с бокалом, он должен осторожно передними лапами опереться на его край, потом зубами открыть заглушку на винопроводе и, наконец, одной лапой выдавить любовный напиток. Эхо понял, что он должен совершить настоящий акробатический трюк, на который способен не каждый царапка. Бокал с вином может упасть, и драгоценный напиток разольется. Так что им пришлось репетировать этот трюк до тех пор, пока Эхо не научился выполнять его безукоризненно.

Наступило раннее утро. Перед тем как Эхо отправился, наконец, в замок, они решили еще раз взглянуть на ляйденского человечка, о котором совершенно забыли.

Эхо и Ицануэлла склонились над стеклянным контейнером. Ляйденский человечек неподвижно лежал на спине в своей питательной жидкости. Его рот был широко раскрыт.

– Человечек разбил себе череп, – сказал Эхо.

– Он очень сильно в меня влюбился, – вздохнула ужаска.

Эхо не мог определить, что именно прозвучало в ее голосе – сочувствие или гордость.

– Так, – сказала, наконец, Ицануэлла и выпрямилась. – Я выполнила свою часть нашего соглашения – приготовила любовный напиток, сделала духи из царапковой мяты. Доказала, что и то и другое функционирует. Теперь твоя очередь сдержать обещание.

Эхо кивнул.

– Это справедливо, – сказал он.

– Тогда за дело, – сказала ужаска и плюхнулась на стул. – Рассказывай! – приказала она. – Что ты знаешь о дистилляции правовращающихся паровых мыслей. О консервировании летучих веществ. Я хочу знать все об алхимических тайнах Айспина. Все!

Когда луна от ночи к ночи все больше округлялась, Эхо опять сбросил несколько килограммов благодаря строгой диете и событиям последних дней. Они с ужаской пришли к единому мнению, что следует дождаться полнолуния. Сила любовного напитка должна сразить Айспина в тот самый момент, когда он будет очень занят своей работой. В этом случае Эхо будет легче подлить мастеру ужасок заготовленное зелье.

Эхо оставалось только лишь в мучительном ожидании убивать время. Он бродил со Сваренным привидением по замку, забирался в одиночестве на крышу, сидел у дымохода Фёдора и напрасно ждал его возвращения. Но больше всего он отвлекался тем, что тайно наблюдал за разнообразными действиями мастера ужасок. Все чаще старик бегал то в лабораторию, то в подвал, приносил и варил жировые шарики, смешивал элементы и газы, жизненные эссенции и предсмертные вздохи. В его мастерской царили запахи, которые Эхо с трудом мог выносить, настолько едкими и ядовитыми были вещества, которые он перерабатывал. Самому Айспину они, кажется, не доставляли никакого дискомфорта, даже напротив. Чем более удушливой и нездоровой была атмосфера, тем больше он оживал. Его суета превращалась в неистовство, его чрезмерное рвение становилось экстазом. Если он тогда в кухне танцевал вальс между горшками, то сейчас он исполнял тарантеллу между алхимическими приборами. Иногда Айспин внезапно хватался за голову или за сердце, начинал шататься и дрожать, и казалось, что он вот-вот растянется на полу. Когда Эхо это видел, он надеялся, что мастера от волнения хватит удар или он получит инфаркт. Но тот всякий раз собирался, брал себя в руки и продолжал свое безумие.

При этом Эхо все более отчетливо понимал, что и жизнь закругляется наподобие луны. Всю свою жизнь Айспин преследовал, собирал, убивал и мумифицировал, консервировал и запасал, систематизировал и терпеливо ждал. И вот пришел момент, узкое временное окошко, когда он должен расплавить собранное единственно верным способом, сконцентрировать до нужной субстанции: до Prima Zateria. Сейчас Айспин опять был поваром высокого класса, но суп, который он приготовил, не был полезен, по крайней мере, для Эхо.

Жировой подвал, в который царапка теперь стал ходить чаще, так как Айспин то и дело оставлял дверь открытой, стал заметно пустеть. Мастер ужасок поднимался по лестницам с корзинками, полными шариков, чтобы их потом перерабатывать в своей лаборатории. Самым ужасным для Эхо было вываривание предсмертных вздохов. Тогда из всех кастрюль раздавались звуки, от которых у царапки разрывалось сердце. Но для Айспина это была самая чистая музыка, под которую он танцевал, впадая во все больший экстаз. Если раньше старик обходился лишь несколькими часами сна, то теперь ему сон не требовался вовсе. Чем более необузданно расходовал он свою энергию, тем, казалось, больше сил к нему притекало. Он стимулировал себя различными напитками – кофе, чаем, вином, горькой минеральной водой – и постоянно варил густой черный сок, который жадно пил, после чего продолжал работу с удвоенной энергией. Эхо однажды понюхал этот сок, и после этого сердце его бешено колотилось несколько часов. Он пах эвкалиптом и смолой, эфиром и керосином.

Мастер ужасок вообще не обращал никакого внимания на своего пленника. Он подавал ему еду, большей частью приготовленную им самим или сваренную про запас, не интересуясь, съел ее царапка или нет. Это только помогало Эхо соблюдать дисциплину и диету. Он еще не полностью достиг своего прежнего идеального веса, но стал более подвижным и выносливым.

Однажды вечером Эхо сидел на крыше и смотрел вниз на Следвайю, в домах которой как раз зажигались огни. «Эти люди не имеют никакого представления о драме, которая разыгрывается здесь, наверху, – подумал он. – Но я тоже даже не догадываюсь о том, что происходит в этих домах. Люди каждый день умирают. И в конце концов мы все окажемся похороненными в Жерлянкском лесу. Какой во всем этом смысл?»

Он посмотрел в сторону Жерлянкского леса, который с высоты выглядел как гигантское спящее животное. Где-то в нем, в яме, сидит жирная жерлянка и ждет его.

– Ты можешь ждать вечно! – крикнул Эхо с крыши вниз. – Я не собираюсь кончать свою жизнь в Жерлянкском лесу! Или в жировом подвале Айспина! Я побегу за Синие горы. И даже еще дальше.

Он крикнул это с такой твердостью и убеждением, на которые был только способен. И все-таки его голос дрожал.

Однажды утром Эхо увидел с крыши на ясном небе тонкое зеленое облако дыма, которое поднималось из дымохода дома ужаски. Это был условный знак, что день настал. И Эхо сразу отправился в путь.

– Мы не можем больше ждать, – сказала ужаска, привязывая винопровод с любовным напитком к телу царапки. – Завтра полнолуние. Ты сегодня же должен найти возможность, чтобы вылить напиток ему в вино. Как только ты это сделаешь, сразу приходи ко мне. Я сниму с тебя винопровод. И смотри, чтобы никто ничего не заметил, малыш! Ни Айспин, ни кто-либо еще.

– Мне плохо, – пожаловался Эхо. – Плохо от страха. Не затягивай ремень так туго.

– А мне, ты думаешь, хорошо? – спросила ужаска. – Я всю ночь глаз не сомкнула и от переживаний съела целую головку пещерного сыра. Что будет, если я предстану пред Айспином, а духи не подействуют?

– Это ты сейчас так говоришь, – сказал Эхо. – Еще недавно ты ведь была так уверена.

– В жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Тем более что мы имеем дело с Айспином. Батюшки, во что я только впуталась? Мы оба закончим свою жизнь на ужасковом гриле. – Ицануэлла нервно потрясла ушами.

– Ты действительно умеешь подбодрить, – сказал Эхо. – Будь наготове и не выходи из дома! Я понятия не имею, когда вернусь. Это может произойти через час, а может, лишь вечером. В самом худшем случае – никогда.

И он побежал к двери.

Когда Эхо сворачивал из Ужаскового переулка на другую улицу, он неожиданно решил на сей раз сократить путь. Длинная дорога по оживленным улицам была, правда, более безопасной, потому что там обычно не бродили дикие собаки, но трубка с вином была очень тяжелой и бросалась в глаза. Из-за этого кому-нибудь могла прийти в голову идея его поймать. Так что он побежал задворками Больничной улицы, где так отвратительно пахло болезнями, что там вряд ли мог кто-то задержаться.

То, что это было его ошибкой, Эхо понял, только свернув с Больничной улицы на соседнюю аллею. Он забежал за угол и увидел их, этих диких уличных псов, за которыми он гнался, будучи кожемышью. Они были здесь все, кроме того, который тогда врезался в стену. Наверное, он после этого прекратил охоту на маленьких животных.

– Смотрите-ка, парни! – сказал вожак своры. Это был черный как смоль бультерьер массивного телосложения. – Наш ужин принес еще и подходящее вино. – Остальные псы одобрительно залаяли.

Эхо не стал медлить ни секунды. Он развернулся на месте и помчался назад на Больничную улицу.

– Вперед, за ним! – скомандовал черный пес. Собаки погнались за царапкой.

Эхо показалось, что он уже потерял винопровод. Он был удивлен, насколько легко ему было бежать, в какой хорошей форме он был. Тренировки явно не прошли даром. Ему не нужно было теперь представлять себе, как он убегает от диких псов – он реально сбегал от них.

Он большими скачками мчался вниз по крутой улице, потом на секунду остановился, набрал в легкие воздуха и в три прыжка, преодолев бордюрный камень, мусорный контейнер и низкую каменную стенку, оказался в заросшем саду. Собаки остановились перед стеной, лая и кружась на одном месте. Потом они решили найти другой путь.

Эхо огляделся. Это был больничный сад. В высокой траве стояли мусорные контейнеры, полные кровавых бинтов. Вокруг гуляли несколько больных, опираясь на костыли. Перед ним был задний вход в больницу. Он был закрыт. Эхо попал в ловушку.

Псы нашли другую дорогу в сад и с шумом неслись через подлесок. Они попали в гущу колючих растений, что еще больше усилило их ярость. Эхо услышал скрип и голоса. Он оглянулся и посмотрел на входную дверь. Двое санитаров выносили кого-то на носилках. Дверь была раскрыта настежь. Это был шанс!

Двумя мощными прыжками Эхо выпрыгнул из травы на дорожку, усыпанную гравием, и, пробежав под носилками, между ногами санитаров, вбежал в здание больницы. В лицо ему ударил тот знакомый запах, который он испытал однажды, будучи кожемышью. Сейчас он побуждал его к тому, чтобы повернуться на своих лапах и бросить себя на растерзание собакам. Кровь, эфир, йод, нашатырь, гной. Отвратительно! Крики и стоны доносились из больничных палат. Но Эхо бежал дальше, вглубь больницы, лавируя между людьми на костылях.

Собаки продолжали преследовать свою жертву. Они мчались, сбивая с ног санитаров с носилками, на которых лежал тяжелобольной, потом с лаем ворвались в коридор, как орава пьяных мужиков. Пациенты в панике бросались в стороны, медсестра звала на помощь.

Эхо взбежал по лестнице вверх, преследуемый сильным запахом крови. Собаки гнались за ним, сбив с ног больного, который шел им навстречу, опираясь на трость. Эхо остановился. Из двери вышла медсестра, и он, проскользнув между ее ногами, вбежал в просторное помещение.

Как он и предполагал, это оказалась операционная больницы. Эхо остановился. Прежде чем его заметил один из врачей и медицинская сестра, которые как раз проводили операцию, произошла страшная суматоха.

Собаки сбили с ног медсестру в дверях и ворвались в святая святых больницы. Разве они не видели табличку у входа, которая строго воспрещала им вход в здание? Или, может быть, они вообще не умели читать? Эхо ухмыльнулся.

Собаки неожиданно стихли. Они увидели перед собой нескольких врачей с окровавленными ножами, скальпелями и ножницами. Прежде чем они осознали степень своей ошибки, во все три двери операционной ворвались санитары с вениками и дубинками. У одного в руках был даже топор.

Эхо воспользовался суетой, проскользнул между ногами вбежавших санитаров и выбежал в ближайшую дверь. Он слышал, как собаки скулили от боли, потом сбежал вниз по лестнице, которая вела к широко открытой двери главного входа больницы.

Он оказался на улице. Осмотрев себя, он обнаружил, что винопровод с любовным напитком, кажется, был цел. И он сам тоже.

Айспин был в лаборатории и изучал одновременно несколько старых фолиантов. Он возбужденно бегал между раскрытыми на столах книгами, бормоча при этом какие-то числа и алхимические формулы. Царапка наблюдал за ним, стоя у двери и никак не проявляя себя. Вино Айспин не пил, для этого было еще неподходящее время.

Эхо отправился в отдаленную комнату, в которую Айспин редко заходил, и улегся на старый ковер. Ему надо было набраться терпения и дождаться подходящего момента. Преследование его утомило. Он закрыл глаза и через минуту уснул.

Ему снилось, что он – дом мастера ужасок и в него вселились все ужаски Цамонии. Они отмечали необычайный праздник и танцевали в коридорах, которые казались Эхо его кишками. Они начали срывать с себя свои пелерины и щекотать его своими танцующими ступнями по желудку и кишкам, пока он не проснулся от собственного смеха.

Солнце уже зашло.

«Батюшки мои, – подумал он. – Я проспал полдня, сулящего столько возможностей для того, чтобы подлить мастеру ужасок любовный напиток!»

Он побежал в лабораторию и заглянул туда. Мастера ужасок там не было. В воздухе стоял неприятный запах серы и фосфора. А на столе, рядом с раскрытой книгой, стоял наполненный наполовину бокал с красным вином.

Что делать? Было уже поздно. Может быть, это сегодня последняя возможность. Но, может быть, Айспину не понравилось вино, и он к нему больше не притронется. Где вообще был старик? И когда он вернется? Через час? Через минуту? Сотни вопросов проносились в голове Эхо. Что бы сделала ужаска на его месте? Но кого это сейчас интересовало? Он сам должен сейчас принять решение. Почему только Ицануэлла так мало приготовила этого напитка? Ведь можно было бы сделать несколько попыток. Сейчас будет все или ничего!

Эхо прыгнул на стол и нерешительно обошел бокал. Выглядело ли вино застоявшимся? Вообще-то нет. Он подошел ближе и понюхал его. Гм, приятный запах. Или нет? Он не обладал способностями Айспина, позволявшими определять разницу, а также не имел такого же, как у него, вкуса и опыта в отношении благородных напитков. Может быть, это была настоящая бурда. Или, наоборот, вино высшего сорта. Он этого не знал.

Эхо сел на задние лапы, поднял верхнюю часть тела и положил лапы на край бокала. Этот акробатический трюк они тренировали множество раз. Так. Теперь нужно вытащить пробку из винопровода… Осторожно, зубами… Раз! Готово!

Мощное действие любовного напитка проявилось совершенно неожиданно. Он абсолютно забыл об этом! Эхо испытывал необычные ощущения. И эти драгоценные капли он должен потратить на это старое пугало? Об этом не может быть и речи! Это все принадлежит ему одному!

У Эхо кружилась голова, его шатало, бокал качался, вино плескалось, и он чуть было не упал вместе с бокалом и открытой трубкой. Он опустился на лапы, и драгоценный любовный напиток немного выплеснулся на скатерть.

«Хорошее начало! – подумал Эхо. – Я чуть было все не погубил. Надо взять себя в руки! Этот напиток только для Айспина и ни для кого больше!»

Вот! Грохочущие шаги мастера ужасок! Он уже на лестнице. Надо все повторить! Быстро! Сесть на задние лапы, поднять верхнюю часть тела, положить лапку на край бокала, а другую на винный провод. Теперь нажать. И прозрачная жидкость тонкой дугой уже полилась в вино.

«Но это еще не все, – подумал Эхо. – Могу я сделать один глоточек? Всего лишь одну каплю?»

Он высунул язык, вытянул вперед голову – и все опять зашаталось. Сам Эхо. Бокал. Весь такой блестящий план. Он оттолкнулся, и остаток любовного напитка расплескался. Бокал, дребезжа, закрутился на своей круглой ножке, вино плескалось в нем, доходя до самого края. Наконец бокал остановился.

Эхо прислушался, сердце его неистово колотилось. Мастер был уже возле самой двери. Миссия завершена. Пролилось лишь немного любовного напитка. Он не оставил никаких следов. Но для побега было слишком поздно. Но с винной трубкой на теле он тоже не мог показаться. Ему оставалось только одно – спрятаться в лаборатории. Эхо спрыгнул со стола и побежал к тому стеллажу, с которого, насколько ему было известно, Айспин лишь изредка брал книги. Он пролез в щель между двумя толстыми томами, улегся за ними и стал осторожно наблюдать из-за книг за происходящим. Мастер ужасок вошел в комнату, держа в руке бутылку вина.

«Черт возьми! – подумал Эхо. – Вино ему не понравилось. Я так и думал! И он принес другую бутылку».

Мастер подошел к бокалу с вином, поднес его к свету, бросаемому болевыми свечами, понюхал вино.

«Он все равно не унюхает любовный напиток своим чувствительным шнобелем! – подумал Эхо. – Только бы не унюхал!»

На физиономии Айспина не отражалось никакой реакции. Он поставил бокал, поднял бутылку и стал читать на ней этикетку. Поставив бутылку рядом с бокалом, он направился прямиком к стеллажу, в котором скрывался царапка.

«Он меня заметил!» – подумал Эхо. С большим трудом он подавил желание просто убежать.

Айспин нагнулся, взялся за толстую книгу, которая стояла прямо перед царапкой, и вынул ее. Если бы он наклонился чуть ниже, их глаза встретились бы. Но Айспин отвернулся и стал читать старый лексикон.

В течение следующих нескольких часов мастер ужасок не пил вино и не покидал помещение. Он несколько раз мерил термометром температуру в кипящем вареве, рассматривал под микроскопом всякие препараты, ходил туда-сюда, при этом бормоча числа. Он делал какие-то записи и пил самые различные напитки: чай, воду, кофе и свою отвратительную черную слизь – только не вино.

Чем дольше сидел Эхо в своем укрытии, тем больше злился он на мастера ужасок. Ему хотелось крикнуть: «Выпей, наконец, проклятое вино, старый мучитель! Ты все делаешь только для того, чтобы истязать меня. Ты точно знаешь, что я здесь».

Но потом он взял себя в руки, хотя это было непросто. Он выдержал отвратительный запах, который возникал при вываривании жировых шариков. Он вытерпел предсмертные вздохи, неудобную позу, страх и неизвестность. Это продолжалось час, два, три. Он боролся с усталостью. Душный воздух и отсутствие движения вызвали у него сонливость.

«Только бы не уснуть!» – подумал Эхо. Никто не храпит громче, чем спящий царапка.

Вот! Айспин подошел к бокалу с вином, поднял его и поднес к губам, и вдруг его озарила внезапная мысль! Он отставил бокал, помчался к доске и стал торопливо писать на ней многочисленные формулы. Иногда он стирал их и писал новые. Он отходил назад и долго рассматривал написанное. От этого можно было сойти с ума! Эхо скрючился в своем укрытии.

Потом быстрыми шагами Айспин вернулся к бокалу с вином, поднял его, поднес к губам и выпил вино залпом!

Эхо вскочил от восторга и ударился головой о верхнюю полку. Книга упала. Айспин насторожился. Его физиономия никак не отражала результат выпитого любовного напитка. Он поставил бокал, взял шарик жира и бросил его в котел. Затем взял корзинку и вышел, чтобы принести из подвала новую порцию.

Эхо, кряхтя, вылез из своего заточения.

Эхо бежал с пустым винным проводом по самым оживленным улицам Следвайи, чтобы еще раз не наткнуться на каких-нибудь уличных псов. Несколько прохожих с недоумением посмотрели на него, но большинство из них было занято своими делами, своими болезнями и проблемами, болями в желудке, изжогой, кашлем и насморком. Эхо опять подумал, как далек был от него этот больной мир.

Когда он вошел в дом ужаски, то опять увидел, что вход в подвал открыт. В воздухе витала странная музыка, но на сей раз улавливался праздничный торжественный мотив.

– Спускайся вниз! – крикнула Ицануэлла. – Спускайся вниз и поцелуй невесту!

– Но без языка! – предупредил Эхо, спускаясь вниз по лестнице. – Хорошая новость! Задание выполнено! Айспин успешно выпил любовный напиток.

– Я даже не сомневалась, – сказала ужаска. – Но я тоже времени даром не теряла.

Под потолком подвального сада была натянута длинная веревка, а через нее был переброшен большой отрез красной ткани, напоминающий занавес. Ицануэлла спряталась за ним.

– Одну минутку! – пропела она. – Я сейчас буду готова.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Эхо с удивлением. Что эта сумасшедшая ужаска выдумала еще?

– Виттсмутцки! – крикнула она, и зазвучала ужасковая драматическая музыка. Занавес отодвинулся в сторону, и вперед вышла Ицануэлла.

– Та-да! – воскликнула она.

Ужаска была одета иначе, чем обычно. Вместо невзрачной пелерины на ней было нарядное платье, которого Эхо еще никогда не видел. Оно было полностью сплетено из цветов и других растений, из цветочных розеток красных и черных роз, желтых и белых тюльпанов, маргариток и мака-самосейки, бело-розовых мраморированных гвоздик, ярко-красных орхидей, голубых фиалок и фиолетовых гиацинтов, стоцвета и цветков мирабели, подснежников и огненных лилий, летних астр и слезливого сердца, лаванды и цветов лотоса, белладонны и орчанки. Кроме того, в художественный орнамент платья были вплетены травы, листья и стебли: майская трава и полевичка, наяда и кардамон, мелисса и мирта, трищетинник и серебрянка. На голове Ицануэллы была широкополая шляпа, которая также была сплетена из водяных лилий. Вокруг нее порхали бабочки, которые садились то здесь, то там, чтобы полакомиться цветочным нектаром. Казалось, что к Эхо приближается настоящий летний луг. Было ощущение, что пахнет весной.

– Что ты скажешь? – кокетливо спросила ужаска и исполнила пируэт, от которого зашелестели листья. – Это соответствует поводу? Сначала я хотела сделать подвенечное платье из краснокочанной капусты, но она так резко пахнет.

Эхо не мог оторвать от нее взгляда. Разумеется, в новом обличье все еще была прежняя ужаска, но казалась другой. Она лучше пахла. Она вела себя величаво. Она сияла внутренней красотой. Роскошь цветов затмевала все ее недостатки.

– Это умопомрачительно, – признался Эхо.

– Спасибо. Это я еще не подушилась.

– Ты намерена брать Айспина приступом?

– А как он отреагировал на любовный напиток? – спросила Ицануэлла, поправляя свое платье.

– Трудно сказать. Вообще-то никак не отреагировал. Правда, у меня не было возможности понаблюдать за ним. Он выпил бокал вина и сразу ушел.

– Необходимо время, чтобы проявилось полное действие напитка. Это где-то около часа.

Ужаска стала снимать с Эхо винный провод.

– Было тяжело? – спросила она, ослабив ремень.

– Прошла целая вечность, пока он соизволил выпить бокал, – ответил Эхо. – Но потом опустошил его залпом.

– Это хорошо. Я так волнуюсь.

– До сих пор все шло великолепно, – сказал Эхо, потягиваясь и радуясь тому, что освободился от обременительного провода. – Но мы должны быть готовы ко всему. Что мы будем делать, если напиток не подействует?

– Я тоже об этом подумала, – призналась ужаска. – Если Айспин не отреагирует на мое появление так, как мы предполагаем, то я скажу, что пришла просто навестить его. В связи – э-э-э – с ужасковой луной. Старый забытый обычай ужасок, который я вновь хотела бы возродить. Поэтому я надела праздничное платье. Или что-то в этом роде. За это он вряд ли будет жарить меня на ужасковом гриле, как ты думаешь?

– Таким образом ты выкрутишься из ситуации, – сказал Эхо. – А что будет потом со мной?

– Н-да, – вздохнула ужаска. Возникла тягостная пауза.

Некоторое время в воздухе висело «н-да…». Потом Ицануэлла воздела руки к небу и вскричала:

– Прочь мрачные мысли! Все уладится! Мне нужно еще навести марафет и подушиться.

Она исчезла за занавесом и стала жужжать и гудеть, как рой пчел. Эхо терпеливо ждал. Когда она опять появилась, то выглядела еще привлекательнее. Ее губы были темно-красного цвета, многочисленные бородавки исчезли под макияжем. У нее были длинные шелковые ресницы, которых Эхо никогда у нее не замечал. На щеках горел здоровый румянец.

– Так! – воскликнула она. – А теперь – последняя капля! Взбитые сливки на десерт.

Она капнула из флакона с духами из царапковой мяты пару капель и растерла по декольте. Затем она нетерпеливо улыбнулась Эхо.

Волна безграничной симпатии охватила царапку. Он потерся о ноги Ицануэллы, как он каждый раз на крыше терся о куст царапковой мяты, и потом так же счастливо замурлыкал и замяукал.

– Тогда пошли! – крикнула ужаска. – Вперед к крепости Айспина, будем ее брать!

Необычная картина, которую являла собой эта странная парочка, следовавшая по улицам Следвайи, привлекла внимание прохожих. Когда они поднимались вверх по Аптекарской улице, собралась толпа недоумевающих прохожих. Ужаска подняла голову вверх и даже не подумала ускорить шаг. В отличие от Эхо она, казалось, наслаждалась происходящим.

– Не обращай на них внимания, малыш! – сказала она. – Это обычные ханжи.

Когда они дошли до дорожки, ведущей к замку, за ними уже никто не отважился последовать.

– Они еще к тому же и трусы, – тяжело дыша, сказала Ицануэлла с презрением. Она положила руку на грудь. – Батюшки, у меня сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Только у входа в замок они остановились. Ужаска подняла глаза на здание, которое вблизи выглядело значительно более старым, чем издали.

– Как ты думаешь, где сейчас Айспин? – спросила она.

– Я думаю, в лаборатории, – ответил Эхо.

– Тогда за работу, – сказала ужаска. У нее так пересохло в горле, что она смогла лишь прохрипеть эти слова.

Всю ту гордость и самоуверенность, которые демонстрировала Ицануэлла на улицах Следвайи, как рукой сняло, как только они оказались в здании замка. Дрожа всем телом, поднималась она по ступеням, боязливо рассматривая набитые мумии, как маленькая девочка, которая впервые ехала по дороге «ужасов». Пот струился по ее лицу, смывая макияж и капая в декольте.

Внезапно посреди лестницы она резко остановилась.

– Я не смогу это сделать, – сказала Ицануэлла жалобно. – Я не справлюсь.

– Перестань, – приободрил ее Эхо. – Мы уже многое сделали.

– Я боюсь.

Эхо стал лихорадочно думать. Как ему ее успокоить?

– Как ты расцениваешь свой страх по шкале? – спросил он, наконец. – По шкале от одного балла до десяти?

– В сто баллов. Нет, в тысячу. Нет, в миллион. Нет, в сто миллионов. – Ужаска тяжело задышала.

Эхо понял, что на сей раз это не поможет.

– Пойдем же! – сказал он. – У нас все получится. Ты выглядишь сногсшибательно.

– Да, – сказал она. – Я ведь понимаю, что ты должен в это поверить. Это твой единственный шанс. Но я не должна этого делать. Мне достаточно всего лишь вернуться назад, и тогда все будет как прежде.

– Но у тебя ведь есть план на тот случай, если что-то пойдет не так. Тогда ты расскажешь ему о старом обычае ужасок и просто исчезнешь.

– Речь совсем не об этом. Ты думаешь, я боюсь Айспина? Или этих жутких чучел? Подумаешь! – Ужаска сделала презрительный жест.

– Чего же тогда?

Она пристально посмотрела на него. В ее взгляде было настоящее отчаяние, а в глазах стояли слезы.

– Я боюсь самое себя, – сказала она дрожащим голосом.

– Ты говоришь загадками. Ты не могла бы найти для этого более подходящее время?

Эхо был озадачен. Она его бесила и одновременно вызывала сожаление.

– Я только сейчас это осознала. Как это было с боязнью высоты на крыше. Ты не понимаешь? Это не только твой последний шанс. Это и мой последний шанс.

– Я не понимаю.

– Ты знаешь, сколько мне лет? – спросила ужаска. – Нет, к счастью, ты этого не знаешь. И я тебе этого тоже не скажу. И я тебе также не скажу, сколько шансов любви я упустила в своей жизни. Но одно верно: этот шанс – последний.

Она вытерла слезы.

– На этот раз я пустила в ход все, что только могла. Любовный напиток. Духи. Это платье. Себя самое. Если в этот раз я не смогу завоевать сердце, у меня больше никогда не хватит мужества попытаться еще раз.

Постепенно Эхо начинал понимать.

– Если я сейчас уйду, – прошептала Ицануэлла, – я могу себе всегда сказать: а может быть, у меня бы получилось. Это ведь лучше, чем горькая правда, не так ли?

– Мне трудно судить, – сказал Эхо. – Для этого у меня нет жизненного опыта. Я еще никогда не упускал шанса любви. Потому что у меня ее еще никогда не было.

Возникла длинная печальная пауза.

– Тогда дай мне духи, – сказал Эхо. – Просто вылей их на мою шкуру и исчезни! Я рискну.

– Ты знаешь, что это не поможет. Он захочет только оставить тебя у себя. А когда действие духов закончится – тогда конец! – Она провела своими длинными ногтями по горлу.

Опять мучительная пауза.

– Ну хорошо! – вздохнула, наконец, ужаска. – Я сделаю это! Но имей в виду, что я и пальцем больше не пошевельну для тебя, если что-то не получится. – Она стала тяжело подниматься по лестнице. Эхо пошел за ней следом.

Когда они оказались возле лаборатории, царапка осторожно заглянул в дверь. В помещении бурлил жировой котел, но Айспина не было.

Ужаска выглядывала из-за угла.

– О, его здесь нет! – крикнула она с облегчением. – Вот неудача! Пойдем.

– Ничего подобного, будем ждать! Он наверняка пошел в жировой подвал за новой партией и скоро вернется.

Эхо вошел в лабораторию, и Ицануэлла неуверенно последовала за ним.

– Как ты думаешь, где мне встать? – спросила она. – Где это будет наиболее выгодно?

– Встань к окну! Там нет такого запаха, и духи будут лучше распространяться.

Она подошла к окну и стала приводить себя в порядок: вытерла пот и нанесла румянец. Затем вынула флакон и щедро обрызгала себя духами из царапковой мяты.

– На всякий случай! – нервно засмеялась ужаска.

– Ты слишком расточительно расходуешь духи, – сказал Эхо. – Что ты будешь делать, когда они закончатся?

– Когда это будет! За это время, я надеюсь, мне удастся еще раз добыть царапковую мяту. Я уже поручила своим сестрам глядеть в оба.

Эхо насторожился.

– Кажется, он идет. Он уже на лестнице.

Ужаска поправила свое платье.

– Скажи, – спросила она, – когда я, собственно, должна попросить его тебя освободить?

– Я пока не знаю, – ответил Эхо. – Я хочу посмотреть, как он себя поведет. Давай не будем рубить сплеча. Мы должны быть полностью уверены, что ты обвела его вокруг пальца.

В коридоре раздались грохочущие шаги Айспина.

– Это он! – прошептал Эхо. – Момент истины!

Мастер ужасок появился в дверях. И застыл на месте.

– А-а-ах, добрый вечер, господин мастер ужасок! – пролепетала Ицануэлла. – Извините, пожалуйста, что я пришла без приглашения, но это старый обычай. Я имею в виду, что старый обычай – не являться без приглашения, а э-э – ужасковая луна. Нет, наоборот, я пришла, чтобы возродить старую ужасковую луну, то есть я хотела сказать старый ужасковый обычай, который, э… заключается в том, чтобы при ужасковой луне засвидетельствовать свое почтение мастеру ужасок, надев при этом, э-э-э… цветочное платье.

На какое-то мгновение показалось, что Ицануэлла теряет сознание. Мастер ужасок стоял, словно проглотил аршин, и смотрел на нее, как удав на кролика.

На Эхо он даже не взглянул. Он прошел через всю лабораторию медленными, короткими шагами и подошел к Ицануэлле, которая, шатаясь, стояла у окна. Эти несколько минут показались Эхо более продолжительными, чем те несколько часов, которые он провел в заточении в книжном стеллаже. Айспин остановился возле ужаски и пристально посмотрел на нее таким взглядом, который Эхо не знал, как толковать. Потом он упал на колени, опустил голову и прошептал:

– Выходи за меня замуж.

– Да, – выдохнула Ицануэлла и потеряла сознание, упав в распростертые объятия мастера ужасок.

– Разве не верно говорят: «О мастерстве повара судят по десерту»? – спросил мастер ужасок. – «И в течение всего пиршества ждут именно десерта».

Эхо и Ицануэлла старательно закивали, как, собственно говоря, они соглашались со всем, что говорил Айспин в последнее время. После того как ужаска пришла в себя, мастер, награждая обоих льстивыми комплиментами, проводил их в кухню замка, накрыл стол и принялся разогревать духовку.

– Поэтому для такого праздника я хотел бы приготовить блюда, которые состояли бы только из десертов. Симфония апофеозов! Один сладкий грех за другим! Самое лучшее в начале, в середине и напоследок. Вы согласны, мой цветок и мой дорогой гость Эхо?

Ицануэлла сидела прямая, как палка, на торце стола, Эхо – на столе, на своем обычном месте. Оба восторженно наблюдали за действиями мастера ужасок, которого словно подменили.

Айспин вел себя очень естественно, как супруг, который уже много лет был женат, но до сих пор влюбленный в свою жену, как в первый день. Он не упускал малейшей возможности сделать ужаске комплимент и бросить на нее пламенный взгляд.

– Я думал, что ты ешь только сыр, – прошипел Эхо Ицануэлле, когда Айспин вышел из кухни, чтобы принести из кладовой приправы.

– Ради него я съем тарелку вместе с прибором, – прошептала ужаска. – И вдобавок к этому – скатерть. И не действуй мне сейчас на нервы!

– То, что он в тебя втюрился, – это не причина пренебрегать своими принципами. Не ослабляй поводья! Он должен ходить у тебя по струнке, а не наоборот.

– Я не ошибаюсь? – спросила ужаска и захлопала в ладоши. – Напиток действует даже сильнее, чем я предполагала.

– Не забывай о том, что у нас есть цель! – напомнил Эхо. – И она еще не достигнута.

Айспин вернулся с корзинками, переполненными мукой, сахаром, маслом, яйцами, палочками ванили, шоколадом и фруктами.

– Я хочу приготовить все прямо сейчас, мои дорогие, поэтому прошу вас набраться терпения, – воскликнул он. – А пока я, как раб, буду колдовать у плиты, я помогу вам скоротать время одной сладкой историей! Речь в ней пойдет о самом лучшем в Цамонии кондитере.

Ицануэлла и Эхо опять энергично закивали.

«Сладкая история о кондитере, – подумал Эхо. – Старик и в самом деле совершенно изменился». Ему он постоянно рассказывал лишь истории о вампирах, о безумных серийных убийцах, белоснежных вдовах и удушающем вине.

Мастер ужасок взбивал в большой миске снежный лед.

– Ну вот, для этого нужно знать, что этот кондитер сначала был довольно хмурым парнем. Он терпеть не мог любые сладости, ненавидел пироги и пудинги, испытывал отвращение к парфе и печенью, десерты вызывали у него отторжение, а сладкие сливки он считал омерзительными. Он любил соленые огурцы и рольмопс, пахучий сыр и соленую селедку, рыбью икру и кислую капусту из Кислого леса, маринованную в сметане.

«Да, всякий раз история начинается с чего-то неприятного, – подумал Эхо. – Это уже больше похоже на него».

– Но с наибольшей охотой он вообще воздерживался от еды, – продолжал Айспин. – Он был высокий и худой как жердь.

«Кажется, я знаю этого парня», – подумал Эхо.

– Я забыл упомянуть, что история происходила в Железном городе, – сказал Айспин, нарезая опасной бритвой абрикосы такими тонкими дольками, что через них можно было читать книгу.

– В Железном городе? – спросил Эхо озадаченно.

– Да, – сказал Айспин. – Что тебя не устраивает в Железном городе?

– Да! – вмешалась ужаска. – Что тебя не устраивает?

– Меня все устраивает, – воскликнул Эхо поспешно. – Рассказывай дальше!

– Ну Железный город, как известно, самый отвратительный, самый грязный, опасный и ненавистный город во всей Цамонии. Город, полностью состоящий из металла, из ржавого железа и тяжелого свинца, из окисленной меди и латуни, из болтов и гаек, машин и фабрик.

«Странно, – подумал Эхо. – Именно такими словами я описывал тогда Железный город».

Мастер ужасок тушил в чугунной сковороде зеленые томаты с изюмом, цедрой, коричневым сахаром и хересным уксусом.

– Да, говорят, что весь город – это единая гигантская машина, – продолжал он, – которая очень, очень медленно движется к одной, еще неизвестной цели. Там сконцентрирована большая часть всей металлообрабатывающей промышленности континента, и даже продукты, которые она выпускает, отвратительны: оружие и колючая проволока, железные оковы и «медные девы», клетки и наручники, доспехи и мечи. Жители города в большинстве своем живут в жестяных домах, разъеденных бесконечными кислотными дождями и прокопченных угольной пылью. Те, кто может себе позволить – свинцовые бароны и золотые графы, торговцы оружием и производители пушек, – обитают в стальных укреплениях, в постоянном страхе перед своими бедствующими и недовольными подданными и работниками. Железный город – это место, омываемое ручьями из кислоты и масла, над которым постоянно висит колпак из сажи и грозовых облаков, где бесконечно сверкают молнии и гремит гром.

Вечный грохот и шипение, скрип ржавых петель и лязг цепей наполняют его пропитанный сажей воздух. Многие из его жителей сами являются машинами. Кошмарный город. Возможно, самый кошмарный во всей Цамонии.

«Это – слово в слово мой рассказ», – подумал пораженный Эхо. Было удивительно, как он это все запомнил. Чего он хотел этим добиться?

– И вот однажды наш хмурый парень в центре этого отвратительного города встретил самую красивую девушку из всех, которых когда-либо видел.

– Ах, любовная история! – воскликнула Ицануэлла и захлопала в ладоши.

«И это мне уже знакомо», – подумал Эхо, но ничего не сказал.

– Представьте себе просто самую красивую девушку, которую только можете себе вообразить! – предложил мастер ужасок. – Она была так прекрасна, что из-за моих ограниченных повествовательных способностей не имеет вообще никакого смысла даже пытаться описывать словами ее красоту. Для меня, во всяком случае, это было бы слишком сложной задачей, поэтому я воздержусь от того, чтобы упомянуть, была ли она блондинкой, брюнеткой, рыжеволосой или шатенкой.

«Он рассказывает другую историю моими словами, – размышлял Эхо. – Что это значит?»

– А также были ли ее волосы волнистые, длинные, короткие, кудрявые или шелковистые, – продолжал Айспин. – Я не буду касаться и привычных сравнений ее кожи с молоком, бархатом, шелком, персиком, медом и слоновой костью. Вместо этого я предоставлю вашей фантазии на голом месте нарисовать картину вашего идеала женской красоты.

По загадочному взгляду Ицануэллы и ее глупой ухмылке Эхо догадался, что она представила самое себя на месте красивой девушки.

«Моя история, похоже, произвела на него гораздо большее впечатление, чем я думал, – подумал он, – раз она так врезалась ему в память».

Айспин грациозно подал первое блюдо. Это был теплый салат из тончайших абрикосовых долек с вареньем из зеленых томатов, который венчали плотные взбитые сливки с ванилью. Он бросил на Ицануэллу огненный взгляд, который мог бы растопить и лед в холодных пещерах подземного мира, и продолжил свою историю:

– Было известно, что эта красавица была не только самым красивым созданием Железного города, но также и то, что она была совершенно помешана на сладостях. Она обожала карамель и шоколадные конфеты, шоколад и марципаны, нугу и турецкий мох. Она любила тортики и сладкие сливки, кайзершмаррн и лимонный пирог.

Хмурый молодой человек проклинал свою судьбу.

– Я работаю на уксусной фабрике, где я снимаю пену в бочках с огурцами. Как может такой, как я, завоевать сердце этой очаровательной девушки?

Мастер ужасок чистил грушу, а перед ним в кастрюле томились в сливках засахаренные каштаны.

– Это томатное варенье – поэма! – прощебетала ужаска. – А ванильная пена – такая упругая! Как это делается?

– Большое спасибо, мой цветок, – ответил Айспин, улыбаясь. – Ее нужно просто как следует взбить. Но это всего лишь затравка, чтобы подготовить твой очаровательный язычок. Я тороплюсь подать остальные деликатесы.

Он снял с огня каштаны и начал разминать их вилкой.

– Когда однажды молодой человек, погруженный в свои мрачные мысли, шел по Железному городу, – продолжал Айспин свой рассказ, – он проходил мимо кондитерской. На фоне унылой картины ржавого серого металла, переполнявшего Железный город, это было редкое зрелище: витрина, уставленная пестрыми тортами со сливками и фруктами, шоколадными пирогами, завитками с корицей, засахаренными фруктами, глазурованными пирожными и печеньем. Каждому витрина этого магазина должна была показаться оазисом в пустыне или галлюцинацией голодающему. Но на нашего молодого человека она произвела противоположное впечатление. Его затошнило от этого сладкого великолепия.

Айспин бросил на сковороду кусок белого шоколада, который тут же расплавился. Потом он добавил туда немного сливок и яичного ликера и посыпал корицы.

– Молодой человек уже хотел идти дальше, но неожиданно он увидел в магазине свою возлюбленную. Она там что-то покупала и с горящими глазами указывала то на ту, то на эту сладость, которые были выставлены в витрине. Она сияла от предвкушения предстоящего лакомства, и наш молодой человек был полностью убежден, что она никогда еще не казалась такой прекрасной, как в этот момент.

Айспин снял с плиты белый соус с очень соблазнительным ароматом.

– Невероятная ярость охватила молодого человека, и он с удивлением понял, что он испытывает ревность к куску пирога. Зависть к пирожному. Ярость к вафлям.

«Я хочу создать еще более вкусные вещи, чем эти ординарные изделия из сахара! – сказал он себе. – Я хочу стать лучшим кондитером, самым знаменитым кондитером, величайшим мастером сладких соблазнов во всей Цамонии! Я хочу научиться готовить самые изысканные десерты, самые изощренные торты, какие только можно придумать. Я хочу придумать пралине, которое будет разрывать сердца. Карамель, за которую будут драться. Меренги, за которые будут убивать. Нежно-горький велюте, за который она меня безумно полюбит».

Мастер ужасок замолчал, потому что он как раз что-то достал из духовки и раскладывал по тарелкам. Пахло запеченными грушами и марципаном.

– Я нахожу, что он делает это великолепно, – прошептала ужаска. – Ты знал, что он умеет так мастерски рассказывать?

– Да, – прошептал в ответ Эхо.

– Это человек со множеством талантов, – тихо сказала ужаска.

Айспин подал следующее блюдо. Это был золотисто-коричневый запеченный грушево-марципановый штрудель, покрытый каштановым кремом, на разогретом белом шоколаде.

– Приятного аппетита! – произнес Айспин, слегка наклонившись.

Больше всего Эхо впечатляла не изысканность подаваемых блюд – к этому он уже давно привык, – а факт того, что Айспин так непозволительно забросил свою работу в лаборатории, казалось, полностью забыл о ней. Завтра полнолуние, ночь, которой он так ждал, а он печет штрудели, рассказывает сказки и воркует с Ицануэллой. Это было для Эхо лучшим доказательством силы любовного напитка.

– А-ах, мьям-м… – воскликнула ужаска, попробовав блюдо. – Это не-ве-роят-но! Вкус как… как…

– Любовь? – закончил фразу Айспин, бросив на нее соблазнительный быстрый взгляд. – Да, любовь, – вернулся он к своей истории. – Это была любовь, которая полностью изменила нашего молодого человека. Которая превращает меланхолию в радость, уныние в веселье, а Железный город делает Флоринтом. Он понял, что должен стать совершенно другим человеком, чтобы завоевать сердце этой девушки. Он уехал из Железного города, потому что здесь можно было научиться тому, как отливать пушки, но не готовить великолепный карамельный крем. Он уехал во Флоринт, где в свое время процветало кулинарное искусство. Тогдашний бургомистр Флоринта объявил кондитерскую промышленность независимым видом искусства, и девять его министров были прежними кондитерами. Если кто-то хотел чего-то добиться на этом поприще, то Флоринт был самым подходящим для этого местом – или единственным настоящим коржом для торта.

Ужаска, по мнению Эхо, слишком громко засмеялась на неубедительную шутку Айспина. Мастер ужасок собрался готовить следующее блюдо. Он выжал апельсин-королек и сладкий лайм и измельчил целую горсть миндаля.

– Сначала он отрекся от всего кислого, – продолжал Айспин свой рассказ, – и стал безудержным почитателем сладкого. Он вступил в тайный союз обожателей меда, веровавших в божество по имени Гноркс, который якобы был бессмертен и жил на солнце. Члены союза купались в меде во время полнолуния.

Эхо при упоминании имени Гноркса слегка вздрогнул. Айспин одарил его заговорщицким взглядом, одновременно заваривая массу для пудинга.

– Он обучался кондитерскому ремеслу с самых азов. Сначала он работал на свеклосахарной фабрике, потом на молочном заводе и, наконец, на какао-мельнице. На кулинарном факультете Флоринта он изучал смешивание, приготовление соусов и гарниров, а кроме того, проходил практику по кондитерскому делу в самой крупной кондитерской города. Днем он сидел на студенческой скамье, а ночами украшал торты. Три года он изучал технологию приготовления новейших кондитерских изделий у мэтра Гаргантюэля – главного специалиста по десертам Флоринта. Гаргантюэль распознал необычайный талант молодого человека, сделал его учеником мастера и посвятил в тайны высшего кондитерского искусства.

Айспин убрал со стола и сразу подал новое блюдо: холодный суп из апельсинов-корольков с пряничным пудингом и маслом из померанцевой травы. Ицануэлла сразу набросилась на еду, как будто она уже несколько дней ничего не ела.

– Ко дню рождения бургомистра он испек самый большой песочный торт из всех, которые когда-либо выпекались. Потом он открыл свою собственную кондитерскую, что привело к тому, что большинство других кондитерских Флоринта обанкротились, так как люди хотели покупать только его кондитерские изделия. Бургомистр предложил ему пост министра по десертам. Но наш молодой человек отказался от этого, потому что пришло время возвращаться в Железный город с подносом самых смелых его творений, чтобы завоевать сердце своей возлюбленной.

Когда он, наконец, вновь увидел ее, она была раз в пять толще, чем прежде, была замужем и имела троих детей. Наш молодой человек бросился в самую ядовитую реку в городе и утонул в ртути.

Эхо и Ицануэлла озадаченно посмотрели на мастера ужасок.

– И это вся история? – спросил Эхо.

– Ну да, – сказал Айспин. – Вы же знаете, что все цамонийские истории заканчиваются трагически. И из этой истории следуют две морали. Первая: не тяни слишком долго с женитьбой на своей возлюбленной! И вторая: от очень большого количества сладкого поправляются.

– Да-да, – сказал Эхо. – А от каждого овощного блюда худеют. Идиотская история.

– А я нахожу историю очень красивой, – упрямо сказала ужаска. – Конец ее несколько резкий, но прекрасно подходит под десерт. Да, это масло из померанцевой травы просто восхитительно! – Она облизала тарелку своим длинным языком.

– Ах, мое сокровище, оставь его в покое, – сказал Айспин. – Эхо уже пресыщен моими историями, и я хорошо его понимаю. Скоро он от этого отдохнет. Навсегда.

У Эхо похолодело сердце. Для Ицануэллы, возможно, это был свадебный пир, но для Эхо – прощальный ужин. На какое-то время он об этом забыл.

Ицануэллу также задело бестактное замечание Айспина, Эхо заметил это по ее рассеянному взгляду. Она перестала облизывать тарелку и поставила ее на место.

Айспин бросился к ногам Ицануэллы.

– Я по меньшей мере хочу извлечь урок из этой истории и жениться на тебе как можно скорее. Давай поженимся на этой неделе!

Ужаска густо покраснела и молчала, подбирая слова.

– Если ты так хочешь… – вымолвила она наконец.

Мастер ужасок поспешил назад к плите, и в течение следующих нескольких часов продолжался кондитерский фейерверк, как будто он сам обучался кондитерскому делу у мэтра Гаргантюэля: малиновый слоеный торт с кремом «шампань», яблочный мусс с шоколадным сабайоном и пирожками с корицей, кокосовое парфе с пампушками с клубникой, лимонный шербет с шафраном, шоколадные пончики с вишнями в портвейне, пышки из цветков черной бузины со взбитым фисташковым кремом, крем из лесного ореха и маракуйя с золочеными мидгардскими ягодами.

При виде всех этих деликатесов все мрачные мысли вскоре исчезли. Эхо и ужаска наелись, как никогда в своей жизни. Но при этом они ощущали небывалую легкость и веселье, что, вероятно, было связано с добавлением в десерты нескольких видов ликера, портвейна и фруктового шнапса. У ужаски поднялась икота, а Эхо был готов начать петь, когда Айспин неожиданно сказал:

– Так, уже поздно, наверняка это был долгий и нелегкий путь из Железного города сюда. Я хочу только показать тебе твою постель, дорогая.

«Железный город?» – пронеслось в голове Эхо, но на сей раз он не решился сказать это вслух. Ужаска тоже была удивлена.

– Почему он постоянно говорит про этот Железный город? – прошептала она царапке, когда они шли по коридору за Айспином.

Эхо был начеку. Всякий раз, когда Айспин отводил его в отдаленную часть замка, в конце его ждал какой-нибудь неприятный сюрприз. Даже если сейчас мастер ужасок находился под действием любовного напитка, он все равно был опасен и непредсказуем.

– Я рассказал эту историю, моя любимая, – неожиданно сказал он, – потому что она очень напоминает нашу.

– Что ты говоришь? – воскликнула Ицануэлла в недоумении.

– Да, отчасти. Наша любовь тоже началась в Железном городе. Когда я был молод, я тоже жил там, а потом, переехав в другой город, стал совершенно другим человеком. Но на этом все совпадения и кончаются. У нашей истории счастливый конец.

Ужаска вопрошающе посмотрела на Эхо и пожала плечами. Она не имела представления, о чем говорил Айспин.

Мастер остановился у большой двери. Ее рама была сделана из шлифованной стали, а обе створки – из толстого железа. Она выглядела как вход в сокровищницу.

«Или в тюрьму», – подумал Эхо.

Айспин достал из своей мантии большой ключ и открыл дверь.

– Вот они! – сказал он торжественно. – Твои покои. Я надеюсь, мое сокровище, тебе здесь будет удобно.

Айспин толкнул створку двери и вошел. Эхо и Ицануэлла последовали за ним.

Эхо был поражен. Такой комнаты не было нигде больше в замке. Она вся была из металла. Стены, потолок и пол – из ржавого железа, мебель – из блестящей стали с медными накладками. Большая кровать была сделана из латуни. В комнате не было окон, а яркий свет падал от болевых свечей. На стенах висели картины в серебряных и золотых рамках, видимо, написанные самим Айспином. На них были изображены мрачные городские пейзажи Железного города. Фабричные дымовые трубы в тумане, ржавые машины на фоне дождя, сцепленные между собой зубчатые колеса размером с жерновой камень. Даже розы в вазе были из железа.

– Ты должна чувствовать себя как дома, – сказал, улыбаясь, мастер ужасок. – Добро пожаловать в твой новый дом, Флория!

«ФЛОРИЯ», – подумал Эхо.

ФЛОРИЯ ФОН АЙЗЕНШТАДТ.

Перед его глазами вдруг всплыл надгробный камень на могиле его хозяйки на кладбище в Жерлянском лесу.

– Флория? – удивленно переспросила ужаска. Эхо слегка наступил ей на ногу своей лапой.

И здесь Эхо все понял. Сладкий яд любовного напитка в сочетании с действием духов из царапковой мяты ввел Айспина в заблуждение, и он решил, что наконец нашел свою возлюбленную – умершую хозяйку Эхо Флорию фон Айзенштадт. Его идеальный портрет женской красоты, который он носил в себе с юности, он спроецировал на Ицануэллу и увидел в ней любовь всей его жизни.

Ужаска правильно поняла действия Эхо и больше не задавала вопросов.

– Это… да… великолепно, – выдавила она из себя. Мастер ужасок улыбнулся.

«Сейчас все сходится», – подумал Эхо. Как говорится, любовь слепа, но в этом случае любовь безумна. Возможно, это началось, когда Эхо рассказал историю своей хозяйки, а может быть, и значительно раньше. Воспаленный мозг Айспина окончательно запутался. Он рассказывал свою сагу словами Эхо, потому что он считал их своими. Он верил, что перед ним его возлюбленная, потому что он перепутал Ицануэллу с Флорией. Когда он смотрел в зеркало, возможно, он видел в нем молодого человека, которым он когда-то был. Система времени и места, чувств и разума перевернулась в мозгу Айспина.

«Верх – это низ, а истинное – ложно», – подумал Эхо. Было ли это вообще действие напитка? Если да, то он дал Айспину всего лишь остаток. Мастер ужасок начал терять рассудок уже давным-давно.

– Пойдем, Эхо! – сказал Айспин. – Флории нужен покой. У нас с тобой завтра трудный день.

Когда Эхо на следующее утро проснулся, он почувствовал что-то на своем горле. Он пощупал лапой свою шею и с ужасом обнаружил на ней цепь. Рядом с корзинкой стоял мастер ужасок и смотрел на него с доброй улыбкой.

– Доброе утро! – сказал он. – Сегодня наш великий день. Полнолуние! Я надеюсь, ты с пониманием отнесешься к тому, что в такой важный день я не отпущу тебя так просто бродяжничать. У меня нет желания искать тебя где-нибудь в вентиляционной системе замка, если ты мне срочно понадобишься.

Айспин, пока Эхо спал, надел на него ошейник из массивной стальной цепи, к которой присоединялась другая цепь, закреплявшаяся на запястье мастера ужасок. Теперь он не только находился в его гипнотическом плену, но и в прямом смысле был к нему прикован.

– Если ты не будешь слишком сильно натягивать свое шейное украшение, – сказал Айспин, – то оно не будет тебя душить. Я подумал о том, чтобы тебе было комфортно в ошейнике.

Он повел Эхо в металлические покои ужаски, где его ждал завтрак. Ицануэлла сидела в своем цветочном платье в постели, а перед ней стоял огромный поднос с пустыми тарелками, и на нем лежали лишь крошки. Чашка в ее руке тоже была пустой.

– О, – восторженно воскликнул Айспин, – надеюсь, что завтрак тебе понравился, моя любовь. Принести тебе еще кофе со сливками?

Ужаска робко кивнула.

– Это было превосходно, – прошептала она.

Айспин приковал Эхо маленьким стальным замком к латунной кровати, поставил перед ним миску молока и тарелку с жареным тунцом, который был порезан кусочками такого размера, чтобы было удобно сразу отправлять их в рот. Потом он исчез.

– Ты можешь еще что-то есть? – спросил Эхо, когда мастер ужасок был уже достаточно далеко, чтобы их не слышать. – Я – нет. У меня в желудке до сих пор ощущается вся эта сладкая мешанина.

Ужаска вытерла крошки в уголках рта.

– Батюшки мои, – воскликнула она. – Какой вкусный, наверное, омлет с салом! А рожки из слоеного теста с горячим сыром! Ты пробовал когда-нибудь клубничный мармелад, намазанный на белый хлеб с ореховым маслом? Это божественно! А трюфельная ветчина! Копченый лосось под укропным соусом. Говяжий тартар на черном хлебе. Я и понятия не имела, что такое бывает! Я бы стала, наверное, одержимой этими яствами. Ты можешь себе представить, что, если бы не Айспин, я бы всю свою жизнь ела этот идиотский сыр!

– Говяжий тартар? – переспросил Эхо. – Ты уже ешь сырое мясо? Рано утром? Это уже так далеко зашло?

– И что такого? – Ужаска надулась. – А ты разве не ешь?

– А я и раньше не был убежденным почитателем сыра! Да здравствует сыр! Какого черта! А что будет дальше? Ты отречешься от ужаскизма?

Ицануэлла опустила голову.

– Я не виновата, что он так хорошо готовит. Он человек…

– …с множеством талантов, – вздохнул Эхо. – Да-да, я знаю. Он все еще проклятый мастер ужасок! Твой заклятый враг. Ты уже забыла об этом?

Ужаска посмотрела на усеянное крошками одеяло.

– Нужно уметь и прощать… – пробормотала она тихо.

Эхо закатил глаза. Все шло совсем не так, как он себе это представлял. Ицануэлла все больше и больше вставала на сторону мастера ужасок, а у него уходило время. Для Эхо отсчет шел уже не на недели и дни, а всего лишь на часы и минуты.

– Ты не задумывалась над тем, почему он называет тебя Флория и считает, что ты из Железного города? – спросил Эхо настороженно.

– Мне все равно, что он думает, откуда я, – сказала ужаска дерзко. – Боже мой, он может называть меня как угодно, пока он так со мной носится. К тому же Флория – прекрасное имя! Флория, цветок! Оно идет мне гораздо больше, чем Ицануэлла. Я всегда считала свое имя дурацким. С сегодняшнего дня начинается новая жизнь. Почему не начать ее сразу с нового имени?

Эхо не решился сказать ей, что Айспин в действительности вовсе не любит ее, а всего лишь потерял рассудок. Она в своем любовном дурмане все равно этому не поверила бы, а он, возможно, вбил бы клин между собой и ужаской. Это была довольно щекотливая ситуация. У Айспина помутился рассудок, Ицануэлла страдала от любви, а Эхо стоял одной лапой в могиле. О нормальном взаимодействии нечего было и думать. Он должен был тщательно взвешивать каждое слово.

– Нам сейчас надо подумать о том, как мы преподнесем Айспину твое желание, – сказал он осторожно.

– Гм? Какое желание? Ах, это – ты имеешь в виду лиловые шторы? Ну, знаешь, для этого еще будет время, я …

– Нет, я имею в виду не лиловые шторы! Я имею в виду мое освобождение! Спасение моей жизни! Вот какое желание я имею в виду. – Голос Эхо сорвался.

– Ах, так, это желание. Я совсем забыла. Но нет никаких причин так сразу орать…

– Он посадил меня на цепь! – прошипел Эхо. – Он собирается сегодня вечером перерезать мне горло и потом выварить мой жир! Извини, пожалуйста, что я из-за этого немножко нервничаю!

У Эхо лопнуло терпение, но он попытался успокоиться.

– Ну, хорошо, – сказала Ицануэлла озадаченно. – Я немного в растерянности. Такого со мной еще никогда не происходило. Вихрь чувств, хе-хе…

– Ладно, – вздохнул Эхо. – Но нам надо сохранять холодную голову. Время истекает.

– Я знаю, – проговорила ужаска. – Спросить его, когда он вернется?

– Нет. Мы не должны действовать опрометчиво. Послушай, у меня есть план…

– Правда?

– Да, мне кажется, мы должны заманить его на крышу.

– На крышу? В самом деле? – Ицануэлла ужаснулась.

– Я предполагаю, что на него это окажет определенное действие. Айспин сейчас… я имею в виду, что он испытывает громадное давление. Его необходимо вырвать из его нездоровой среды. Из едких паров и дурманящих газов. Из всей этой работы и стресса, которым он так отдается.

– Хорошая идея. Он выглядит немного бледным.

– Крыша всегда оказывала на меня раскрепощающее и успокоительное действие. Свежий воздух. Панорама. Это другой мир. Ты начинаешь по-новому смотреть на вещи. К тому же это помогает обнаруживать связи. Короче говоря, это полезно. Возможно, это поможет и Айспину. Там мы и должны высказать ему это самое желание.

– Ты считаешь, что я должна попросить его показать мне крышу? – спросила ужаска.

– Лучше не надо. Скорее всего, это прозвучит странно, и он может что-то заподозрить. Нет – это сделаю я сам. Я попрошу его еще раз отвести меня на крышу крыш. Прежде чем он меня… ну, ты понимаешь. Он понял, как мне понравилось там, наверху. Если это сделаю я, это будет выглядеть более естественным.

– Хорошо. Ну, а потом?

– Тебе нужно будет просто пойти вместе с нами. Когда мы будем наверху, ты еще раз как следует подушись.

– Опять? – спросила ужаска. Я должна экономно расходовать эту ценную вещь. Если я буду с Айспином длительное время…

– Ицануэлла! – зашипел Эхо так резко, что ужаска вздрогнула. – Речь идет о моей жизни! Подумай еще и о другом, а не только о своих шурах-мурах с мастером ужасок!

– Извини. – Ужаска покраснела. – Хорошо, я подушусь еще.

– А потом ты задашь вопрос, – добавил Эхо. – Как бы между прочим. Не просительно, не умоляюще, а так, будто ты просишь его подарить тебе поцелуй.

Ужаска захихикала как девочка-подросток, потом вздрогнула, потому что послышались приближающиеся грохочущие шаги мастера ужасок. Он нес кофе. И вот он уже в дверях.

– Что за великолепный день! – воскликнул он. – Дует сильный ветер, и становится все теплее. Вечером, возможно, будет гроза.

– Как хорошо, – сказал Эхо.

– Завтрак вместе с двумя наиболее важными для меня персонами, – прошептал Айспин, подливая ужаске кофе. – Вы не поверите, что это для меня значит.

«В самом деле, – подумал Эхо. – Я не верю».

Айспин отставил кофейник и выпрямился как свечка.

– Сегодня особый день во многих отношениях, – сказал он. – Пусть он достойно начнется. Что вы скажете, если я покажу вам самую оберегаемую тайну этого замка?

«Какую тайну он, интересно, имеет в виду?» – вновь и вновь задавался вопросом Эхо. Белоснежная вдова? Тайна жирового подвала? Но они не пошли в подвал, а поднялись по лестнице на следующий этаж.

– Если человек чести женится на своей возлюбленной, то он сначала сообщает ей о своем имущественном состоянии, – сказал Айспин, который, как всегда, шел впереди, ведя за цепочку Эхо, а Ицануэлла бодро шагала следом. – Ну в моем случае это не проблема. Я всего лишь мастер ужасок маленького бедного города. Я не получаю заработную плату, а мое небольшое наследство вскоре иссякнет. Конечно, мне принадлежит самое большое здание в Следвайе, но кто, кроме меня и кожемышей, захочет в нем жить?

– Я! – прошептала ужаска.

Эхо подавил вздох.

Айспин улыбнулся.

– Да, – сказал он. – Ты. И за это я всегда буду благодарен тебе. Кто же еще? Издали замок, возможно, выглядит импозантным, но при ближайшем рассмотрении любой потенциальный покупатель с криком убежал бы отсюда. По крайней мере, когда он узнает жуткую историю замка. Так что я, в принципе, бедный человек, живущий в развалинах, не так ли?

– Пусть даже и так, – сказала ужаска. – Состояние – это еще не все.

Айспин остановился в комнате, в которой Эхо уже бывал десятки раз. Здесь не было ничего особенного, лишь запыленная мебель.

Мастер ужасок подошел к голой стене из черного кирпича и встал перед ней. Пару мгновений, казалось, он собирался или пытался что-то вспомнить. Потом он начал нажимать на камни, то здесь, то там, подобно тому, как органист нажимает на клавиши своего инструмента.

«Он просто сошел с ума, – подумал Эхо. – Ицануэлле пора уже это понять».

Айспин отошел немного назад. Послышался странный звук, как будто начали тикать гигантские часы. Раздались щелчки и треск, металлические пружины с жужжанием сжимались и вновь разжимались. Камни в стене пришли в движение, они со скрипом въезжали и выезжали из стены и перемещались один за другим, образовывая все увеличивающееся отверстие в форме треугольника.

– Древний механизм, который оставили Ржавые гномы, – пояснил Айспин. – Он до сих пор функционирует, но я не знаю как.

Значит, мастер ужасок знал о существовании семейства гномов, чьи скелеты царапка обнаружил в замке. Эхо ничего не сказал на это, так как был очень увлечен происходящим. Из отверстия проникал свет, сначала довольно слабый, но чем больше становилось отверстие, тем более ярким был свет.

– Что это такое? – спросила ужаска испуганно.

– Это вход в мою сокровищницу, моя любовь, – ответил Айспин. – Точнее сказать – в нашу сокровищницу. Так что твое предположение, что ты выходишь замуж за нищего, не совсем справедливо. Тебе тем более делает честь то, что ты, несмотря ни на что, приняла мое предложение. От этого моя любовь к тебе возросла до бесконечности! Я хотел бы все же показать тебе мое реальное имущество. Пойдемте, мои дорогие! Пусть ваши глаза увидят нечто прекрасное! Вы увидите самое большое сокровище Следвайи.

Айспин шагнул в отверстие, которое достигало теперь величины двери, и слегка потянул за собой Эхо. Ужаска нерешительно последовала за ними. Их сразу окутал золотистый свет, и было ощущение, что он бил со всех сторон. Они оказались в просторном высоком зале, каких было множество в замке, но этот был особенным: он полностью состоял из золота. Золотой пол, золотые обои, золотой потолок из массивных золотых тесаных камней. Огромный толстый ковер, сплетенный из золотых нитей. Светильник для свечей из золота с золотыми свечами. Золотой камин с золотым углем на золотой решетке. На стенах золотые картины в золоченых рамах. Золотая библиотека с тысячами золотых книг. Шкафы, кресла, стулья, большой длинный стол из золота. Золотая трубка лежала в золотой пепельнице, даже выбитый из нее пепел и сожженная спичка были золотыми. Рядом лежало надкусанное яблоко, оставленные на раскрытой книге очки – все было золотым.

Эхо и ужаска были ослеплены этой роскошью. Айспин тоже прикрыл глаза рукой. В зале были десятки болевых свечей, они стояли на столах, в стеллажах и шкафах и придавали ему свой сказочный блеск.

– Разве это не самое прекрасное из всего существующего? – спросил мастер ужасок, не дожидаясь ответа. – Не самое редкостное? Не самое нужное? Не самое эффективное – но самое прекрасное!

Эхо попытался поставить лапы на ковер, но его ворс был колючим как иголки. Он быстро отдернул лапы.

– Ты покрыл позолотой весь зал? – спросила Ицануэлла. – Зачем?

Айспин улыбнулся.

– Не покрыл позолотой – это все настоящее золото. Стол, стеллажи, книги, каждый камень в стене. Подойди и потрогай!

Ужаска подошла к столу и подняла яблоко. Для этого ей пришлось приложить усилия.

– Господи, какое оно тяжелое, – пожаловалась она. – Это чистое золото!

Айспин прошел по залу, раскинув руки в стороны.

– Да! – воскликнул он. – Центнеры и тонны золота. Сотни мужчин не смогут это унести.

– Оно всегда было здесь? – спросил Эхо. – Ты просто обнаружил это помещение?

– Да, помещение и его тайный механизм. Я нашел в подвале старый пергамент, который сумел расшифровать. В нем была формула, с помощью которой помещение открывалось. Язык камней. Но стены и мебель, пол и потолок, ковер и книги были тогда из материала, из которого такие вещи изготавливают. Из камня. Дерева. Железа. Шерсти. Кожи. Бумаги.

– Я никак не могу понять, – сказала ужаска, удивленно рассматривая свое отражение в пузатой позолоченной вазе, – как все эти вещи могли превратиться в золото.

– Эхо, назови мне высшие цели алхимии! – скомандовал Айспин.

Тому не пришлось долго думать.

– Найти камень мудрецов. Построить вечный двигатель. Обрести бессмертие. Превратить свинец в золото.

При упоминании последнего Айспин гордо кивнул.

– Ты действительно можешь превратить свинец в золото? – спросила Ицануэлла.

– Даже более того! – торжественно сказал Айспин. – Я все могу превратить в золото! Любое вещество, которое имеет определенную прочность. Все металлы, конечно, кроме ртути. Но и дерево, камень, пыль, воск, если он прочный. И, разумеется, свинец.

– Ты мне как-то сказал, что это невозможно, – сказал Эхо.

– Конечно, я должен был держать это в тайне, мой дорогой. У тебя проворный речевой аппарат, который может изъясняться на всех языках. Представь себе, что всем стало бы известно, что я могу производить золото – в любом количестве! Этот замок оказался бы в осадном положении! Все наемники Цамонии стояли бы у ворот. Каждый преступник преследовал бы меня, чтобы выпытать тайну. Каждый металломан направил бы за мной своих охранников.

Айспин безрадостно засмеялся.

– Поэтому я ограничил искусство производства золота этим секретным помещением. Сначала я превратил в золото небольшие предметы – книгу, тарелку, камень в стене. Потом – все большие – стул, скамью, стол – пока все не превратилось в чистое золото. Я все еще иногда достаю какой-нибудь предмет и превращаю его в золото. Но когда-нибудь мне это надоест.

– Но почему ты решил раскрыть сейчас эту тайну? – спросил Эхо.

Айспин улыбнулся.

– В отношении моей будущей супруги я считаю себя обязанным это сделать. – Он слегка потянул цепочку. – А ты, дорогой Эхо, все равно больше не сможешь выболтать эту тайну. Вскоре ты унесешь ее с собой в могилу.

«Большое спасибо, – подумал Эхо, – что ты мне об этом напомнил». Из-за всей этой роскоши он совершенно забыл, что у него уходило время.

– И при этом я чисто случайно наткнулся на эту формулу, – сказал Айспин. – Тебя, Эхо, вероятно, не удивит, что разгадку одной из самых больших тайн я нашел в самом малом. В засушенном листе из Малого леса, который был величиной с частицу пыли. Нужно лишь поменять пару молекул, но при этом знать, какие именно. И как поменять молекулы – это само по себе искусство.

– Тогда ты очень богатый человек, – сказал Эхо. – Тебе удается постоянно меня поражать.

– Можно вполне сказать, что это создает мне определенную финансовую независимость, – ухмыльнулся Айспин. – Но вы можете мне поверить, что все это золото ничего не значит для меня в сравнении с тем, что я надеюсь завершить сегодня вечером. Если бы я мог обменять все золото и формулу к нему на уверенность, что мне это удастся, я сделал бы это немедленно. Потому что богатство – ничто по сравнению с бессмертием. Какой толк от всего этого барахла, если я все равно умру? И это подводит нас к причине, по которой ты, Эхо, оказался здесь.

– Что ты имеешь в виду? – спросил царапка.

– Я основательно забил твою маленькую головку моими алхимическими знаниями, – сказал Айспин. – Но эту последнюю информацию – формулу для изготовления золота – я приберег на конец. Она, конечно, тоже должна быть в твоем мозгу, когда он будет вывариваться.

Айспин достал из своей мантии пергамент и протянул его Эхо. Лист был сплошь покрыт алхимическими знаками.

– Ты сможешь это запомнить? – спросил мастер ужасок.

– Гм… – произнес Эхо и стал изучать написанное на пергаменте. Это было связано с когезионными и адгезионными силами. С хлорофилированными атомами. С кладбищенским газом. С клеем. С кровью кожемышей. С пятикратной ректификацией.

Эхо ничего не понял из формул, которые запомнил, но когда он дочитал листок до конца, он знал, как делать золото.

– Все ясно, – сказал он. В его голове роились различные мысли.

Айспин взял пергамент и разорвал его на мелкие кусочки.

«Он, должно быть, достаточно уверен в моей смерти, – подумал Эхо, – раз он доверил мне такую тайну и после этого уничтожил формулу».

Но вот и пришел момент.

Эхо откашлялся.

– Но у меня одна просьба, мастер.

Айспин выпрямился.

– Какая? – спросил он строго.

– Я хотел бы еще раз пойти на крышу крыш. В самый последний раз.

Айспин расслабился.

– Если только это, – сказал он, – то это само собой разумеется! А тебе, моя любовь, я все равно хотел показать незабываемый вид сверху. Это захватывающая картина.

Все трое поднялись наверх, в мавзолей кожемышей, в котором вампиры в это время суток крепко спали. Стократный храп сопровождал их путь, в помещении стоял такой жуткий запах, что они поторопились поскорее выйти на крышу.

На крыше Ицануэлла так же окаменела, как и в первый раз, и схватилась за грудь.

– Разве это не чудесно? – воскликнул Айспин. – Отсюда можно увидеть все, до самых Синих гор. Здесь кажется, что до них рукой подать.

– Да, замечательно! – тяжело дыша, проговорила Ицануэлла. Она шаталась, и ее веки дрожали.

Вид был, как всегда, захватывающим, но на сей раз он оставил Эхо равнодушным. На кон было поставлено все. Как можно было при этом наслаждаться панорамой?

– Только если ты предварительно проходишь через затхлый мавзолей кожемышей, – сказал Айспин, – крыша полностью раскрывает все свои возможности. Каждый раз, когда я оказываюсь здесь, наверху, меня словно подменяют. К сожалению, в последнее время я редко бываю здесь.

– Это… чудесно, – прохрипела ужаска. Она вцепилась пальцами в свое цветочное платье.

«Ей надо преодолеть свой страх, – подумал Эхо, – прежде чем она выскажет ему свое желание. Она должна сказать это самоуверенным голосом, а не в таком состоянии, когда у нее пересохло в горле».

Айспин несколько раз глубоко вздохнул. Потом он показал вниз:

– Ты видишь Следвайю? – спросил он Ицануэллу. – Город кажется таким мирным. Отсюда, сверху, все выглядит так, будто в мире нет зла. И при этом в каждом отдельном доме живет кто-то, кто меня ненавидит.

Он засмеялся.

– А почему они меня ненавидят? Потому что они меня боятся. С другой стороны, я вынужден заставлять их испытывать страх, чтобы держать в узде, чтобы они не пришли сюда и не разорвали меня на куски. Заколдованный круг. Если бы ты знала, как я устал от этого. Как меня это утомляет.

Мастера ужасок охватило, видимо, философское настроение, на что Эхо и рассчитывал. Сейчас главное – не торопиться и сохранять самообладание! Ужаска должна успокоиться. Нужно выждать подходящий момент.

– Я хочу еще раз увидеть молочное озеро, – сказал Эхо робко.

Айспин посмотрел на него сверху вниз.

– Оно тебе понравилось, не так ли? – ухмыльнулся он. – Я уже подумал о том, что ты наверняка захочешь взглянуть на него еще раз. Оно заполнено свежим молоком.

Он повернулся к ужаске.

– Ты хочешь пойти с нами, мое сокровище? Дорога туда немного изнурительна.

– Нет, спасибо! – поспешно отмахнулась Ицануэлла. – Я лучше останусь здесь и полюбуюсь панорамой города.

– Тогда мы пошли, – скомандовал Айспин. Он слегка отпустил цепочку и на лестнице пропустил Эхо вперед. Постепенно становилось теплее, а ветер усиливался, как и предполагал мастер ужасок.

– Может быть, ты не поверишь, – сказал старик, – но мне будет недоставать твоего общества. Твое пребывание здесь очень благотворно подействовало на меня, и я с большой неохотой отказываюсь от этого.

– Очень лестно, – ответил Эхо. – Но ты ведь можешь еще передумать.

– Если бы это было так просто, – вздохнул Айспин. – Но все уже решено. Варево должно быть приготовлено сегодня!

– Ты действительно уверен, что это сработает? Что эксперимент удастся? – отважился спросить Эхо.

– Уверенным нельзя быть никогда. Возможность неудачи существует в каждом деле. Любой эксперимент может потерпеть фиаско.

Эхо вспомнил момент слабости Ицануэллы на лестнице. Тогда она сказала что-то очень убедительное.

– Пожалуй, но иногда лучше отказаться от какого-нибудь дела, чем его загубить, – сказал он. – Гору лучше обойти, чем с нее сорваться. Пустыню лучше не пересекать, чем мучиться в ней от жажды. В этом случае всегда можно себе потом сказать: я мог бы это сделать.

– Это довольно удобная позиция для исполнения обязательств, – рассмеялся мастер ужасок. – Но не для меня. Я бы всегда себя упрекал в том, что не попытался это сделать. Нет, ты не сможешь меня переубедить. Ты – нет!

«Я – нет, – подумал Эхо. – Но, может быть, кто-то другой».

Они пришли к молочному озеру. Но на этот раз Эхо не видел ни благодати, ни красоты этого места. Да и аппетита у него тоже не было. Но он сделал вид, что жадно пьет молоко. Он даже взялся за хрустящего перепела, которого долго обгладывал. Ему надо было выиграть время, чтобы Ицануэлла могла успокоиться.

– Я чуть было сам не опустился до уровня вампиров, – сказал Айспин, ведя Эхо за цепочку. – Только общение с тобой помогло мне понять, что, кроме ночи, есть еще и день. Теперь с Флорией я хочу все исправить. Для меня будет действительно очень важно, если ты нас благословишь.

«Он, наверное, нервничает! – подумал Эхо. – Он хочет меня сейчас прикончить, но перед этим еще получить мое благословение». Тем не менее он решил сыграть с ним в жестокую игру и сказал:

– Хорошо, я благословлю вас.

– Спасибо! – сказал Айспин. – Для меня это очень важно. В другом мире мы бы наверняка стали хорошими друзьями.

– Да, – подтвердил Эхо. – В другом мире.

Солнце нещадно жгло, и сильные порывы ветра прижимали траву. На крыше становилось все неуютнее.

– Так! – воскликнул наконец Айспин и потянул за цепочку. – Пора возвращаться в замок. Время вышло. Работа зовет.

Когда они вернулись, с Ицануэллой что-то произошло, Эхо заметил это еще издалека. Исчез ее мигающий взгляд и торопливые жесты. Но появилось что-то другое. В воздухе висел небывалый, сильнейший запах духов из царапковой мяты. Ужаска встала таким образом, что ветер нес запах в сторону мастера ужасок, когда они еще были на лестнице.

«Ну наконец-то, – подумал Эхо. – Она опять обрела рассудок».

– Один! – сказала ужаска, когда Эхо и Айспин подошли к ней.

«По шкале, – добавил мысленно царапка. – Очень хорошо. Она преодолела свой страх».

– Что ты сказала? – спросил Айспин.

– Э-э-э, один, – пролепетала Ицануэлла. – Один… единственный в своем роде, этот вид отсюда сверху. Очень возвышенное состояние, будто из твоей души уходят все волнения и тревоги и их уносит куда-то ветер.

Айспин стоял в воздушном потоке, который обвевал ужаску и нес к нему аромат ее духов. Он был как загипнотизированный. У него был стеклянный взгляд, и его слегка пошатывало. На лице его лежала блаженная улыбка.

«Теперь моя очередь, – подумал Эхо. – Я должен воззвать к чувствам Айспина, разбудить его сочувствие».

– Должно быть, это прекрасное ощущение – стоять здесь и чувствовать себя влюбленным, – сказал царапка робко. – Как бы хотелось мне узнать, что это такое. Я еще никогда не был влюблен.

– Ты еще никогда не был влюблен? – переспросила ужаска. – Это печально.

Эхо вздохнул и посмотрел вдаль.

– Там, за Синими горами, живет особая порода царапок, которые якобы могли бы мне показать, что значит любовь. Но теперь из этого больше ничего не выйдет.

Он бросил украдкой взгляд на мастера ужасок. Айспин оставался безучастным. Был ли он действительно равнодушным или в нем бушевали чувства, боролись между собой безумие, сочувствие, любовь и злоба? Или он уже давно разгадал второразрядную комедию Эхо и Ицануэллы? И думал исключительно о какой-нибудь алхимической формуле, связанной с изъятием жира из Эхо? Никто не мог этого сказать.

«Да это уже и неважно», – решил Эхо. Настал момент! Духи уже должны были достичь своего максимального действия. Сейчас или никогда! Он решительно кивнул Ицануэлле.

– Я хочу тебя кое о чем попросить, – сказала она, повернувшись к мастеру ужасок.

Айспин насторожился.

– Что такое? – спросил он. – Проси все, что ты хочешь, моя любовь.

– Я бы хотела, чтобы ты отпустил царапку. Я не вынесу, если кто-то умрет в день нашего счастья.

«Все сказано точно, – подумал Эхо. – Смело и самоуверенно, с полной надеждой на силу действия мяты».

Мастер ужасок пристально посмотрел на Ицануэллу.

У Эхо бешено колотилось сердце. Что Айспин сделает дальше? Истерически расхохочется? Упадет на колени? Превратится в галку? В отношении него можно было рассчитывать на все.

– Это твое желание? – спросил Айспин. – Чтобы я отпустил Эхо?

Ицануэлла кивнула. Она твердо смотрела ему в глаза.

– Ты знаешь, что это для меня значит? Для моей работы?

– Да, – сказала ужаска.

– Нет, – крикнул Айспин и выпрямился. – С позволения сказать, ты не можешь судить, моя любовь. Никто не может. Это – то же самое, что просить солнце перестать светить. Запретить шторму бушевать. Вся моя жизнь, вся моя работа потеряла бы смысл. Просто так! – Он щелкнул пальцами, и ужаска вздрогнула. – Это все равно, что ты вырвала бы мне из груди сердце и съела бы его перед моими глазами. Ты бы сделала нечто подобное? Это действительно твое желание?

Ужаска была совершенно растеряна. На такую реакцию она не рассчитывала. Она не решалась бросить на Эхо ищущий помощи взгляд. Она только продолжала пристально смотреть на Айспина и старалась не упасть в обморок.

Возникла долгая мучительная пауза, во время которой Эхо не осмеливался даже дышать.

– Но, – сказал потом Айспин серьезно, – именно поэтому я сделаю это. Я покажу тебе, что такое настоящая любовь! Я уже однажды в своей жизни потерял настоящую любовь и от этого чуть не сошел с ума. На этот раз я удержу ее, но ценой моего труда. Так тому и быть!

Айспин достал из своей мантии маленький ключик от ошейника и наклонился к Эхо. Потом он прошептал царапке в ухо: – Ну как? Что скажешь?

Эхо был озадачен.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Ну мой монолог! – сказал он тихо. – Я ведь не профессиональный актер. – Он опять выпрямился и заговорил громким голосом: – Это было достаточно правдоподобно? Как ты думаешь, Ицануэлла?

«Ицануэлла», – пронеслось в голове Эхо. Он обратился к ужаске, назвав ее настоящее имя! Больше не было ни «цветка», ни Флории.

И здесь с Айспином произошла удивительная метаморфоза. Вся доброта, вся влюбленность и обаяние внезапно исчезли из его мимики и голоса. Он вновь набросил на себя гримасу тирана и деспота, которая появлялась на его лице в самые мрачные моменты. Это был истинный мастер ужасок.

– Вы знаете, – спросил Айспин, – как в далекие средние века в Цамонии определяли, виновна ужаска или нет? Ее сбрасывали с крыши. Если она выживала, поскольку ей удавалось полететь, значит, она была виновна. Если же она падала вниз и погибала, считалось, что она не виновна. Просто, но справедливо.

Айспин подошел совсем близко к Ицануэлле и толкнул ее. Правда, слегка, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие.

– Гопля! – воскликнул он.

Ицануэлла сделала пару мелких неловких шагов по скату крыши и, достигнув ее края, безмолвно перелетела через карниз. Только когда она полностью исчезла из поля зрения Эхо, раздался ее сильный продолжительный крик, который, наверное, был слышен во всей Следвайе.

Эхо бросился к краю крыши, насколько позволяла цепочка, которую держал Айспин. В ужасе он посмотрел в бездну. Ицануэлла падала вниз штопором, кувыркаясь, напоминая свадебный букет, оставляя за собой длинный след из пестрых цветов. Она нырнула в море крыш Следвайи, и ее крик замер. И потом было слышно только, как шелестел ветер.

– Она была не виновна! – вскричал Айспин с удивлением на лице. – Кто бы мог подумать? – Он убрал ключик и потянул Эхо от края крыши. – Нам надо срочно объявить конкурс на замещение должности ужаски, – сказал он. – Иначе что это за мастер ужасок без одной-единственной ужаски?

– Я не могу сказать, чем вы оба больше всего оскорбили мой разум: тем, что подумали, будто я не вооружился против травяной водички? Или твоей детской надеждой на то, что ужаска может восторжествовать над алхимией? Я действительно не могу понять. Разве я не все рассказал тебе об алхимии, матери всех наук! А ты все бегаешь за травяной ужаской. Я безмерно разочарован.

Айспин прицепил Эхо к алхимической печи. Мастер ужасок бегал туда-сюда по лаборатории и манипулировал у аппаратов, одновременно пропесочивая своему пленнику мозги. В окно видны были плотные ватные облака, быстро проплывающие мимо. Они становились все более тяжелыми и темными, и лишь иногда через них просвечивало солнце. Десятки болевых свечей, которые зажег Айспин, создавали пульсирующее освещение.

– Кто, ты думаешь, посадил на крыше царапковую мяту? – спросил он. – И ты действительно считаешь, что я не знаю как свои пять пальцев ужасковую поваренную книгу? Я мастер ужасок! Восемнадцать шрексов ледникового лютика! Два шрекса грайзенской травы! Четыре с половиной шрекса винтовых водорослей! Один шрекс хондриллы! Очарование цветов! Растительный фокус-покус! Просто смешно!

Эхо молчал. Он едва воспринимал слова Айспина, звуки его голоса были приглушенными. Эхо был в шоке и не ощущал ни страха, ни ярости. Перед его внутренним взором вновь и вновь возникала одна и та же сцена: Ицануэлла в свободном падении, оставляющая за собой след пестрых цветочных лепестков.

– Я веселился от всей души, наблюдая за тобой через подзорную трубу, – продолжал Айспин свою головомойку, – когда ты тайно отправлялся на ваши дурацкие конспиративные встречи. Ты думаешь, я не понял, что вы прокрадывались на мою крышу? А эта смешная сцена в подвале! Вы, должно быть, посчитали меня полным идиотом, предположив, что я мог забыть, закрывал я подвал или нет. Боже мой!

– Я надеялся, что любовь восторжествует над безумием, – ответил Эхо, когда он, наконец, вновь обрел голос. Но тем не менее это было наивно. Он почувствовал в лаборатории новый неприятный резко-сладковатый запах.

– Кипящий жир и кипящая вода никак не могут мне навредить, – крикнул Айспин через далекие раскаты грома. Он подошел к жировому котлу. – Почему же любовь в состоянии это сделать? Ведь сердце можно облечь в роговую оболочку, это только вопрос практики. И этой практикой я овладевал бесконечными ночами, когда в этом котле вываривал животных, эссенции которых я сегодня соединю. Не думай, что мне это было сразу легко! Их мучительные крики и все эти предсмертные вздохи! Но от раза к разу на мое сердце ложился один тонкий слой за другим, пока не возник тот самый панцирь, который его сейчас окружает. И защищает от всей этой бессмыслицы, называемой любовью, сочувствием, печалью или милостью. Вы нашли воистину ложное сердце.

Айспин открыл клапан, закрыл другой и выпустил из стеклянного баллона голубое облако дыма. Он постучал по разным бутылям, в которых находились ляйденские человечки. Потом он опять повернулся к Эхо.

– Но ты должен также согласиться, что я хорошо сыграл в вашем спектакле. Мне доставило большое удовольствие подвергнуть испытанию мое актерское мастерство. Я должен признаться, что напиток – да и духи тоже – возымели на меня определенное действие, которое мне удалось побороть с большим трудом. Я в самом деле ощутил достаточное расположение к ужаске, что мне в конечном счете только облегчило мое притворство. На крыше, где действие духов проявлялось наиболее сильно, мне пришлось по-настоящему заставить себя оттолкнуть ее, хотя я с большим удовольствием ее бы обнял. Это просто невероятно! Ужаска! Это что-нибудь да значит! В этом отношении я отдаю ей должное уважение. Выпьем за Ицануэллу!

Айспин схватил бокал с черной слизью и залпом опустошил его. Сверкнула первая молния и осветила окна, за ней сразу прогремел гром. Он поднял бокал вверх.

– Здесь было мое противодействующее средство – концентрат из крови кожемышей. Я им подливаю его, когда они глубоко спят после еды. Это пробуждает в тебе вампира! Укрепляет твою темную сторону! Убивает твои чувства. Кожемышь во время охоты не может позволить себе испытывать сочувствие или любовь. Кроме того, это также лучшее средство для того, чтобы бодрствовать долгими ночами. У него отвратительный вкус и есть побочные действия. Но если ты это преодолеешь, то никакая царапковая мята тебе больше не страшна. – Он поставил бокал и начал разогревать котел.

– На простого человека напиток, разумеется, подействовал бы, – продолжал он. – Но я не простой человек! Возможно, я бы смог противостоять духам и без этого противоядия. Я изо дня в день вдыхаю ядовитые вещества. Эфир, кислоту, растворители, спирт, гипнотические масла, хлороформ, газообразные продукты разложения. Если бы они действовали на меня, я бы уже давно отправился на тот свет. Но, похоже, они имеют обратное действие. Меня в Мидгардских горах не смогли свалить сотни ударов меча. Ко мне не прицепилась ни одна из болезней, которые я распространяю. Я почти ничего не ем, я очень мало сплю, я безрассудно растрачиваю свою энергию, я употребляю алкоголь и курю сильнейший табак, но я здоров и силен, как ломовая лошадь. Я не бессмертен, но уже давно не так уязвим и восприимчив, как любой другой. И сегодня я совершу тот последний шаг, который еще отделяет меня от неуязвимости и бессмертия.

Айспин подошел к столу, на котором лежало что-то прикрытое черным покрывалом. Возможно, это был новый алхимический прибор или какой-нибудь инструмент. Мощная молния слегка загасила свет болевых свечей, и тут же раздался раскат грома. Айспин принял позу и продекламировал:

Затем он сдернул покрывало и, широко улыбаясь, посмотрел сверху вниз на предмет, который только что скрывала ткань. Это был не алхимический прибор, как предполагал Эхо, а полуразложившийся труп. Черты лица невозможно было распознать, повсюду уже видны были голые кости. Но Эхо сразу понял, чей это был труп: по ее любимому платью он догадался, что это была Флория фон Айзенштадт, его умершая хозяйка. Поэтому в лаборатории стоял этот сладковатый запах.

Айспин воздел руки к небу и воскликнул:

Он опустил руки и посмотрел на Эхо.

– Как ты, вероятно, уже с ужасом отметил, меня больше ничто не пугает. Я попал в неприятное общество похитителей трупов! Да, я был в Жерлянкском лесу, с топором и лопатой. Кстати, большое спасибо за совет с жерлянкой! Так как я уже однажды был на кладбище, я быстренько ее сцапал. Ее было легко найти. Она пахнет жерлянковым мхом. Ну и туша! Я всю ночь ее вываривал.

– Ты совершенно сошел с ума, – сказал Эхо.

Айспин улыбнулся.

– Ты повторяешься, – сказал он. – Я знаю, что ты считаешь меня ненормальным. Но это меня не обижает. Я этим даже горжусь. Это всего лишь показывает, что ты не можешь мыслить моими категориями. Это на два пункта больше, чем может постичь твой мозг царапки. Ты можешь сохранять в памяти факты, но ты не можешь их связывать и создавать из них что-то другое. Это могу только я! Для этого нужно быть в состоянии тягаться с величайшим из всех противников – со смертью!

Он нежно положил свои тонкие пальцы на труп.

– Ты наверняка подумал, что я претендую на бессмертие только для себя. Но я хочу этого также и для Флории. Я хочу, чтобы она вернулась из этого холодного царства – сегодня ночью! Для этого мне нужна твоя помощь.

Айспин взял ножницы, отрезал прядь светлых волос Флории, бросил ее в жировой котел и снова продекламировал:

Ветер свистел в окна все настойчивее, стало заметно темнее. Началась гроза с ураганом, как и обещал Айспин. Пергаменты взлетели вверх, пыль, химический порошок и клубы пара кружились в беспорядочном танце. Но мастер ужасок, казалось, наслаждался тем, что непогода так бесцеремонно вторглась в его лабораторию. Он манипулировал клапанами своего консерватора, повернувшись спиной к Эхо, который, воспользовавшись моментом, потянул свою цепочку. Но это ничего не дало. Освободить его мог только сам Айспин.

Голос мастера ужасок стал совершенно спокойным.

– Мы целый месяц провели вместе. И я надеюсь, ты не можешь утверждать, что это было неинтересное время.

– Нет, действительно не могу, – подтвердил Эхо, и это было правдой. Стеклянные колбы в консерваторе начали тихонько дребезжать, в некоторых из них жидкость бурлила.

– Я тоже у тебя кое-чему научился, – признался Айспин. – Спокойствию, хладнокровию, внутренней уравновешенности.

Эхо подавил горькую усмешку. Старый безумец и убийца говорил о внутренней уравновешенности, одновременно готовясь к тому, чтобы пробудить труп к вечной жизни и выварить жир из царапки. Безрассудство в самом деле было болезнью, которая незаметна для ее жертв.

– Поэтому, – сказал Айспин, – нам надо как-то осуществить наше прощание. Спокойно. Хладнокровно. Во внутреннем согласии. В гармонии.

Он отвернулся от клапанов, подошел к столу, взял скальпель и поднял его вверх.

– Я сделаю это быстро и безболезненно, как и обещал, – сказал он.

Если бы в руках Айспина оказался огромный нож или кровавый топор палача, Эхо, наверное, не так испугался бы, как, увидев этот маленький хирургический инструмент. Одно лишь крошечное лезвие, не длиннее, чем ноготь на пальце Айспина, но острее, чем любой другой режущий инструмент, острее, чем меч правосудия или бритва для бритья.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что я не собираюсь отрезать тебе голову или как-то иначе тебя увечить. Это будет всего лишь один крошечный разрез, но он должен быть сделан точно на определенном месте. Кровь так быстро выйдет из тебя, что ты уже скончаешься, когда рана начнет причинять боль.

«Скончаюсь, – подумал Эхо. – Что за страшное и завершающее слово!» Никогда прежде его желание жить не было таким сильным, как в этот момент.

– Но мы оба хотим, чтобы после тебя остался красивый труп, – сказал Айспин, медленно приближаясь к царапке. – Ты видишь позади мешок? В нем находится древесная стружка, которой я набью твое чучело. Эта стружка из Нурненского леса, и это означает, что она наиболее прочная и дорогая. Но меня не пугает стоимость. Пройдут сотни лет, прежде чем твое чучело придется набивать вновь. А это нужно будет обязательно сделать. Поскольку я твое тело забальзамирую, твоя шкура будет блестеть даже тогда, когда стружка уже давно превратится в муку. Кстати, это благодаря жиру, который я получил из тысячелетней черепахи. Так что ты еще получишь выгоду от моих исследований.

«Он говорит совершенно серьезно, – подумал Эхо, – в его голосе не слышалось саркастической или ироничной нотки. Он в самом деле думает, что мне интересно, чем он забальзамирует мой труп». В мыслях Айспин уже представлял себе, как он его потрошит и набивает древесной стружкой.

Эхо инстинктивно сделал то, что обычно делают царапки, когда им грозит опасность. Он поднял хвост, распушил его и яростно зашипел, что, правда, не произвело на Айспина никакого впечатления.

– Да, пошипи, – сказал он. – Если тебе так хочется. Ты можешь и царапаться, и кусаться. От этого тебе, правда, легче не станет, это может привести максимум к тому, что возникнет тяжелая и неприятная ситуация. Я могу промахнуться и не попасть в аорту. Тогда придется резать еще раз и портить твою шкуру, причинять тебе бессмысленную боль. Мы ведь оба не хотим этого. Или как?

Эхо прекратил фырчать, втянул спину и опустил хвост. Да, это все абсолютно бессмысленно. Зачем все еще больше усложнять? В какой-то степени Айспин действительно желает ему добра.

– Лучше всего тебе просто лечь и закрыть глаза, – сказал он заискивающим голосом. Чтобы успокоить царапку, он держал скальпель таким образом, чтобы тот его не видел. – В одно мгновение все будет кончено. А сейчас нам нужно попрощаться. Давай завершим эту историю как люди чести!

«Он прав, – подумал Эхо. – К чему инсценировать недостойный, кровавый и болезненный спектакль? Когда можно просто закрыть глаза. Заснуть».

«Нет! – закричал в нем другой голос. – Ни в коем случае! Бороться! Шипеть! Кусаться! Царапаться! До конца!»

Что-то белое и прозрачное поднялось перед Эхо вверх и отделило его от Айспина наподобие занавеса, который медленно тянули вверх на невидимых нитях. В какой-то момент Эхо подумал, что он потерял сознание. Что он потерял зрение и упал в обморок. Потом он понял, что это было Сваренное привидение, которое медленно поднималось из щелей пола – удивительный светящийся туман из потустороннего мира.

У мастера ужасок был растерянный вид. Эхо через прозрачную пелену парящего привидения видел удивленное лицо Айспина. Он невольно отступил на несколько шагов, по-прежнему держа скальпель в руке.

Сердце Эхо радостно забилось. Рубашка явился, чтобы его спасти! Или нет? Все равно! Уже одно чувство, что он больше не противостоит мастеру ужасок в полном одиночестве, переполняло его новой надеждой. Но что могла сделать нематериальная простыня в реальном мире, в который она физически не могла вмешаться?

– Что здесь делает Сваренное привидение? – спросил Айспин нервно. – Я думал, что оно уже давно исчезло.

Ослепительные молнии выстреливали из облаков в Следвайю, и всю лабораторию наполнили жуткие раскаты грома. Дождь хлестал через окна внутрь помещения. Непрошеный гость парил над полом на высоте ладони, не обращая внимания на происходящее, и его пронизывали мягкие волны света. Это напомнило Эхо о знамени на ветру.

Айспин быстро оправился от страха.

– Ну что тебе здесь надо? – закричал он. – Ты оказался в ненужное время в ненужном месте. Мы заняты. Убирайся отсюда!

Потом он засмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу.

– О чем я говорю с существом, у которого нет ушей, чтобы слышать? Нет рта, чтобы говорить.

Он сделал шаг в направлении привидения и замахал руками.

– Кыш! – крикнул он. – Исчезни!

Простыня даже не сдвинулась с места. Как защитная стена выросло привидение перед царапкой.

Айспин оторопел. Потом он уперся кулаками в бока и широко улыбнулся.

– Оказывается, ты за моей спиной заключил не одну дружбу? – спросил он Эхо. – Сначала Ицануэлла, потом Сваренное привидение. Влюбившаяся ужаска и древняя шутка алхимиков. Ты действительно нашел себе достойных друзей!

Эхо предпочел ничего не отвечать. Айспин сделал еще один шаг вперед, но привидение также передвинулось. Но оно не обратилось в бегство, как предполагал Айспин, а стало надвигаться прямо на него. При этом оно увеличилось вдвое, и в этот самый момент в простыне проступила наводящая ужас гримаса, которую Эхо видел уже много раз. Но сейчас она была как никогда огромной и наводила жуткий страх. Гримаса занимала почти всю площадь простыни и оказала свое действие на Айспина: он вздрогнул, отшатнулся назад и, как будто защищаясь, закрыл лицо руками. Это зрелище действительно было тяжело вынести, даже для мастера ужасок.

Они оставались в таком положении в течение какого-то времени, как актеры театра абсурда. За окнами шумел дождь, а вдали раздавались раскаты грома. Наконец гримаса стала постепенно тускнеть, и Рубашка сжался до прежних размеров.

У Эхо опять упало сердце. Это все, на что было способно безобидное привидение в этом мире? Кого-нибудь напугать? Этого было, конечно, недостаточно, чтобы отвлечь Айспина от его планов.

– Черт подери! – засмеялся он. – Это было впечатляюще! Мои аплодисменты! Боже мой, я действительно испугался! – Он схватился за сердце. – Фу! Тебе надо бы выступать в «пещере ужасов».

Эхо с удивлением заметил пульсирующее мерцание, которое тлело позади мастера ужасок. Сначала оно было слабым, потом все ярче, пока, наконец, Айспин сам его не заметил. Он издал пронзительный крик, уронил скальпель и прыгнул вперед – его мантия была охвачена пламенем. Он сыпал проклятьями, кричал и пытался сдернуть мантию с себя, но запутался в ней и своими дикими движениями только усилил пламя.

И теперь Эхо понял, как это произошло: Сваренное привидение загнало Айспина в то место лаборатории, где стояло полдюжины болевых свечей, которые только и ждали того, чтобы поджечь одежду Айспина.

Неожиданно по всей лаборатории вспыхнули маленькие костры. От болевых свечей загорелись пачки пергаментов, покрытые пылью книги, сухой веник из хвороста и дрова для камина. Пламя подобралось к стеклянной бутыли со спиртом, и под воздействием жара она лопнула. Вытекшая жидкость воспламенилась и широкой пылающей струей побежала по столу, охватила бутылки с ляйденскими человечками, которые мгновенно разорвало на части.

Одна болевая свеча от смертельной усталости упала с полки в бочку с серным порошком, и язык пламени, достигавший человеческого роста, взметнулся вверх до самого потолка. Загорелись останки двухвостого крокодила.

Эхо взволнованно метался с места на место. Хаос, паника, дворцовый переворот – грандиозно! Мельчайшие из тварей, мучимых Айспином, поднялись на восстание, подстрекаемые Сваренным привидением, которое парило над всем происходящим, как трепещущее знамя на ветру. На это он действительно не рассчитывал. Теперь счета были оплачены и долги погашены: Айспин получил квитанцию за свое жестокое обращение с болевыми свечами, и они благодарили Эхо за то, что он избавил некоторые из них от их мук. Разве Айспин не сказал сам, что большие решения нужно искать в самом малом?

И здесь подоспели освобожденные ляйденские человечки. Они опрокидывали бутыли и флаконы, жидкости и порошки из них вспыхивали или взрывались. Они открывали клапаны и выпускали газ, который, соприкасаясь с огнем, мгновенно превращался в шипящие языки пламени. По комнате летали осколки стекла, в воздухе стоял чад и запах серы, раздавался треск и шипение, как при фейерверке. Путч! Бунт! Убийство тирана! И в самой середине – пылающий и танцующий мастер ужасок, который звал на помощь. Наконец, он выбежал за дверь – живой факел!

Эхо чихал и кашлял. Рядом с алхимической печью горел красный порошок, и от его чада Эхо едва не терял сознание. Он безрезультатно пытался оторвать цепочку, понимая, в какой опасности оказался. Вся лаборатория в любой момент могла воспламениться и превратиться в единый адский огонь. Это был вопрос нескольких мгновений, когда произойдет возгорание таких опасных веществ, как фосфор, нефть и черный порох – смесь, от которой весь замок взлетит на воздух. Из пасти тлеющего крокодила на потолке на Эхо стекала горячая смола.

И тут вернулся Айспин. Он дымился, как потухший факел. Лицо его было черным от сажи. Мантию он сбросил, но вместо нее тащил за собой мокрое насквозь одеяло. Его глаза кровожадно сверкали, и он начал бить мокрым одеялом по всем объятым пламенем предметам.

– Вот! Вот! Здесь! Здесь! – кричал он, прихлопывая небольшие очаги пламени. – Здесь! И здесь! И здесь! – Он действовал планомерно, бегая вдоль и поперек лаборатории и заглушая огонь. Затем он отбросил обуглившееся одеяло в сторону, схватил лопату и стал бросать из бочки песок на более крупные языки пламени. Бочку с серой он просто выкинул в окно. Он сбил крокодила с потолка и выкинул его следом за бочкой.

– Так! – сказал он. – Теперь займемся вами. – Он имел в виду болевые свечи и ляйденских человечков, за которыми охотился. Он беспощадно начал бить лопатой маленькие существа одно за другим или просто растаптывал их своими железными подошвами. – Вот! Получите! Вы, проклятые! Отродье! Вот! Вот! И вот! – Айспин не пощадил ни одного из них. Остались лишь неподвижные кучки воска и торфа.

Наконец он, закашлявшись, остановился посреди поля битвы, над которым стояли серые, черные и ядовито-желтые столбы дыма, среди обломков, погашенных очагов пожара и осколков стекла. Он огляделся. Лаборатория была серьезно повреждена, но не разрушена. Мастер ужасок справился с пожаром с помощью мокрого одеяла и лопаты.

– Эй, ты! – крикнул мастер ужасок и ткнул острым пальцем в Сваренное привидение, парившее над пепелищем. – Теперь твоя очередь!

Он с силой бросил лопату, как копье, в направлении Рубашки, который быстрым движением переместился в сторону. Лопата врезалась в полку с пробирками.

– Эй, ты! – опять крикнул Айспин и направился с голыми руками к Сваренному привидению. Эхо почти физически ощущал злобную энергию, безграничную ярость и жажду мести, которые исходили от мастера ужасок. Рубашка вздрогнул, как от удара плетью, пролетел широкой дугой вокруг Айспина, затем поднялся вверх, к потолку и, дрожа, застыл на какое-то мгновение в воздухе. Затем он стал стремительно падать вниз, пока не погрузился в бурлящий жировой котел, из которого когда-то появился. Теперь он исчез в нем навсегда.

Казнь Эхо пока была перенесена. Айспин был занят восстановлением лаборатории. Он приносил новые инструменты и химикаты, вновь смешивал пролитые напитки, ремонтировал провода. Отсрочка, которую получил приговоренный к казни царапка, составляла часы. Гроза между тем прошла, уступив место унылому затяжному дождю. Стало прохладно, наступал вечер.

Мастер ужасок не сказал пока Эхо ни единого слова. То, что они должны были сказать друг другу, уже было сказано. Праздничное настроение, в котором пребывал Айспин, как рукой сняло. Старик был мрачен, он ворчал и ругался, занимаясь постылыми ремонтными работами. Эхо поостерегся делать какие-либо замечания, чтобы еще больше не испортить Айспину настроение. Он сидел, съежившись, рядом с алхимической печкой в ожидании предстоящих событий. А что ему оставалось делать?

Наконец, Айспин опять разжег жировой котел, огонь в котором за это время погас. Так как постепенно стемнело, он зажег и свечи, но на сей раз у него пропала нездоровая страсть к болевым свечам, и он взял самые обычные.

– Так! – воскликнул он, приведя все более или менее в порядок. – Теперь все нормально. Эти маленькие бестии чуть было не загубили всю мою работу. Ни с кого нельзя спускать глаз! Ни с кого! – С этими словами он вышел за дверь.

Эхо охватил страх. Время отсрочки казни истекло. Лаборатория опять готова к использованию. На небе ярко светил круглый диск луны. Час пришел, и он был неотвратим. Все козыри были использованы, и ни один из них не сыграл. Все друзья и союзники исчезли или погибли. Помощи было ждать больше не от кого.

Айспин вернулся. Он смыл с себя сажу, надел свою темно-красную праздничную одежду и шляпу из черных перьев – настоящий князь тьмы! Он еще раз разжег огонь под жировым котлом и направился к трупу Флории.

– На сей раз все получится, любимая, – прошептал он, обращаясь к ней, как к живой. – Спуская кровь Эхо, я обновлю твою кровь. До сих пор я был всего лишь марионеткой на сцене жизни, как и все другие, но с этой ночи я тоже буду писать книгу судьбы. Вселенная и я – мы будем общаться на равных, а смерть будет дворняжкой, которая будет плясать под мою дудку.

Он помчался к айспинскому консерватору и открыл клапаны.

– Соки и кислоты, – воскликнул он, – жиры и щелочи – соединяйтесь! Танец элементов начинается! Скоро мой собственный дух потечет в вас и задаст тон.

В колбах и стеклянных бутылях опять все начало бурлить, и чем сильнее кипели и пенились химикаты, тем большее упоение угадывалось в настроении Айспина. Он подошел к столу, взял из резервуара шарик жира и бросил его в котел.

– Жерлянковый жир! – торжественно воскликнул он, наблюдая, как расплавляется жир. – Предпоследняя субстанция. Теперь недостает только жира царапки.

По лаборатории распространился очевидный запах жерлянки. Эхо стало не по себе.

«Было бы приятно еще раз с тобой встретиться!» – на прощание крикнуло ему старое земноводное.

«Вот как пришлось встретиться», – подумал Эхо. Жерлянка была всего лишь запахом, мимолетным запахом. Он чувствовал себя виноватым. Потому что именно он сказал Айспину о ней. В своем воображении он видел ее все еще сидящей внизу, в узкой могиле.

Почему Эхо именно сейчас пришли в голову эти стихи? Узкие врата – это могила жерлянки? Еще никем не занятая могила – имя которых никто не знает. И что больше разделяет мертвых от живых, чем могила? Что-то было в запахе жерлянки, что-то струилось из жирового котла, что побуждало его читать стихи.

– «Я знаю, дух, меня ты слышишь», – громко крикнул Эхо.

– Что? – спросил Айспин.

– «Мою исполни ты мольбу», – продолжал Эхо.

– «Покинь оплаканные страны!»

– Почему ты декламируешь эти стихи? – Мастер ужасок был сбит с толку. Варево в жировом котле неожиданно забурлило сильнее, чем прежде. На поверхности образовывались огромные пузыри и с хлопками лопались. Запах жерлянки становился все более неприятным.

Внутри жирового котла раздался сильный грохот, варево поднялось вверх и перелилось через край. Мощная струя побежала вниз по кастрюле и, попав на огонь, зашипела. Такого Эхо еще не видел, и Айспин, кажется, тоже. Он бросился к котлу и обежал его с озабоченной физиономией.

– Что здесь происходит? – вскричал он. – Субстанция пропадает! Ценная субстанция!

– «Замомин и жир паучий! – продекламировал Эхо.

– Дух, покинь ты трупный одр!»

– Заткнись! – прошипел Айспин в ярости. Он сорвал с себя шляпу и швырнул ее на пол. – Ты нарушил весь порядок!

– «Поднимись из медной кадки», – прокричал Эхо так громко, насколько хватало его сил.

– «Разорви оковы хладны мира жуткого загробного!»

– Немедленно прекрати! – заорал Айспин. – Еще одно слово, и я перережу тебе глотку. – Он схватил скальпель и нерешительно стал метаться между кастрюлей и Эхо. Слишком тревожными показались ему процессы в жировом котле, чтобы без промедления привести в исполнение свою угрозу.

– «Уйди из мира своего! – крикнул Эхо равнодушно.

– В котором нет уж ничего, что держит там тебя!

И в мой ты мир приди,

Что стал твоим отныне!»

Варево все больше переливалось через край кастрюли. При этом оно несколько раз меняло цвет и образовывало разноцветные пузыри, которые неслись по лаборатории, как и тогда, когда родилось Сваренное привидение.

– Оно гибнет! – пронзительно визжал Айспин, продолжая беспомощно прыгать вокруг кастрюли. – Все гибнет!

Варево вздымалось все больше. Послышался грохот, как будто начал извергаться подземный вулкан, и все стекло, какое имелось в лаборатории, начало звенеть. Все помещение вибрировало. Небольшие предметы на столах ходили ходуном в такт вибраций. С полки упала книга, и затем раздался резкий пронзительный звук, от которого у Эхо заболели уши. Где-то в этом помещении – он неожиданно понял это – открылась щель в иную сферу. О себе дал знать гость из потустороннего мира.

Из пенящегося варева поднялось Сваренное привидение, сияющее, как никогда ранее. Оно не отделялось от него с трудом, как в первый раз, а просто превратилось в светящийся пар, который летел по лаборатории. За ним следом парило второе привидение, которое было таким же легким и сияющим. Потом третье, четвертое… потом еще и еще.

Айспин отпрянул от кастрюли. Из котла одна за другой вылетали многочисленные простыни. Они соединились вместе и кружили под потолком лаборатории, образуя купол из призрачного света.

– Что ты наделал? – проговорил Айспин дрожащим голосом.

– Я понятия не имею, – ответил Эхо.

Варево в котле успокоилось. В помещении стояли необычные даже для лаборатории многообразные запахи. И хотя Эхо большинство из этих запахов не знал, он мог их назвать.

– Пахнет кралламандром, – сказал он вполголоса. – Снежной ласточкой. Кратерной жабой. Убуфантом. Цаминго.

– Верно, – прошептал Айспин. С серьезным лицом он разглядывал странную процессию под потолком. – И многими другими животными, которые я сварил. Они вернулись в виде привидений. Тем же самым путем, которым пришли. Через кастрюлю.

– А что они хотят?

– Я не знаю, – ответил мастер ужасок. – Я знаю только, что они ничего не могут мне сделать.

– Почему же ты тогда так дрожишь? – спросил Эхо.

Айспин ничего не ответил.

– Платиновая змея, – продолжал перечислять Эхо. – Мускусный медведь. Железный орел. Двуглавый хуккан. Цоноцеронт. Ягг.

– Тихо! – зашипел Айспин.

Эхо замолчал.

Одно из Сваренных привидений отделилось от других и полетело по комнате, как лист на ветру. Неожиданно в пикирующем полете оно вонзилось в чучело карликовой лисы, которая так напугала Эхо, когда он впервые увидел ее. Лиса на полке ярко вспыхнула, в ней что-то захрустело и затрещало, как в алхимических батареях. Потом привидение вылетело из чучела, сделало круг над лабораторией и присоединилось к компании своих парящих в воздухе собратьев.

– Что это было? – прошептал Эхо. – Зачем оно это сделало?

Айспин пристально смотрел наверх.

– Понятия не имею, – сказал он. – Прекрати задавать глупые вопросы!

Привидения начали кружить со все большей скоростью, пока у Эхо от беспрерывного наблюдения за ними не закружилась голова. Потом одно за другим привидения стали отделяться от кружащей стаи и вылетать через дверь в коридор. Вскоре царапка и мастер ужасок остались опять одни.

Айспин потер воспаленные глаза.

– Я должен выяснить, что произошло, – крикнул он. – Я надеюсь, они не собираются здесь поселиться! Мой замок – не пристанище для Сваренных привидений. – Он скомкал свою мантию и помчался вслед за туманными простынями.

То, что Эхо опять оказался в лаборатории в полном одиночестве, представлялось ему еще более удивительным, чем все происходящие события. Вообще-то он уже давно должен был умереть и превратиться в шарик жира. Он потянул цепочку. Она, как и прежде, была достаточно прочной. Что делать? Эхо навострил уши и прислушался. Грохочущие шаги Айспина удалялись. До Эхо доносился лишь монотонный шум дождя, и больше ничего не было слышно.

Нет, стоп. Он уловил еще какие-то звуки. Эхо поднял голову. Прислушался. Хруст. Треск. Не снаружи, в коридоре, а здесь, в лаборатории. Где же он уже однажды слышал этот треск? Да, конечно, только что, когда Сваренное привидение вонзилось в чучело лисы. Эхо посмотрел на чучело животного, и у него шерсть встала дыбом.

Лиса зашевелилась. Сначала еле-еле, ее голова, скрипя, стала слегка поворачиваться, глаза ярко засветились. Потом они погасли, зато зашевелился хвост. Лиса закрыла разинутую пасть и оторвала от цоколя левую переднюю лапу. Электрический разряд пробежал по шкуре лисы, шерсть распрямилась, и полетели искры. Затем животное сделало пару шагов вперед, спрыгнуло со стеллажа и остановилось посреди лаборатории.

«Это уже чересчур, – подумал Эхо. – Я сейчас потеряю сознание».

Лиса сделала три-четыре шага, остановилась и задергала носом, принюхиваясь. Она пыталась сориентироваться среди разнообразных незнакомых запахов, царящих в помещении, и выделить наиболее интересные для нее. Потом она повернула голову в направлении Эхо, оскалила зубы и начала тихо рычать.

– Спокойно! – сказал Эхо невольно. – Я тебе ничего не сделаю.

Но лиса не проявила никакого интереса к диалогу. Ее глаза таинственно вспыхнули, когда она медленно к нему приближалась, а из пасти стекала слюна. То, что ее оживило, вселило в нее также изрядную порцию кровожадности.

Эхо метался в разные стороны, но всякий раз цепочка сдерживала его движения. «Не для того я прошел через все эти испытания, чтобы быть сейчас растерзанным этой тварью самого низкого разряда! – пронеслось у него в голове. – Только не сейчас! Только не здесь!»

Лиса подошла совсем близко к нему и уже приготовилась к прыжку. Она согнула задние лапы, оскалила зубы и прищурила глаза, которые превратились в узкие щели.

Эхо выгнул спину, поднял хвост и распушил его. Он тоже оскалил зубы и изобразил на мордочке дикую гримасу ярости. Казалось, что он вырос вдвое. Кроме того, он шипел так громко, насколько хватало его сил.

Лиса при виде Эхо завыла и отпрянула назад, а затем помчалась и выскочила в дверь с быстротой молнии. Царапка вновь погрузился в свои мысли.

Послышались приближающиеся громыхающие шаги Айспина! Но Эхо услышал и другие звуки, которые он не мог определить. Тревожные, незнакомые звуки, которые издают дикие и опасные животные.

Айспин ворвался в комнату.

– Быстро! – крикнул он скорее себе самому, нежели своему пленнику. – Нам нужно спешить!

– Что случилось? – спросил Эхо, возбужденно прыгая туда-сюда. – Здесь ожила лиса, в которую врезалось привидение.

– Только лиса? – спросил Айспин, шагая по комнате и тяжело дыша. – Ты не представляешь, что ты устроил.

Он торопливо подошел к единственной стене в лаборатории, которая не была уставлена стеллажами. Он нажал на пару черных камней, и каменная стена начала двигаться точно так же, как и в Золотой сокровищнице.

– Привидения не могут проникнуть в наш реальный мир, – сказал Айспин, направляясь к Эхо, – а только в загробный. Они бродят по всему замку и воскрешают одну мумию за другой.

– Они воскрешают твоих набитых демонов? – Эхо занервничал еще больше.

– Да. Достаточно того, что какое-нибудь привидение вонзается в них. Иногда в двух или трех. Но оживают они все. И каждую отдельную бестию интересую именно я. За это большое спасибо!

Эхо не знал, как ему расценивать ситуацию. Айспина охватил страх. Это было хорошо. Лиственные волки и ореховые ведьмы бродили по замку. Это было плохо.

Мастер ужасок открыл дверь алхимической печи.

– Что ты делаешь? – спросил Эхо.

– Даже если ты мне сейчас не веришь, – сказал Айспин, схватив царапку и подняв его вверх, – я не убегу и спасу тебя. Так легко я все это не брошу. – Он сунул его в холодную печку.

– Я тебя спрячу здесь! Сиди как можно тише. – Айспин плотно закрыл дверцу печки настолько плотно, насколько это позволяла зажатая ею цепочка.

– Почему ты не можешь меня отпустить или взять с собой? – испуганно спросил Эхо через решетку. – Куда ты идешь?

– Поверь мне, – сказал Айспин, – то, что я наметил, я могу делать только один. Ты просто веди себя тихо, и с тобой ничего не случится. И моли о том, чтобы мне все удалось.

Айспин побежал к стене, в которой открылась дверь, которая вела в небольшое помещение.

– Что это за комната? – спросил Эхо. – Убежище?

– Это не комната, – ответил Айспин. – Это лифт. Пожелай мне удачи!

Камни опять соединились. Казалось, что мастер ужасок незримо заживо замуровал себя. Потом он исчез.

Эхо сидел, скорчившись, в алхимической печи. Пахло холодным пеплом, серой и фосфором. Он не хотел думать о том, что Айспин сжигает в этой печке. Через печную решетку он напряженно наблюдал за тем, что происходит в лаборатории.

Неожиданно стало светло. Привидения плотной стаей влетели в лабораторию, и все пространство залилось серебристым светом. Они сделали несколько кругов под потолком и потом одно за другим стали нырять в жировой котел.

«Снежная ласточка, – подумал Эхо. – Кратерная жаба. Убуфант. Цаминго. Кралламандер. Они опять вернулись в свои оплаканные страны».

В конце концов осталось только одно привидение. Это был Рубашка, безмолвный друг Эхо. Он еще раз медленно повернулся вокруг своей оси, как будто кого-то искал. Затем он ярко вспыхнул, стремительно полетел вниз и исчез в котле.

«Счастливо!» – подумал Эхо и опять навострил уши. Он с удовольствием простился бы с ним более достойно, но тревожные звуки стали настолько громкими, что у него сейчас были другие заботы. Пыхтение и рычание. Шипение и шушуканье. Эхо затаил дыхание.

И вот они вошли. Первой появилась горбатая Ореховая ведьма с конечностями из сучковатого дерева и в платье из зеленых листьев. Она скрестила длинные неуклюжие пальцы в виде веток и без конца, как змея, высовывала желтоватый язык.

За ней следовала Полевая ведьма, которая, казалось, состояла лишь из одного гнилого покрывала, которое, как призрак, впорхнуло в комнату. В ее капюшоне там, где должно быть лицо, зияла темная пустота. Она издала звук, напоминающий завывания ветра, которые иногда слышались в трубах замка.

Следующей вошла Циклопная мумия, полностью завернутая в кладбищенскую кисею. От нее исходил такой ужасающий запах, что Эхо отпрянул от решетки. Она медленно передвигалась по комнате, напоминая лунатика, но это означало, что она обладает невероятной физической силой. Циклопные мумии якобы любили ломать своим жертвам все конечности и потом наблюдать, как они медленно умирают.

В лабораторию вошел Серый пильщик. Его голый череп, на который был накинут капюшон, блестел в свете свечей, и Эхо не мог понять, была ли это маска или настоящее лицо.

Его сопровождал Лиственный волк – одно из самых опасных существ цамонийской природы. Он шел на всех четырех лапах рядом с пильщиком, и из его пасти капала слизь. Именно он был источником наводящего страх рычания.

Последним шел Золотой гуль, амфибическое существо из болот Дуллсгарда, с золотистой чешуйчатой кожей и ледяными зелеными глазами ящерицы. Он оставлял за собой длинный слизевой след.

Эти твари наводили ужас на Эхо, даже будучи еще мумиями. Сейчас же у него были действительно серьезные основания для страха. Они пришли, чтобы разорвать мастера ужасок своими лапами и когтями, задушить его своими щупальцами, отравить своим смертельным дыханием, отправить его в потусторонний мир любым мыслимым образом. Но они обнаружили лабораторию осиротевшей. В ярости они искали сбежавшую жертву, опрокидывали столы и скамейки, сваливали на пол стеллажи и рылись в шкафах. Все напрасно. И чем дольше они искали, тем в большую ярость они впадали.

Эхо как можно дальше отполз на животе в самый темный угол алхимической печи. При этом он обратил внимание на то, что его цепочка больше не лязгала. Здесь кругом лежали обугленные кости и зубы, но его сейчас это не занимало. Это было всего лишь вопросом времени, когда они откроют дверцу печки и его обнаружат.

Теперь он, по крайней мере, мог не видеть эти страшные существа, но, к сожалению, все еще хорошо их слышал. Звуки, которые они издавали, были из другого мира и могли любого преследовать в кошмарных снах. Шипение и рычание, хриплое хихиканье, угрожающее хрюканье. Иногда несколько звуков соединялись, и тогда раздавалось яростное шипение и брань. А что же будет, если они действительно нападут друг на друга?

«Как Айспин справится со всем этим? – спрашивал себя Эхо. – С полдюжиной опаснейших существ Цамонии? И со всеми другими, которые, возможно, еще бродят по замку? Невероятно!» Может быть, старик его тоже обвел вокруг пальца и уже давно испарился. Пока Эхо играл здесь роль приманки для этих бестий.

Внезапно послышалось какое-то царапанье по корпусу алхимической печи. Может быть, это были сухие пальцы Ореховой ведьмы? Или лапы Лиственного волка? Кто-то потянул за его цепочку. Они его обнаружили!

Эхо всеми четырьмя лапами противостоял неизвестной силе, которая за ошейник тащила его к дверце печи. Но это не помогло. Он скользил все дальше вперед. Решетка открылась, и свет свечи проник внутрь. Эхо увидел пустой капюшон полевой ведьмы. Зияющую черную дыру. Ведьма дыхнула на него, и от ее гнилостного и одновременно ледяного дыхания Эхо чуть было не потерял сознание.

«Все кончено», – подумал он.

Полевая ведьма дыхнула второй раз. В его мордочку ударил запах эфира и могильный холод. Его лапы подкосились.

У Эхо закружилась голова, и он почувствовал сильную слабость, как после его буйного танца и пиршества с Айспином.

«Я хочу спать, – подумал он. – Наконец спать».

Ведьма глубоко вдохнула воздух, чтобы в третий раз обдать Эхо своим смертоносным дыханием.

Неожиданно поднялась какая-то суматоха. Сначала снаружи, в коридоре, потом посреди лаборатории. Сильные пронзительные крики из коридора, рычание и шипение в помещении. Полевая ведьма отвернулась от Эхо и устремила взгляд на лабораторию. Ореховая ведьма, Лиственный волк, Серый пильщик, Мумия и Гуль – все они смотрели в направлении двери.

Опять раздались отчаянные крики снаружи. Может быть, это были предсмертные крики? Чьи? Кто здесь умирал? Кто кого убивал? Эхо отважился теперь высунуть голову из дверцы печи. Он все равно никого больше не интересовал.

Нет, предметом всеобщего интереса теперь был не он и не исчезнувший Айспин, а существо, которое, как по мановению волшебной палочки, как раз переступало порог двери. Это была Белоснежная вдова.

Эхо опять улегся на дно печки. Айспин освободил Белоснежную вдову, и теперь она по его приказу устроила охоту на оживших демонов. Она уничтожала их одного за другим и пришла сюда, чтобы завершить свою казнь. Но где же мастер ужасок?

Эхо решился осторожно наблюдать через решетку за предстоящими событиями. Разве когда-нибудь находилось так много опасных тварей в одном помещении? Вряд ли. Это был рекорд. И он был в центре!

Белоснежная вдова, кажется, наслаждалась тем вниманием, которым они ее одаривали. Она сделала кокетливый пируэт, при этом ее светлые волосы разметались в разные стороны. Она приплясывала на дверном пороге, делая движения то влево, то вправо, и затем опять вернулась в середину. Потом помпирующими движениями медузы она продвинулась вперед и легко, как клубок дыма, ворвалась в лабораторию и устремилась в середину помещения, где собрались демоны.

«Как она, должно быть, уверена в своем деле», – подумал Эхо. Что сказал про нее Айспин?

«Если она тебя ужалит, то ты уже безнадежен. Противоядия не существует, потому что она каждый день меняет состав своего яда. И то, как этот яд подействует на твой организм, не имеет примеров в мире токсических веществ. Смерть в результате действия яда Белоснежной вдовы является самой прекрасной и самой страшной одновременно, самой величайшей мукой и наивысшим восторгом. Она – королева страха».

Королева страха – демоны, казалось, тоже ощущали величие вдовы и ее чувство собственного достоинства, так как они соблюдали почтительное расстояние. Как и Эхо, они тоже пребывали под гипнозом прекрасного и ужасного одновременно танца уникального существа, которое, похоже, не подчинялось никаким законам природы. Казалось, что лаборатория была заполнена невидимой жидкостью, в которой она перемещалась вверх и вниз. Ее светлые пряди волос распускались и вновь соединялись, образовывали плотную завесу или распадались на отдельные волоски, которые развевались в разные стороны.

И здесь Лиственный волк прервал спектакль. Бестолковый дикий хищник, который не знает страха, хотел узнать вкус Белоснежной вдовы. В одно мгновенье он прыгнул на нее, правда, резко затормозив, так как вскоре Белоснежная вдова взяла верх в битве с Лиственным волком. Прежде чем он понял, что произошло, она оказалась у его шеи, стянула ему своими прядями горло и морду и изрешетила его тело сотнями укусов. После этого она вновь также величественно поплыла в середину комнаты. Все это продолжалось немногим дольше двух ударов сердца.

Лиственный волк встал на задние лапы и выпрямился, чтобы всем показать, что это он – хозяин положения. Он считал, что преодолел нападение. Но его походка стала шаткой, он спотыкался о собственные ноги. Потом он крепко ухватился за край стола и стал жадно ловить воздух. Другие демоны как завороженные наблюдали за происходящим.

Волк скорчился от сильной боли, раздался душераздирающий вой, а затем безумный стон. Слезы стояли у него в глазах. Он опять съежился, из его пасти потекла пена. Он оглянулся. У него был растерянный, беспомощный взгляд. Все его тело сотрясала сильная дрожь. Листья, покрывавшие его с ног до головы, стали серыми, как асфальт, некоторые из них опадали. Волк еще раз скрючился и застонал. У него начались конвульсии. Волк скулил как побитая собака. Окончательно изменился его первоначальный окрас, и листья стали совершенно белыми. Они падали и падали и как снежные хлопья покрывали все вокруг него. От могучего хищника остался лишь голый скелет, в котором пульсировали серые органы. Затем Лиственный волк упал на колени. Раздался небольшой треск, как будто треснул лед. Его кости и органы распались на белые хлопья, и образовалась лишь небольшая кучка, которая выглядела как только что выпавший снег.

Золотой гуль, который ближе всех стоял к двери, попытался сбежать первым. Но едва он сделал один шаг, как Белоснежная вдова уже повисла у него на спине. Она оплела его конечности своими прядями, как осьминог захватывает свою жертву, потом подняла его вверх, к самому потолку, и так сжала, что гуль стал натягиваться, как дуга, – пока его хребет со страшным треском не переломился пополам. Он безумно кричал, а Белоснежная вдова небрежно сбросила его на пол, где он дергался в судорогах. Она медленно спустилась вниз и исполнила на своей жертве элегантный танец, во время которого она вращалась вокруг своей оси и при каждом па кончиками своих волос наносила гулю маленький укол. Затем, совершая легкие, как пух, движения, полетела в середину лаборатории.

Единственное, чем еще мог шевелить гуль, были его руки. Он тряс ими, содрогаясь в конвульсиях, и кричал звонким фальцетом. Его чешуйчатая кожа обесцветилась и стала светло-желтой, потом серой и белой, а вскоре от него также остался один скелет, который мгновенно распался на хлопья.

Следующей была Полевая ведьма. Белоснежная вдова преградила ей путь к отступлению молниеносным прыжком. Через пустоту капюшона она проскользнула прямо в нее и исчезла. Это было самое удивительное из того, что она делала прежде. Остальные демоны издали при этом звуки удивления.

Пора было исполнять танец по поводу Полевой ведьмы. Она издала несколько самых страшных своих вздохов, которые на сей раз были наполнены такой болью, что можно было предположить, что творит Белоснежная вдова у нее внутри. При этом она дергала всем телом, и серое гнилостное покрывало, в которое она была завернута, становилось все более светлым и ветхим. Оно порвалось во многих местах и каждый раз оставляло на разорванном месте шипящий луч зеленого пара. В конце концов оставшаяся одежда также превратилась в белоснежные хлопья. Осталась только смертельная вдова, которая стояла на том месте, где только что была Полевая ведьма, мягко покачиваясь в разные стороны. Вероятно, она как раз раздумывала, кто будет следующей жертвой.

Эхо был сыт увиденным. Он втянул голову, отполз в дальний угол печки и закрыл глаза, но это не избавило его от жутких звуков, которые сопровождали продолжающуюся расправу, чинимую Белоснежной вдовой. Пронзительный крик и визг Ореховой ведьмы. Треск и хруст, раздававшийся, когда вдова ломала кости Циклопной мумии. Безумные крики Серого пильщика.

И потом, наконец, тишина.

Эхо открыл глаза и продолжал лежать, не шевелясь. Мерцающий свет свечей перерезался прутьями решетки на дверце печки и мелькал по потолку его железной тюрьмы. Остальное он не видел.

Где, в конце концов, Айспин?

Он насторожился в надежде услышать его громыхающие шаги. Но была полная тишина. Дождь прекратился. Ветер больше не завывал. Полный покой. Что делала Белоснежная вдова? Была ли она еще в лаборатории? Или отправилась дальше искать новые жертвы? Она могла сидеть прямо на алхимической печи. Или парить по коридорам замка. Она могла подкарауливать Эхо там, снаружи. Или, может быть, ей наплевать на него. В любом случае было бы разумно сидеть тише воды ниже травы.

Где же Айспин?

Это было неправильно, что живое существо не издавало никаких звуков, подумал Эхо. Это было нечестно, что присутствие Белоснежной вдовы нельзя было почувствовать. Никаких звуков, никаких запахов – нечто подобное не должно существовать в цамонийской природе.

Где пропадает мастер ужасок?

Что, собственно, заставляет его думать, что старик еще жив? – пронеслось в голове Эхо. Может быть, он был первый, кого Белоснежная вдова прикончила после ее освобождения. Это очень даже возможно. Иначе как можно обуздать такую бестию, которая не подчиняется никаким законам, в том числе закону природы? Айспин сам считал свое намерение опасным. Не исключено, что он лежит сейчас в подвале, рядом с открытой стеклянной клеткой Белоснежной вдовы, превратившись в кучку белых хлопьев. Возможно, он уже исполнял танец по коридорам замка со всеми остальными превратившимися в пыль демонами под жуткую музыку. Он был крепким парнем, но против действия Белоснежной вдовы у него не было противоядия.

Возле печной решетки что-то извивалось, похожее на усики хмеля. Нет, это был не хмель и это была не змея. Это была прядь Белоснежной вдовы.

Эхо хотел забраться еще дальше в своем убежище, но за ним уже была чугунная стенка. Серебристая прядь пролезла между прутьями решетки и вползла в печку. Потом через решетку проникла вторая прядь, затем третья.

«Она уже давно меня обнаружила, – подумал Эхо. – Она со мной просто играет».

Третья прядь обвила один из прутьев решетки и открыла скрипящую дверцу. Внутрь ударил свет. Потом Белоснежная вдова стала медленно подниматься. Вуаль серебристых волос казалась такой нежной, такой прозрачной, что напоминала медузу. Но она не сможет теперь его одурачить. Эхо знал уже, на что она способна. Он встал на свои дрожащие лапы. Даже если бы его попытка побега имела бы шанс на успех, он, вероятно, от сильнейшего страха не смог бы сдвинуться с места.

Завеса из серебристо-белых волос приоткрылась, и Эхо опять увидел зловещий глаз. На этот раз он испугался не так сильно, потому что знал, что он видел. Но, однако, ему было непросто выдержать этот взгляд.

– Эй, – сказала Белоснежная вдова. – Я знаю тебя. – Она говорила с ним через свои мысли. Ее голос казался Эхо нежным и хрупким.

– Я знаю, – ответил Эхо. – Я тебя тоже знаю.

– Здорово, что мы еще раз встретились, – сказала Белоснежная вдова. – Прекрасно, что мы, наконец, можем поболтать друг с другом. Тюрьма, которую мне построил Айспин, сделана из антителепатического стекла. Через него не проходят никакие мысли.

– Ты хочешь со мной поговорить? – спросил Эхо дрожащим голосом.

– Нет, не совсем. Я должна тебя уничтожить, это моя основная задача. Но если у меня будет возможность приятно побеседовать, я постараюсь подавить в себе мою смертоносную природу. Я пытаюсь беседовать с большинством из моих жертв.

– В самом деле?

– Да, если для этого есть время. Но они в большей или меньшей степени говорят одно и то же: «Нет! Пожалуйста, не надо! Я не хочу умирать! О, эти боли! Ах, эти муки!» И так далее. Не особенно интересно.

– У меня довольно большой перечень тем для беседы, – быстро сказал Эхо. – О чем же ты хочешь поговорить?

– Это замечательно для тебя, – сказала Белоснежная вдова, – но для продолжительных разговоров я слишком нетерпелива. Большей частью я позволяю своим жертвам задать один вопрос и стараюсь ответить на него честно и по совести. После этого мы переходим к делу.

– Только один вопрос? – Эхо хотел сделать глоток, но у него пересохло в горле.

– Да, один-единственный вопрос. Ты можешь сейчас его задать. – Белоснежная вдова закрыла свою завесу из волос. Эхо с облегчением отметил это, потому что теперь он не видел ее страшный глаз. Ему не пришлось слишком долго размышлять над своим вопросом.

– Где мастер ужасок? – спросил он. Если надежды больше нет, то он, по крайней мере, хотел быть в этом уверенным.

– Понятия не имею, – ответила Белоснежная вдова. – В последний раз я видела его перед моей клеткой. Когда он открывал ее.

– Ты его уничтожила?

– Но это уже второй вопрос. Хотя я считаю очень важным на него ответить. Ты не должен думать, что я в отношении Айспина намерена проявить какую-то милость. Я беспощадна. Но у меня с ним договор.

– Договор? – переспросил Эхо. – У меня тоже договор с Аспином.

– Вот как? Это интересно. О чем же?

Эхо запнулся. У него все еще с трудом ворочался язык.

– Ну… короче говоря, мы с ним договорились, что он имеет право меня убить. Этой ночью.

– Замечательно, – сказала Белоснежная вдова. – Но из этого ничего не выйдет, потому что я убью тебя раньше.

– А какой договор с ним у тебя? – спросил Эхо, чтобы отвлечься от щекотливой темы.

– А это уже третий вопрос, – сказала Белоснежная вдова холодно. – Это для меня уже слишком много. Ну я должна тебя убить. Я сожалею, но вынуждена тебя предупредить, что это будет довольно мучительно. Ах, что я говорю! Я совсем не сожалею. Мне все равно.

– Но меня имеет право убить только Айспин, – попытался Эхо еще раз переубедить ее. – Он уже внес в это свою лепту.

– Об этом ничего не сказано в нашем договоре. Кто первым приходит, тот первый и убивает. Ему нужно было поторопиться. Он, видно, не думал, что я такая шустрая.

– Ты действительно шустрая, – подтвердил Эхо. – Я еще никогда не видел ничего более быстрого.

– О, спасибо! – сказала польщенная Белоснежная вдова. – Иногда мне хочется пожелать себе немного сдерживать свой темп. Это принесло бы мне большую пользу.

– Тогда сделай это! – посоветовал Эхо.

– Что сделать?

– Ну, сдержи себя.

Белоснежная вдова, похоже, задумалась.

– Сдержать себя? Когда? Сейчас? – спросила она.

– Именно. Надо же когда-нибудь начинать.

– А ты действительно хитрый парень. Я никогда еще так долго не говорила ни с одной из моих жертв. Но если ты думаешь, что своей болтовней ты сможешь убедить меня не делать то, что я умею лучше всего, то ты ошибаешься. Послушай: я одержима смертью. Я люблю смотреть, как другие умирают. Что же мне делать? Это наполняет меня ощущением, что я живая. И поэтому я скажу тебе сейчас то, что говорят все одержимые, когда их заставляют отказаться от их страсти.

– Что же? – спросил боязливо Эхо.

– Они говорят: хорошо, я буду сдерживать себя. Обязательно. Но с завтрашнего дня. А сегодня я тебя еще как следует отделаю.

Эхо не нашелся, что сказать на это.

– Было приятно с тобой поболтать, – сказала Белоснежная вдова, – но видеть, как ты умираешь, доставит мне еще большее удовольствие.

Она опустила одну из своих прядей на Эхо.

– Спорим, – сказала она, – что белое тебе очень пойдет.

Волосы Белоснежной вдовы смешались с шерстью царапки. Они достали до кожи Эхо и ощупывали его пульсирующие вены, по которым наиболее быстро распространяется яд.

– Я не могу решить, какую выбрать вену, – прошептала Белоснежная вдова. – Они все пульсируют как сумасшедшие, потому что у тебя слишком быстро бьется сердце.

– Стой! – прогремел по лаборатории голос. – Это должен сделать я!

Белоснежная вдова в одно мгновенье убрала свои волосы из печки и закружилась.

– Ух! – воскликнул Эхо и глубоко вздохнул. Сколько он уже затаивал дыхание? Резкий звук голоса Айспина был музыкой для Эхо.

– Что ты хочешь? – прошипела Белоснежная вдова.

Эхо засеменил к краю печки и вытянул шею, чтобы увидеть, что происходит в лаборатории.

Мастер ужасок стоял в двери лифта, которая опять открылась. Вдова парила возле алхимической печки, обратив к Айспину все свое внимание. Он подобрал свою мантию и стремительно зашагал по лаборатории.

– При всем уважении, – крикнул он, – у тебя было достаточно возможностей утолить свой голод, королева страха. Ты уничтожила целую армию демонов. Повсюду в замке летает белая пыль, как будто это метель. Отдай мне хотя бы этого маленького царапку!

Белоснежная вдова медленно повернулась вокруг своей оси. Айспин остановился в двух шагах от нее. Он тоже предпочел держаться на почтительном расстоянии.

– Ну хорошо, – сказала Белоснежная вдова. – Я пощажу малыша. Несколько смертей не бывает. Я оставлю его в живых, чтобы ты получил свое.

– Большое спасибо! – сказал Айспин.

– С одним условием, – добавила Белоснежная вдова.

– С условием? – переспросил мастер ужасок. – Говори!

– Я знаю, что я могу сбежать от тебя так далеко, как сама этого пожелаю, но я также знаю, что я все равно вернусь в свою тюрьму, потому что ты нашептал мне это во сне.

«Она тоже подвергнута заклинанию», – пронеслось в голове Эхо.

– Кроме того, я знаю, что по этой причине я не могу тебя убить, – продолжала Белоснежная вдова.

– Это моя страховка жизни, – ухмыльнулся Айспин.

– Это важный пункт. Я хочу, чтобы ты уничтожил наш договор и отпустил меня!

Айспин остолбенел.

– Но это невозможно! – воскликнул он. – Если я уничтожу договор, то ты не только станешь опять свободной, но и будешь также в состоянии меня убить. Я не могу пойти на такой риск.

– Ладно. Тогда я убью царапку. Договор мне этого не запрещает.

Белоснежная вдова сделала пируэт и метнула одну из своих прядей в печку. Она обвила шею Эхо, как петлей виселицы, и крепко ее затянула.

– Ах! – только и успел воскликнуть Эхо. Больше он не мог издать ни одного звука.

– Прекрати! – скомандовал Айспин.

– Похоже, что малыш представляет для тебя большую ценность, если ты так оберегаешь его. Но вскоре он превратится в ничто, потому что умрет.

Она туже затянула петлю. У Эхо перед глазами замелькали белые искры.

– Хорошо, – сказал Айспин. – Я согласен. Я уничтожу договор. Отпусти его!

– Ты согласен? Великолепно!

Белоснежная вдова ослабила петлю и убрала свою прядь. Эхо опять мог дышать.

– Кха-кха, – вырвался у него странный звук, и, жадно глотая воздух, он уселся на дно печки.

– Я уничтожу договор, – повторил Айспин, – при одном условии.

– Ты тоже ставишь условия? – засмеялась Белоснежная вдова. – В том, что касается заключения договоров, ты действительно мастер. Ну, говори, что ты хочешь!

– Если я порву договор и сниму с тебя заклинание, ты сможешь убивать всех, кто встанет у тебя на пути. Всех! – пообещал Айспин.

Белоснежная вдова сладострастно застонала.

– За исключением троих! Первый – это я!

– Согласна.

– Второй: царапка.

– Не согласна. Кто еще?

– Все жители Следвайи. В этом городе я занимаюсь смертями.

Белоснежная вдова опять застонала, но на сей раз не блаженно, а мучительно.

– Это довольно жесткие условия! – сказала она. – Я так изголодалась за это долгое время. Но я готова! Я возьму себя в руки и потерплю, пока не окажусь по ту сторону Синих гор.

Айспин посмотрел в окно на молочно-белую луну.

– Я не знаю, известно ли тебе нечто, что называется честью, – сказал он серьезно. – Но я просто исхожу из того, что в каждом живом существе горит искра этой самой чести. Даже в Белоснежной вдове.

Айспин порвал договор на мелкие клочки и бросил их в огонь под жировым котлом. Зашипев, они мгновенно сгорели, и вверх поднялись голубые искры.

– А теперь заклинание! – потребовала Белоснежная вдова.

Айспин трижды хлопнул в ладоши.

– И это все?

– Это все, – ответил Айспин. Его голос дрожал, а на лбу выступил пот.

Белоснежная вдова замерла.

– Теперь твоя очередь выполнять свои обязательства, – крикнул Айспин нетерпеливо. – Просто исчезни!

Белоснежная вдова стояла, не шелохнувшись.

– Обязательства? – переспросила она после мучительно долгой паузы. – Какие обязательства ты имеешь в виду? У меня больше нет обязательств. Только обещания.

Это опять напоминало магический трюк. В первый момент Белоснежная вдова еще парила возле алхимической печи, а в следующее мгновенье она уже сидела на шее Айспина. Она обвила его горло своей густой прядью и туго затянула ее. Затем она стала медленно подниматься вверх, унося с собой хрипящего и дергающегося мастера ужасок.

– Ничто, абсолютно ничто не мешает мне сейчас убить тебя, – сказала она. – Тебя и твоего маленького друга. А потом каждого проклятого жителя твоего проклятого больного города, так как, поверь мне, то, что ты называешь честью, мне не знакомо. Что это такое? Сознаться в страхе перед тем, что солгали? Почтение перед самим собой? Эти чувства присущи детям и умалишенным.

Лицо Айспина посинело. Он бессмысленно перебирал ногами в пустоте.

– И ты должен помнить о том, что я могу потерять репутацию. Как ты меня назвал? Королева страха – положение обязывает, мой дорогой! Беспощадными считаются только те, кто действительно беспощаден.

У Айспина выкатились глазные яблоки, и из носа потекла кровь. Он почти перестал дергать ногами, похоже, силы покидали его. Белоснежная вдова подняла его тело еще выше.

– Я могла бы тебя сейчас повесить. Я могла бы отравить тебя своим ядом, как и всех остальных. Я могла бы тебя просто выбросить из окна, как ненужные отходы. Шмякнуть тебя о стену лаборатории, как мокрую тряпку. Разорвать на тонкие полоски. Или сварить в этом жироваом котле. У тебя есть выбор! Что тебе больше по душе?

Тело Айспина обмякло. Он больше не сопротивлялся. Лишь слегка еще вздрагивали его худые руки.

– Да, я могла бы тебя уничтожить самыми разными способами. Пытать и мучить тебя до тех пор, пока мне не надоест. Но вместо этого я ссажу тебя здесь.

Белоснежная вдова сбросила Айспина на пол, как ребенок отбрасывает надоевшую ему куклу. Ноги его подогнулись, и он приземлился на все четыре конечности. Потом, хрипя, он ползал по полу. Никогда еще Эхо не видел его таким униженным.

– Я сохраню тебе жизнь, – сказала Белоснежная вдова. – Что ты скажешь на это?

Айспин ничего не сказал. Он жадно глотал воздух.

– Тебе нечего меня благодарить. Я делаю это не из милости. Я делаю это из любви.

– Что? – прохрипел мастер ужасок. Он поднялся, ухватившись за край стола, взял тряпку и вытер кровь под носом. Он старался сохранять самообладание.

– Потому что я немного в тебя влюблена. Ты все-таки спас мне жизнь. И ты бессовестно использовал мое безвыходное положение в своих целях. Ты – первый, кто может сравниться со мной по коварству. Прошу заметить: ты можешь со мной сравниться, но ты не равносилен мне. И тем более не превосходишь меня. Я – королева страха! А ты – ты можешь быть его князем. Для этого у тебя отсутствует еще пара перьев. Но, может быть, ты еще обретешь их сегодня ночью.

Белоснежная вдова пролетела над Айспином к одному из окон и опустилась на подоконник. Она едва заметно дрожала, как будто замерзла теплой летней ночью.

– К сожалению, мы очень разные, и наши пути пролегают в совершенно противоположных направлениях. У тебя две ноги, а у меня тысяча. Ты хочешь создать новую жизнь, а я хочу уничтожить все жизни. Это может привести только к конфликту. Так что нам нужно расстаться.

Мастер ужасок все это время стоял молча, а Эхо оставался в своем укрытии. Оба думали об одном и том же: не была ли это всего лишь ее новая игра? Не вцепится ли она в ближайший момент опять кому-нибудь из них в горло? И что ей может помешать?

– Это была любовь, – выдохнула Белоснежная вдова, – а не милость. И ей ты обязан своей жизнью. Никогда этого не забывай! И никогда не надейся вновь на порядочность других. Пока!

Она грациозно прыгнула в окно и полетела, уносимая волной мягкого вечернего бриза, легко и бесцельно, как невинное семя одуванчика.

– В этой кастрюле я сварил констрикторов длиной с дерево, – сказал Айспин, опять разжигая жировой котел. – Я покончил с Красной гориллой, которая очнулась от наркоза. С осьминогом, который хотел затащить меня в варево. Но ни одно животное не причинило мне столько зла, как ты сегодня. Маленький безобидный царапка.

– Спасибо большое, – сказал Эхо. Он опять сидел на полу рядом с алхимической печкой, после того как мастер ужасок вынул его оттуда, разумеется, оставив на цепочке.

– Это не комплимент, – сказал Айспин, метнув злобный взгляд на своего пленника. – Я хотел только сказать этим, что развлечение для тебя закончилось. Я еще никогда не был так близок к смерти, как только что.

Он взял воздуходувку и стал качать свежий кислород в пламя. И оно тут же ярко вспыхнуло.

– Что это был за договор, который ты заключил с Белоснежной вдовой? – спросил Эхо. – Как тебе удалось покорить это могущественное существо?

– Я нашел ее в самом низу замка, – сказал Айспин и подложил полено в печку. – В катакомбах под подвалом. Она была очень больна, смертельно больна, а я знал средство от ее болезни. За это ей пришлось заключить со мной договор, согласно которому она на десять лет становилась моей пленницей. Сначала она была еще слаба, но когда стала медленно набирать силы, я для надежности, когда она спала, произнес над ней заклинание. И я соорудил ей тюрьму, искючающую возможность побега.

– Ты любишь заключать сделки с животными, – заметил Эхо, – даже с самыми ужасными.

– Никогда не знаешь, когда понадобится Белоснежная вдова, – засмеялся Айспин. – И это оправдало себя. Ты сам выиграл от этой сделки. Можешь меня за это поблагодарить. То, что я хотел сделать с тобой, ничто по сравнению с тем, во что тебя превратили бы демоны.

Айспин отвернулся от котла, взял со стола скальпель и подошел к Эхо.

– Не будем больше терять время, – сказал он.

Желание убежать было, конечно, инстинктивной реакцией Эхо, но его удерживала цепочка. В отчаянии он потянул цепочку еще раз, но потом понял, что это было бесполезно.

– Убей меня побыстрее, – сказал он.

– Я тебе обещаю, – ответил Айспин.

Внезапно зазвучала музыка. Она проникала в комнату через окна – громкая, навязчивая, пугающая – с безоблачного неба. Очень странная музыка.

Айспин остановился и прислушался.

– Что это? – спросил он.

Эхо знал эту музыку. Она была ему хорошо знакома, но в этом ритме он ее никогда не слышал. Когда он ее услышал впервые, в ней было что-то мирное, ритм, под который можно было танцевать. Как ее называла Ицануэлла?

Вайтсмутцки.

Музыка ужасковых дубов. Сейчас в ней было скорее что-то угрожающее. Под такие звуки армии объявляли своим противникам о решительных действиях. Под такую музыку совершались военные походы. Это был ритм, под который можно было маршировать или убивать.

– Я знаю, что это, – сказал Эхо.

– Ты знаешь? – спросил Айспин.

– Тебе нужно всего лишь посмотреть в окно. – Сердце Эхо опять бешено забилось. Он страстно надеялся, что сделал правильные выводы, услышав эту музыку. От этого сейчас, возможно, зависила его жизнь. Он прислушался. В этих звуках было еще что-то другое, нежели решительность. Это была самая печальная музыка, какую он когда-либо слышал. Траурный марш.

Айспин бросился к окну и посмотрел в него.

– К черту! – крикнул он и схватился за грудь. – Этого не может быть.

– Это дом Ицануэллы, не так ли? – сказал Эхо. – Это дом Ицануэллы в Ужасковом переулке. Это бесспорно.

– Это все дома из Ужаскового переулка! – заорал Айспин. – Их больше ста! Они окружили весь замок.

Все дома! Эхо был поражен. Почему бы и нет? Ицануэлла говорила, что все дома в переулке были живыми. Но о том, что они были настолько живыми, что могли двигаться, она ничего не сказала. Они пришли, чтобы отомстить за ужаску.

– Да… конечно, это все дома, – подтвердил он. – Я это знаю. Я имел в виду, что среди них есть дом Ицануэллы. Она в нем живет, не так ли?

Эхо опять мог строить только догадки. И надеяться, что он мыслит верно. Эта проклятая цепочка!

Айспин взял подзорную трубу, как будто он не верил своим собственным глазам.

– Откуда мне знать? Они все выглядят одинаково.

– Дом Ицануэллы больше всех остальных.

– Что? – Айспин еще раз посмотрел в подзорную трубу. – Да, один больше других. Что это за существа? Это растения? Я знаю растения, которые могут передвигаться. Но я никогда не видел, чтобы они были такими большими.

– Это ужасковые дубы, – сказал Эхо, как будто для него это было самым естественным делом в мире. – Самые старые растения в Цамонии.

Как хотел бы он сейчас посмотреть в окно! Как выглядят дубы, когда они передвигаются? У них, наверное, ноги из корней? А руки из ветвей? Их печальные глаза помещаются в отверстиях от сучков? Ему нужно сейчас воспользоваться замешательством Айспина.

– В таком случае ужаска выполнила наш уговор, – сказал Эхо холодно.

– Какой уговор? – спросил Айспин, не отводя взгляда от удивительного спектакля.

– Ицануэлла также любила заключать сделки с природой, – медленно сказал Эхо. – С животными и растениями. – Он должен был найти сейчас нужные слова. – Но не для того, чтобы содрать с них шкуру и выварить их жир.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Айспин. Он положил подзорную трубу на подоконник и посмотрел на царапку проницательным взглядом.

– То, что ты видишь внизу, – это проклятие Ицануэллы, – крикнул Эхо. – Твоя дуэль с ней еще не закончена, мастер ужасок, – она только началась. Ее мощь действует и после ее смерти. Это нечто, чего ты никогда не достигнешь.

– Что за вздор ты несешь? – прошипел Айспин. – Какое еще проклятие?

«Его руки дрожат, – отметил про себя Эхо. – Он сбит с толку. Теперь нельзя торопиться».

– Эти внизу явились, чтобы забрать меня, – дерзко солгал он. – Ужаска предупредила их на тот случай, если с ней что-нибудь случится. Это была наша договоренность. Дома из Ужаскового переулка услышали проедсмертные крики Ицануэллы. Это был сигнал. Они поднялись, чтобы исполнить ее последнюю волю.

Айспин не ответил. Он смотрел в окно и слушал печальную музыку. Потом он опять повернулся к Эхо.

– Ну хорошо, – сказал он. – Ужасковые дубы. Поющие растения. Я уже покончил сегодня совсем с другими делами. Пусть поют! Они слишком большие, чтобы пройти через дверь. Пусть осаждают дом! Я не собираюсь выходить. У меня есть нескончаемые запасы. А если мне надо будет выйти из замка, то я знаю и другой путь, кроме двери. Давай продолжим!

Айспин подошел к жировому котлу и посмотрел в него. То, что он там увидел, похоже, ему понравилось, так как он удовлетворенно прищелкнул языком. Потом он взял большую ложку и с полным душевным спокойствием помешал в котле, хотя музыка снаружи звучала все громче. Он отложил ложку в сторону и взял скальпель.

– Варево готово! – воскликнул он. – Теперь очередь за тобой.

Когда он шел по комнате, звук все нарастал. Он стал таким громким и пронизывающим, что стекло в лаборатории начало звенеть.

– Да, пойте! – крикнул Айспин. – Пойте! Это как раз подходящая музыка, чтобы содрать с царапки шкуру.

Бряк! Мощная вибрация сотрясла стены. С потолка посыпалась штукатурка, и пол в лаборатории задрожал. Айспин озадаченно остановился, с трудом удержавшись на ногах.

– Эй! – воскликнул он.

Эхо тоже слегка зашатался. Что это, землетрясение?

Бряк! Еще один толчок. Одна из алхимических спиралей из стекла закачалась, упала со стола и разбилась.

Бряк! Следующий толчок! Книги полетели с полок, поднимая столб пыли.

Бряк! Лунный глобус упал с потолка и покатился по лаборатории.

– Черт возьми! – заорал Айспин. – Что это значит?

Одна вибрация за другой сотрясали пол и стены. Кругом раздавались треск и щелчки. Айспин качался в разные стороны, как пьяный.

Бряк! Из камина вылетело плотное облако сажи.

Бряк! Алхимическая печь основательно закачалась.

Мастер ужасок обернулся, бросил на стол скальпель, опять побежал к окну и высунулся наружу.

– Это проклятые громадины! – закричал он в ярости. – Они бьются о стены замка! Мощными кулаками из дерева! Вырванными с корнем стволами! – Он взял подзорную трубу, чтобы как следует все рассмотреть. – Они вырывают камни из земли и бросаются ими! Они в невменяемом состоянии! – Его голос захлебнулся.

Эхо тоже было не по себе. В этих разрушающихся стенах никто больше не чувствовал себя в безопасности. Он должен непременно освободиться от этой проклятой цепочки!

– Ты должен показать меня ужасковым дубам! – крикнул он Айспину сквозь доносившийся шум. – Это все, что они хотят. Это их успокоит.

Айспин не реагировал. Он молча стоял у окна, крепко держась за подоконник, устремив взор наружу.

Бряк! Опрокинулся целый стеллаж с книгами, и древние тома посыпались на пол.

Бряк! Айспинский консерватор задребезжал и заклацал. Из клапана, зашипев, стал выходить газ.

Бряк! Из стен стали выпадать камни размером с кулак и разбивать алхимическую посуду.

Наконец Айспин оторвался от окна. Шатаясь от сильных сотрясаний, он направился через комнату к Эхо, нагнулся к нему и отсоединил цепочку.

– Я предупреждаю тебя! – зашипел он. – Одно неверное движение, и я сверну тебе шею.

Он крепко схватил царапку за шкирку и понес его к окну. Там он поднял его вверх и закричал:

– Вот он! Это то, что вы требовали! Теперь остановитесь.

И вот Эхо впервые увидел ужасковые дубы перед замком. Что за картина! Ицануэлла сказала, что она никогда не видела, чтобы дубы злились. Теперь они рассвирепели! Они неуклюже передвигались на толстых черных ногах из корней, к которым пристала земля, размахивали своими могучими телами и стучали корявыми кулаками в старые стены. Другие поднимали стволы и молотили ими, как дубинами, в фундамент замка. Следующие вырывали из земли огромные глыбы и бросали с такой силой, будто выпускали их из катапульты. Их старческие глаза в отверстиях от сучков пылали яростью. В своем безумии они оглушительно скрипели и трещали, и эти звуки почти заглушали их печальную музыку. Они были так увлечены своей грубой работой, что никто из них не обратил внимания ни на Айспина, ни на то, что он кричал.

– Настоящий ад! – прошептал Эхо. Он не знал, что он испытывал – восторг или ужас. Великаны в любом случае явились не ради его освобождения. Они пришли, чтобы здесь все уничтожить.

– Они совсем не успокаиваются! – крикнул Айспин. – А становятся все безумнее! – Он схватил царапку еще крепче.

Вместо ответа Эхо повернул свою головку назад и укусил Айспина в руку. Так сильно он еще никогда не кусался. Тонкая кожа мастера порвалась, как бумага. Острые зубы царапки впились настолько глубоко, что достали до костей. Это была боль, которую даже мастер ужасок не мог вынести. Он закричал и ослабил свою хватку, чем царапка мгновенно воспользовался. Он извернулся, дико зашипел и выпустил когти. Потом процарапал когтями его лицо, сделав четыре глубокие раны на щеке. Когтями другой лапы он нашел его длинный нос и располосовал его сверху донизу. Эхо продолжал буйствовать. Он с остервенением наносил удары и кусался. В руках мастера ужасок оказалась фурия с сотней зубов и тысячей когтей. Он сбросил царапку на подоконник и отшатнулся назад.

– Никогда меня больше не трогай! – прошипел Эхо и выгнул спину, отчего стал казаться вдвое больше. В его глазах читался наступательный дух. – Слышишь, никогда больше!

Он сделал мощный прыжок, и на полу лаборатории остался длинный след. Айспин, пошатнувшись, отступил назад, споткнулся и во весь рост растянулся на полу.

– Черт возьми! – заорал он, поднявшись на ноги. – Ты сказал, что они прекратят, как только увидят тебя.

– Значит, я солгал! – крикнул Эхо сквозь шум. – Это я у тебя научился! Тебе следовало послушать Белоснежную вдову! Никогда не надейся на порядочность других!

Это замечание, кажется, задело мастера ужасок больше, чем все царапины и раны от укусов. Ярость исчезла с его лица и сменилась растерянностью.

– Они пришли не для того, чтобы тебя освободить! – крикнул он. – Зачем же тогда?

– Чтобы отомстить за Ицануэллу! – крикнул в ответ Эхо. – И чтобы отправить тебя в преисподнюю. Она более могущественная, чем ты. Она победит тебя даже после своей смерти.

Мощный толчок сбросил вниз стропильную балку, которая задела голову мастера ужасок. Он покачнулся и схватился за окровавленное ухо, но удержался на ногах. Вторая балка плашмя с треском упала на айспинский консерватор и разрушила многочисленные стеклянные приборы. Химические жидкости разлились по всей лаборатории. Камни над входной дверью выскочили и с грохотом упали вниз. В одно мгновение образовавшаяся груда камней не оставила ни малейшего шанса для побега.

– В таком случае ты вместе со мной отправишься в преисподнюю! – крикнул Айспин и указал на засыпанный выход. – Ужасковые дубы, кажется, не очень занимает твоя жизнь.

Эхо был готов к бою, если мастер ужасок вновь набросится на него. Но тот не выказывал наступательного порыва. Казалось, он утратил всякий авторитет. Мастер стоял, качаясь от ударов, которые сотрясали его замок, как будто они поражали его самого.

Следующий мощный толчок опрокинул жировой котел. Алхимическое варево вылилось на пол и побежало по всем щелям.

Айспин нетвердыми шагами подошел к лежащему в гробу трупу Флории. Он взял ее за плечи, приподнял и зарыдал:

– Флория! Что же мне делать?

Мастер ужасок взывал к трупу о помощи! Эхо с удовольствием порадовался бы своему триумфу, но это был неподходящий момент для торжества. Вокруг рушился мир. И если это произойдет, он погибнет тоже. Вопрос Айспина имел все основания, пусть даже он был задан умершей. Что можно сделать?

Из лаборатории было три пути. Один – через дверь, но она была безнадежно завалена. Второй путь вел через жировой котел в другой, менее привлекательный мир. Но был еще и третий путь – прыгнуть в окно и разбиться.

Это был путь Ицануэллы.

Эхо решился на последнее. Он еще раз посмотрел на мастера ужасок. Он тряс похрустывающий труп, который отвечал ему лишь покачиванием безжизненного черепа.

– Флория! – восклицал он. – Что же мне делать?

Вокруг распадался алхимический мир Айспина. По всему помещению трещал огонь, подпитываемый химическими жидкостями, которые выливались из разбитых сосудов. Камни падали вниз, вихрем кружился порох, билось стекло и шипел газ. На стенах образовывались все большие трещины. Этот мир погибал, вскоре он растворится в гигантском взрыве.

Эхо бросил последний взгляд на мастера ужасок. В его лице не осталось ничего от былого величия и коварства, одно лишь смятение и страх. Таким он и хотел его запомнить. Как бедного сумасшедшего.

Потом он повернулся на подоконнике и прыгнул в пустоту.

– Нет! – раздался ему вслед пронзительный голос Айспина.

Но Эхо уже был в свободном полете.

Все происходило быстро, намного быстрее, чем Эхо себе это представлял. Сильный шум в ушах, вращающийся мир вокруг него, четыре или пять кувырков – и все. И здесь, прямо под ним, в лунном свете уже заблестели крыши Следвайи. Дорога Ицануэллы. Он закрыл глаза.

Страшная боль в затылке, когда он приземлился.

Но странно, боль сохранялась, даже стала еще сильнее. Как это возможно, если он умер? Забрал свою последнюю боль с собой в могилу?

Эхо открыл глаза. Над ним порхал Влад Семьсот семьдесят четвертый и Влад Двенадцатый – это он знал, пусть даже кожемыши ему не представились. Они схватили его своими крепкими когтями за шкирку и уносили его все выше и выше.

– Ой-ой! – воскликнул Эхо. – И большое спасибо! Вы опять спасли мне жизнь. Куда вы меня несете?

– Ты должен это увидеть! – сказал Влад Двенадцатый. – Такое случается не каждый день.

– Он погибает, наш прекрасный дом, – вздохнул Влад Семьсот семьдесят четвертый.

Они подняли его еще выше, чем он когда-либо поднимался. Он смотрел на замок Айспина сверху. Он казался ему детской игрушкой, как город Следвайя, который лежал у их ног. Здесь, наверху, сотни кожемышей порхали в ночном воздухе, многие из них совершали танец на фоне луны.

Из некоторых окон пробивалась сажа, вокруг стен длинным шлейфом летала темная пыль. Замок погибал. Он, подобно тонущему кораблю, уходил под землю. Вверх поднимались плотные черные облака превратившихся в пыль камней, и в них вспыхивали короткие проблески. Каменные стены скрипели и грохотали одновременно, когда разрушился древний деревянный балочный каркас, и подземные туннели и камеры наполнились обломками. Химикаты взрывали стены, и камни дождем сыпались на город. Языки пламени вырывались из открытых окон, и коричневые дымные грибы буйно росли в разные стороны.

– Я же сказал: это надо увидеть! – прохрипел Влад Двенадцатый.

– Наш прекрасный дом! – повторил Влад Семьсот семьдесят четвертый.

Замок теперь походил на каракатицу с множеством ног, а его башни превратились в гибкие щупальца, которые беспомощно бились, пока их не затянула бездна.

Эхо в какой-то момент показалось, что среди уходящих под землю руин мелькнуло лицо мастера ужасок – гримаса, окруженная черными кирпичами и искаженная неприкрытым страхом. Потом она стала сжиматься, и, наконец, ее поглотила бездна. Рушились один за другим этажи замка: крыша крыш, мавзолей кожемышей, лаборатория, удивительная кухня, секретная «золотая комната», залы с картинами Айспина, осиротевшие залы сумасшедшего дома, библиотеки, подвал в виде лабиринта, коллекция жира мастера ужасок, тюрьма Белоснежной вдовы. Все это исчезло в течение нескольких секунд. Казалось, что ожила одна из картин Айспина, изображавших природные катастрофы, – его произведение, которое уничтожило самого создателя. Остался только дымящийся кратер, на склонах которого, чудесным образом, нетронутый, лежал город Следвайя.

– Такую стропильную конструкцию нам больше не найти, – сказал печально Влад Семьсот семьдесят четвертый. – Нам теперь придется прозябать в каких-нибудь сараях и пещерах.

Эхо не мог разглядеть, где были ужасковые дубы, настолько все заволокло густым дымом. Их музыка, во всяком случае, затихла. Может быть, они вовремя исчезли? Или погибли под руинами стен?

– Нам надо сейчас проститься, – сказал Влад Двенадцатый.

– Да, – подтвердила другая кожемышь. – Нам надо поискать себе другое пристанище.

– Разумеется, – согласился Эхо. – Высадите меня просто где-нибудь в городе. – Боль в затылке становилась уже невыносимой.

– Нет, – возразил Влад Двенадцатый. – Мы должны проститься здесь и сейчас. Немедленно. – И он отпустил Эхо. Сейчас его удерживала только другая кожемышь.

– Эй! Что это значит? – воскликнул Эхо.

– Этого мы и сами пока еще точно не знаем, – сказал Влад Двенадцатый.

– Вы дважды меня спасли! – крикнул Эхо. – А сейчас вы хотите, чтобы я разбился? Вы шутите?

– Мы не шутим, – ответили оба вампира в один голос.

– Но в этом нет никакого смысла! – пронзительно закричал Эхо. – Я этого не понимаю.

– Никто не понимает кожемышей, – мрачно сказал Влад Семьсот семьдесят четвертый и тоже отпустил Эхо.

– Даже кожемыши! – добавил Влад Двенадцатый.

– Никто!

– Никто!

И вампиры с шумом полетели прочь, в то время как Эхо падал в пропасть.

Но на сей раз его падение продолжалось действительно долго. Они подняли его очень высоко, почти под самые облака. Эхо без конца кувыркался, луна и ночное небо мелькали у него перед глазами. Когда он уже не мог этого выносить, он опять закрыл глаза.

Но при этом наступила не темнота, а стало светло. Вспыхнул золотой свет, который был ярче, чем в сокровищнице Айспина, и на его фоне Эхо увидел Золотую белку, которая дружески улыбалась. Он услышал также успокаивающий гул, который сопровождал его предыдущие познания.

– На сей раз мы действительно попали в затруднительное положение, – сказала белка. – Я явилась сюда, чтобы передать тебе третье познание.

– В этой суматохе я совершенно забыл о тебе, – ответил Эхо. Он вдруг стал совершенно спокойным и совершенно не ощущал свободного падения, в котором пребывал. Падал ли он вообще или нет? Ему было все равно.

– Думающие яйца испытывают особый интерес к твоей судьбе, – сказала белка. – Я чувствую это по их симпатическим вибрациям. Они лихорадочно вырабатывают стратегию, чтобы изменить все к лучшему.

– Да что ты? – воскликнул Эхо. Он заметил, что рокот был более резким, чем в последний раз. – Откуда этот интерес?

– Ты в последнее время стал весьма ценным царапкой. Самым ценным во всей Цамонии. Возможно, что твои знания будут когда-нибудь использоваться.

– В таком случае твои Думающие яйца должны поторопиться, – сказал Эхо. – Я очень скоро разобьюсь на брусчатке Следвайи.

– Об этом я буду беспокоиться только тогда, когда это будет нужно. На период твоего последнего познания время остановилось. Это делают Думающие яйца, умственно останавливая поток воздуха – или что-то наподобие этого. Ты чувствуешь воздушный поток на своей шкуре? Мощную силу земного притяжения?

– Нет.

– Вот видишь! Расслабься! Наслаждайся третьим познанием!

Эхо действительно расслабился. Рокот, издаваемый Думающими яйцами, успокаивающе отдавался в его ушах, и Эхо доверчиво отдал свою судьбу в их руки. Золотой свет и приветливый голос белки создавали приятную атмосферу. Он был готов даже замурлыкать.

– Так как же оно называется, это познание? – спросил он хладнокровно.

– На сей раз это особый вид познания. Оно не вмещается в одну фразу. Это видение.

– Видение? Чего?

– Ну для этого надо его увидеть, на то оно и видение. Пока Думающие яйца работают над корректировкой твоей судьбы. Но я не могу ничего обещать! Это всегда смесь из случайности и точности! Случайность и точность. Этого никогда невозможно знать!

– А как я получу его, мое видение? – спросил Эхо.

– Ну как? Как получают все видения. Нужно только открыть глаза, – посоветовала белка.

Эхо открыл глаза. К его удивлению, был светлый день, такой светлый, что он чуть не ослеп. Он все еще падал вниз, но что-то произошло, чего он не понимал. Замок был опять на месте! Его окутывал запах царапковой мяты! Всюду летали цветы. Чашечки красных и черных роз, маргариток и мака-самосейки, стоцвета и мирабели, подснежников и красных лилий, летних астр и плачущего сердца. Они образовывали за ним длинный след, обозначая траекторию, по которой он летел. И, наконец, он понял: он видел то, что видела ужаска в свои последние секунды, – это был путь Ицануэллы.

Крыши города были уже совсем близко, скоро она упадет. Там, внизу, маленький убогий переулок позади крематория, это была ее цель. Ицануэлла еще раз набрала в легкие воздух, глубоко вдохнула запах мяты, задержала его, опять выдохнула – и с ароматом покинула свое тело, которое где-то позади нее с треском разбилось, а она легко и свободно парила над крышами Следвайи. Балласт, который наконец-то был сброшен. Там, впереди, был Ужасковый переулок, ее непосредственная цель! Она была упоена своим собственным ароматом, окрыленная и счастливая, когда она спустилась вниз и погрузилась в глинистую почву переулка и смешалась с влажной землей. Бесчисленные корни, корни ужасковых дубов вокруг тотчас приняли ее аромат, поглотили его, и он побежал по их корневой системе. На земле Ужаскового переулка возникла трещина. Она простиралась от его начала до самого дома Ицануэллы Анацаци. Это была невидимая трещина, всего лишь шириной в большой палец, но вскоре от нее пошли другие трещины, сначала десятки, потом сотни. Они расходились во всех направлениях. В земле раздался грохот. Она начала дрожать. Ползающие насекомые, живущие под землей, были напуганы и исчезли из переулка.

Дом Ицануэллы поднялся первым. Он трещал и грохотал, влажная земля чавкала, когда через нее пробивались могучие корни. И это происходило с каждым домом в Ужасковом переулке. Они сдвигались один за другим со своих мест, на которых простояли столько лет. Это продолжалось долго, до самой ночи, пока последний дуб не вырвал свое тело из земли. Потом они затянули свою печальную песню и отправились в путь.

Дорогой Ицануэллы.

И затем Эхо вновь оказался в воздухе. Видение закончилось, вновь наступила рельность. Больше не было ужаски и не было белки. Никакой симпатической вибрации и никакого золотого света, которые обеспечивали ему надежность.

Опять была ночь, и ветер, и земное притяжение. Сейчас он был совсем близко от крыш города, так близко, как была Ицануэлла, когда она рассталась со своим телом. Но он не собирается растворяться в аромате, как она, чтобы избежать смерти. Он упадет вниз, на крышу, на крышу невзрачного дома с маленьким садом, который… И здесь Эхо увидел, что это был дом, в котором он провел свое детство. Дом Флории Айзенштадт. Если судьба была жестока, подумал Эхо, то она, по крайней мере, имела чувство юмора.

– Ау! – вскрикнул вдруг Эхо, потому что почувствовал сильную боль в затылке. Он больше не падал вниз. Его подхватили сильные когти и понесли по ночному небу.

«Наверное, вернулись кожемыши!» – подумал Эхо. Это была всего лишь плохая шутка.

Он повернул шею и посмотрел наверх. И действительно, мощные когти держали его за шкирку. Но они принадлежали не кожемыши, а Фёдору Ф. Фёдору.

– Тебя действительно нельзя оставлять одного, – сказал филин, пролетая с Эхо над самыми крышами. – Стоило мне исчезнуть лишь на пару дней, как ты опять тут же попал в какие-то передряги.

– Где ты пропадал все время? – спросил Эхо, когда они летели над городским парком Следвайи. Вместо того чтобы его высадить, Фёдор целенаправленно держал курс в эту часть города.

– Сейчас ты увидишь, – прокряхтел Фёдор. – Парень, парень, ты хоть немного и похудел, но все еще тяжелая ноша.

В центре парка, сразу возле пруда, росла огромная плакучая ива. Фёдор вместе с Эхо, который висел под ним, как мешок с картошкой, влетел прямо в середину свешивающихся ветвей. Потом он его отпустил, и тот плюхнулся в большое, выстланное чем-то мягким гнездо. Фёдор приземлился рядом с ним.

– Это мое гнездо, – сказал он, с трудом переводя дух и расправляя крылья. – Мое новое местожительство.

Эхо уселся и огляделся.

– Оно довольно большое, – удивился он. – Намного больше, чем труба. Ты живешь здесь совсем один?

– Ах нет, – пробормотал Фёдор. – Сейчас ты увидишь.

– Сейчас ты увидишь, сейчас ты увидишь, – передразнил его Эхо. – Что я сейчас увижу? Что означают все эти тайны? Чем ты занимался все это время?

– Например, оборудовал это гнездо, – проворчал Фёдор. – Целовался. Производил птенцов. Чудо любви. Сейчас ты увидишь.

Он пристально посмотрел на Эхо.

– Скажи мне лучше, что здесь произошло! Я всего на пару часов улетел на охоту в Синие горы. Возвращаюсь – а замка нет. А ты как раз падаешь с облаков. Ну, рассказывай! Что с Айспином?

– Айспин погиб. Он провалился вместе с замком в преисподнюю. Ужаска… Белоснежная вдова… это длинная история. Дай мне перевести дух!

– Ты разыскал ужаску? Она тебе помогла?

– Да. Нет. Ну в известной степени… – Эхо попытался восстановить хронологию событий. Так много всего произошло.

Над гнездом раздался какой-то шелест, и он посмотрел наверх. К гнезду приближались два филина – большой и совсем маленький. Увидев царапку, они замешкались, не решаясь приземляться.

– Не бойтесь! – крикнул Фёдор. – Это мой друг. Спускайтесь!

Оба филина сели на край гнезда. Маленький филин прижался к ноге большого.

– Я хочу представить вам моего друга Эхо, – сказал Фёдор. – Он – царапка. А это моя супруга Феодора. – Он указал на большого филина и бросил на нее преисполненный любви взгляд.

«Значит, самка», – подумал Эхо.

Феодора приветливо кивнула.

– А это мой сын Фёдор Ф. Фёдор-Второй. – И он с гордостью указал на маленькую птицу, которая вежливо наклонила голову.

Эхо также поклонился.

– Очень приятно! – сказал он. – Для меня большая честь с вами познакомиться.

Маленькая птица повернулась к матери.

– Он умеет зарговаривать, – прошептал птенец.

Фёдор Ф. Фёдор положил крыло на плечо Эхо и потянул его в сторону.

– Сделай вид, что ты ничего не заметил, – сказал он тихо. – У него броплемы с иностранными словами. Понять не могу, откуда это у него.

– Значит, ты завел семью, – сказал Эхо. – Теперь я все понял.

– Да, вот так, – подтвердил Фёдор. – Зов природы. Ему надо следовать, если ты его услышал. Меня он настиг поздно, но лучше поздно, чем никогда. Мои биологические часы показывали уже без пяти двенадцать. Мы встретились в Жерлянкском лесу. Это была любовь с первого взгляда.

Фёдор тоскующим взглядом посмотрел на Феодору, которая со своим сыном отправилась в гнездо.

– Ну вот, – крикнул он, – теперь ты все знаешь. Сейчас твоя очередь!

И Эхо стал рассказывать. Он рассказал о встрече и дружбе с последней ужаской Следвайи, о своих приключениях в роли кожемыши и демонической пчелы, о приготовлении любовного напитка и дистилляции царапковой мяты. О Сваренных привидениях и оживших демонах. О том, как он якобы съел Фёдора. О смертельной пляске Белоснежной вдовы. О смерти Ицануэллы и ее воскрешении в дубах из Ужаскового переулка. О гибели замка и о сошествии в преисподнюю Суккубиуса Айспина, бывшего мастера ужасок из Следвайи. И только в изнеможении завершив свой рассказ, он осознал, сколько всего он пережил в последнее время.

– Черт подери! – воскликнул Фёдор. – Это ведь история, достойная эрканизации! Материал, по которому пишут цамонийский кольфлор! Так ты был не только кожемышью, но и демонической пчелой?! Это редкость! Я недавно чуть было не проглотил одну демоническую пчелу.

– В самом деле? – спросил Эхо.

– Да. Я был на охоте и летел над красивым летним лугом с сочной травой. Когда я заметил, что это была демоническая пчела, было уже почти поздно, она была уже у меня в клюве! Но я успел ее выплюнуть. Ты знаешь, что может вызвать укус демонической пчелы в пищеводе?

– Да, – ухмыльнулся Эхо, – я знаю это.

Феодора между тем накормила маленького филина и теперь укачивала его, взяв птенца под крыло и тихо напевая песенку. Постепенно с Эхо сходило напряжение. Он находился у друзей в надежном, теплом гнезде. Мастер ужасок был мертв. Он больше не был в плену. Внезапно он почувствовал сильную усталость.

– Как ты можешь объяснить, – спросил Эхо, положив голову в мягкую траву, – почему ты оказался именно в том месте и подхватил меня?

– Чистая случайность! – сказал Фёдор. – Как я уже говорил, я возвращался с охоты в Синих горах и держал в когтях каменную мышь, роскошный экземпляр! Я уже приближался к Следвайе. И здесь я что-то почувствовал…

– Что-то почувствовал? – Эхо поднял голову.

– Да, меня охватило какое-то странное чувство… упования. Я не могу назвать это иначе. И я услышал, ну да, какой-то рокот… как бы это назвать?..

– Симпатическую вибрацию? – помог ему Эхо.

– Точно! Можно и так сказать! Сампитическую вибрацию! Казалось, будто я лечу на золотом луче света, который указывает мне цель, точно между всеми дымоходами Следвайи. И одновременно я почувствовал, что в мое отсутствие исчез замок, я беспокоился за свою семью. Очень странное состояние… И вдруг с неба падаешь ты. И я успел бросить каменную мышь и схватить тебя. Это была случайность. И одновременно точная работа.

– Верно! – засмеялся Эхо. – Случайность. Случайность и точность. – Потом он опять положил голову в траву и погрузился в безмятежный сон.

Когда Эхо на следующее утро открыл глаза, он почувствовал себя совершенно выспавшимся. Фёдор Ф. Фёдор и его семья из тактических соображений его не будили и улетели, вероятно, на охоту. И Эхо воспользовался этим, чтобы исчезнуть без особых церемоний. Он решил, что сентиментальное прощание будет лишним как для него, так и для них. Он спустился с дерева, вышел из городского парка и в последний раз пробежал по улицам города, который до сего времени был его миром.

Следвайя как раз просыпалась, бледная луна все еще стояла в утреннем небе. Город и его жители пробуждались, как это бывает после продолжительной болезни и последней ночи, когда миновала лихорадка и с потом исчезли все остаточные симптомы. Неуверенно и с дрожью, со слабостью в ногах, с кругами под глазами и с белой, как известь, кожей. Но и с новой надеждой и уверенностью в том, что худшее уже позади.

Люди выходили из домов и, не веря своим глазам, смотрели туда, где раньше был зловещий замок Айспина. Но там все еще стояла только тонкая серая пелена из каменной пыли. Древние ненавистные стены среди ночи с грохотом обвалились. Дома в переулке, в которых больше никто не жил, исчезли. На одной маленькой улице нашли разбившуюся ужаску. Но кого это интересовало? Скоро они будут вспоминать об этом только в кошмарных снах.

Грязные бинты выбросили в сточную канаву, чтобы их смыл ближайший дождь. Аптекари растерянно стояли перед своими аптеками, так как у них не было покупателей. Повсюду раздавался смех – неслыханное явление для этого больного города. Появились новые ароматы, которые перекрыли привычные запахи болезней и лекарств, гноя и йода, эфира и смерти. Это был тимьян и чеснок, сало и куриный суп, жареный картофель и томатный соус. Свиная отбивная и рыбный суп, омлет и поджаренный хлеб, шалфей и лимоны, кориандр и карри, шафран и ваниль. В Следвайе принялись готовить еду, потому что это первое, что делают, когда выздоравливают после продолжительной болезни. Люди готовили свои любимые блюда. И поэтому все направлялись не к врачу или в аптеку, не в больницу или к стоматологу, а в булочную, мясную лавку или в магазин «Овощи-фрукты». Им больше не хотелось ромашкового чая, им не нужны были лечебные пластыри и желудочные капли. Им хотелось свежей лапши, созревшего сыра и оливкового масла.

На маленького царапку, который шнырял у них под ногами, никто не обращал особого внимания. Жители Следвайи ничего не знали о договоре, о царапковом жире и сваренных привидениях, о Prima Zateria и о самой большой Золотой сокровищнице Цамонии. Они не имели никакого представления о болевых свечах и демонических мумиях, они никогда не пробовали орехов с дерева познаний. Они ничего не слышали о теневых чернилах и метаморфозных трапезах. И ничего о Белоснежной вдове.

Эхо было все равно, ему это было так же безразлично, как и весь город со всеми его жителями. Он больше не хотел иметь ничего общего со Следвайей. С каждым шагом он все больше удалялся от самого больного города Цамонии, который теперь был на пути выздоровления – но без него. Эхо был здесь единственным, кто не был голоден. Он теперь намеревался поесть, когда будет следующее полнолуние. До этого он будет поститься. Ведь на его ребрах было для этого достаточно жира. Только добежав до окраины города, он еще раз остановился.

Перед ним расстилались непредсказуемые цамонийские дебри. Мощные корни у края дороги. Дикие собаки на полях. Ядовитые змеи и скорпионы в высокой траве. Бешеные лисы. Лиственные волки. Полевые ведьмы. Бурные реки и коварные болота. Туманные ведьмы и оцепенелые демоны. Белоснежная вдова. Все это, наверное, там было.

Но там был также и тот самый особый вид царапок, о котором говорил Фёдор. И Эхо побежал в направлении Синих гор. Где-нибудь там, за этими горами, оно ждало его – это чудо любви!

КОНЕЦ

Кто хотя бы немного знаком со мной и с моими книгами, знает, что я никогда не скрывал своего глубокого уважения к Гофиду Леттеркерлю. Его роман «Занилла и Мурх» для меня всегда будет относиться к выдающимся достижениям цамонийской литературы. Впрочем, большинство его произведений, на мой взгляд, заслуживает самой высокой оценки.

В юные годы мой крестный отец Данцелот фон Зильбендрекслер постоянно читал мне вслух «Эхо, царапка», и с тех пор я питаю особую любовь к этой небольшой сказочной новелле. Я не хочу здесь оправдывать или объяснять эту любовь. Пусть эта история, которую заинтересованная публика может сейчас прочитать, скажет сама за себя. Так как мне бы хотелось исключительно того, чтобы новеллу Леттеркерля об Эхо и мастере ужасок прочло как можно больше читателей.

«Эхо, царапка» – это первая из семи так называемых кулинарных сказок, написанных Гофидом Леттеркерлем, действие которых происходит в цамонийском городе Следвайя. Кулинарная сказка – это опять же литературный жанр, который создал Леттеркерль и который породил множество подобных произведений. Взять хотя бы «Принцессу в гороховом супе» Флориана Гекко, «Необидчивую ливерную колбасу» Хаймо фон Пфирзинга или «Картофельного короля» Кнульфа Шпаккенхаута. Но Леттеркерль не только создал этот жанр, но и привел его к вершинам расцвета. Ни одному из его подражателей не удалось когда-либо вновь достичь такого плотно связанного переплетения кулинарии и литературы – и еще сегодня многие врачи не рекомендуют своим клиентам читать следвайские истории, так как они считают, что подобное чтение способствует увеличению веса.

Но посмотрим правде в глаза: Гофид Леттеркерль является классиком цамонийской литературы. Он достиг пика своей популярности сотни лет тому назад, и его стиль еще при жизни – я говорю это со всей осторожностью и уважением – был громоздким, как платяной шкаф, и к нему нужно было привыкнуть, как к трубоновой музыке. Этот стиль всегда приводил меня в наивысший восторг, так как в нем ощущается чистая объектно-реляционная проекция. Но наша современная читательская аудитория и, прежде всего, ее молодое поколение, благодаря языковой эксцентрике Леттеркерля, на мой взгляд, скорее причисляет его к армии определенных тривиальных авторов, имена которых я не хочу называть, упомяну только романы о принце Кальтблуте.

Поэтому я позволил себе переложить «Эхо, царапку» на более современный новоцамонийский язык, чтобы воскресить новеллу для общего восприятия и помочь ей обрести новую популярность. Идите туда и читайте подлинник, если вам понравилась книга. Это стоит того, потому что учиться у Гофида Леттеркерля – значит учиться писать!

Кроме того, я несколько переработал сказку и дал ей новое заглавие. Я откровенно признаюсь, что назвал ее «Мастер ужасок» с целью повышения ее раскупаемости, потому что кто сегодня купит книгу, в которой речь идет о безобидном царапке? А мастер ужасок уже сразу обещает мистические события, невероятные алхимические таинства и жуткие истории. Вы спокойно согласитесь с этим, если взяли книгу в руки только из-за ее названия! И стыдитесь того, что вы до сего времени не прикоснулись к произведению, изобилующему объектно-реляционными отображениями только потому, что заголовок был для вас недостаточно эффектным!

Кроме того, я счел себя вправе дополнить отдельные фрагменты повествования Гофида Леттеркерля по собственному усмотрению, иначе в чем же тогда заключается креативный личный вклад?

И еще кое-что, поскольку я уже слышу вас, господа критики, упрекающие меня из-за моего смелого переложения в мародерстве и плагиате. По этому поводу скажу только одно: произведения Гофида Леттеркерля не имеют авторских прав. И потом – как можно украсть что-то, что принадлежит всем?

Можете на меня жаловаться!

В конце моего последнего перевода романа Хильдегунста Мифореза я обратился к читателям с просьбой помочь мне в моем решении, какую из его книг переводить дальше: продолжение «Города мечтающих книг» или вторую главу его монументальных «Воспоминаний о путешествии сентиментального динозавра», которая посвящена событиям, происходящим в кладбищенском городе Дуллсгарде.

Это голосование, к сожалению, не дало никакого однозначного результата. Многие читатели советовали переводить обе книги, последовательность не имела значения. Чтобы уйти от дилеммы, я, не колеблясь, принял решение просто отложить данную проблему и взяться совсем за другое произведение Мифореза. Я должен признаться, что этот выбор был сделан совершенно произвольно. Я подошел в своем кабинете к полкам, заставленным книгами Мифореза, закрыл глаза и протянул руку.

Книгой, которой я коснулся, оказалась «Мастер ужасок», превосходное переложение Мифорезом классического произведения Гофида Леттеркерля.

Только в процессе работы мне стало ясно, что мой способ выбора мог бы быть более обдуманным. «Мастер ужасок» – произведение Мифореза с множеством допущенных им отступлений, и из читательской почты мне известно, что эта стилистическая особенность мастера нравится не каждому. В данном случае я должен сам признать, что отступления нанесли значительный ущерб удобочитаемости, более того: они до того меня раздражали, что я постоянно в ярости кричал на книгу, оплевывал ее и бросал на пол, а однажды даже крутой дугой выкинул ее в окно. Произведение относится к худшему ипохондрическому периоду, который переживал Мифорез, что, возможно, было связано с местом действия романа – Следвайей, «самым больным городом Цамонии». Отступления в книге представляли собой многословные описания мнимых болячек, которые сменялись очень подробной информацией о температуре тела и частоте пульса, цвете мочи и консистенции стула. Это действительно было любому неприятно, и я решился отказаться от традиционной верности замыслу автора, убрать все отступления и сократить книгу на 700 страниц.

Вся эта переработка потребовала значительных усилий. Кропотливая работа по заполнению возникших пустот и разрывов в переводе и приведение их к единому целому вынудила меня неоднократно переносить непосредственный срок публикации книги.

Но я думаю, что имело смысл еще раз привлечь внимание читателей к творчеству Гофида Леттеркерля. Он – один из самых великих писателей, только благодаря ему одному кулинарное произведение стало стилевым средством цамонийской литературы – без него Мифорез не смог бы написать своего «Мастера ужасок». Только за одно это Гофид Леттеркерль достоин бессмертия. «Учиться у Леттеркерля – значит учиться писать», – сказал Хильдегунст Мифорез, исходя из собственного опыта. Так что давайте завершим это мое примечание – и эту книгу – цитатой великого старого мастера. Она подтверждает суверенное обладание Гофидом Леттеркерлем кулинарным произведением и, кроме того, доказывает, какой движущей силой его творчества был юмор. Это следует из письма, которое он написал одной своей подруге по переписке после того, как она сообщила ему, что ей в скором времени предстоит стать матерью:

«Я очень рад, что скоро у тебя родится ребеночек, который, конечно, станет самым любимым зверьком! Если он будет хорошо питаться, то мы его пожарим и съедим, когда я приеду в Гралзунд, с прекрасным картофельным салатом с маленькими луковичками и гвоздичками. Еще можно добавить пол-лимона!»

Вальтер Моэрс

Царапка – разновидность цамонийской домашней кошки, от которой она внешне и по своим качествам отличается только тем, что может говорить и имеет две печени (прим. переводчика).

Кожемышь – цамонийская родственница летучей мыши, внешне лишь отдаленно напоминающая ее. У кожемыши поразительно уродливая голова, похожая на мышиную и крысиную одновременно, а вместо шерсти – непроницаемый кожаный эпидермис. В отношении питания и социального поведения летучие и кожемыши схожи. У них также есть общее неприятное пристрастие – они любят пить кровь.

Паукообразная жаба – очень неприятный вид цамонийского паука, который выглядит точно в соответствии с названием.

См. «Город мечтающих книг», глава «Трубанановый концерт». (Прим. пер.).