Далинар Холин очутился в видении, и рядом с ним стоял призрак мертвого бога.

Прошло шесть дней после того, как его армия прибыла в Уритиру, легендарный святой город-башню Сияющих рыцарей. Они спаслись от разрушительной бури, разыскав убежище благодаря древнему порталу, и теперь обустраивались в новом доме, спрятанном в горах.

Далинар чувствовал, что многого не знает. Не понимал силу, с которой сражается, не говоря о том, как ее победить. Даже эту бурю и то, каким образом она связана с возвращением Приносящих пустоту, древних врагов человечества, едва мог осмыслить.

Поэтому Далинар вернулся сюда, в видения, оставленные богом по имени Честь, или Всемогущий, и намеревался вытрясти из него все секреты. Это видение было самым первым из всех, что довелось ему испытать. В нем он стоял рядом с богом в человеческом обличье и оба они смотрели со скалы на Холинар — дом Далинара, центр его власти. В видении город был уничтожен некоей неведомой силой.

Потом Всемогущий заговорил, но Далинар не обратил на него внимания. Сковав узами самого Буреотца — душу Великой бури, могущественнейшего спрена Рошара, — великий князь стал Сияющим рыцарем и теперь мог по собственной воле повторять для себя эти видения. Он уже трижды слышал этот монолог и слово в слово повторил его Навани для записи.

Сегодня Далинар прошел к краю скалы и присел, чтобы взглянуть на руины Холинара. Воздух был сухим, пыльным и теплым. Он прищурился, пытаясь разобрать в хаосе разрушенных зданий какую-нибудь важную деталь. Даже ветролезвия — некогда величественные, гладкие скалы, обнажавшие бесчисленные слои и вариации пород, — оказались разбиты.

Всемогущий продолжал бубнить. Видения были чем-то вроде дневника, набором посланий с эффектом присутствия, которые передал им бог. Далинар ценил его помощь, но прямо сейчас ему требовались детали.

Он оглядел небо и обнаружил в воздухе зыбь — словно жар поднимался от далекого камня. Мерцание размером с дом.

— Буреотец, — окликнул он, — ты можешь перенести меня вниз, к грудам камней?

Ты не должен туда отправляться. Это не часть видения.

— Давай пока что забудем о том, что я должен делать, — попросил Далинар. — Это в твоих силах? Ты можешь перенести меня к тем руинам?

Буреотец зарокотал. Он оказался странным существом, неким образом связанным с мертвым богом, но не точной копией Всемогущего. По крайней мере, сегодня он не использовал голос, от которого у Далинара дребезжали кости.

В мгновение ока правитель дома Холин был перенесен. Он больше не стоял на скале, но находился на равнине, возле руин города.

— Спасибо, — поблагодарил Далинар и решительно направился к развалинам.

Всего шесть дней прошло после того, как они открыли Уритиру. Шесть дней после пробуждения паршенди, которые обрели странные силы и светящиеся красные глаза. Шесть дней после новой напасти — Бури бурь, урагана из темных грозовых валов и красных молний.

Кое-кто в его войске считал, что буря завершилась и катастрофа больше не повторится. Далинар знал, что это не так. Буря бурь вернется и вскоре ударит по Шиновару, что лежал далеко на западе, а потом двинется через континент.

Никто не верил его предупреждениям. Правители в странах вроде Азира и Тайлены признавали, что на востоке появилась противоестественная буря, но они не верили в ее возращение.

Они и не догадывались, насколько разрушительным будет новый удар. Едва появившись, Буря бурь столкнулась с обычной Великой бурей, породив уникальное явление. И если бы вся странность заключалась в том, что ветра этой бури дули не в ту сторону, то можно было бы счесть ее не такой уж и страшной, однако она должна была пробудить всех паршунов в мире, превратить их в Приносящих пустоту.

Что ты ожидаешь узнать? — поинтересовался Буреотец, когда Далинар достиг каменных руин, в которые превратился город. — В этом видении ты перенесешься к гребню горы и там поговоришь с Честью. Остальное — декорация, картина.

— Честь поместил здесь эти руины. — Далинар взмахом руки указал на завалы из камней, что некогда были стенами. — Декорация или нет, его знания о мире и нашем противнике не могли не повлиять на то, каким он создал это видение.

Далинар поднялся по груде обломков наружных стен. Холинар был… вот буря, он еще не уничтожен… Холинар — великий город, с которым в целом мире мало какой мог соперничать. Вместо того чтобы прятаться в тени скалы или внутри ущелья, Холинар доверился огромным стенам, которым полагалось защищать его от ветров во время Великих бурь. Он бросал вызов ветрам и не склонялся перед бурями.

Но в его видении что-то все равно уничтожило город. Стоя на вершине горы из обломков стен и мусора, Далинар окинул взглядом окрестности, пытаясь вообразить, каково было тем, кто поселился здесь тысячелетия назад. В то время, когда не было стен. Этот город возвели отважные и упрямые люди.

Он заметил царапины и борозды на разрушенных стенах, похожие на следы, которые хищник оставляет на теле жертвы. Ветролезвия оказались разбиты, и с близкого расстояния он увидел и на них отметины когтей.

— Я знаю тварей, которые на такое способны. — Присев рядом с одним из камней, Далинар ощупал неровную впадину на гранитной поверхности. — В видениях я был свидетелем того, как каменный монстр вырвался из скальной поверхности. Трупов нет, но это, наверное, потому, что Всемогущий не населил фантомный город людьми. Ему просто требовался символ приближающегося разрушения. Он считал, что Холинар падет не от Бури бурь, а от Приносящих пустоту.

Да, Сын Чести, — подтвердил Буреотец. — Буря станет катастрофой, но ее и сравнивать не стоит с тем, что случится потом. Вы сможете найти укрытие от бурь, но не от наших врагов.

Теперь, когда правители Рошара отказались прислушаться к предупреждению Далинара о том, что Буря бурь вскоре обрушится на них, что еще он мог сделать? Его Холинар, как сообщали донесения, был охвачен бунтами — и от королевы вестей не поступало. Войска сильно пострадали, столкнувшись с Приносящими пустоту, и даже многие из великих князей не присоединились к Далинару в той битве.

Приближалась война. Начав Опустошение, враг заново разжег тысячелетний конфликт между древними существами с загадочными побуждениями и неизведанными силами. Предполагалось, что появятся Вестники и возглавят атаку на Приносящих пустоту. Сияющие рыцари должны были уже оказаться на месте, готовые и обученные, способные встретиться с врагом. Предполагалось, что они смогут довериться руководству Всемогущего.

Вместо этого в распоряжении Далинара имелась всего лишь горстка новых Сияющих, и ни намека на помощь от Вестников. Ну и к тому же Всемогущий — сам бог — был мертв.

И все равно Далинар каким-то образом должен спасти мир.

Земля задрожала; видение завершалось тем, что все вокруг проваливалось в пустоту. Всемогущий на скале только что закончил речь.

Последняя волна разрушения прокатилась по округе, словно Великая буря. Такую метафору придумал Всемогущий, чтобы отразить тьму и разорение, которые надвигались на человечество.

«Ваши легенды говорят, что вы победили, — провозгласил он. — Но правда в том, что мы проиграли. И продолжаем проигрывать».

Буреотец пророкотал:

Пора.

— Нет, — запротестовал Далинар, стоя на вершине холма из обломков. — Оставь меня.

Но…

— Дай мне это ощутить!

Волна разрушения докатилась до Далинара, и тот закричал. Он не склонялся перед Великими бурями, не склонится и перед этой! Он встретил ее с открытым забралом и во вспышке энергии, которая разорвала землю на части, кое-что увидел.

В отблесках яркого, но ужасающего золотого света замерла темная фигура в черном осколочном доспехе. В разных направлениях от нее тянулось девять теней, а глаза излучали яркое красное сияние.

Далинар вперил взгляд в эти глаза и почувствовал, как по телу пробежал холодок. Хотя вокруг все рушилось и испарялись камни, эти глаза пугали его сильней всего. Было в них нечто до жути знакомое.

И эта опасность была куда серьезнее бурь.

Защитник врага приближался.

Объедини их. Поторопись!

Далинар охнул, и в тот же миг видение рассыпалось. Он обнаружил, что сидит возле Навани в тихой комнате с каменными стенами в городе-башне Уритиру. Его больше не связывали во время видений, так как он в достаточной степени себя контролировал.

Великий князь тяжело вздохнул, чувствуя, как колотится сердце и по лицу стекает пот. Навани что-то сказала, но он не расслышал — шум в его ушах абсолютно заглушал ее голос, звучащий словно издалека.

— Что за свет я увидел? — шепотом спросил он.

Я не видел света, — отозвался Буреотец.

— Он был ярким и золотым, но ужасным, — тихо настаивал Далинар. — Он опалил жаром все вокруг.

Вражда, — пророкотал Буреотец. — Враг.

Божество, которое убило Всемогущего. Сила, стоящая за Опустошениями.

— Девять теней, — прошептал Далинар, дрожа.

Девять теней? Несотворенные. Его приспешники, древние спрены.

Вот буря! Далинар знал о них лишь из легенд. Ужасные спрены, извращавшие умы людей.

И по-прежнему больше всего его пугали глаза. Как бы ни было страшно размышлять о Несотворенных, сильнее всего он боялся фигуры с красными глазами. Защитника Вражды.

Далинар моргнул, посмотрел на свою любимую Навани, все еще державшую его руку. Ее лицо отражало болезненную тревогу. В этом странном месте и странном времени она была чем-то настоящим. Чем-то, за что можно было держаться. Ее красота была зрелой — в каком-то смысле она была олицетворением безупречной воринки: пухлые губы, светло-фиолетовые глаза, черные волосы, пусть и слегка тронутые сединой, заплетены в безукоризненные косы, изгибы фигуры подчеркнуты плотно облегающей шелковой хавой. Ни один мужчина не обвинил бы Навани в костлявости.

— Далинар? — позвала она. — Далинар, что случилось? С тобой все в порядке?

— Я… — Он перевел дух. — Со мной все хорошо. И я знаю, что́ мы должны сделать.

Она нахмурилась сильней:

— Что?

— Я должен объединить мир против общего врага быстрее, чем этот враг его уничтожит.

Придется отыскать способ, чтобы заставить других правителей со всего мира прислушаться к нему. Он должен подготовить их к новой буре и к Приносящим пустоту. И кроме того, должен помочь им пережить последствия.

Но если у него получится, он встретится с Опустошением не один. Дело не сводилось к единственному народу, который мог бы выступить против Приносящих пустоту. Важно, чтобы все страны присоединились к нему, и необходимо разыскать Сияющих рыцарей.

Они должны объединиться.

— Далинар, — ответила Навани. — Я думаю, это достойная цель… но, клянусь бурей, что насчет нас? Эта горная местность пустынна — чем мы будем кормить наши войска?

— Духозаклинатели…

— В конечном счете останутся без самосветов. И они могут создавать лишь самое необходимое. Далинар, мы почти окоченели здесь, наверху, мы разбиты и разделены. Наша командная структура в хаосе и…

— Навани, успокойся, — перебил ее Далинар, вставая. Он поднял женщину на ноги. — Я все знаю, но нам все равно придется сражаться.

Навани обняла его. Он прижался к любимой, чувствуя ее тепло, ощущая аромат духов. В отличие от других женщин, Навани предпочитала не полностью цветочные ароматы, а такие, в которых чувствовалась пряная нотка, похожая на запах только что срубленного дерева.

— Мы сможем это сделать, — прошептал он ей. — Мое упорство. Твой блистательный ум. Вместе мы убедим другие государства встать на нашу сторону. Когда буря вернется, они увидят, что предупреждения были правдивы, и объединятся против врага. Мы сможем использовать Клятвенные врата, чтобы перемещать войска и поддерживать друг друга.

Клятвенные врата. Десять порталов, древних фабриалей, были вратами в Уритиру. Когда Сияющий рыцарь включал одно из устройств, людей, стоявших на окружающей его платформе, переносило в Уритиру, где они появлялись возле похожего устройства.

Сейчас работала всего лишь одна пара порталов — те клятвенные врата, что перемещали людей из Уритиру на Расколотые равнины и обратно. Еще девять теоретически можно было запустить, но, к несчастью, изыскания показали, что механизм внутри каждых врат надо отпереть с обеих сторон, прежде чем они заработают.

Если он хочет отправиться в Веденар, Тайлен, Азимир или любой другой город, сперва придется послать туда одного из Сияющих, чтобы он разблокировал устройство.

— Ладно, — пробормотала она. — Мы это сделаем. Каким-то образом заставим их прислушаться — пусть даже они крепко заткнули уши пальцами. Интересно, кстати, как им это удалось, если головы они засунули себе в задницу?

Далинар улыбнулся и внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что идеализировал ее. Навани Холин не имела ничего общего с робким совершенным идеалом — она была мрачной бурей, уверенной в своем пути, упрямой, как валун, катящийся вниз по склону, и к вещам, которые считала дурацкими, относилась с неприязнью.

Он ее любил в основном за это. За открытость и искренность в обществе, которое гордилось своими интригами. Она нарушала табу и разбивала сердца с ранней юности. Время от времени сама мысль о том, что Навани ответила на его любовь взаимностью, казалась такой же нереальной, как любое из его видений.

Кто-то постучался, и Навани разрешила войти. Дверь приоткрылась, и в щель заглянула одна из разведчиц. Далинар повернулся и нахмурился, заметив ее нервозность и учащенное дыхание.

— Что? — резко спросил он.

— Сэр. — Побледневшая женщина отсалютовала. — Кое-что… случилось. В одном из коридоров обнаружили труп.

Далинар почувствовал, как что-то надвигается: воздух пропитала некая энергия, словно вот-вот должна была ударить молния.

— Кто?

— Великий князь Тороль Садеас, сэр, — ответила разведчица. — Его убили.

Стоп! Вы что делаете, а? — Адолин Холин решительным шагом направился к группе рабочих в перепачканных кремом робах, которые разгружали ящики из задней части фургона. Их чулл пытался разыскать вокруг съедобные камнепочки. Бесполезно. Они находились глубоко в недрах башни, пусть эта пещера и была большой, как маленький город.

Рабочим хватило такта изобразить огорчение, хотя они наверняка не знали, в чем дело. Стайка письмоводительниц, следовавших за Адолином, проверила содержимое фургона. Масляные лампы с трудом разгоняли темноту громадной комнаты, свод которой возносился на высоту четырех этажей.

— Светлорд? — заговорил один из рабочих, почесывая голову под шапкой. — Я просто разгружался. Это я и делал, да.

— В накладной значится пиво, — сказала Адолину Рушу, юная ревнительница.

— Район номер два. — Адолин постучал костяшками левой руки по фургону. — Таверны возводятся вдоль центрального коридора с подъемниками в шести перекрестках отсюда. Моя тетушка четко объяснила это вашему великому лорду.

Рабочие продолжали таращиться на него.

— Я могу выделить вам письмоводительницу, чтобы все показала. Грузите ящики обратно.

Мужчины вздохнули, но принялись составлять ящики в свой фургон. Они знали, что не стоит спорить с сыном великого князя.

Адолин повернулся, чтобы окинуть взглядом глубокую пещеру, которая превратилась в беспорядочное скопище припасов и людей. Мимо пробегали дети. Рабочие устанавливали палатки. Женщины набирали воду из колодца в центре. Солдаты несли факелы или фонари. Даже рубигончие носились туда-сюда. Четыре целых военных лагеря, полных народу, в неистовом порыве пересекли Расколотые равнины и попали в Уритиру, и Навани отчаянно пыталась подыскать для каждого правильное место.

Невзирая на хаос, Адолин был рад этим людям. Свежие силы, они не пострадали в битве с паршенди, во время нападения Убийцы в Белом и ужасного столкновения двух бурь.

Холиновские солдаты выглядели ужасно. Рабочая рука самого Адолина была в бинтах и все еще пульсировала от боли — он сломал запястье во время битвы; на лице переливался всеми цветами жуткий синяк, но всех, кто спасся, можно было отнести к везунчикам.

— Светлорд, это похоже на вина. — Рушу указала на другой фургон.

— Восхитительно, — проворчал Адолин. — А кто-нибудь вообще обращал внимание на указания тети Навани?

Он разобрался и с этим фургоном, потом ему пришлось улаживать спор между мужчинами, которые сердились из-за того, что их направили таскать воду. Они заявляли, что это работа для паршунов, ниже их нана. Пришлось напомнить, что, к несчастью, паршунов больше нет.

Адолин их успокоил и предложил основать гильдию водоносов. Отец такое точно одобрит, но молодой человек тревожился. Есть ли у них деньги, чтобы платить всем этим людям? Жалованье рассчитывалось исходя из ранга, и нельзя было без причины взять и превратить кого-то в раба.

Адолин радовался работе, она помогала ему отвлечься, и, хотя он не был обязан проверять каждый фургон лично — ему полагалось только надзирать, — он самозабвенно занимался мелочами. Участвовать в тренировочных боях он не мог из-за запястья, а если слишком долго сидел в одиночестве, то начинал думать о том, что случилось накануне.

Неужели он и впрямь это сделал?

Неужели действительно убил Тороля Садеаса?

Было почти облегчением, когда наконец-то к нему прибежал гонец и прошептал, что в коридорах третьего этажа кое-что обнаружили.

И Адолин совершенно точно знал, что именно.

Камнепочки хрустели, словно черепа под подошвами Далинара, когда он ринулся в атаку через горящее поле. Его лучшие воины топали следом, — отобранный им лично отряд из солдат как светлоглазых, так и темноглазых. Они не были почетной гвардией. Далинар не нуждался в гвардейцах. Это просто были люди, которых он считал достаточно умелыми, чтобы они его не стесняли.

Вокруг дымились камнепочки. Мох — высохший от летней жары длинных дней между бурями в это время года — загорался волнами, заставляя раковины камнепочек вспыхивать. Спрены пламени плясали среди них. И, сам похожий на спрена, Далинар бросился в атаку сквозь дым, полагая, что стеганый доспех и толстые ботинки его защитят.

Враг, на которого его войска давили с севера, отступил в этот город прямо перед ним. Далинар выждал, пока подтянется его элитный отряд, чтобы ударить с фланга.

Он не ожидал, что противник подожжет равнину и в отчаянии спалит собственный урожай, чтобы заблокировать подход с юга. Что ж, пусть огонь идет в Преисподнюю. Кое-кто из его людей не выстоял перед дымом и жаром, большинство осталось с ним. Они обрушатся на врага, прижмут его к главной армии.

Молот и наковальня. Его любимая тактика — она не позволяла противникам сбежать.

Когда Далинар вырвался из-за дымной завесы, то обнаружил, что несколько линий копейщиков спешно строятся на южной границе города. Спрены ожидания, похожие на красные знамена, росли из земли и полоскались на ветру. Низкая городская стена была разрушена во время столкновения несколько лет назад, так что у солдат в качестве укреплений были только горы мусора. Впрочем, на востоке возвышалась большая скала, которая служила естественной защитой от ветра во время бурь. Это и позволило поселению вырасти в настоящий город.

Далинар издал боевой клич и ударил мечом — всего лишь обычным длинным мечом — по щиту. На Далинаре был крепкий нагрудник, шлем с открытой передней частью и ботинки с железными накладками. Копейщики впереди дрогнули, когда из дыма и огня вырвались его элитные солдаты, оглашая округу кровожадной какофонией криков.

Несколько копейщиков бросили оружие и побежали. Далинар ухмыльнулся. Ему не требовались осколки, чтобы внушать страх.

Он врезался в копейщиков словно валун, катящийся через рощицу молодых деревьев, от его меча разлетались брызги крови. Секрет хорошей битвы заключался в скорости. Не останавливайся. Не думай. Двигайся вперед и убеди своих врагов в том, что они уже мертвы. Тогда они меньше будут сопротивляться и ты быстрее отправишь их на погребальные костры.

Копейщики неистово тыкали копьями — скорее пытаясь оттолкнуть, чем убить этого помешанного. Их ряды сжимались по мере того, как слишком многие обращали все внимание на него.

Далинар рассмеялся, отбил щитом два копья, а затем выпотрошил одного, всадив ему лезвие глубоко в брюхо. Солдат от мучительной боли выронил копье, а его соратники отпрянули в ужасе от такого зрелища. Далинар с ревом прыгнул вперед, круша врагов мечом, на котором была кровь их товарища.

Элитный отряд нанес удар по распавшемуся строю, и началась настоящая бойня. Далинар неуклонно продвигался вперед, рассекая ряды, пока не оказался позади, где перевел дух и вытер с лица пепельный пот. На земле неподалеку плакал молодой копейщик и звал маму, ползя по камням и оставляя за собой кровавый след. Повсюду спрены страха мешались с оранжевыми, напоминающими сухожилия спренами боли. Далинар тряхнул головой и вонзил парню меч в спину, когда тот полз мимо.

Люди часто звали родителей, когда умирали. Возраст не имел значения. Седобородые в этом смысле ничем не отличались от таких вот юнцов, как он успел убедиться. «Он ненамного моложе меня», — подумал Далинар. Может, семнадцать. Впрочем, сам он никогда не чувствовал себя юным, сколько бы лет ему ни было.

Его отряд рассек строй врага надвое. Далинар плясал, стряхивая кровь с клинка, чувствуя себя настороженным, возбужденным, но еще не живым. Ну где же оно?

«Давай…»

Вражеский отряд побольше числом бежал к нему по улице, возглавляемый несколькими офицерами в белом и красном. По тому, как они внезапно остановились, Далинар догадался, что они встревожились, обнаружив, что их копейщики так быстро оказались разгромлены.

Далинар бросился в атаку. Его отборные солдаты отличались наблюдательностью, так что к нему быстро присоединились пятьдесят человек — остальные должны были прикончить бедолаг-копейщиков. Пятьдесят сгодится. Узкие городские улицы означали, что Далинару, скорее всего, не понадобится больше людей.

Он сосредоточился на единственном человеке, который ехал верхом. Доспехи всадника явно были сделаны так, чтобы напоминать осколочные, хотя на самом деле были из обычной стали. Им не хватало красоты и мощи истинного осколочного доспеха. И все же он выглядел так, словно являлся самой важной персоной вокруг. Может, он и правда лучший?

Гвардейцы этого всадника бросились в атаку, и Далинар почувствовал, как внутри что-то всколыхнулось. Словно невыносимая жажда.

Вызов. Ему нужен вызов!

Он набросился на первого гвардейца, атаковав быстро и жестоко. Сражения на поле боя не похожи на дуэли на арене; Далинар не плясал вокруг этого парня, проверяя его способности. Здесь, занимаясь такими вещами, можно было получить удар в бок от кого-нибудь другого. Вместо этого Далинар ударил мечом врага, который поднял щит, блокируя его. Далинар нанес серию быстрых мощных ударов, словно барабанщик, выбивающий яростный ритм. Бам, бам, бам, бам!

Вражеский солдат вцепился в свой щит, закрывая им голову, и ситуация оказалась полностью под контролем Далинара. Он поднял собственный щит перед собой и толкнул противника, вынуждая его отступить, пока тот не споткнулся, предоставив Далинару шанс.

Этому он не дал возможности позвать маму.

Гвардеец рухнул перед ним. Далинар позволил своим отборным солдатам разобраться с остальными; путь к светлорду открыт. Кто он такой? Великий князь сражался на севере. Может, это какой-то другой важный светлоглазый? Или… не упоминался ли на бесконечных гавиларовских совещаниях какой-то там сын?

Что ж, этот мужчина казался важной шишкой на своей белой кобыле. В развевающемся плаще он наблюдал за битвой сквозь забрало. Противник поднял меч к шлему, давая понять, что принял вызов Далинара.

Идиот.

Далинар поднял руку со щитом и ткнул пальцем, рассчитывая, что по меньшей мере один из его денщиков остался поблизости. В самом деле, Дженин шагнул вперед, отстегнул со спины короткий лук и — светлорд успел лишь вскрикнуть от изумления — выстрелил лошади в грудь.

— Светлорд, ненавижу стрелять в лошадей, — проворчал Дженин, когда животное от боли встало на дыбы. — Все равно что бросить тысячу броумов в океан, шквал бы его побрал.

— Я тебе куплю двух, когда мы с этим покончим!

Противник полетел кувырком с лошади. Далинар уклонился от молотящих в воздухе копыт и, не обращая внимания на мучительное ржание, разыскал упавшего. Он обрадовался, увидев, что враг встает.

Они бросились друг на друга, неистово замахиваясь. В жизни все сводилось к скорости и движению. Выбери направление и не позволяй никому — человеку ли, буре — сбить тебя с пути. Далинар, яростный и настойчивый, бился со светлордом, вынуждая его пятиться.

Он чувствовал, что побеждает в схватке, контролирует ее, до того как ударил врага щитом и — в момент напряжения — почувствовал, как что-то лопнуло. Один из ремней, которым щит крепился к руке, порвался.

Противник отреагировал немедленно. Он толкнул щит, закрутив его вокруг руки Далинара, и порвал второй ремень. Щит тут же отлетел.

Далинар зашатался, взмахнул мечом, пытаясь парировать удар, которого не случилось. Вместо этого светлорд кинулся к нему вплотную и с размаху ударил щитом.

Далинар уклонился от удара, который последовал за этим, но от мощного удара слева по голове споткнулся. Его шлем повернулся, гнутый металл впился в кожу. Перед глазами все раздвоилось и поплыло.

«Он собирается убить».

Далинар взревел, взмахнул мечом, резко и неистово парируя удар светлорда, и, когда их мечи соприкоснулись, оружие противника вылетело из его рук.

Взамен он ударил Далинара в лицо рукой в латной перчатке. Нос хрустнул.

Далинар упал на колени, меч вывалился из пальцев. Противник тяжело дышал, извергая ругательства между вдохами, запыхавшись после короткой и яростной схватки. Он потянулся к поясу за ножом.

Внутри Далинара проснулось некое чувство.

Это был огонь, который заполнял пустоту внутри его. Пламя прошло сквозь него и пробудило, принеся ясность. Звуки, с которыми его отборные солдаты бились с гвардейцами светлорда, сделались приглушенными, звон металла о металл превратился в позвякивание, возгласы — в далекий невнятный гул.

Далинар улыбнулся. Улыбка быстро превратилась в оскал. Его зрение прояснилось, и он увидел, что светлорд с ножом в руке поднял взгляд и, вздрогнув, попятился. На его лице отразился ужас.

Далинар взревел, сплюнул кровью и бросился на врага. Увернувшись от неловкого удара, врезался плечом в нижнюю часть тела противника. Что-то ритмично гудело внутри Далинара — пульс битвы, ритм убийства и смерти.

Азарт.

Он сбил противника с ног и принялся искать свой меч. Тут Дим проорал его имя и бросил секиру с крючком с одной стороны и широким тонким лезвием топора с другой. Далинар схватил ее на лету, потом повернулся, крюком зацепил светлорда за лодыжку и дернул.

Светлорд упал, издавая звон стали. Не успел Далинар извлечь из этого выгоду, как двое гвардейцев сумели выбраться из битвы с его людьми и бросились на помощь своему господину.

Далинар развернулся и утопил лезвие секиры в боку одного из них. Вырвал, развернулся опять — ударил оружием по шлему светлорда, который попытался встать, вынудив его снова упасть на колени, а потом быстро возвратился в прежнее положение и успел поймать меч оставшегося гвардейца на рукоять секиры.

С усилием поднял ее, держа обеими руками, вынудив гвардейца воздеть меч высоко над головой. Шагнул вперед, оказавшись лицом к лицу с противником. Он чувствовал его дыхание.

Далинар плюнул кровью из носа гвардейцу в глаза, потом пнул его в живот. Повернулся к светлорду, который пытался сбежать. Зарычал, полный Азарта. Замахнулся секирой, зацепил крюком бок светлорда и дернул, вынудив его снова упасть.

Светлорд перевернулся и увидел Далинара, который, держа секиру обеими руками, обрушил ее на нагрудник и, пробив его, вонзил крюк прямо в грудную клетку. Раздался хруст, и Далинар, удовлетворенный, выдернул окровавленное оружие.

Этот удар как будто был сигналом, и гвардейцы наконец-то дрогнули перед его отборными солдатами. Далинар с ухмылкой проследил, как они уходят. Вокруг него стали появляться спрены славы, похожие на светящиеся золотые сферы. Его люди достали короткие луки и всадили доброй дюжине убегающих врагов стрелы в спину. Преисподняя, до чего же хорошо чувствуешь себя, когда расправился с войском, превосходящим твое собственное.

Неподалеку тихо застонал светлорд.

— Почему… — раздался его голос из-под шлема. — Почему мы?

— Не знаю, — бросил Далинар и швырнул секиру Диму.

— Ты… ты не знаешь? — спросил умирающий.

— Мой брат выбирает, — сказал Далинар. — Я просто иду туда, куда он мне показывает. — Он взмахом руки указал на умирающего, и Дим закончил начатое, вонзив меч в подмышку облаченного в броню светлорда. Парень сражался достаточно хорошо; нет нужды длить его мучения.

Другой солдат подошел и вручил Далинару его меч. На лезвии была зазубрина размером с большой палец. Похоже, оно еще и согнулось.

— Им надо тыкать в мягкие части, светлорд, — проворчал Дим, — а не колотить по твердым.

— Я запомню, — ответил Далинар и швырнул меч в сторону, пока один из его солдат выбирал замену среди оружия павших.

— Светлорд, вы… в порядке? — уточнил Дим.

— Лучше не бывает, — сказал Далинар чуть искаженным голосом из-за забитого носа. Болело как сама Преисподняя, и он притянул из земли стайку спренов боли — маленьких рук из сухожилий.

Все собрались, и Далинар повел отряд дальше по улице. Очень скоро он разглядел впереди основные силы врага, которые по-прежнему сражались, обороняясь от его армии. Он остановил своих солдат и перебрал варианты.

— Господин, какие будут приказы? — спросил Такка, капитан отборных бойцов.

— Устроим налет вон на те дома. — Далинар указал на ряд строений. — Поглядим, как хорошо солдаты будут сражаться, когда увидят, что мы зашли с тыла и напали на их семьи.

— Люди захотят грабить, — предупредил Такка.

— Да что можно брать в этих лачугах? Мокрые свиные шкуры и старые миски из камнепочек? — Далинар стянул шлем, чтобы вытереть кровь с лица. — Когда все закончится, пускай грабят. Прямо сейчас мне нужны заложники. Где-то в этом городе, буря бы его побрала, есть гражданские. Разыщите их.

Такка кивнул и выкрикнул приказ. Далинар потянулся к фляге с водой. Надо встретиться с Садеасом и…

Что-то врезалось Далинару в плечо. Лишь краем глаза заметив черное размытое пятно, он как будто получил пинок с разгона и отлетел на землю. В боку вспыхнула боль.

Он моргнул и понял, что лежит. Из правого плеча торчало толстое древко стрелы, буря бы ее побрала. Стрела проткнула кольчугу насквозь, прямо в том месте, где кираса встречалась с его рукой.

— Светлорд! — воскликнул Такка, приседая и прикрывая Далинара своим телом. — Келек! Светлорд, вы…

— Кто стрелял, клянусь Преисподней? — перебил Далинар.

— Вон там! — Один из его людей указал на скалу над городом.

— Это же больше трехсот ярдов. — Далинар оттолкнул Такку и встал. — Невоз…

Он следил за скалой, поэтому успел отпрыгнуть от следующей стрелы, которая упала в каком-то футе от него, с треском ударившись о каменистую землю. Далинар уставился на нее, а потом начал орать:

— Лошади! Где лошади, буря бы их побрала?

Подбежала группа солдат, ведя все одиннадцать лошадей, которых они с осторожностью провели через поле. Далинар смог уклониться еще от одной стрелы, прежде чем он схватил поводья Полуночника, своего черного мерина, и забрался в седло. Стрела в плече порождала острую боль, но нечто очень важное тянуло его вперед. Это помогало сосредоточиться.

Далинар погнал коня галопом в ту сторону, откуда они прибыли, уходя из поля зрения лучника, и десять его лучших солдат направились следом. Должен был существовать какой-то подъем на тот склон… Ага! Каменистая тропа, достаточно пологая, чтобы он без раздумий направил Полуночника вверх.

Далинар беспокоился, что, пока он достигнет вершины, его добыча сбежит. Когда же в конце концов вырвался на вершину скалистого хребта, стрела вонзилась ему в грудь с левой стороны, прошла через нагрудник возле плеча и едва не сбросила с коня.

Преисподняя! Далинар каким-то образом удержался в седле, сжимая поводья одной рукой, и наклонился, вглядываясь перед собой, в то время как лучник — все еще далекая фигура, — стоя на каменистом холме, выпустил в него еще стрелу. И еще одну. Вот буря, до чего же этот парень быстрый!

Далинар рывком направил Полуночника в одну сторону, потом в другую, чувствуя, как им овладевает ритмично гудящий Азарт. Он прогнал боль, позволил сосредоточиться.

Впереди лучник наконец-то встревожился и спрыгнул со своего «насеста», чтобы убежать.

Далинар подогнал Полуночника к этому холму миг спустя. Лучник оказался юношей двадцати с небольшим, в грубой одежде, с руками и плечами, которые выглядели так, словно он был способен поднять и чулла. Далинар мог бы его задавить, но вместо этого направил Полуночника мимо и пнул стрелка в спину, так что он распластался на камнях.

Далинар остановил коня, и от этого движения по его руке пробежала боль. Он ее подавил, хоть на глазах и выступили слезы, и повернулся к лучнику, который съежился среди рассыпавшихся черных стрел.

Далинар, у которого в обоих плечах торчало по стреле, выпрыгнул из седла как раз в тот момент, когда солдаты его догнали. Он схватил лучника и вынудил встать, заметив синюю татуировку у него на шее. Лучник охнул и вперил взгляд в Далинара. Тот знал, что производит устрашающее впечатление: покрытый сажей от костров, лицо — кровавая маска из-за поврежденного носа и пореза на голове, и целых две засевшие стрелы.

— Ты ждал, пока я сниму шлем, — резко произнес Далинар. — Ты опытный убийца. Тебя сюда направили специально, чтобы прикончить меня.

Лучник поморщился и кивнул.

— Восхитительно! — воскликнул Далинар, отпуская парня. — Покажи мне тот выстрел опять. Такка, какое тут расстояние? Больше трехсот ярдов?

— Почти четыре сотни, — уточнил Такка, подъезжая верхом. — Но с преимуществом высоты.

— И все же, — сказал Далинар, подходя к краю хребта. Он обернулся на сбитого с толку лучника. — Ну? Хватай свой лук!

— Мой… лук? — повторил тот.

— Малый, ты оглох? — рявкнул Далинар. — Ступай и возьми его!

Лучник бросил взгляд на десять элитных солдат верхом, мрачных и опасных, прежде чем мудро решил подчиниться. Он подобрал стрелу, потом свой лук, сделанный из гладкой черной древесины, которую Далинар не узнавал.

— Пробила броню, забери ее буря. — Далинар ощупывал стрелу, которая ударила его в левое плечо. Благодаря доспехам она не причинила большого вреда. А вот та, что засела справа, пробила кольчугу, и из раны по руке текла кровь.

Он покачал головой и прикрыл глаза левой рукой, обозревая поле боя. Справа от него столкнулись армии, и главная часть его элитного отряда продвигалась с фланга. Арьергард нашел нескольких гражданских и выталкивал их на улицу.

— Выбери труп, — велел Далинар, указывая на опустевшую площадь, где случилась стычка. — Всади стрелу в одного из этих, если можешь.

Лучник облизнул губы, все еще сбитый с толку. Наконец он снял с пояса подзорную трубу и изучил местность.

— Тот, что в синем, возле перевернутой тележки.

Далинар прищурился, потом кивнул. Поблизости спешился Такка и, вытащив меч, положил его на плечо. Не особо деликатное предупреждение. Лучник натянул лук и выпустил единственную стрелу с черным оперением. Она полетела куда надо и воткнулась в выбранный им труп.

Рядом с Далинаром возник единственный спрен восхищения, взорвавшись кольцом синего дыма.

— Буреотец! Такка, до сегодняшнего дня я бы поставил половину княжества на то, что такой выстрел невозможен. — Он повернулся к лучнику. — Как твое имя, убийца?

Юноша вздернул подбородок, но не ответил.

— Что ж, в любом случае добро пожаловать в мой элитный отряд. Кто-нибудь, добудьте парню лошадь.

— Что? — изумился лучник. — Я же пытался тебя убить!

— Да, на расстоянии. Что демонстрирует превосходную осмотрительность. Человек с такими навыками мне пригодится.

— Мы враги!

Далинар кивком указал на город внизу, где окруженная вражеская армия наконец-то сдавалась.

— Больше нет. Похоже, теперь мы все союзники!

Лучник сплюнул в сторону:

— Рабы под игом твоего брата-тирана.

Далинар позволил одному из своих людей помочь себе забраться в седло.

— Если предпочитаешь, чтобы тебя убили, я могу уважить эту просьбу. В ином случае присоединяйся ко мне и назови свою цену.

— Жизнь моего светлорда Йезриара, — ответил лучник. — Наследника.

— Не того ли парня, которого… — начал Далинар, глядя на Такку.

— …вы убили внизу? Да, господин.

— У него дыра в груди, — сообщил Далинар, снова повернувшись к стрелку. — Вот незадача.

— Ты… ты монстр! Разве ты не мог взять его в плен?

— Не-а. Другие княжества упорствуют. Отказываются признавать корону моего брата. Игры в догонялки со светлоглазыми высокого ранга лишь подзадоривают людей к тому, чтобы дать отпор. Если же будут знать, что нам нужна кровь, то подумают хорошенько. — Далинар пожал плечами. — А как насчет этого? Присоединись ко мне, и мы не разграбим этот город. Ну, по крайней мере, то, что от него осталось.

Стрелок бросил взгляд на войско, которое сдавалось.

— Согласен или нет? — спросил Далинар. — Обещаю не заставлять тебя стрелять в тех, кто тебе нравится.

— Я…

— Отлично! — Далинар развернул коня и ускакал прочь.

Спустя некоторое время, когда элитные солдаты Далинара подъехали к нему, мрачный лучник был на коне вместе с другим солдатом. По мере того как Азарт отступал, боль в правой руке Далинара делалась сильнее, но он мог с ней справиться. Надо, чтобы рану посмотрели лекари.

Как только они снова достигли города, он приказал прекратить погромы. Его люди будут в ярости, но городишко все равно ничего не стоил. Когда они дойдут до центра какого-нибудь княжества, там и будут богатства.

Он позволил коню неспешным шагом пронести себя через город, минуя солдат, которые присели, чтобы напиться и отдохнуть после затянувшегося боя. Нос все еще терзала жгучая боль, и приходилось напоминать себе не шмыгать им, чтобы не втягивать кровь. Если он на самом деле сломан, ничего хорошего из этого не выйдет.

Далинар продолжал двигаться, борясь с притупленным ощущением… пустоты, которое часто следовало за битвой. Это был самый сложный период. Пускай Азарт, наполняющий жизнью, еще свеж в памяти, теперь предстоит вернуться к рутине.

Казни он пропустил. Садеас уже поднял голову местного великого князя и его офицеров на копья. Ну и позер он, этот Садеас. Далинар миновал мрачный частокол, покачивая головой, и услышал, как новый лучник пробормотал ругательство. Надо будет поговорить с новичком: стрелять во врага, каковым был для него Далинар совсем недавно, оправданно. За хороший выстрел во время боя нужно уважать. Но теперь все изменилось: если он попробует предпринять что-то против Далинара или Садеаса сейчас, это будет совсем другое дело. Такка уже должен искать семью этого парня.

— Далинар? — позвал кто-то.

Далинар остановил коня и повернулся на звук. Тороль Садеас — блистательный в золотисто-желтом осколочном доспехе, который уже отмыли дочиста, — протолкался через сборище офицеров. Краснолицый молодой человек выглядел куда старше, чем год назад. Когда они все это начинали, он еще был долговязым юнцом. Но не теперь.

— Далинар, это что, стрелы? Буреотец, дружище, ты выглядишь как колючий кустарник! Что случилось с твоим лицом?

— Кулак, — объяснил Далинар и, кивнув на головы на копьях, прибавил: — Хорошая работа.

— Мы потеряли наследного принца, — сказал Садеас. — Он возглавит сопротивление.

— Это будет впечатляюще, — согласился Далинар, — принимая во внимание то, что я с ним сделал.

Садеас заметно расслабился:

— Ох, Далинар. Ну как бы мы справились без тебя?

— Вы бы проиграли. Кто-нибудь, добудьте мне выпивку и пару лекарей. В означенном порядке. И еще, Садеас. Я обещал, что мы не будем разорять город. Никаких грабежей, никого не берем в рабство.

— Что ты сделал?! — сердито переспросил Садеас. — Кому пообещал?

Далинар большим пальцем указал через плечо на лучника.

— Еще один?! — простонал Садеас.

— Он изумительно меткий, — сообщил Далинар. — И еще очень верный.

Поодаль солдаты Садеаса согнали в кучу нескольких плачущих женщин, чтобы Садеас мог выбирать.

— Я предвкушал сегодняшнюю ночь, — проворчал Садеас.

— А я предвкушал, что буду дышать носом. Переживем. Детишкам, с которыми мы сегодня сражались, такой возможности не выпало.

— Ладно, ладно. — Садеас вздохнул. — Полагаю, мы можем пощадить один город. В качестве знака нашей доброй воли. — Он снова окинул Далинара взглядом. — Друг мой, мы должны раздобыть тебе осколки.

— Чтобы меня защищать?

— Защищать тебя? Клянусь бурей, я не уверен, что тебя даже оползень убьет. Нет, просто мы все, остальные, выглядим плохо, когда ты добиваешься того, чего добиваешься, практически безоружным!

Далинар пожал плечами. Он не стал ждать вина или лекарей, а направил коня обратно, чтобы собрать своих солдат и еще раз напомнить, что им приказано оберегать город от грабежей. Покончив с этим делом, он пошел пешком, ведя за собой коня, через дымящееся поле в свой лагерь.

Вот и прожил один день. Пройдут недели, а то и месяцы, прежде чем ему снова выпадет такая возможность.

Через два дня после того, как Садеаса нашли мертвым, вновь нагрянула Буря бурь.

Далинар прошел через свои покои в Уритиру, чувствуя, как его притягивает странный шторм. Босые ноги на холодном камне. Он миновал Навани — она сидела за письменным столом, вновь работая над мемуарами, — и вышел на балкон, который нависал прямо над скалами под Уритиру.

Великий князь что-то чувствовал, в ушах у него щелкало, холодный ветер — куда холоднее обычного — дул с запада. И еще кое-что. Внутренний озноб.

— Это ты, Буреотец? — прошептал Далинар. — Ты вызываешь это чувство ужаса?

Это чувство противоестественно, — сказал Буреотец. — Мне неведомо, что это.

— Такого не случалось раньше, во время предыдущих опустошений?

Нет. Это что-то новое.

Как всегда, голос Буреотца звучал издалека, словно очень неблизкий гром. Буреотец не всегда отвечал Далинару и не оставался рядом с ним. Чего и следовало ожидать; он был душой бури. Он не мог — и не должен — оставаться чьим-то пленником.

И все же была некая почти ребяческая вздорность, с которой Буреотец иной раз игнорировал вопросы Далинара. Иногда казалось, он делает это лишь ради того, чтобы напомнить Далинару, что не собирается являться по первому его требованию.

Вдали появилась Буря бурь, ее черные тучи изнутри озаряли трескучие красные молнии. Уритиру будто парил в вышине, а она ползла по небу слишком низко и, к счастью, не могла коснуться города. Ее продвижение напоминало атаку кавалерии на спокойные и заурядные облака внизу.

Далинар заставил себя смотреть, как волна тьмы обтекает плато Уритиру. Вскоре их одинокая башня превратилась в маяк посреди темного смертоносного моря.

Воцарилась зловещая тишина. Красные молнии не сопровождались громом, как следовало бы. Время от времени он слышал треск, резкий и ужасный, словно сотня веток ломалась разом. Но звуки, похоже, не соответствовали вспышкам красного света, который поднимался из глубин.

Вообще-то, буря была настолько тихой, что он расслышал шорох ткани, когда сзади почти беззвучно подошла Навани. Она обняла его, прижалась к спине и положила голову ему на плечо. Бросив взгляд вниз, Далинар заметил, что она сняла перчатку со своей защищенной руки. Та была едва заметна в темноте: изящная, с великолепными пальцами — такими нежными, с ногтями, выкрашенными в бледно-розовый цвет. Он увидел это в свете первой луны над ними и прерывистых вспышек бури под ними.

— Есть какие-нибудь новые вести с запада? — шепотом спросил Далинар. Буря бурь была медленнее Великой бури и достигла Шиновара много часов назад. Она не перезаряжала сферы, даже если их оставляли снаружи.

— Даль-перья жужжат. Монархи тянут с ответом, но я подозреваю, что вскоре они поймут — к нам необходимо прислушаться.

— Навани, сдается мне, ты недооцениваешь упрямство, которое может зародиться в любой голове благодаря короне.

Далинар провел немало времени среди Великих бурь, особенно в молодости. Он видел хаос буревой стены, которая толкала перед собой камни и мусор, молнии, рассекающие небо, слышал раскаты грома. Великие бури были предельным выражением силы природы: неистовые, неукрощенные, посланные напомнить человеку о его ничтожности.

Однако Великие бури никогда не казались исполненными ненависти. Эта же буря была другой. От нее исходила жажда мести.

Уставившись в черноту внизу, Далинар подумал, что может увидеть, что она принесла. В него словно в гневе швырнули жуткие образы. Вот что натворила буря, медленно пересекая Рошар.

Разломанные на части дома, крики обитателей едва слышны за ревом стихии.

Люди, застигнутые в полях, в панике бегут от бури, которую никто не предсказал.

Молнии бьют по городам. Поселки утопают в тени. С полей сметено все подчистую.

И огромное море сверкающих красных глаз, просыпающихся, как сферы, внезапно напоенные буресветом.

Далинар с шипением выдохнул, и видение исчезло.

— Это реальность? — прошептал он.

Да, — ответил Буреотец. — Враг оседлал эту бурю. Далинар, он знает о тебе.

Не видение из прошлого. Не какая-то версия будущего. На его королевство, его народ, на весь его мир напали. Он глубоко вздохнул. По крайней мере, это была не та единственная в своем роде стихия, с которой им пришлось иметь дело, когда Буря бурь, явившись в первый раз, столкнулась с Великой бурей. Эта казалась менее мощной. Она не сносила города, но все-таки обрушивалась на них сокрушительной силой — и ее враждебные ветра нападали один за другим, как будто действуя осознанно.

Врага, похоже, больше прельщали жертвы в виде маленьких городов. Поля. Люди, застигнутые врасплох.

Хотя последствия были не такими, как боялся Далинар, все равно должны были остаться тысячи трупов. И разоренные города, в особенности западные, где не было укрытий. Что еще важнее, эта буря должна украсть паршунов-трудяг и превратить их в Приносящих пустоту, которым ничто не помешает наброситься на людей.

Эта буря взыщет с Рошара кровавую цену, которой тот не платил с… ну, с Опустошений.

Великий князь сжал руку Навани. Они будто держались друг за друга.

— Далинар, ты сделал все, что мог, — прошептала она через некоторое время, понаблюдав за происходящим. — Не настаивай на том, чтобы нести эту неудачу как бремя.

— Не буду.

Она отпустила его и повернула, заставив оторвать взгляд от бури. На ней был халат — неподходящая одежда, чтобы показываться в ней на глаза посторонним, но и особо нескромным ее нельзя было назвать.

В отличие от руки, которой она ласкала его подбородок.

— Далинар Холин, — произнесла она, — я не верю тебе. Я читаю правду в твоих напряженных мышцах и в том, как ты стискиваешь зубы. Я знаю, что, если тебя придавит валуном, ты будешь настаивать, что все под контролем, и потребуешь, чтобы твои люди предоставили полевые отчеты.

Ее запах опьянял. И эти чарующие блестящие фиолетовые глаза…

— Тебе нужно расслабиться, — шепнула она.

— Навани…

Она посмотрела на него вопросительно, такая красивая. Куда великолепнее, чем во времена их молодости. Далинар бы поклялся в этом. Разве можно быть такой красивой?

Он схватил ее за затылок и прижался губами к ее губам. В нем проснулась страсть. Навани прижалась к нему всем телом, он почувствовал ее грудь через тонкую ткань. Далинар упивался ее губами, ее ртом, ее запахом. Спрены страсти порхали вокруг них, как хрустальные хлопья снега.

Князь взял себя в руки и отступил.

— Далинар, ты так упорно не поддаешься соблазну, что я начинаю сомневаться в своих женских чарах, — заявила она, когда он отодвинулся.

— Контроль важен для меня, — пояснил он охрипшим голосом. Схватился за каменную балконную стену так, что костяшки побелели. — Ты знаешь, каким я был без контроля. Я не сдамся сейчас.

Она вздохнула и пристроилась рядом с ним, заставила отцепить руку от камня и проскользнула под нее.

— Я тебя не принуждаю, но мне надо знать. Ничего не изменится? Мы так и будем дразнить друг друга, танцуя на краю?

— Нет, — откликнулся он, глядя на темную бурю. — Так мы упражнялись бы в бесполезности. Любой генерал знает, что не следует готовиться к сражениям, которые он не может выиграть.

— Тогда что?

— Я найду способ сделать все правильно. С клятвами.

Клятвы были жизненно важны. Обещание — действие, связывающее воедино.

— Как? — спросила она и ткнула его в грудь. — Я не менее религиозна, чем другие женщины, более религиозна, чем большинство, вообще-то. Но Кадаш нас отверг, как и Ладент, даже Рушу. Она взвизгнула, когда я упомянула об этом, и в буквальном смысле убежала.

— Чанада. — Далинар назвал имя старшей ревнительницы военных лагерей. — Она поговорила с Кадашем и заставила его подойти к каждому ревнителю. Вероятно, она сделала это, когда услышала о нашем романе.

— Выходит, ни один ревнитель не поженит нас, — подытожила Навани. — С их точки зрения, мы родня. Ты пытаешься подстроиться под невозможные условия; продолжай в том же духе, и даме останется лишь задаться вопросом, заботит ли тебя эта проблема на самом деле.

— Ты действительно об этом думала? — спросил Далинар. — Скажи правду.

— Ну… Нет.

— Ты женщина, которую я люблю. — Далинар крепко прижал ее к себе. — Женщина, которую я всегда любил.

— Тогда какая разница? Пусть ревнители катятся в Преисподнюю, обвязав лодыжки ленточками.

— Богохульство.

— Это не я всем рассказываю, что бог умер.

— Не всем, — возразил Далинар. Он вздохнул, отпуская ее — с неохотой, — и вернулся в свои комнаты, где жаровня с углем излучала радушное тепло, а также была единственным источником света в комнате. Они забрали его фабриалевый обогреватель из военных лагерей, но еще не накопили достаточно буресвета, чтобы его запустить. Ученые обнаружили клетки на длинных цепях, по-видимому предназначенные для опускания сфер в бури, так что они смогут обновить свои сферы… если Великие бури когда-нибудь вернутся. В других частях света Плач возобновился, а потом внезапно прекратился. Он мог начаться снова. Или придут настоящие бури. Никто не знал, и Буреотец отказался его просветить.

Навани вошла и задернула плотные занавески, закрывая дверной проем. Комната была набита мебелью — вдоль стен стояли стулья, на них лежали свернутые в рулоны ковры. Имелось даже зеркало в полный рост. Изображения извивающихся спренов ветра по его сторонам своими округлостями безошибочно выдавали, что это изделие сперва вырезали из воска зерновки, а потом духозакляли в твердую древесину.

Все это сюда сложили для него, словно не желая, чтобы великий князь жил в комнате с голыми каменными стенами.

— Надо, чтобы завтра кто-то все отсюда вынес, — пробормотал Далинар. — В соседней комнате достаточно места, чтобы мы превратили ее в гостиную.

Навани кивнула, устраиваясь на одном из диванов — он видел ее отражение в зеркале, — ее рука по-прежнему была небрежно открытой, халат разошелся, демонстрируя шею, ключицы и кое-что из того, что располагалось ниже. Прямо сейчас она не пыталась быть соблазнительной; ей просто было комфортно рядом с ним. Они так хорошо друг друга знали, что она преодолела неловкость от того, что он видел ее неприкрытой.

Хорошо, что один из них был готов взять на себя инициативу в отношениях. Невзирая на всю свою решительность на поле боя, в этой области он всегда нуждался в поощрении. Как и много лет назад…

— Когда я женился в прошлый раз, — негромко проговорил Далинар, — то многое сделал неправильно. Я… начал неправильно.

— Я бы так не сказала. Ты женился на Шшшш из-за ее осколочного доспеха, но многие браки заключаются по политическим причинам. Это не значит, что ты ошибался. Если помнишь, мы все подталкивали тебя к этому шагу.

Как всегда, когда он слышал имя своей мертвой жены, слово звучало для его ушей будто звук, с которым мчится ветер, — имя не могло закрепиться в его разуме, как человек не мог удержать бриз.

— Я не пытаюсь заменить ее, — заявила Навани с внезапной озабоченностью в голосе. — Знаю, ты все еще привязан к Шшшш. Все в порядке. Я могу разделить тебя с памятью о ней.

О, как мало они все понимали. Далинар повернулся к Навани, стиснул зубы, превозмогая боль, и проговорил:

— Навани, я ее не помню. — (Она взглянула на него хмуро, словно решив, что ослышалась.) — Я совсем не помню свою жену, — настаивал Далинар. — Не знаю, как она выглядела. Ее портреты для моих глаз — расплывчатые пятна. Ее имя у меня отнимают всякий раз, когда оно звучит, как будто кто-то его вырывает. Я не помню, что мы друг другу сказали, когда впервые встретились; я даже не помню, как увидел ее на пиру в тот вечер, когда она впервые приехала. Все как в тумане. Я помню некоторые события, связанные с моей женой, но никаких фактических деталей. Все просто… исчезло.

Навани приподняла пальцы защищенной руки к губам, и от того, как ее лоб сморщился от беспокойства, он решил, что выглядит, должно быть, испытывающим мучительную боль.

Князь упал в кресло напротив нее.

— Алкоголь? — тихо уточнила Навани.

— Еще кое-что.

Она выдохнула:

— Старая магия. Ты сказал, что знаешь и свой дар, и свое проклятие.

Он кивнул.

— О, Далинар.

— Люди косятся на меня, когда звучит ее имя, — продолжил он, — и я вижу в их взглядах жалость. Они видят мое каменное лицо и думают, что я прячу истинные чувства. Они видят скрытую боль, тогда как на самом деле я просто пытаюсь не запутаться. Трудно следить за разговором, когда половина из него постоянно ускользает из твоей головы. Навани, может быть, я в конце концов ее полюбил. Не помню. Ни одного момента близости, ни ссоры, ни единого слова, которое она могла бы мне сказать когда-нибудь. Она ушла, оставив мусор, который портит мою память. Я не помню, как она умерла. Кое-что все же знаю, ведь в тот день происходили разные события, не связанные с ней. Что-то о восстании в городе, поднятом против моего брата. Потому моя жена и оказалась в заложницах?

Это… и долгий одинокий марш в сопровождении лишь ненависти и Азарта. Эти эмоции он помнил живо. Он отомстил тем, кто отнял у него жену.

Навани опустилась на сиденье рядом с Далинаром, положив голову на плечо.

— Хотела бы я создать фабриаль, — прошептала она, — который избавлял бы от такой боли.

— Думаю… думаю, ее потеря причинила мне ужасную боль, — прошептал Далинар, — из-за того, к чему она меня принудила. Мне остались лишь шрамы. Как бы там ни было, Навани, я хочу, чтобы у нас все получилось правильно. Никаких ошибок. Мы все сделаем как надо, с клятвами, которые я принесу тебе перед кем-то.

— Всего лишь слова.

— Прямо сейчас слова — самое важное в моей жизни.

Она приоткрыла рот:

— Элокар?

— Я бы не хотел ставить его в такое положение.

— Иностранный священнослужитель? Азирец, может быть? Они почти воринцы.

— Это было бы равносильно объявлению себя еретиком. Я так далеко не зайду. Не стану бросать вызов воринской церкви. — Он помолчал. — Но вот обойти ее, возможно, сумею…

— Что? — встрепенулась Навани.

Он поднял взгляд к потолку:

— Мы можем пойти к тому, кто наделен большей властью, чем они.

— Хочешь, чтобы нас поженил спрен?! — Она крайне изумилась. — Прибегнуть к помощи священника-чужестранца было бы ересью, но к помощи спрена — нет?

— Буреотец — самое живое, что сохранилось от Чести, — пояснил Далинар. — Он обломок самого Всемогущего — и похож на бога более всех, кто нам известен.

— О, я не возражаю. Я бы позволила и сбитой с толку посудомойке поженить нас. Просто это немного необычно.

— Это лучшее из того, что мы можем получить, если предположить, что он согласится. — Далинар посмотрел на Навани, потом поднял брови и пожал плечами.

— Ты делаешь мне предложение?

— Э-э… да.

— Далинар Холин, ты, конечно, мог бы подыскать кого-нибудь получше.

Он положил ладонь ей на затылок, прикоснувшись к черным волосам, которые она оставила распущенными.

— Лучше тебя, Навани? Нет, не думаю, что я бы смог. Не думаю, что хоть какому-то мужчине в этом мире однажды повезло больше, чем мне.

Она улыбнулась, и ее единственным ответом стал поцелуй.

Далинар на удивление сильно нервничал, когда несколько часов спустя ехал на одном из странных фабриалевых лифтов Уритиру к крыше башни. Лифт напоминал балкон, один из многих, что выходили на огромную открытую шахту в центре Уритиру — колоннообразное пространство шириной с бальный зал, тянущееся от первого этажа до последнего.

Ярусы города с запада выглядели круглыми, на самом же деле края нижних уровней с обеих сторон сливались со скалами, а верхние этажи вздымались над ними, сохраняя восточную стену плоской. Комнаты, выходившие на эту сторону, имели окна с видом на Изначалье.

А здесь, в центральной шахте, окна составляли одну стену. Чистую единую, целую стеклянную панель высотой в сотни футов. Днем солнечный свет через стекло заливал шахту. Теперь сквозь нее проникал ночной мрак.

«Балкон» неуклонно полз вверх по вертикальной траншее в стене. Его сопровождали Адолин, Ренарин несколько охранников и Шаллан Давар. Навани уже ждала их. Все замерли на противоположной стороне кабины подъемника, предоставив Далинару возможность думать. И нервничать.

С чего вдруг великий князь так разнервничался? Он едва сдерживал дрожь в руках. Вот же буря… Можно подумать, он какая-нибудь девственница, укутанная в шелка, а не генерал весьма зрелых лет.

Глубоко внутри его что-то загрохотало. Буреотец соглашался отвечать, за что Далинар был ему благодарен.

— Я удивлен, — прошептал он, обращаясь к спрену, — что ты так охотно согласился. Благодарен, но все же удивлен.

Я чту все клятвы, — ответствовал Буреотец.

— А как насчет глупых клятв? Данных поспешно или по неведению?

Глупых клятв не существует. Все они — то, что отличает людей и истинных спренов от животных и низших спренов. Знак разума, свободной воли и выбора.

Далинар поразмыслил над этим и обнаружил, что не удивлен таким мнением. Спренам полагалось во всем доходить до крайностей; они были силами природы. Но неужели так считал и сам Честь, Всемогущий?

«Балкон» неумолимо продвигался к вершине башни. Лишь несколько лифтов из многих десятков все еще работали; в те времена, когда Уритиру процветал, они бы двигались все сразу. Они проезжали неисследованные уровни один за другим, и это беспокоило Далинара. Сделав эту крепость своей, он как будто разбил лагерь в неизведанных краях.

Лифт наконец достиг верхнего этажа, и охранники поспешили открыть ворота. В последнее время их брали из Тринадцатого моста. Четвертому князь определил другие обязанности, считая мостовиков слишком важными для простого охранного дежурства, раз уж теперь они были близки к тому, чтобы стать Сияющими.

Все больше тревожась, Далинар первым двинулся мимо нескольких колонн, украшенных символическими изображениями орденов Сияющих. Поднялся по лестнице и через люк в потолке вышел на самую крышу башни.

Хотя каждый ярус был меньше предыдущего, крыша все-таки имела более ста ярдов в ширину. Здесь было холодно, но кто-то приготовил жаровни для тепла и факелы для освещения. Ночь была поразительно ясная, и высоко в небе спрены звезд кружились, рисуя далекие узоры.

Далинар не знал, как быть с тем, что никто — даже его сыновья — не стал докучать расспросами, когда он объявил о намерении жениться посреди ночи на крыше башни. Князь отыскал взглядом Навани и был потрясен тем, что она где-то раздобыла традиционный венец невесты. Сложный головной убор из нефрита и бирюзы дополнял ее свадебное платье. Красное — на удачу, — расшитое золотом и гораздо более свободного покроя, чем хава, с широкими рукавами и изящно ниспадающими складками.

Стоило ли Далинару разыскать какую-нибудь более традиционную одежду для себя самого? Он вдруг почувствовал себя пыльной пустой рамой, которую повесили рядом с роскошной картиной — Навани в полном свадебном облачении.

Рядом с нею стоял напряженный Элокар в парадном золотом кителе и свободной юбке-такама. Король выглядел бледнее обычного вследствие неудачного покушения во время Плача, после которого он едва не истек кровью. В последнее время Элокар много спал.

Хотя они решили отказаться от традиционной алетийской свадьбы, кое-кого все же пригласили. Светлорда Аладара с дочерью, Себариаля и его любовницу. Калами и Тешав — в качестве свидетельниц. Он почувствовал облегчение, увидев их там, — князь боялся, что Навани не сможет найти женщин, согласных заверить брак по всем правилам.

Горстка офицеров и письмоводительниц Далинара завершали небольшую процессию. На самом краю толпы, собравшейся между жаровнями, он с удивлением заметил знакомое лицо. Кадаш, ревнитель, откликнулся на просьбу и пришел. Его покрытое шрамами, бородатое лицо не выглядело довольным, но он пришел. Хороший знак. Возможно, на фоне остальных событий женитьба великого князя на своей овдовевшей невестке не вызовет слишком большого ажиотажа.

Далинар подошел к Навани и взял ее за руки — одна пряталась под рукавом, другая была теплой на ощупь.

— Выглядишь потрясающе, — прошептал он. — Где ты все это нашла?

— Даме полагается быть готовой ко всему.

Далинар посмотрел на Элокара, который склонил перед ним голову. «Это еще сильней испортит наши отношения», — подумал князь, читая те же чувства на лице племянника.

Гавилару бы не понравилось, как обращаются с его сыном. Хоть Далинар и действовал из лучших побуждений, он отодвинул парня в сторону и захватил власть. Время, на протяжении которого Элокар приходил в себя после ранения, ухудшило ситуацию, ведь великий князь привык принимать решения самостоятельно.

Однако Далинар солгал бы самому себе, сказав, что именно с этого все и началось. Его поступки были совершены на благо Алеткара, на благо самого Рошара, но это не отменяло того факта, что — шаг за шагом — он узурпировал престол, несмотря на то что все это время заявлял, будто не собирается этого делать.

Продолжая держать Навани одной рукой, Далинар положил другую на плечо племянника:

— Прости, сынок.

— Дядя, ты вечно извиняешься, — бросил Элокар. — Это тебя не останавливает, но, полагаю, и не должно. Твоя жизнь состоит из решений о том, что тебе нужно, и действий, направленных на то, чтобы это заполучить. Нам всем стоило бы у тебя поучиться, если бы мы только сумели придумать, как поспевать за тобой.

Далинар поморщился:

— Мне есть о чем с тобой поговорить. О планах, которые ты мог бы оценить. Но этой ночью я прошу только твоего благословения, если ты в силах его дать.

— Это сделает мою мать счастливой, — ответил Элокар. — Ну и ладно.

Элокар поцеловал мать в лоб, а затем покинул их, шагая по крыше. Сначала Далинар встревожился, что король уйдет совсем, но он остановился рядом с одной из отдаленных жаровен и принялся греть руки.

— Что ж, — произнесла Навани. — Не хватает только твоего спрена. Если он собирается…

Ветер ударил по вершине башни, принеся с собой запах недавнего ливня, мокрого камня и сломанных ветвей. Навани ахнула и прижалась к Далинару.

В небе возникло нечто. Буреотец объял все, он был лицом, которое тянулось от горизонта до горизонта и надменно взирало на людей. Воздух сделался странно неподвижным, и все, кроме вершины башни, как будто исчезло. Они словно выпали в некое место за пределами времени как такового.

Светлоглазые и охранники одинаково зашептались или вскрикнули. Даже Далинар, который этого ожидал, против собственной воли отступил на шаг — и ему пришлось побороть желание съежиться перед спреном.

Клятвы, — пророкотал Буреотец, — это душа праведности. Если вам суждено пережить грядущий ураган, клятвы должны направлять вас.

— Буреотец, я близко знаком с клятвами, — крикнул Далинар в ответ. — Как ты и сам знаешь.

Да. Ты первый за тысячу лет, кто сковал меня узами.

Каким-то образом Далинар почувствовал, что спрен переключил внимание на Навани.

А вот ты… клятвы для тебя что-нибудь значат?

— Правильные клятвы, — подтвердила Навани.

И в чем ты клянешься этому мужчине?

— Клянусь ему, и тебе, и любому, кто захочет услышать. Далинар Холин мой, а я — его.

Ты уже нарушала клятвы.

— Все люди их нарушали, — ответила Навани с непокорным видом. — Мы слабые и глупые. Эту я не нарушу. Таков мой обет.

Буреотца, похоже, ее слова удовлетворили, хоть они и были далеки от традиционной свадебной клятвы алети.

Узокователь?

— Я даю такую же клятву, — сказал Далинар, взяв Навани за руку. — Навани Холин моя, а я — ее. Я люблю эту женщину.

Да будет так.

Далинар ожидал грома, молний, каких-то победных фанфар в поднебесье. Вместо этого завершилось безвременье. Ветер стих. Буреотец исчез. Над головами собравшихся гостей вспыхнули дымчато-голубые кольца — спрены благоговения. С Навани все было иначе. Вокруг ее головы кружились золотые огни спренов славы. Поблизости Себариаль потер висок, словно пытаясь понять, что же он такое увидел. Новые охранники Далинара выглядели обессиленными, как будто на них навалилась внезапная усталость.

Адолин, не изменяя себе, испустил радостный возглас. Он подбежал, сопровождаемый спренами радости в виде синих листьев, которые едва поспевали следом. Он от души обнял Далинара, а за ним — Навани. Ренарин последовал за братом, более сдержанный, но — судя по широкой улыбке — в той же степени довольный.

Все стремительно закрутилось: он пожимал руки, говорил слова благодарности. Настаивал на том, что подарки не нужны, поскольку они опустили эту часть традиционной церемонии. Все выглядело так, словно волеизъявления Буреотца было достаточно, чтобы все с ним согласились. Даже Элокар, невзирая на обиду, обнял мать и похлопал Далинара по плечу, прежде чем уйти вниз.

Остался только Кадаш. Ревнитель ждал до конца. Крыша пустела, а он стоял, скрестив руки на груди.

Далинару всегда казалось, что Кадаш в своих одеяниях выглядит неправильно. Хотя он носил традиционную прямоугольную бороду, Далинар видел в нем не ревнителя. Кадаш был солдатом — худощавым, с проницательными светло-фиолетовыми глазами, и в его движениях крылась опасность. Кривой старый шрам огибал его бритую голову, пересекая макушку. Может, теперь Кадаш и посвятил свою жизнь миру и служению, но молодость он потратил на войну.

Далинар прошептал обнадеживающие слова Навани, и она оставила его, чтобы спуститься на уровень ниже, где приказала приготовить угощение. Далинар, ощущая уверенность, подошел к Кадашу. Его переполняло удовлетворение, оттого что наконец-то удалось совершить поступок, который он так долго откладывал. Он был женат на Навани. Князь с юности считал, что никогда не испытает такой радости, и о подобном исходе не позволял себе даже мечтать.

Он не собирался извиняться ни за это, ни за нее.

— Светлорд, — тихо проговорил Кадаш.

— Формальности, старый друг?

— Хотел бы я находиться здесь только как старый друг, — мягко сказал Кадаш. — Далинар, мне придется об этом сообщить. Жрецы не обрадуются.

— Они, разумеется, не станут отрицать мой брак, раз уж его благословил сам Буреотец.

— Спрен? Ты ожидаешь, что мы признаем власть спрена?!

— Он то, что осталось от Всемогущего.

— Далинар, это богохульство, — произнес Кадаш голосом, исполненным боли.

— Кадаш, ты же знаешь, что я не еретик. Ты сражался бок о бок со мною.

— Это должно меня успокоить? Воспоминания о том, что мы сделали вместе? Я ценю человека, которым ты стал; и не надо напоминать мне о человеке, которым ты когда-то был.

Далинар помедлил с ответом, и из глубин его памяти поднялся образ, о котором он не думал уже много лет. Этот образ его удивил. Откуда он взялся?

Князь увидел окровавленного Кадаша, который стоял на коленях, и его тошнило, пока желудок не опустел. Закаленный боями солдат столкнулся с чем-то настолько мерзким, что даже он был потрясен.

На следующий день Кадаш бросил армию и ушел в ревнительство.

— Разлом, — прошептал Далинар. — Раталас.

— Не надо ворошить темное прошлое, — отрезал Кадаш. — Далинар, дело не… в том дне. Дело в сегодняшнем дне и в том, что ты распространял среди письмоводительниц. Все эти разговоры о вещах, которые ты увидел в бреду.

— Святые послания, — возразил Далинар, холодея. — Отправленные Всемогущим.

— Святые послания, утверждающие, что Всемогущий мертв? — парировал Кадаш. — Прибывшие накануне возвращения Приносящих пустоту? Далинар, разве ты не видишь, как это выглядит? Я твой ревнитель, строго говоря — твой раб. И да, пожалуй, все еще твой друг. Я пытался объяснить советам в Харбранте и Йа-Кеведе, что у тебя благие намерения. Я говорю ревнителям из Святого анклава, что ты опираешься на те времена, когда Сияющие рыцари были чисты и еще не пали жертвой порока. Я говорю им, что у тебя нет никакой власти над этими видениями. Но, Далинар, все это было до того, как ты начал вещать, будто Всемогущий умер. Они и так достаточно разозлились, а тут ты взял и бросил вызов традициям, плюнул ревнителям в лицо! Лично я не считаю важным то, что ты женишься на Навани. Этот запрет, несомненно, устарел. Но то, что ты натворил этой ночью…

Далинар протянул руку к плечу Кадаша, но ревнитель отстранился.

— Старый друг, — мягко проговорил Далинар, — может, Честь и умер, но я почувствовал… что-то еще. Что-то более возвышенное. Тепло и свет. Дело не в том, что бог умер, а в том, что Всемогущий никогда им не был. Он изо всех сил старался направлять нас, но был самозванцем. Или, может быть, посредником. Существом, в чем-то похожим на спрена, — у него были силы божества, но не было божественного происхождения.

Кадаш в ужасе уставился на него:

— Прошу тебя, Далинар, никогда не повторяй того, что ты сейчас сказал. Думаю, я смогу объяснить всем, что сегодня произошло. Наверное. Но ты, кажется, не понимаешь, что находишься на борту корабля, который едва держится на воде во время бури, и при этом настаиваешь, что надо сплясать джигу на носу!

— Кадаш, я не стану умалчивать правду, если она мне известна, — твердо заявил Далинар. — Ты только что видел, что я в прямом смысле скован со спреном клятв. Я не посмею лгать.

— Не думаю, что ты бы солгал, но полагаю, ты способен ошибаться. Не забывай, что я там был. Ты не непогрешим!

«Там? — подумал Далинар, когда Кадаш попятился, поклонился, а потом повернулся и ушел. — Что он такое помнит, о чем не помню я?»

Далинар проследил взглядом за уходящим ревнителем. Наконец покачал головой и отправился на полуночное пиршество, намереваясь покончить с ним при первой же возможности. Он хотел остаться наедине с Навани.

Своей женой.

Каладин пробирался через поле камнепочек, прекрасно понимая, что не успеет предотвратить катастрофу. Неудача давила на него почти физически, подобно весу моста, который он был вынужден тащить в одиночку.

Проведя так много времени в восточной части буревых земель, он почти забыл, как выглядят плодородные края. Камнепочки здесь разрастались до огромных размеров, а их лозы, толстые, как его запястье, выбрались наружу и пили воду из луж на каменистой земле. Луга ярко-зеленой травы спрятались в норы, почувствовав его приближение, но, вытянувшись в полный рост, трава легко достигала трех футов. Луг испещряли светящиеся спрены жизни, похожие на зеленые пылинки.

Трава вблизи от Расколотых равнин едва достигала его лодыжек и в основном расползалась желтоватыми пятнами на подветренной стороне холмов. Он с удивлением обнаружил, что не доверяет этой более высокой и сочной траве. В ней так легко устроить засаду — присесть и подождать, пока трава снова поднимется. Как же Каладин этого не замечал раньше? Он бегал по лугам вроде этого, играя в догонялки с братом, пытаясь выяснить, кто из них достаточно быстр, чтобы схватить траву в охапку, прежде чем она спрячется.

Каладин чувствовал себя истощенным. Обессиленным. Четыре дня назад он отправился через Клятвенные врата на Расколотые равнины, а оттуда на всей возможной скорости полетел на северо-запад. Он едва не лопался от буресвета — нес с собой целое состояние в самосветах — и был преисполнен решимости добраться до родного города, Пода, до возвращения Бури бурь.

День еще не прошел, а у него закончился буресвет где-то в княжестве Аладара. С той поры он шел пешком. Возможно, смог бы долететь до Пода, если бы лучше управлял своими силами. Как бы то ни было, Каладин преодолел около тысячи миль за полдня, но последний отрезок пути — девяносто или около того миль — потребовал мучительных трех дней.

Он не обогнал Бурю бурь. Она прибыла в этот же день, около полудня.

Каладин заметил торчащий из травы мусор и поплелся к нему. Заросли услужливо попрятались и открыли сломанную деревянную маслобойку — в таких обычно делали масло из свиного молока. Каладин присел и коснулся кончиками пальцев расколотого в щепки дерева, а потом бросил взгляд на другой кусок древесины, торчащий над верхушками травы.

Сил шмыгнула вниз в виде ленты из света, прошла над его головой и завилась вокруг длинной деревянной штуковины.

— Это край крыши, — пояснил Каладин. — Карниз, который нависает над подветренной стороной здания. — Судя по другому мусору, перед ним были останки какого-то сарая.

Алеткар располагался не в самых суровых буревых землях, но эти края не были и изнеженными западными землями. Дома здесь строили низкими, приземистыми, их крепкие стены были обращены на восток, к Изначалью, словно плечо человека, который напрягся и приготовился принять на себя силу удара. Окна имелись только на подветренной — западной — стороне. Как трава и деревья, люди научились противостоять бурям.

Для этого требовалось, чтобы бури всегда дули в одном направлении. Каладин сделал все возможное, чтобы подготовить деревни и города, в которых побывал, к грядущей Буре бурь. Она должна была явиться с неправильной стороны и превратить паршунов в сеющих разрушение Приносящих пустоту. Однако в тех городах никто не владел рабочими даль-перьями, так что он не смог связаться со своим домом.

Каладин оказался недостаточно быстрым. Сегодня, чуть раньше, он переждал Бурю бурь в углублении, которое высек в камне при помощи своего осколочного клинка — Сил, способной принимать облик любого оружия по его желанию. По правде говоря, буря оказалась далеко не такой сильной, как та, во время которой он сражался с Убийцей в Белом. Но обломки, которые он нашел здесь, доказывали, что и она нанесла много вреда.

Само воспоминание о красной буре, ярившейся снаружи его дыры в камне, заставило Каладина испытать приступ паники. Буря бурь оказалась ужасно неправильной, противоестественной — словно дитя, рожденное без лица. Некоторые вещи просто не имели права на существование.

Он встал и продолжил путь. Каладин переоделся, прежде чем покинуть Расколотые равнины, — его старая униформа была окровавленной и изодранной — надел запасную холиновскую униформу без опознавательных знаков. Казалось неправильным, что он не несет символ Четвертого моста.

Каладин поднялся на холм и заметил справа реку. Вдоль ее берегов росли влаголюбивые деревья. Должно быть, это ручей Хромого. Значит, если он повернет строго на запад…

Прикрыв глаза рукой от солнца, Каладин окинул взглядом холмы, очищенные от травы и камнепочек. Скоро их покроют слоем крема, а потом засеют, и лависовый полип пустит ростки. Посевная еще не началась; сейчас, как ни крути, время Плача. Должен идти дождь, неустанный и спокойный.

Сил, лента из света, взмыла впереди него.

— Твои глаза снова карие, — отметила она.

Для такого требовалось на протяжении нескольких часов не призывать осколочный клинок. Едва Каладин его призывал, как глаза становились прозрачными, светло-голубыми, почти светящимися. Сил находила эти перемены очаровательными; Каладин до сих пор не решил, что он чувствует по этому поводу.

— Мы близко, — сказал он, взмахнув рукой. — Те поля принадлежат Хобблекену. До Пода, наверное, часа два.

— Значит, ты скоро будешь дома! — воскликнула Сил, и лента из света, завившись спиралью, приняла облик девушки в хаве с развевающимся подолом, узкой и застегнутой на пуговицы выше талии, с прикрытой защищенной рукой.

Каладин хмыкнул, спускаясь по склону и тоскуя по буресвету. После того как столько вобрал в себя, он ощущал пустоту, в которой поселилось эхо. Неужели это из-за того, что запасы истощаются?

Разумеется, Буря бурь не перезарядила его сферы. Ни буресветом, ни какой-то другой энергией, чего он опасался.

— Тебе нравится новое платье? — спросила Сил, зависнув в воздухе и помахав прикрытой рукой.

— На тебе оно выглядит странно.

— Да будет тебе известно, я вложила в него неимоверное множество мыслей. Целыми часами размышляла, как бы… Ой! Что это?

Она превратилась в маленькую грозовую тучу, которая метнулась к лургу, вцепившемуся в камень. Изучила амфибию размером с кулак сначала с одной стороны, потом с другой, прежде чем радостно взвизгнуть и превратиться в безупречную копию существа, только бело-голубого цвета. Это спугнуло лурга, и Сил с хихиканьем метнулась обратно к Каладину, опять превратившись в ленту из света.

— Так о чем мы говорили? — спросила она, принимая облик девушки и усаживаясь на его плечо.

— О всякой ерунде.

— Уверена, что я тебя отчитывала. Ах да — ты дома! Ура! Разве ты не рад? — Она не видела — не понимала, в чем дело. Иногда, невзирая на всю свою любознательность, Сил делалась рассеянной. — Но… это же твой дом… — Сил съежилась. — Что не так?

— Буря бурь, — пробормотал Каладин. — Мы должны были прибыть сюда раньше ее.

Он был обязан прибыть раньше.

Но ведь кто-то должен был выжить, верно? Вынести ярость бури, а потом — еще более худшую ярость? Убийственное неистовство слуг, превратившихся в чудовищ?

О, Буреотец. Ну почему он не оказался быстрее?..

Каладин заставил себя снова перейти на быстрый шаг, закинув дорожный мешок на плечо. Вес по-прежнему казался большим, почти неподъемным, но он должен узнать. Должен увидеть.

Он должен узнать, что случилось с его семьей.

Каладин вошел в усадьбу Рошона, и апокалиптические видения смерти и потери рассеялись, когда он начал узнавать людей. В коридоре он миновал Торави, одного из фермеров. Каладин запомнил его как человека огромного, с мясистыми плечами. В действительности тот был ниже Каладина на пол-ладони и куда более хилым, чем его друзья-мостовики.

Торави, похоже, не узнал Каладина. Фермер вошел в боковую комнату, которая была заполнена темноглазыми, сидящими на полу.

Солдат вел Каладина по коридору, озаренному свечами. Они прошли через кухню, и Каладин заметил десятки других знакомых лиц. Горожане заполнили усадьбу, набившись в каждую комнату. Большинство сидели на полу семьями и, хотя они выглядели уставшими и растрепанными, все-таки были живы. Выходит, они дали отпор Приносящим пустоту?

«Мои родители», — подумал Каладин, проталкиваясь через небольшую группу горожан и ускоряя шаг. Где же его родители?

— Эй, стой! — окликнул солдат, схватив Каладина за плечо. Он ткнул булавой в поясницу Каладина. — Не вынуждай меня сбивать тебя с ног.

Каладин повернулся к охраннику, чисто выбритому парню с коричневыми глазами, которые казались слишком близко посаженными. Этот его ржавый шлем — просто какой-то позор.

— Сейчас, — сказал солдат, — мы просто пойдем и отыщем светлорда Рошона, и ты объяснишь, почему шнырял вокруг этого места. Веди себя очень прилично, и, может быть, он тебя не повесит. Понял?

Горожане на кухне наконец-то заметили Каладина и отпрянули. Многие зашептались друг с другом, от страха широко распахнув глаза. Он услышал слова «дезертир», «рабские клейма», «опасный».

Никто не произнес его имя.

— Они тебя не узнают? — спросила Сил, идущая по столешнице.

А как они могли узнать того человека, которым он стал? Каладин увидел свое отражение в сковороде, висящей рядом с печью, сложенной из кирпичей. Длинные, чуть вьющиеся волосы до плеч. Грубая униформа, которая была ему чуть мала, на лице неопрятная борода после нескольких недель без бритья. Промокший и измученный, он был похож на бродягу.

Не такое возвращение Каладин представлял себе на протяжении первых месяцев войны. Славное воссоединение, когда он вернулся бы героем, с сержантскими узлами, и брата доставил бы семье в целости и сохранности. В фантазиях люди хвалили Каладина, хлопали его по спине и принимали как своего.

Идиотизм. Эти люди никогда не относились к нему или его семье с добротой.

— Идем. — Солдат толкнул его, держа за плечо.

Каладин не двинулся с места. Когда мужчина толкнул сильней, Каладин повернулся всем телом в направлении толчка, и смещение веса заставило охранника, спотыкаясь, пролететь мимо. Он повернулся, разозленный. Каладин встретился с ним взглядом. Поколебавшись, охранник сделал шаг назад и крепче схватился за булаву.

— Ух ты! — воскликнула Сил, подлетая к плечу Каладина. — У тебя сейчас такой сердитый взгляд.

— Старый сержантский трюк, — прошептал Каладин, поворачиваясь и выходя из кухни. Охранник последовал за ним и рявкнул какой-то приказ, но Каладин его проигнорировал.

Каждый шаг по усадьбе походил на прогулку среди воспоминаний. Вот кухонный уголок, где случилась стычка с Риллиром и Лараль той ночью, когда он узнал, что его отец — вор. В этом коридоре, ведущем из кухни, увешанном портретами неизвестных ему людей, Каладин играл в детстве. Рошон не поменял портреты.

Ему придется поговорить с родителями о Тьене. Именно поэтому он не пытался связаться с ними после освобождения из рабства. Сможет ли встретиться с ними лицом к лицу? Во имя бурь, только бы они оказались живы. Но… как же он с ними встретится?

Каладин услышал стон. Тихий, едва различимый среди разговоров, но он все же его расслышал.

— У вас есть раненые? — спросил Каладин, поворачиваясь к охраннику.

— Да, но…

Каладин проигнорировал его и двинулся вперед по коридору, а Сил летела возле его головы. Каладин протиснулся сквозь людскую массу, следуя на стоны и гомон, и в конце концов ввалился в дверной проем гостиной. Ее переделали в помещение, где лекарь занимался ранеными и они ждали своей очереди на ковриках, разложенных на полу.

Человек, стоящий на коленях возле одной из подстилок, аккуратно накладывал шину на сломанную руку. С того момента, как Каладин услышал болезненные стоны, он знал, где разыщет своего отца.

Лирин посмотрел на него. Вот же буря… Отец Каладина выглядел измученным, под его темно-карими глазами были мешки. Волосы куда более седые, чем помнил Каладин, а лицо — более худое. Но он был таким же, как прежде. Лысеющим, низкорослым, худощавым, в очках… и удивительным.

— Что такое? — спросил Лирин, возвращаясь к работе. — Дом великого князя уже послал солдат? Это вышло быстрее, чем ожидалось. Сколько людей прибыло с тобой? Нам, конечно, пригодится… — Лирин запнулся, опять посмотрел на Каладина.

И тут его глаза широко распахнулись.

— Здравствуй, отец, — проговорил Каладин.

Охранник наконец-то его догнал, протолкавшись через зевак, и замахнулся булавой. Каладин рассеянно шагнул в сторону, а потом толкнул солдата, так что тот, спотыкаясь, полетел дальше по коридору.

— Это действительно ты, — обронил Лирин, потом ринулся к сыну и заключил его в объятия. — О, Кэл. Мой мальчик. Мой малыш. Хесина! Хесина!!!

Миг спустя в дверях появилась мать Каладина, неся поднос с только что прокипяченными бинтами. Она решила, что Лирину нужна помощь с пациентом. Хесина была выше мужа на несколько пальцев, волосы под косынкой собраны в хвост — все в точности как помнил Каладин.

Она прижала защищенную руку в перчатке к губам, которые приоткрылись от неожиданности, и поднос выпал из другой руки, бинты посыпались на пол. Позади нее возникли спрены потрясения — бледно-желтые треугольники, которые ломались и восстанавливались. Хесина потянулась к лицу Каладина. Сил металась вокруг в виде ленты из света и смеялась.

Каладин не мог смеяться. Нужные слова еще не прозвучали. Он перевел дух; в первый раз ему не хватило воздуха, и со второй попытки он выдавил.

— Простите меня, папа, мама, — прошептал он. — Я пошел в армию, чтобы его защищать, но с трудом смог защитить самого себя. — Каладин понял, что дрожит, и позволил себе опереться о стену, а потом сползал по ней, пока не сел. — Я позволил Тьену умереть. Простите меня. Это моя вина…

— Ох, Каладин! — Хесина опустилась на колени рядом с ним и сжала его в объятиях. — Мы получили твое письмо, но больше года назад нам сообщили, что и ты умер.

— Я должен был его спасти, — прошептал Каладин.

— Ты прежде всего не должен был уходить, но что уж теперь… Всемогущий, ты вернулся. — Лирин встал, по его щекам текли слезы. — Мой сын! Мой сын жив!

Каладин! — воскликнул Лирин, схватив его за плечо. — Сын, что ты творишь?!

Рошон, брызгая слюной, завопил с земли:

— Охрана, хватайте его! Я кому говорю!

Из носа у него текла кровь.

Сил приземлилась на плечо Каладина, держа руки на бедрах. Она постукивала ногой.

— Наверное, он это заслужил.

Темноглазый охранник поспешил помочь Рошону подняться на ноги, а капитан направил меч на Каладина. Из соседней комнаты к ним прибежал третий солдат.

Каладин отступил на шаг и принял оборонительную позицию.

— Ну? — резко спросил Рошон, прижимая к носу платок. — Свалите его с ног!

На полу кипящими лужами собирались спрены гнева.

— Пожалуйста, не надо! — вскричала мать Каладина, прижимаясь к Лирину. — Он просто не в себе. Он…

Каладин вскинул руку в ее сторону, ладонью вперед, прося успокоиться.

— Мама, все в порядке. Просто у нас с Рошоном был один неоплаченный должок, и я с ним разобрался.

Каладин посмотрел в глаза охранникам, одному за другим, и они принялись неуверенно топтаться на месте. Рошон взорвался. Каладин внезапно почувствовал себя хозяином положения, и… это его более чем раздосадовало.

На него вдруг обрушилось понимание того, как все выглядело со стороны. С той поры, как Каладин покинул Под, ему довелось повстречаться с истинным злом, которому Рошон и в подметки не годился. Разве он не поклялся защищать даже тех, кто ему не нравился? Разве весь смысл того, что он познал, заключался не в том, чтобы предостеречь его от поступков вроде этого? Он бросил взгляд на Сил, и она кивнула в ответ.

«Ты способен на большее».

Было приятно ненадолго сделаться просто Кэлом. К счастью, он уже не был тем юношей. Он был другим человеком — и впервые за долгое, очень долгое время ощутил, что доволен этим.

— Успокойтесь, парни, — бросил Каладин солдатам. — Обещаю больше не бить вашего светлорда. Приношу извинения за то, что сделал; меня на миг отвлекли наши прошлые отношения. Те, которые ему и мне надо забыть. Скажите-ка, что случилось с паршунами? Разве они не атаковали город? — Солдаты шевельнулись, посмотрели на Рошона. — Я сказал, не вмешивайтесь! — рявкнул Каладин. — Малый, клянусь бурей. Ты держишь этот меч так, словно собираешься рубить культяпник. А ты? У тебя ржавчина на шлеме! Знаю, Амарам завербовал большинство толковых мужчин из этих краев, но я видел мальчишек-гонцов, у которых выправка была лучше вашей.

Солдаты переглянулись. Потом светлоглазый, покраснев, вложил меч в ножны.

— Что это значит? — заорал Рошон. — Атакуйте его!

— Светлорд, сэр, — проговорил солдат, опустив глаза. — Я, может, не лучший солдат в округе, но… в общем, сэр, поверьте мне на слово. Нам стоит просто притвориться, что никакого удара кулаком не было.

Двое других солдат кивнули в знак согласия.

Рошон окинул Каладина оценивающим взглядом, промокая нос, который сильно кровоточил.

— Выходит, над тобой в армии и впрямь хорошо поработали, да?

— Вы даже не догадываетесь. Нам надо поговорить. Здесь есть комната, которая не набита народом?

— Кэл, — вмешался Лирин, — ты говоришь глупости. Не приказывай светлорду Рошону!

Каладин протолкался мимо солдат и Рошона, прошел дальше по коридору.

— Ну? — рявкнул он. — Пустая комната?

— Сэр, на втором этаже, в библиотеке пусто, — доложил один из солдат.

— Отлично. — Каладин спрятал улыбку, подметив обращение «сэр». — Идемте туда.

Он начал подниматься по ступенькам. К несчастью, властное поведение само по себе помогало лишь до некоторой степени. Никто за ним не пошел, даже родители.

— Я отдал приказ, не люблю повторяться.

— А с чего вдруг ты, мальчишка, решил, что можешь раздавать приказы? — прогнусавил Рошон.

Каладин повернулся и взмахнул рукой перед собой, призывая Сил. Блестящий осколочный клинок возник из тумана и лег в его ладонь. Он крутанул клинком и одним плавным движением вонзил его в пол. Не отпуская рукояти, почувствовал, как глаза становятся голубыми.

Вокруг все стихло. Горожане застыли, разинули рты, даже Рошон вытаращился.

Что интересно, отец Каладина лишь опустил голову и закрыл глаза.

— Еще вопросы есть? — поинтересовался Каладин.

— Когда мы вернулись, чтобы проверить, их уже не было, э-э, светлорд, — сообщил Арик, невысокий охранник с ржавым шлемом. — Мы заперли дверь, но стена оказалась проломлена.

— Они ни на кого не напали? — уточнил Каладин.

— Нет, светлорд.

Каладин прошелся по библиотеке из угла в угол. Комната была маленькая, но аккуратно обставленная, с рядами книжных полок и красивым пюпитром для чтения. Книги расставлены идеальными рядами; либо горничные отличались чрезвычайной дотошностью, либо их нечасто двигали. Сил устроилась на одной из полок, опершись спиной о книгу и по-девчоночьи болтая ногами.

Рошон сидел у стены, время от времени нервным жестом проводя руками по раскрасневшимся щекам, словно пытаясь что-то стереть с лица. Его нос уже не кровоточил, но синяк получится что надо. Это была лишь малая доля кары, которую заслужил этот человек, но Каладин понял, что не хочет причинять Рошону зло. Ему следовало быть выше этого.

— Как выглядели паршуны? — допрашивал Каладин охранников. — Они изменились вслед за необычной бурей?

— Еще как изменились, — подтвердил Арик. — Я выглянул наружу, когда услышал, как они вырвались из сарая после того, как буря прошла. Вот что я вам скажу: они выглядели как Приносящие пустоту, из-под кожи у них торчали большие костяные штуковины.

— Светлорд, они сделались выше, — добавил капитан охраны. — Выше меня, почти вашего роста. Говорю вам, ноги толстые, как культяпники, а руки такие, что белоспинника можно задушить.

«Тогда почему они не напали?» — размышлял Каладин. Они легко могли захватить усадьбу, но вместо этого бежали в ночь. Это говорило о более важной цели. Возможно, Под был слишком мал для них.

— Полагаю, вы не отследили, куда они направились? — уточнил Каладин, посмотрев на охранников, а потом — на Рошона.

— Нет, светлорд. Честно говоря, мы думали лишь о том, как бы выжить самим, — признался капитан.

— Вы расскажете королю? — спросил Арик. — Эта буря уничтожила четыре наших зернохранилища. Мы очень скоро начнем голодать, беженцев-то много, а еды нет. Когда Великие бури придут вновь, у нас не будет и половины от нужного числа домов.

— Я расскажу Элокару.

Но, Буреотец свидетель, в остальной части королевства все наверняка обстояло так же плохо.

Ему нужно сосредоточиться на Приносящих пустоту. Он не сможет явиться к Далинару, пока у него не появится буресвет, чтобы улететь домой, так что пока самым полезным занятием казалось выяснить, где собирается враг. Что планировали Приносящие пустоту? Каладин не испытал на себе их странные силы, хотя слышал сообщения о битве при Нараке. Паршенди со светящимися глазами и молниями, бьющими по их приказу, безжалостные и страшные.

— Мне понадобятся карты, — сообщил он. — Карты Алеткара, самые подробные из всех, что у вас есть, и какой-то способ нести их под дождем, не испортив. — Он поморщился. — И лошадь. Несколько, лучшие из ваших.

— Теперь ты меня грабишь? — негромко спросил Рошон, глядя в пол.

— Граблю? — переспросил Каладин. — Скажем так, одалживаю. — Он вытащил из кармана горсть сфер и бросил на стол. Посмотрел на солдат. — Ну? Карты? Уверен, у Рошона есть обзорные карты близлежащих районов.

Рошон не был достаточно важен, чтобы управлять какой-либо из земель великого князя — Каладин не понимал, в чем разница, когда жил в Поде. За теми землями надзирали гораздо более важные светлоглазые; Рошон был всего лишь первым связующим звеном с окружающими деревнями.

— Мы должны подождать разрешения госпожи, — пробормотал капитан охраны. — Сэр.

Каладин приподнял бровь. Они готовы были ослушаться Рошона, но не хозяйку усадьбы?

— Ступайте к домашним ревнителям и велите им приготовить вещи, которые я попросил. Разрешение будет получено. И найдите даль-перо, связанное с Ташикком, если у кого-нибудь из ревнителей такое есть. Как только у меня будет буресвет, чтобы использовать его, я хочу отправить весточку Далинару.

Охранники отсалютовали ему и ушли.

Каладин скрестил руки на груди:

— Рошон, я собираюсь отправиться в погоню за этими паршунами и посмотреть, удастся ли мне выяснить, что они задумали. Полагаю, ни у кого из ваших охранников нет опыта в распознавании следов? Идти за тварями было бы достаточно трудно и без дождя, который превратил все вокруг в болото.

— Почему они так важны? — спросил Рошон, по-прежнему пялясь на пол.

— Вы ведь догадались, — сказал Каладин, кивая Сил, которая в виде ленты из света подлетела к его плечу. — Погодная неразбериха и обычные слуги, превратившиеся в ужасных тварей? Та буря с красными молниями, дующая в неверном направлении? Рошон, пришло Опустошение. Приносящие пустоту вернулись.

Рошон застонал, наклонился вперед и обхватил себя руками, как будто его замутило.

— Сил? — прошептал Каладин. — Возможно, ты мне снова понадобишься.

— У тебя виноватый тон, — ответила она, склонив голову набок.

— И не зря. Мне не нравится сама мысль о том, чтобы размахивать тобой в воздухе и крушить вещи.

Она фыркнула:

— Во-первых, я не ломаю вещи. Я изысканное и грациозное оружие, дурачок. Во-вторых, с чего бы тебе волноваться?

— Такое чувство, что это неправильно, — ответил Каладин по-прежнему шепотом. — Ты женщина, а не оружие.

— Погоди-ка… Так это из-за того, что я девушка?

— Нет, — тут же ответил Каладин, потом замешкался. — Возможно. Просто это кажется странным.

Она опять фыркнула:

— У другого своего оружия ты не спрашиваешь, как оно себя чувствует, когда им размахивают из стороны в сторону.

— Другое мое оружие не одушевлено. — Он поколебался. — Или все же?..

Сил смотрела на него, склонив голову и подняв брови, как будто он сказал какую-то большую глупость.

«У всего есть спрен». Мать учила его этому с ранних лет.

— Выходит… какие-то из моих копий были женщинами?

— Скажем так, женского рода, — уточнила Сил. — Примерно половина, как оно обычно и случается. — Она вспорхнула перед его лицом. — Сами виноваты, что очеловечиваете нас, так что хватит жаловаться. Разумеется, у некоторых старых спренов четыре пола, а не два.

— Что? Почему?

Она ткнула его в нос:

— Потому что их не люди придумали, дурачок.

Она взлетела перед ним и превратилась в облако тумана. Когда Каладин поднял руку, появился осколочный клинок.

Он направился туда, где сидел Рошон, потом наклонился и протянул ему меч, острием к полу.

Рошон поднял глаза, зачарованный клинком, как Каладин и предвидел. Вблизи от этих штуковин нельзя было не ощутить их притяжения. Они обладали магнетизмом.

— Как ты его получил? — спросил Рошон.

— А это важно?

Ответ не требовался — оба и без того знали правду. Владеть осколочным клинком уже вполне достаточно. Если, разумеется, ты мог заявить права на него и не допустить, чтобы его у тебя отняли. Раз он владеет осколочным клинком, клейма на его лбу утрачивают смысл. Ни один человек, даже Рошон, не намекнул бы на иное.

— Ты, обманщик, предатель и убийца, — заявил Каладин. — Но как бы я тебя ни ненавидел, у нас нет времени на уничтожение правящего класса Алеткара и замену его чем-то лучшим. На нас напал враг, которого мы не понимаем и которого не ожидали. Так что тебе придется взять себя в руки и возглавить этих людей.

Рошон неотрывно глядел на свое отражение в лезвии клинка.

— Мы не бессильны, — продолжил Каладин. — Мы можем и будем сопротивляться — но сперва надо выжить. Буря бурь вернется. Она станет возвращаться регулярно, хотя я пока не знаю, с какой периодичностью. Мне нужно, чтобы ты подготовился.

— Как? — прошептал Рошон.

— Стройте дома с уклонами в обе стороны. Если на это нет времени, найдите защищенное место и затаитесь. Я не могу остаться, даже если пострадал мой город и мои близкие. Этот кризис затронул больше, чем один город, один народ. Я должен положиться на тебя. Убереги нас Всемогущий, ты — все, что у нас есть.

Рошон еще сильнее обмяк в своем кресле. Великолепно. Каладин встал и отпустил Сил.

— Мы справимся, — раздался голос позади него.

Каладин застыл. От голоса Лараль дрожь пробежала по его позвоночнику. Он медленно повернулся и увидел женщину, которая совершенно не соответствовала образу в его голове. Когда он в последний раз ее видел, на ней было безупречное платье светлоглазой, выглядела она красивой и юной, но ее бледно-зеленые глаза казались пустыми. Она потеряла жениха, сына Рошона, и вместо этого стала нареченной его отца — мужчины более чем в два раза ее старше.

Женщина, которую он увидел, больше не была юной. Ее лицо было жестким, худым, а волосы — стянуты в строгий хвост, черный с русыми прядями. На ней были ботинки и практичная хава, влажная от дождя.

Она смерила его взглядом с головы до ног и фыркнула:

— Похоже, Кэл, ты взял да и вырос. Меня расстроило известие о твоем брате. Идем же. Тебе нужно даль-перо? У меня есть одно, связывающее с королевой-регентшей в Холинаре, но в последнее время оно ни на что не реагирует. К счастью, у нас есть еще даль-перо, связывающее с Ташикком, как ты и просил. Если думаешь, что король ответит, можем воспользоваться услугами посредника.

Она шагнула назад из дверного проема.

— Лараль… — проговорил Каладин, двинувшись следом.

— Слышала, ты пырнул мой пол, — продолжила она. — Между прочим, это хорошая древесина. Ну, честное слово! Мужчины и их оружие…

— Я мечтал вернуться, — пробормотал Каладин, останавливаясь в коридоре у библиотеки. — Я представлял себе, как возвращаюсь сюда героем войны и бросаю вызов Рошону. Лараль, я хотел спасти тебя.

— О? — Она повернулась к нему. — И что заставило тебя думать, что меня надо спасать?

— Ты ведь не станешь утверждать, — тихо проговорил Каладин, взмахом руки указывая на библиотеку, — что довольна… этим.

— Похоже, превращение в светлоглазого никоим образом не наделяет благопристойностью. Каладин, прекрати оскорблять моего мужа. Осколочник ты или нет, еще раз так выскажешься — и я прикажу вышвырнуть тебя из моего дома.

— Лараль…

— Я здесь весьма счастлива. По крайней мере, была, пока ветра не начали дуть не в том направлении. — Она покачала головой. — Ты совсем как твой отец. Всегда считаешь, что должен всех спасать, даже тех, кто предпочел бы, чтобы ты не совал нос в чужие дела.

— Рошон жестоко обошелся с моей семьей. Он отправил моего брата на смерть и сделал все, чтобы уничтожить моего отца!

— А твой отец выступил против моего мужа, — парировала Лараль, — унизив его перед другими горожанами. Как бы ты почувствовал себя, если бы был новым светлордом, изгнанным из дома в глушь, если бы обнаружил, что самый важный горожанин открыто критикует тебя?

Разумеется, ее взгляд на вещи был искаженным. Лирин сперва пытался подружиться с Рошоном, не так ли? И все же Каладин вдруг ощутил, что ему не хочется продолжать этот спор. Какая разница? Он все равно собирался устроить так, чтобы родители уехали из этого города.

— Пойду-ка я подготовлю даль-перо, — сказала Лараль. — Возможно, потребуется некоторое время, чтобы дождаться ответа. Ревнители как раз соберут для тебя карты.

— Отлично. — Каладин прошел мимо нее. — Я пока что поговорю с родителями.

Сил шмыгнула ему на плечо, когда он начал спускаться по ступенькам.

— Значит, это та девушка, на которой ты собирался жениться.

— Нет, — прошептал Каладин. — Это девушка, на которой я никогда не собирался жениться, что бы ни случилось.

— Она мне нравится.

— Еще бы.

Он достиг последней ступеньки и посмотрел вверх. Рошон присоединился к Лараль на вершине лестницы, неся самосветы, которые Каладин оставил на столе. Сколько там было?

Пять или шесть рубиновых броумов, а может быть, один-два сапфировых. Каладин произвел мысленный подсчет. Вот буря… Это была нелепая сумма — больше денег, чем было в том кубке, полном сфер, из-за которого Рошон и отец Каладина пререкались на протяжении нескольких лет. Теперь такие деньги были для него мелочью.

Он всегда считал всех светлоглазых богатыми, но незначительный светлорд в малозначимом городишке… что ж, Рошон на самом деле был бедным, просто это некая разновидность бедности.

Каладин шел по дому, проходя мимо людей, которых когда-то знал, — теперь они шептали «Осколочник!» и спешили убраться с его дороги. Так тому и быть. Он принял свое место в тот момент, когда выхватил Сил из воздуха и произнес слова.

Лирин уже снова занимался ранеными в гостиной. Каладин остановился в дверном проеме, потом вздохнул и присел рядом с отцом. Когда тот потянулся к подносу с инструментами, Каладин уже поднял его и держал наготове. Этим он занимался, когда ассистировал отцу во время операций. Новый ученик помогал раненым в другой комнате.

Лирин посмотрел на сына, затем повернулся к пациенту, совсем еще мальчику, у которого была окровавленная повязка на руке.

— Ножницы, — сказал Лирин.

Каладин протянул их, и лекарь взял инструмент не глядя, а затем аккуратно разрезал повязку. Зубчатая щепка проткнула руку мальчика. Он хныкал, пока Лирин пальпировал кожу вокруг щепки. Это выглядело не очень хорошо.

— Вырежи деревяшку, — сказал Каладин, — и омертвевшую плоть. Прижги.

— Немного чересчур, тебе не кажется? — спросил Лирин.

— Возможно, тебе все равно придется отнять руку у локтя. Она наверняка заражена, — погляди, какая грязная щепка. От нее останутся кусочки.

Мальчик снова захныкал. Лирин похлопал его:

— Все будет хорошо. Я пока не вижу спренов гниения, и поэтому мы не будем отрезать руку. Позволь мне поговорить с твоими родителями. А пока что пожуй это.

Он дал мальчику кусочек коры, чтобы тот расслабился.

Лирин и Каладин вместе двинулись дальше; мальчику не угрожала немедленная опасность, а Лирин хотел оперировать после того, как анестетик подействует.

— Ты стал жестче, — бросил отец Каладину, осматривая ногу следующего пациента. — Я беспокоился, что ты никогда не обзаведешься мозолями.

Каладин не ответил. По правде говоря, его мозоли были не такими твердыми, как хотелось бы отцу.

— Но к тому же ты стал одним из них, — прибавил Лирин.

— Цвет моих глаз ничего не меняет.

— Я говорю не о цвете твоих глаз, сынок. Я не дам и двух грошей за то, светлые у человека глаза или нет. — Он махнул рукой, и Каладин передал ему тряпку, чтобы обтереть палец на ноге пациента, после чего начал готовить небольшую шину. — То, кем ты стал, — продолжил Лирин, — убийцей. Ты решаешь проблемы кулаком и мечом. Я надеялся, что ты найдешь себе место среди военных лекарей.

— У меня не было выбора, — сказал Каладин, передавая шину, а затем готовя повязки, чтобы обернуть палец. — Это долгая история. Когда-нибудь расскажу.

«Менее душераздирающие ее части, по крайней мере».

— Полагаю, ты не останешься.

— Нет. Мне нужно следовать за этими паршунами.

— Значит, больше убийств.

— По-твоему, нам не следует бороться с Приносящими пустоту?

Лирин поколебался.

— Нет, — пробормотал он. — Знаю, что война неизбежна. Просто не хотел, чтобы ты был частью этого. Я видел, что она делает с мужчинами. Война сдирает кожу с их души, и эти раны я не в силах исцелить. — Он закрепил шину, потом повернулся к Каладину. — Мы лекари. Пусть другие рвут и ломают; мы не должны причинять вреда другим.

— Нет, — возразил Каладин. — Ты лекарь, отец, но я — кое-что другое. Сторож на границе. — Слова, которые Далинар Холин услышал в видении. Каладин встал. — Я буду защищать тех, кто в этом нуждается. Сегодня это означает, что мне надо выследить Приносящих пустоту.

Лирин вздохнул:

— Ладно. Я… рад, что ты вернулся, сынок. Рад, что с тобой все в порядке.

Каладин положил руку на плечо отца:

— Отец, жизнь прежде смерти.

— Повидайся с матерью, прежде чем уйти. У нее есть что тебе показать.

Каладин нахмурился, но прошел из лазарета в кухню. Она освещалась только несколькими свечами. Куда бы он ни пошел, везде видел тени и изменчивый свет.

Кэл наполнил флягу свежей водой и обнаружил небольшой зонтик. Пригодится для чтения карт под дождем. Оттуда наведался в библиотеку, чтобы проверить, как там Лараль. Рошон удалился в свою комнату, но его жена сидела за письменным столом, а перед нею стояло даль-перо.

Стоп. Даль-перо работало. Его рубин светился.

— Буресвет! — сказал Каладин, ткнув пальцем.

— Ну конечно, — ответила Лараль, нахмурившись. — Он нужен для фабриалей.

— Откуда у тебя заряженные сферы?

— Великая буря. Всего несколько дней назад.

Во время столкновения с Приносящими пустоту Буреотец призвал внеочередную Великую бурю, которая соответствовала Буре бурь. Каладин улетел до того, как пришла ее буревая стена, чтобы сразиться с Убийцей в Белом.

— Эта буря была неожиданной, — напомнил Каладин. — Откуда ты знала, что надо выставить сферы наружу?

— Кэл, не так уж трудно вывесить немного сфер за окно, как только начинается буря!

— Сколько их у тебя?

— Есть немного, — призналась Лараль. — У ревнителей найдется кое-что — я не единственная, кто до такого додумался. Слушай, в Ташикке есть кое-кто, согласный передать послание Навани Холин, матери короля. Разве ты не этого хотел? Ты правда думаешь, что она ответит?

К счастью, когда даль-перо начало писать, это и впрямь был ответ.

— «Капитан? — прочитала Лараль. — Это Навани Холин. Это правда ты?»

Лараль моргнула, затем посмотрела на него.

— Да, — подтвердил Каладин. — Последнее, что я сделал перед отъездом, — поговорил с Далинаром в верхней части башни.

Он надеялся, этого хватит, чтобы его опознать.

Лараль вздрогнула, потом записала его слова.

— «Каладин, это Далинар, — прочитала она, когда пришло сообщение. — Каково твое положение, солдат?»

— Сэр, лучше, чем ожидалось, — продиктовал Каладин. Он кратко изложил то, что обнаружил. В конце он отметил: — Я беспокоюсь, что они ушли, поскольку Под недостаточно важен. Я заказал лошадь и карты. Думаю, могу произвести небольшую разведку и посмотреть, что удастся выяснить о враге.

«Осторожнее, — пришло в ответ. — У тебя не осталось буресвета?»

— Возможно, смогу найти немного. Сомневаюсь, что этого будет достаточно для возвращения, но все-таки он пригодится.

Прошло несколько минут, прежде чем Далинар ответил, и Лараль воспользовалась возможностью поменять бумагу на доске с даль-пером.

«Капитан, у тебя хорошее чутье, — наконец-то прислал Далинар. — Я чувствую себя слепым в этой башне. Подберись достаточно близко, чтобы обнаружить, что делает враг, но не рискуй понапрасну. Возьми даль-перо. Отправляй нам глиф каждый вечер в знак того, что ты в безопасности».

— Понял, сэр. Жизнь прежде смерти.

«Жизнь прежде смерти».

Лараль посмотрела на него, и он кивнул, давая понять, что разговор окончен. Она без слов упаковала для него даль-перо, и он с благодарностью его взял, а затем поспешил из комнаты и вниз по ступенькам.

Его деятельность привлекла множество людей, собравшихся перед лестницей в маленькой прихожей. Он намеревался спросить, нет ли у кого-то заряженных сфер, но увидел мать и про все забыл. Она говорила с несколькими девушками и держала на руках малыша. А зачем он ей…

Каладин остановился у подножия лестницы. Ребенку, наверное, был год; он жевал палец и что-то лопотал.

— Каладин, познакомься с братом, — объявила Хесина, повернувшись к нему. — Девочки сидели с ним, пока я ухаживала за ранеными.

— Брат, — прошептал Каладин. Такое никогда не приходило ему в голову. Матери в этом году исполнится сорок один, и…

Брат.

Каладин протянул руки. Мать позволила ему взять мальчика, подержать в руках, которые казались слишком грубыми, чтобы прикасаться к такой мягкой коже. Каладин задрожал, потом крепко прижал ребенка к себе. Воспоминания об этом месте не сломали его, и, увидев родителей, он не поддался, но это…

Он не мог остановить слезы. Кэл чувствовал себя дураком. Не то чтобы это что-то изменило — его братьями теперь были ребята из Четвертого моста, ставшие столь же близкими, как любой кровный родственник.

И все же он плакал.

— Как его зовут?

— Ороден.

— «Дитя мира», — прошептал Каладин. — Доброе имя. Очень хорошее имя.

Позади него появилась ревнительница с ящичком для свитка. Бури, это Зехеб? Все еще жива, хотя она всегда казалась старше самих камней. Каладин вернул маленького Ородена матери, вытер глаза и взял свиток.

Люди толпились вдоль стен. Да и как иначе, Каладин являл собой интереснейшее зрелище: сын лекаря, ставший рабом, а теперь осколочником. В Поде такого развлечения не будет еще лет сто. По крайней мере, если Каладин сам не устроит новое.

Кэл кивнул отцу, который вышел из гостиной, и повернулся к толпе:

— У кого-то здесь есть заряженные сферы? Я их обменяю, два гроша к одному. Приносите.

Сил жужжала вокруг него, пока собирали сферы, и мать Каладина руководила обменом. В итоге удалось собрать небольшой мешочек, но даже он казался невероятным богатством. По крайней мере, лошади Кэлу теперь не понадобятся.

Он завязал мешочек, а затем бросил взгляд через плечо на подошедшего отца. Лирин достал из кармана маленький светящийся бриллиантовый грош и протянул его Каладину.

Каладин принял сферу и посмотрел на мать и маленького мальчика у нее на руках. На своего брата.

— Я хочу отвезти вас в безопасное место, — сообщил он Лирину. — Мне нужно уйти, но я скоро вернусь. Чтобы забрать вас в…

— Нет, — сказала Лирин.

— Отец, это Опустошение.

Вблизи люди тихонько охнули, взгляды у них сделались затравленные. Вот буря; Каладину стоило сообщить это наедине. Он наклонился к Лирину:

— Я знаю место, где безопасно. Для тебя, для мамы. Для маленького Ородена. Пожалуйста, хоть раз в жизни не будь таким упрямым.

— Можешь забрать их, если они согласятся, — заявил Лирин. — Но я останусь. Особенно если… ты сказал правду. Я понадоблюсь этим людям.

— Посмотрим. Я вернусь, как только смогу.

Каладин стиснул зубы и подошел к дверям. Он распахнул их, впуская звуки дождя и запахи затопленной земли.

Потом остановился, оглянулся и посмотрел на комнату, полную грязных горожан, бездомных и испуганных. Они подслушали его и все теперь знали. Кэл слышал, как они шептались. Приносящие пустоту. Опустошение.

Он не мог оставить их так.

— Вы правильно услышали, — произнес Каладин громко, обращаясь к сотне людей, собравшихся в большой прихожей усадьбы, включая Рошона и Лараль, которые стояли на лестнице. — Приносящие пустоту вернулись.

Шепоты. Испуг.

Каладин втянул часть буресвета из мешка. Чистый, светящийся дым начал подниматься от его кожи, отчетливо видимой в тусклом помещении. Благодаря вертикальному сплетению он завис в двух футах от пола. Кэл светился. Сил выступила из тумана в виде осколочного копья в его руке.

— Великий князь Далинар Холин, — проговорил Каладин, и буресвет облачками вырывался из его рта, — восстановил орден Сияющих рыцарей. И на этот раз мы вас не подведем.

Выражения лиц собравшихся в комнате колебались от обожания до ужаса. Каладин нашел лицо отца. Челюсть Лирина отвисла. Хесина схватила своего младенца на руки, на ее лице отразился чистый восторг, а вокруг ее головы возник спрен благоговения в виде синего кольца.

«Я буду защищать тебя, малыш, — подумал Каладин, обращаясь к ребенку. — Я буду защищать их всех».

Он кивнул родителям, потом повернулся и сплетением направил себя наружу, уносясь в дождливую ночь. Кэл решил, что остановится в Стрингкене, до которого было примерно полдня ходьбы или короткий полет на юг, и проверит, нельзя ли там обменять сферы.

Затем поохотится на Приносящих пустоту.

Шаллан рисовала.

Она исчеркала страницы альбома нервными, дерзкими штрихами. Через каждые несколько линий девушка крутила угольный карандаш в пальцах, выискивая грани поострее, потому что линии получались густо-черными.

— Мм… — раздался голос Узора, который, будто вышивка, украшал ее юбку на уровне икры. — Шаллан?

Она продолжала рисовать, заполняя страницу черными линиями.

— Шаллан? — позвал Узор. — Понимаю, почему ты меня ненавидишь. Я не хотел помогать тебе убивать твою маму, но сделал именно это. Сделал…

Шаллан стиснула зубы и продолжила рисовать. Она сидела снаружи Уритиру, прижавшись спиной к холодному обломку скалы, ее пальцы заледенели, вокруг росли спрены холода, похожие на шипы. Порывом ветра ей бросило на лицо растрепавшиеся волосы, и пришлось прижать лист бумаги большим пальцем левой руки — через рукав.

— Шаллан… — опять проговорил Узор.

— Все в порядке, — негромко проговорила Шаллан, когда ветер стих. — Просто… дай мне порисовать.

— Мм… Сильная ложь.

Простой пейзаж; она должна нарисовать простой, умиротворяющий пейзаж. Девушка сидела на краю одной из платформ Клятвенных врат, которые возвышались на десять футов над основным плато. Ранее днем она привела в действие Клятвенные врата и перенесла сюда несколько сотен людей из тысяч, что ждали у Нарака. Теперь придется ждать: при каждом использовании устройства тратилось невероятное количество буресвета. Даже с самосветами, которые принесли вновь прибывшие, запасов для следующего захода не хватало.

К тому же она сама была не очень-то готова продолжать. Лишь действующий, полный Сияющий рыцарь мог активировать контрольный механизм в центре каждой платформы. Пока что такой являлась только Шаллан.

И потому ей приходилось каждый раз вызывать клинок — тот самый, которым она убила свою мать. Клинок представлял собой истину, которую Шаллан осознала, приняла и произнесла в качестве Идеала своего ордена Сияющих.

Истину, которую она больше не могла засунуть в дальний угол разума и забыть.

«Просто рисуй».

Перед ней расстилался город. Он вздымался невероятно высоко, и ей пришлось постараться, чтобы уместить громадную башню на странице. Ясна искала это место в надежде найти здесь древние книги и хроники; пока они ничего подобного не обнаружили. А Шаллан пыталась разобраться в самой башне.

Если она запрет Уритиру в рисунок, сможет ли наконец понять его невероятный размер? Она не могла отыскать угол, с которого можно было рассмотреть башню целиком, поэтому продолжала сосредотачиваться на мелочах. Балконы, очертания полей, просторные проемы — пасти, готовые поглотить, сожрать, подавить.

В конце концов у нее получился не рисунок башни, но перекрещивающиеся линии на фоне более светлого оттенка угля. Пока она смотрела на результат, пролетел спрен ветра и всколыхнул страницы. Шаллан вздохнула, бросила угольный карандаш в сумку и достала влажную тряпку, чтобы протереть пальцы свободной руки.

Внизу, на плато, тренировались солдаты. Мысль о том, что все они будут жить в этом месте, тревожила Шаллан. Это было глупо. Это ведь просто здание.

Но она не смогла его нарисовать.

— Шаллан… — вновь окликнул ее Узор.

— Мы с этим разберемся, — пообещала она, глядя вперед. — Ты не виноват, что мои родители мертвы. Ты тут ни при чем.

— Ты можешь ненавидеть меня. Я понимаю.

Шаллан закрыла глаза. Девушка не хотела, чтобы он понял. Лучше бы спрен убедил ее, что она не права. Как бы ей хотелось ошибаться!

— Узор, я не ненавижу тебя. Я ненавижу меч.

— Но…

— Меч — это не ты. Меч — это я, мой отец, жизнь, которую мы вели, и то, как мы все запутались.

— Я… — Узор тихонько загудел. — Я не понимаю.

«Я была бы потрясена, если бы ты понял, — подумала Шаллан. — Ведь я и сама не понимаю». К счастью, подвернулся повод сменить тему: по склону к платформе, где сидела Шаллан, поднималась разведчица. Темноглазая, с длинными темными волосами алети, в бело-голубом наряде, в брюках под юбкой посланницы.

— Э-э, светлость Сияющая? — обратилась к ней с поклоном разведчица. — Великий князь просит вас явиться к нему.

— Какая досада, — буркнула Шаллан, хоть внутренне она и испытала облегчение оттого, что появилось хоть какое-то дело. Девушка вручила разведчице свой альбом для рисования, чтобы та его подержала, пока Сияющая соберет сумку.

«Тусклые сферы», — заметила она.

К Далинару во время его экспедиции в центр Расколотых равнин присоединились только три великих князя. Когда неожиданно обрушилась буря, великий князь Хатам получил весточку через даль-перо от разведчиков на равнинах.

Его военный лагерь смог выставить большинство своих сфер для перезарядки до начала бури, предоставив ему огромное количество буресвета. Он богател по мере того, как Далинар выменивал сферы на заряженные, чтобы запустить Клятвенные врата и доставить припасы.

По сравнению с этим выдача ей сфер для практики в светоплетении не такой уж страшный расход, но она все же чувствовала себя виноватой из-за того, что осушила две из них, чтобы с помощью буресвета справиться с холодным воздухом. Придется ей быть с этим поаккуратнее.

Шаллан все упаковала, потянулась к альбому и обнаружила, что разведчица листает его, широко распахнув глаза.

— Светлость… — восхищенно воскликнула она. — Это потрясающе!

На нескольких страницах был изображен вид, который можно было бы узреть, глядя вверх от основания башни, улавливая смутное величие Уритиру, но в большей степени чувствуя головокружение. Шаллан с неудовольствием поняла, что усилила сюрреалистический характер эскизов, использовав невозможные точки схода линий и перспективу в целом.

— Я пыталась нарисовать башню, — пояснила она, — но у меня не получается изобразить ее под прямым углом.

Может быть, когда светлорд Мрачноглазый вернется, он по воздуху перенесет ее на другую вершину вдоль горной цепи.

— Я никогда не видела ничего подобного, — призналась разведчица, перелистывая страницы. — Как это называется?

— Сюрреализм. — Шаллан забрала альбом и засунула его под мышку. — Старое художественное направление. Кажется, я случайно к нему обратилась, когда не смогла изобразить картину такой, как мне хотелось. Оно теперь почти никого не интересует, кроме учеников.

— От этого мои глаза заставили мой мозг поверить, будто он забыл проснуться.

Шаллан махнула рукой и, пока разведчица вела ее обратно вниз и через плато, заметила, что несколько солдат на поле бросили свои упражнения и уставились на нее. Вот досада. Ей больше никогда не сделаться просто Шаллан, малозначимой девушкой из захолустного городка. Теперь она «светлость Сияющая», предположительно из ордена Инозвателей. Она убедила Далинара притвориться — по крайней мере, на людях, — что Шаллан из ордена, который не может творить иллюзии. Ей требовалось сохранить эту тайну, иначе ее эффективность сильно снизится.

Солдаты таращились так, словно ожидали, что Шаллан отрастит осколочную броню, выстрелит языками пламени из глаз и улетит ровнять с землей одну-две горы. «Наверное, стоит попытаться действовать более бесстрастно, — подумала девушка. — Более… по-рыцарски?»

Шаллан посмотрела на солдата, который носил золотой и красный цвета армии Хатама. Он тотчас же опустил взгляд и потер глиф-оберег, обвязанный вокруг правой руки выше локтя. Далинар был полон решимости восстановить репутацию Сияющих, но буря свидетельница, нельзя изменить образ мыслей всего народа в течение нескольких месяцев. Древние Сияющие рыцари предали человечество, и, хотя многие алети, похоже, собирались дать орденам второй шанс, другие не были так снисходительны.

Тем не менее она попыталась держать голову высоко, спину прямо и идти так, как ее всегда учили наставницы. «Сила — это иллюзия восприятия», — будто услышала она слова Ясны. Первый шаг к тому, чтобы взять все под контроль, — это увидеть саму себя способной взять все под контроль.

Разведчица привела ее в башню и вверх по лестнице, к охраняемым покоям Далинара.

— Светлость? — спросила женщина, пока они шли. — Могу я задать вам вопрос?

— Так это и есть вопрос; видимо, можете.

— А-а… Э-э… Ох…

— Все хорошо. Что вы хотели знать?

— Вы… Сияющая.

— Это на самом деле заявление, и оно заставляет меня усомниться в предыдущем утверждении.

— Простите, светлость. Я лишь… мне любопытно, как это работает? Каково это — быть Сияющей? У вас есть осколочный клинок?

Так вот к чему все шло.

— Заверяю вас, — ответила Шаллан, — вполне возможно сохранить должную степень женственности, одновременно выполняя рыцарский долг.

— А-а, — протянула разведчица. Как ни странно, она как будто была разочарована этим ответом. — Ну, разумеется, светлость.

Уритиру, казалось, был вырезан прямо из скалы, как скульптура из гранита. Действительно, в углах комнат не видны швы, а также не было отдельных кирпичей или блоков в стенах. Значительную часть камней покрывали узоры из тонких пересекающихся линий. Красивые линии разнообразных оттенков, как слои ткани в торговой лавке.

Коридоры часто изгибались странным образом, редко шли прямо к перекрестку. Далинар предположил, что целью этого мог быть обман захватчиков, как в любом укрепленном замке. Широкие повороты и отсутствие швов делали коридоры похожими на туннели.

Шаллан не нужен был проводник — все коридоры и проходы имели свои узоры. Многие, похоже, с трудом их различали и твердили, что надо бы нарисовать на полу направляющие линии. Разве они не видели, что здесь узор из широких красноватых слоев, чередующихся с более узкими желтыми? Надо было всего лишь идти в направлении, где линии слегка изгибались кверху, и оказывалось, что ты идешь в сторону покоев Далинара.

Вскоре они прибыли, и разведчица встала на пост у двери на случай, если ее услуги опять понадобятся. Шаллан вошла в комнату, которая только за день до этого была пуста, но теперь здесь стояла мебель и помещение превратилось в удобное место для совещаний непосредственно рядом с личными покоями Далинара и Навани.

Адолин, Ренарин и Навани сидели перед Далинаром. Тот стоял, уперев кулаки в бедра, созерцая карту Рошара на стене. Хотя помещение было заполнено коврами и обитой бархатом мебелью, изысканное убранство подходило этой мрачной комнате, как женская хава — свинье.

— Отец, я не знаю, как подобраться к азирцам, — объяснял Ренарин, когда она вошла. — Новый император сделал их непредсказуемыми.

— Они же азирцы! — воскликнул Адолин, махнув Шаллан той рукой, что не была ранена. — Как же они могут быть непредсказуемыми? Разве их властители не решают, как им чистить фрукты?

— Это стереотип, — возразил Ренарин. Он был в униформе Четвертого моста, но накинул на плечи одеяло и держал кружку с чаем, над которой вился пар, хотя в комнате было не очень-то холодно. — Да, у них такая бюрократия! Смена правителя все равно вызывает беспорядки. Вообще-то, новому азирскому императору может оказаться легче изменить политический курс, потому что в их культуре политика определяется как нечто переменчивое.

— Я бы не беспокоилась об азирцах. — Навани постучала по своему блокноту карандашом, а затем что-то записала. — Они прислушаются к голосу разума; они всегда так делают. Что насчет Тукара и Эмула? Я не удивлюсь, если нынешней войны хватит, чтобы отвлечь их даже от возвращения Опустошений.

Далинар хмыкнул и потер подбородок:

— Этот военный властитель Тукара… Как его зовут?

— Тезим, — сказала Навани. — Называет себя аспектом Всемогущего.

Шаллан фыркнула, устроившись на стуле рядом с Адолином, положив сумку и альбом на пол.

— Аспект Всемогущего? По крайней мере, он скромный.

Далинар повернулся к ней, сцепил руки за спиной. Вот буря. Он всегда казался таким… огромным. Больше любой комнаты, в которой бывал этот мужчина, чей лоб вечно бороздили морщины глубочайших размышлений. Далинар Холин мог выбирать меню на завтрак так, словно это самое важное решение для всего Рошара.

— Светлость Шаллан, — обратился он к девушке. — Скажите, как бы вы поступили с королевствами Макабаки? Теперь, когда буря пришла, как мы и предупреждали, у нас есть возможность подойти к ним с позиции силы. Азир важен, но он только что столкнулся с кризисом престолонаследования. Эмул и Тукар воюют, как отметила Навани. Мы, разумеется, могли бы использовать информационные сети Ташикка, но они такие изоляционисты. Остаются Йезир и Лиафор. Возможно, их участие окажется достаточно веским доводом для соседей?

Он повернулся к ней, ожидая ответа.

— Да-да… — задумчиво протянула Шаллан. — Я слышала про некоторые из этих мест. — Далинар сжал губы в ниточку, и Узор озабоченно загудел на ее юбке. Далинар не выглядел человеком, с которым можно шутить. — Простите, светлорд, — продолжила Шаллан, откидываясь на спинку стула. — Но я сбита с толку относительно того, чего вы от меня ждете. Я знаю об этих королевствах, конечно, но мои знания — сугубо теоретические. Я могла бы перечислить, что они экспортируют вам, но вот что касается внешней политики… я ведь даже не разговаривала ни с кем из Алеткара до того, как покинула свою родину. А ведь мы соседи!

— Понимаю, — мягко проговорил Далинар. — Ваш спрен может что-то посоветовать? Вы не могли бы показать его, чтобы он поговорил с нами?

— Узор? Он не особо осведомлен о нашем племени, потому-то он здесь и находится в первую очередь. — Она поерзала на своем стуле. — Светлорд, если откровенно, я думаю, он боится вас.

— Ну, он явно не дурак, — пробормотал Адолин.

Далинар бросил на сына сердитый взгляд.

— Отец, не притворяйся, — продолжил Адолин. — Если уж кто-то может запугивать силы природы, то только ты.

Князь Холин вздохнул, повернулся и уперся рукой в карту. Любопытно, но из всех именно Ренарин поднялся, отложив одеяло и чашку, и подошел, чтобы сжать плечо отца. Юноша рядом с Далинаром казался еще более хрупким, чем обычно, и хоть волосы не были такими белокурыми, как у Адолина, все же тут и там в них встречались желтые пряди. Он до странности мало походил на Далинара, как будто их выкроили из разных тканей.

— Сынок, просто все слишком тяжело для меня. — Далинар посмотрел на карту. — Как я могу объединить Рошар, если даже не побывал ни разу во многих из этих царств? Юная Шаллан сказала мудрую вещь, хотя она, возможно, и не поняла этого. Мы не знаем этих людей. И как я должен отвечать за них? Хотел бы я увидеть все…

Шаллан поерзала на своем стуле, чувствуя себя так, словно ее забыли. Может, он и послал за ней, желая получить помощь у своих Сияющих, но у Холинов семья всегда превыше всего. В этом смысле она оставалась чужой.

Далинар повернулся и пошел за чашкой подогретого вина. Когда он проходил мимо Шаллан, она почувствовала что-то необычное. Что-то внутри нее кувыркнулось, как будто он притягивал к себе какую-то ее часть.

Великий князь снова прошел мимо, держа чашку, и Шаллан соскользнула со своего места, следуя за ним к карте на стене. Девушка вдохнула буресвет из своей сумки, пока шла, и он полился мерцающим потоком. Буресвет наполнил ее и заставил кожу светиться.

Она положила свободную руку на карту. Из нее потек буресвет, освещая ее кружащимся вихрем сияния. Шаллан не совсем понимала, что делает, а такое с ней бывало редко. Искусство опиралось не на понимание, а на знание.

Буресвет заструился с карты, в одно мгновение пройдя между нею и Далинаром, вынудив Навани поспешно вскочить и отпрянуть. Свет закружился в комнате и превратился в другую карту — больше, парящую примерно на высоте стола прямо посредине. Выросли горы, словно складки на смятом куске ткани. Огромные равнины сияли зеленым от лоз и травы. У бесплодных холмов в буревых землях выросли тени с подветренной стороны, в которых буйствовала жизнь. Буреотец… на глазах у Шаллан весь этот обширный рельеф сделался настоящим.

У нее перехватило дыхание. Это она сделала? Как? Ее иллюзии обычно требовали предварительного рисунка, которому и подражали.

Карта растянулась, заполнив собой всю комнату, ее края мерцали. Адолин встал со своего стула, прорвавшись сквозь иллюзию где-то возле Харбранта. Вокруг него завивались струйки буресвета, но стоило юноше подвинуться, как нарушенное изображение начинало кружиться и аккуратно восстанавливалось позади него.

— Как… — Далинар наклонился возле их части карты, которая в подробностях отображала Решийские острова. — Детали изумительные. Я почти вижу города. Как ты это сделала?

— Не знаю, сделала ли я хоть что-нибудь. — Шаллан ступила в иллюзию и ощутила, как вокруг нее клубится буресвет. Несмотря на детали, перспектива была все же очень далекой, и горы размерами не превышали длины ее ногтей. — Светлорд, я не могла создать все это. У меня нет таких знаний!

— Ну, я точно этого не делал, — отозвался Ренарин. — Светлость, буресвет, безусловно, пришел от вас.

— Да, это ваш отец меня потянул.

— Потянул? — переспросил Адолин.

— Буреотец, — предположил Далинар. — Это его влияние — это то, что он видит каждый раз, когда очередная буря прокатывается по Рошару. Это не я и не вы, но мы все. Каким-то образом.

— Ну… — заметила Шаллан, — вы ведь жаловались, что не можете увидеть все сразу.

— Сколько буресвета потребовалось? — уточнила Навани, обходя новую живую карту по краю.

Шаллан заглянула в свою сумку:

— Мм… весь, что был.

— Мы добудем для тебя больше, — пообещала Навани со вздохом.

— Простите за…

— Нет, — отрезал Далинар. — Предоставить моим Сияющим возможность оттачивать свои умения — один из самых правильных способов увеличить ценный ресурс, и я могу задействовать его прямо сейчас. Даже если Хатам дерет три шкуры за свои сферы.

Далинар прошелся по изображению, нарушив его так, что вокруг родился вихрь. Он остановился вблизи от центра, рядом с местоположением Уритиру. Медленно обозрел комнату от одной стены до другой.

— Десять городов, — прошептал он. — Десять королевств. Десять Клятвенных врат, что соединяли их с давних времен. Вот как мы будем бороться. Вот как мы начнем. Не со спасения мира, а с этого простого шага. Мы защитим города с Клятвенными вратами. Приносящие пустоту повсюду, но мы можем быть более подвижными. Мы укрепим столицы, а потому будем быстро доставлять провизию или духозаклинатели из одного королевства в другое. Мы можем превратить эти десять городов в бастионы света и силы. Но мы должны действовать быстро. Он идет. Человек с девятью тенями…

— О ком вы? — встрепенулась Шаллан.

— О защитнике нашего врага. — Далинар прищурился. — В своих видениях Честь предупредил меня, что наш лучший шанс выжить состоит в том, чтобы заставить Вражду согласиться на поединок защитников. Я видел вражеского защитника — существо в черной броне, с красными глазами. Возможно, паршун. У него было девять теней.

Стоявший неподалеку Ренарин повернулся к отцу, широко распахнув глаза. Этого как будто никто не заметил.

— Азимир, столица Азира, — продолжил Далинар, шагая из Уритиру в центр Азира, расположенный на западе, — является домом для Клятвенных врат. Нужно открыть их и завоевать доверие азирцев. Они будут важны для нашего дела.

Он шагнул дальше на запад.

— Есть Клятвенные врата, скрытые в Шиноваре. Еще одни — в столице Бабатарнама, и четвертые — в дальнем Ралл-Элориме, городе теней.

— Еще одни — в Рире, — добавила Навани, присоединившись к нему. — Ясна думала, что они в Курте. Шестые погибли в Аймиа, когда остров был разрушен.

Далинар хмыкнул, затем повернулся к восточному участку карты.

— С Веденаром их семь, — сказал он, ступая туда, где на карте была родина Шаллан. — С Тайленом — восемь. Затем Расколотые равнины, которые мы удерживаем.

— И последние — в Холинаре, — мягко закончил Адолин. — У нас дома.

Шаллан подошла и прикоснулась к его руке. Связь с городом по даль-перьям перестала работать. Никто не знал, что происходит в Холинаре; им было известно лишь то, что сообщил через даль-перо Каладин.

— Мы начнем с малого, — решил Далинар, — с нескольких городов из тех, что важнее всего для удержания мира. Азир. Йа-Кевед. Тайлена. Мы свяжемся и с другими народами, но сосредоточимся на этих трех точках могущества. Азир — потому что у него есть организация и политическая власть. У Тайлены — успехи в морских перевозках и военном флоте. У Йа-Кеведа — рабочая сила. Светлость Давар, любые сведения, которые вы могли бы предоставить о вашей родине — и ее положении после гражданской войны, — были бы высоко оценены.

— А Холинар? — упорствовал Адолин.

Стук в дверь прервал ответ Далинара. Он разрешил войти, и все та же разведчица заглянула в комнату.

— Светлорд, — обеспокоенно проговорила она, — вам следует кое-что увидеть.

— Лиин, в чем дело?

— Светлорд, сэр. Произошло… еще одно убийство.

Одним из преимуществ превращения в «светлость Сияющую» было то, что в кои-то веки ожидалось, что Шаллан окажется в эпицентре важных событий. Никто не задался вопросом о правомерности ее присутствия, когда все бежали по коридорам, освещенным масляными фонарями, которые несли охранники. Никто не предположил, что она не на своем месте; никто даже и не задумался о том, насколько прилично брать молодую женщину на место жестокого убийства. До чего приятная перемена.

Она подслушала, что разведчица говорила Далинару: труп принадлежал светлоглазому офицеру по имени Ведекар Перель. Он был из армии Себариаля, но Шаллан его не знала. Тело обнаружил отряд разведчиков в отдаленной части второго уровня башни.

Примерно с полдороги Далинар и его охранники убежали вперед, оставив Шаллан семенить сзади. Буря бы побрала эти длинные ноги алети. Девушка пыталась втянуть немного буресвета, но все использовала на ту шквальную карту, которая распалась, превратившись в облачко света, едва они ушли.

От этого она чувствовала себя измученной и раздраженной. Впереди нее Адолин задержался и оглянулся. Он с минуту переминался с ноги на ногу, как бы в нетерпении, а потом поспешил к ней, вместо того чтобы мчаться вперед.

— Спасибо, — буркнула Шаллан, когда он зашагал с нею рядом.

— Второй раз он ведь не умрет, — бросил он, потом смущенно хмыкнул. Почему-то происходящее вызывало у него сильное беспокойство.

Адолин протянул к ней раненую руку, которая по-прежнему была в шине, и поморщился. Шаллан сама взяла его за руку, и он поднял свой масляный фонарь. Вместе они поспешили дальше. Страты здесь завивались спиралями, бежали по полу, потолку и стенам, словно резьба на винте. Это было поразительно, и Шаллан сняла Образ, чтобы потом нарисовать эскиз.

Шаллан и Адолин наконец-то догнали остальных, миновав группу воинов, охранявших периметр. Хотя тело обнаружил Четвертый мост, они послали за подкреплением из числа солдат дома Холин, чтобы обезопасить район.

Солдаты сторожили комнату средних размеров, которую теперь освещало множество масляных ламп. Шаллан приостановилась в дверном проеме прямо перед выступом, окружающим широкую квадратную полость, возможно глубиной в четыре фута, вырезанное в каменном полу комнаты. Стеновые пласты здесь продолжали изгибаться чередой пестрых витков — оранжевых, красных и коричневых, — сильно преломляясь по сторонам комнаты, превращаясь в широкие ленты, прежде чем снова сузиться до полосок и продолжить путь в сторону коридора, куда можно было попасть через второй выход из комнаты.

Мертвец раскинулся на дне углубления. Шаллан собралась с духом, но все-таки зрелище оказалось слегка тошнотворным. Он лежал на спине, и его ударили ножом прямо в глаз. Его лицо представляло собой кровавое месиво, а одежда была в беспорядке — похоже, после продолжительной драки.

Далинар и Навани стояли на выступе над ямой. Лицо князя было жестким, каменным. Она же прижимала к губам защищенную руку.

— Светлорд, мы именно так его и нашли, — сообщил Пит, мостовик. — Мы тотчас же отправили за вами. Забери меня буря, если это не выглядит в точности как то, что случилось с великим князем Садеасом.

— Он даже лежит в той же позе, — пробормотала Навани, подбирая юбки и спускаясь по ступенькам в нижнюю зону. Она охватывала почти всю комнату. Вообще-то…

Шаллан посмотрела в сторону верхней части комнаты, где несколько каменных скульптур — похожих на головы лошадей с открытыми ртами — выдавались из стен. «Краны, — подумала она. — Это была купальня».

Навани опустилась на колени рядом с телом, подальше от крови, бегущей к стоку на дальней стороне бассейна.

— Замечательно… поза, пробитый глаз… Это в точности повторяет случившееся с Садеасом. Убийца должен быть тем же самым.

Никто не пытался запретить Навани осмотр — как будто для матери короля было совершенно нормальным ощупывать труп. Кто знает? Может быть, в Алеткаре от дам ожидали таких вещей. До сих пор Шаллан так и не свыклась с тем, насколько безрассудную смелость проявляли алети, забирая женщин на войну в качестве письмоводительниц, посланниц и разведчиц.

Она покосилась на Адолина, чтобы понять, что он думает о ситуации, и обнаружила, что он уставился на труп, потрясенно разинув рот и распахнув глаза.

— Адолин? — окликнула Шаллан. — Ты его знал?

Он как будто не услышал.

— Это невозможно, — пробормотал он. — Невозможно!

— Адолин?

— Я… Нет, я не знал его, Шаллан. Но я предполагал… Я думал, что смерть Садеаса — это отдельное преступление. Ты знаешь, каким он был. Наверное, попал в неприятности. Кто угодно мог хотеть его смерти, верно?

— Похоже, здесь кроется нечто большее, — заявила Шаллан, складывая руки, пока Далинар шел вниз по ступенькам, чтобы присоединиться к Навани, в сопровождении Пита, Лопена и — удивительно — Рлайна из Четвертого моста. Он привлек внимание других солдат, и некоторые из них осторожно переместились так, чтобы защитить Далинара от паршенди. Они считали его опасным независимо от того, какую форму он носил.

— Колот? — Далинар глянул на светлоглазого капитана, который возглавлял здешних солдат. — Ты лучник, не так ли? Пятый батальон?

— Да, сэр!

— Ты проводишь разведку в башне вместе с Четвертым мостом?

— Ветробегунам нужны дополнительные ноги, сэр, и доступ к большему числу разведчиц и письмоводительниц для составления карты. Мои лучники мобильны. Я подумал, это лучше, чем устраивать тренировки на морозе, так что вызвался вместе со всей ротой в качестве добровольцев.

Далинар хмыкнул.

— Пятый батальон… Под чьим командованием ты служил?

— В Восьмой роте, — доложил Колот. — У капитана Таллана. Он был моим хорошим другом. Сэр, он… не выжил.

— Капитан, мне жаль. Не мог бы ты вместе со своими людьми отойти ненадолго, чтобы я посоветовался с сыном? Поддерживайте периметр, пока я не дам иной приказ, но сообщите королю Элокару о случившемся и отправьте посланника к Себариалю. Я навещу его лично и все расскажу, но пусть лучше будет предупрежден.

— Да, сэр, — отозвался долговязый лучник и принялся отдавать указания. Солдаты отправились прочь, включая мостовиков. В это время Шаллан почувствовала странное покалывание в затылке. Она дрожала и не смогла не бросить взгляд через плечо, испытывая ненависть к тому, что это непостижимое здание заставляло ее чувствовать.

Прямо за ней стоял Ренарин. Она дернулась и жалобно взвизгнула. Потом залилась румянцем; она забыла о том, что он вообще с ними. Несколько спренов стыда появились вокруг нее, похожие на парящие в воздухе белые и красные лепестки цветов. Она редко привлекала их, что удивительно. Они должны были бы поселиться где-то неподалеку от нее.

— Извини, — промямлил Ренарин. — Не хотел подкрадываться к тебе.

Адолин спустился в давно высохший бассейн. Он по-прежнему казался потерянным. Неужели его настолько расстроило известие о том, что среди них есть убийца? Люди пытались прикончить его практически каждый день. Шаллан схватила подол своей хавы и пошла за ним вниз, стараясь не испачкаться в крови.

— Это вызывает беспокойство, — пробормотал Далинар. — Мы столкнулись с ужасной угрозой, способной вымести наше племя из Рошара, как буревая стена выметает листья. У меня нет времени тревожиться из-за убийцы, который шныряет по этим туннелям. — Он посмотрел на Адолина. — Большинство мужчин, которым я бы поручил такое расследование, мертвы. Нитер, Малан… У королевской гвардии дела не лучше, а мостовики — при всех своих прекрасных качествах — не имеют опыта работы с подобными вещами. Придется взвалить это на тебя, сынок.

— На меня?! — изумился Адолин.

— Ты хорошо справился с расследованием того инцидента с седлом короля, пусть все и оказалось чем-то вроде погони за ветром. Аладар — великий князь осведомленности. Иди к нему, объясни, что произошло, и назначь одну из его полицейских групп для расследования. Затем работай с ними как мой представитель.

— Ты хочешь, чтобы я выяснил, кто убил Садеаса.

Далинар кивнул и присел рядом с трупом, хотя Шаллан понятия не имела, что он ожидает увидеть. Бедолага был абсолютно мертв.

— Возможно, если я поручу это дело сыну, все поверят, что я серьезно отношусь к поиску убийцы. Возможно, нет — они могут просто подумать, что я назначил ответственным того, кто может хранить тайну. Буря свидетельница, я скучаю по Ясне. Она бы знала, как это раскрутить, как сделать так, чтобы общественное мнение не обернулось против нас в суде. Сын, как бы там ни было, выясни все, что можно. Убедись, что оставшиеся великие князья, по крайней мере, знают, что мы считаем эти убийства важными и стремимся найти того, кто их совершил.

Адолин сглотнул:

— Я понимаю.

Шаллан прищурила глаза. Что на него нашло? Она бросила взгляд на Ренарина, который по-прежнему стоял наверху, на дорожке, идущей по краю пустого бассейна. Он наблюдал за Адолином немигающими сапфировыми глазами. Он всегда был немного странным, но теперь как будто знал то, чего не знала она.

Узор на ее юбке тихонько загудел.

Далинар и Навани в конце концов ушли, чтобы поговорить с Себариалем. Как только они скрылись из вида, Шаллан схватила Адолина за руку.

— Что случилось? — прошипела она. — Ты знал того мертвеца, не так ли? Ты знаешь, кто его убил?

Он посмотрел ей в глаза:

— Шаллан, я понятия не имею, кто это сделал. Но собираюсь выяснить.

Она взглянула в его светло-голубые глаза, пытаясь понять, врет ли он. Вот буря, о чем она думает? Адолин замечательный человек, лгать умеет примерно так же, как новорожденный.

Адолин решительным шагом направился прочь, и Шаллан поспешила за ним. Ренарин остался в комнате и глядел им вслед, пока девушка не удалилась достаточно далеко, чтобы не увидеть его, идущего следом.

Каладин прыгнул с вершины холма — сберегая буресвет, он чуть уменьшил свой вес, бросив плетение в небо.

Он летел сквозь дождь, направляясь к вершине другого холма. Долина под ним густо заросла деревьями вивим, чьи длинные и тонкие ветви перепутались так, что возникла почти непроницаемая лесная стена.

Кэл приземлился легко, проскользнув по мокрому камню мимо спренов дождя, похожих на голубые свечи. Он отменил сплетение и, как только сила притяжения заявила о себе в полную меру, перешел на быстрый строевой шаг. Каладин научился маршировать раньше, чем владеть копьем или щитом. На его лице невольно заиграла улыбка. Он почти слышал, как Хэв рявкает команды откуда-то позади строя, где помогал отстающим. Хэв всегда говорил, что как только люди научатся маршировать, научатся и воевать.

— Улыбаешься? — Сил приняла форму большой дождевой капли, которая неслась в воздухе рядом с ним. Форма была природная, но одновременно совершенно неправильная. Правдоподобная невозможность.

— Ты права, — согласился Каладин, по его лицу текли струйки дождя. — Мне нужно быть более мрачным. Мы же преследуем Приносящих пустоту. — Вот же буря, до чего странно это звучало.

— Это не был упрек.

— С тобой иногда не поймешь.

— И что ты этим хочешь сказать?

— Два дня назад я обнаружил, что моя мать все еще жива, — напомнил Каладин, — так что эта должность занята. Можешь перестать пытаться изображать мамочку.

Он вновь слегка сплел себя с небесами, потом позволил себе съехать по мокрому камню крутого холма, стоя боком. Миновал открытые камнепочки и шевелящиеся лозы, пресыщенные и разжиревшие от постоянного дождя. После Плача они нередко находили столько же мертвых растений вокруг города, сколько и после сильной Великой бури.

— Да я и не пыталась заменить тебе мать, — возразила Сил — дождевая капля. Разговаривая с ней, Каладин время от времени испытывал ощущение нереальности. — Хотя, возможно, я отчитываю тебя время от времени, когда ты угрюм. — Кэл хмыкнул. — Или когда необщителен. — Она превратилась в молодую женщину в хаве, которая сидела в воздухе и держала зонтик, продолжая двигаться рядом с ним. — Мой торжественный и важный долг — приносить счастье, свет и радость в твой мир, когда ты ведешь себя словно суровый идиот. То есть почти все время. Вот так-то.

Каладин усмехнулся и, удерживая немного буресвета, взбежал по склону очередного холма, а потом заскользил вниз, в следующую долину. Это были отличные обрабатываемые земли; Садеас неспроста высоко ценил регион Аканни. В культурном смысле, возможно, это захолустье, но бескрайние поля, вероятно, кормили половину королевства лависом и талью. Другие деревни сосредоточились на выращивании большого количества свиней для кожи и мяса. Гамфремов — похожих на чуллов, но менее распространенных пастбищных животных — выращивали ради небольших светсердец, которые позволяли производить мясо при помощи духозаклинания.

Сил превратилась в ленту из света и заметалась впереди него, выписывая в воздухе петли. Было трудно не ощущать душевный подъем, даже при унылой погоде. На протяжении всей гонки по Алеткару Кэл тревожился, что не успеет спасти Под. Увидеть родителей живыми… что ж, это было нежданное благословение. Такое, каких в его жизни отчаянно не хватало.

И потому он поддался призыву буресвета. Беги. Прыгай! Хоть Каладин и провел два дня в погоне за Приносящими пустоту, его усталость как рукой сняло. В разрушенных деревнях, по которым он проходил, не нашлось нормальных и попросту свободных постелей, но он сумел разыскать крышу, чтобы не промокнуть, и кое-что теплое — поесть.

От самого Пода Кэл двигался по спирали — посещал деревни, спрашивал о местных паршунах, а потом предупреждал людей, что ужасная буря вернется. Пока еще не нашел ни одного городка или деревни, которые подверглись бы нападению.

Каладин достиг следующей вершины холма и резко остановился. Каменный столб отмечал распутье. В юности он никогда не забирался так далеко от Пода, хотя до этого места была всего лишь пара дней ходьбы.

Сил шмыгнула к нему, когда он прикрыл глаза от дождя. Глифы и простая карта на столбе указывали расстояние до следующего городка, но Каладину это не требовалось. Он видел городок, выглядевший смутным пятном среди сумерек. Довольно большой город по местным меркам.

— Идем, — решил он, спускаясь по склону холма.

— Сдается мне, — сообщила Сил, приземляясь к нему на плечо и превращаясь в молодую женщину, — из меня бы вышла просто чудесная мать.

— Что вдохновило тебя на эти размышления?

— Так ведь ты о ней и вспомнил.

Сравнив Сил с матерью из-за того, что она им вечно недовольна?

— А ты вообще можешь иметь детей? Маленьких спренов?

— Понятия не имею, — ответила Сил, пожимая плечами.

— Вы называете Буреотца… ну, отцом. Верно? Так он, получается, тебя родил?

— Возможно… Думаю, скорее, помог обрести форму, отыскать наши голоса. — Она склонила голову набок. — И да. Он сделал кое-кого из нас. Меня.

— Так ты, быть может, и сама на это способна. Отыскать маленькие, э-э, частицы ветра? Или Чести? Придать им форму?

Он воспользовался сплетением, чтобы перепрыгнуть через густые заросли камнепочек и лоз, и испугал при приземлении стайку кремлецов, вынудив их броситься врассыпную от почти обглоданного скелета норки. Видимо, это были остатки трапезы хищника покрупнее.

— Хм, — протянула Сил. — Да из меня и впрямь должна получиться отличная мать. Я бы научила маленьких спренов летать, кататься на ветрах, надоедать тебе…

Каладин улыбнулся:

— Тебя бы отвлек интересный жук, и ты бы унеслась прочь, бросив их в каком-нибудь ящике стола.

— Чушь! С чего вдруг мне оставлять моих деточек в ящике стола? Это слишком скучно. А вот ботинок великого князя…

Он быстро пролетел оставшееся расстояние до ближайшей деревни, и вид разбитых зданий на западной окраине омрачил его настроение. Хотя разрушений по-прежнему было меньше, чем он боялся, каждый город или деревня потеряли людей от ветра или страшных молний.

Это поселение — Рогова Пустошь, как она называлась на карте, — находилась в месте, которое когда-то считалось бы идеальным. Земля здесь углублялась, а холм на востоке отсекал самые тяжелые удары Великих бурь. В поселке насчитывалось около двух десятков строений, включая два больших буревых убежища, где могли остановиться путешественники — но было также много домов в отдалении. Это земля великого князя, и трудолюбивые темноглазые достаточно высокого нана могли получить разрешение самостоятельно обрабатывать неиспользуемые холмы, чтобы потом оставить себе часть урожая.

Несколько сферных фонарей освещали площадь, где проходило городское собрание. Каладин решил воспользоваться случаем, направился к свету, отведя руку в сторону. Сил, повинуясь негласному приказу, приняла форму осколочного клинка: гладкого, красивого меча, в центре которого выделялся символ ветробегунов, а от него к рукояти шли извилистые линии — борозды в металле, похожие на струящиеся пряди волос. Хотя Каладин предпочитал копье, клинок был символом.

Каладин приземлился в центре поселка, возле его большой главной цистерны, которую использовали для сбора дождевой воды и фильтрации крема. Он опустил Сил-клинок на плечо и вскинул другую руку, собираясь произнести речь. «Жители Роговой Пустоши. Я Каладин из Сияющих рыцарей. Я пришел…»

— Господин Сияющий!

Дородный светлоглазый в длинном дождевике и широкополой шляпе выбрался из толпы. Он выглядел нелепо, так ведь на то и Плач. Постоянный дождь не очень-то поощрял желание одеваться по последней моде.

Мужчина энергично хлопнул в ладони, и к нему поспешили двое ревнителей с кубками, полными светящихся сфер. По периметру площади люди шипели и шептались, спрены ожидания трепетали на невидимом ветру. Несколько мужчин подняли маленьких детей, чтобы те смогли больше увидеть.

— Замечательно, — негромко проворчал Каладин. — Меня словно выставили напоказ в зверинце.

В его мыслях хихикнула Сил.

Что ж, лучше устроить хорошее представление. Он поднял над головой Сил-клинок, вызвав одобрительные крики со стороны толпы. Кэл мог поспорить, что большинство людей на этой площади проклинали Сияющих, но теперь все проклятия потонули в энтузиазме собравшихся. Было сложно поверить, что века недоверия и поношения забудутся так быстро. Но когда небеса разверзлись и земля погрузилась в хаос, людям понадобился символ.

Каладин опустил клинок. Он слишком хорошо знал опасность символов. Амарам был для него таковым давным-давно.

— Вы знали о моем приходе, — сказал Каладин градоначальнику и ревнителям. — Вы связывались с соседями. Они рассказали вам то, о чем я говорил?

— Да, светлорд, — подтвердил светлоглазый и нетерпеливым жестом предложил ему взять сферы. Когда Каладин так и поступил — заменив их пустыми, которые получил на обмен ранее, — выражение лица градоначальника заметно помрачнело.

«Ожидал, что я заплачу два к одному, как в первых нескольких городах, не так ли?» — с веселым удивлением подумал Каладин. Ну ладно, он добавил несколько тусклых сфер сверху. Он бы предпочел прослыть великодушным, особенно если бы это помогло распространить известия, но ему не по карману каждый раз сокращать число своих сфер вдвое при таком обмене.

— Это хорошо. — Каладин выловил несколько маленьких самосветов. — Я не могу посетить каждое владение в этом районе. Мне нужно, чтобы вы послали людей в деревни по соседству, неся слова утешения и повеление от короля. Я заплачу гонцам за потраченное время.

Он посмотрел на море нетерпеливых лиц и не смог не вспомнить такой же день в Поде, когда он и остальные горожане ждали, желая хоть мельком увидеть нового градоначальника.

— Конечно, светлорд. Желаете теперь отдохнуть и поесть? Или сразу посетите место нападения?

— Нападения? — переспросил Каладин, мгновенно встревожившись.

— Да, светлорд, — ответил дородный градоначальник. — Разве вы не поэтому здесь? Чтобы осмотреть место, где бродячие паршуны на нас напали?

«Наконец-то!»

— Идемте! Быстрее!

Далинар плясал, прыгая с одной ноги на другую в утреннем тумане, ощущая новую силу, энергию в каждом шаге. Осколочный доспех. Его собственный осколочный доспех.

Мир больше не будет прежним. Все твердили, что когда-нибудь у него появится свой доспех или клинок, но он так и не смог успокоить шепот неуверенности в глубинах разума. Что, если этого никогда не будет?

Но оно случилось. Буреотец, оно случилось! Он добыл сам, в бою. Да, пришлось пинком сбросить человека с обрыва, но, как бы там ни было, он победил осколочника.

Он не мог не упиваться этим великолепным ощущением.

— Далинар, угомонись, — проворчал Садеас, стоявший рядом с ним в тумане. Приятель был в своем золотом доспехе. — Терпение.

— Бесполезно, — бросил замерший по другую сторону от Далинара Гавилар в ярко-синем доспехе. У всех троих забрала были подняты. — Холинские мальчики — как натасканные рубигончие: мы чуем кровь. И не можем отправляться на битву, дыша ровно и спокойно, сосредоточенные и безмятежные, как учат ревнители.

Далинар шагнул в сторону, почувствовав холодный утренний туман на лице. Он хотел потанцевать со спренами предчувствия, что трепетали в воздухе вокруг него. За спиной дисциплинированными рядами застыла армия, и шаги, звяканье, кашель и невнятные подначки разносились в тумане.

Он чувствовал себя так, словно не нуждался в этой армии. За спиной у него висел массивный молот, такой тяжелый, что без посторонней помощи человек — даже сильнейший из мужчин — не смог бы его поднять. Далинар едва ощущал его вес. Бури, что за сила! Она замечательным образом напоминала Азарт.

— Далинар, ты обдумал мое предложение? — сменил тему Садеас.

— Нет.

Садеас вздохнул.

— Если Гавилар прикажет, — добавил Далинар, — я женюсь.

— Не впутывай меня в это дело, — заявил Гавилар. На протяжении всего разговора он беспрестанно вызывал и отпускал свой осколочный клинок.

— Ну, — подвел черту Далинар, — пока ты не велишь иное, я останусь одиноким.

Единственная женщина, которую он когда-либо хотел, принадлежала Гавилару. Они поженились, — буря свидетельница, у них ребенок. Маленькая девочка.

Его брат никогда не должен узнать, что чувствовал Далинар.

— Далинар, подумай о долге, — упорствовал Садеас. — Твоя свадьба может принести нам союзы и осколки. А при удачных обстоятельствах ты мог бы добыть нам княжество, — забери меня буря, хоть кого-то не пришлось бы загонять на самый край пропасти, чтобы заставить присоединиться к нам!

После двух лет сражений только четыре из десяти княжеств признали власть Гавилара — и с двумя из них, Холином и Садеасом, все вышло легко. Алеткар и впрямь объединился — против Дома Холин.

Гавилар был убежден, что он может стравить великих князей, что естественное себялюбие заставит их ударить друг друга в спину. Садеас, в свою очередь, подталкивал Гавилара к большей жестокости. Он утверждал, что чем суровее будет их репутация, тем больше городов сдадутся добровольно, не желая подвергнуться разграблению.

— Ну? — спросил Садеас. — Ты хоть подумаешь о союзе в силу политической необходимости?

— Бури, ну что ж ты не уймешься? Дай мне драться. Вы с братом сами разбирайтесь с политикой.

— Ты не сможешь вечно от этого увиливать, ты ведь понимаешь? Нам придется разбираться с тем, как прокормить темноглазых, как обустроить городскую инфраструктуру, как наладить связи с другими королевствами. Политика.

— Ты и Гавилар, — отрезал Далинар.

— Мы все, — возразил Садеас. — Втроем.

— По-моему, ты хотел, чтобы я расслабился! — огрызнулся Далинар. — Ну что за буря!

Восходящее солнце наконец начало рассеивать туман, и это позволило ему увидеть их цель: стену высотой около двенадцати футов. За стеной не было ничего. Плоское каменистое пространство, или так казалось. С этого направления трудно было разглядеть город в ущелье. Он назывался Раталас, но также был известен как Разлом: целый город, построенный в трещине в земле.

— Светлорд Таналан — осколочник, верно? — уточнил Далинар.

Садеас вздохнул и опустил забрало.

— Мы обсуждали это всего-навсего четыре раза.

— Я был пьян. Таналан? Осколочник?

— Брат, у него только клинок, — напомнил Гавилар.

— Он мой, — прошептал Далинар.

Гавилар рассмеялся:

— Только если ты найдешь его первым! Я подумываю о том, чтобы отдать этот клинок Садеасу. По крайней мере, на наших встречах он меня слушает.

— Ладно, — проговорил Садеас. — Давайте сделаем это аккуратно. Помните план. Гавилар, ты…

Гавилар ухмыльнулся Далинару, резко опустил забрало и рванулся вперед, не дав Садеасу договорить. Далинар издал боевой клич и присоединился к брату, скрежеща подошвами латных ботинок по камням.

Садеас громко выругался, потом ринулся следом. Армия все еще оставалась на месте.

Полетели камни: катапульты из-за стены бросали одиночные валуны или груды мелких камней. Булыжники с грохотом падали вокруг Далинара, земля тряслась, а лозы камнепочек сворачивались. Валун ударился прямо впереди, затем отлетел, рассыпая вокруг острые осколки. Далинар проскочил мимо него, доспех сделал движения пружинистыми. Он вскинул руку, заслоняя глаза, когда от ливня стрел потемнело небо.

— Следите за баллистами! — крикнул Гавилар.

На стене солдаты нацелили массивные устройства, похожие на арбалеты. Один гладкий болт — размером с копье — запустили прямо в Далинара, и он оказался гораздо более точным, чем катапульты. Далинар бросился в сторону, доспех заскрежетал по камню, когда он скользнул с дороги. Болт ударился о землю с такой силой, что дерево треснуло.

К другим стрелам были прикреплены сетки и веревки, которыми противники надеялись сбить осколочника с ног, чтобы выстрелить во второй раз, когда он упадет. Далинар ухмыльнулся, почувствовав, как внутри пробуждается Азарт, и восстановил равновесие. Он перескочил через болт, за которым волочилась сеть.

Люди Таналана устроили бурю из дерева и камня, но этого было совершенно недостаточно. Далинар получил камнем в плечо и дернулся, но быстро восстановил темп. Стрелы против него были бесполезны, камни летели хаотично, а баллисты перезаряжались слишком медленно.

Вот так все и должно было происходить. Далинар, Гавилар, Садеас. Вместе. Другие обязанности не имели значения. Жизнь была немыслима без сражений. Хорошая битва днем — а ночью теплый очаг, усталые мышцы и славное вино.

Далинар добрался до приземистой стены, оттолкнулся и прыгнул. Он взлетел в могучем прыжке и быстро набрал достаточно высоты, чтобы ухватиться за одну из амбразур в верхней части стены. Мужчины подняли молоты, чтобы бить его по пальцам, но он проскользнул через край в галерею на стене и рухнул среди запаниковавших защитников. Дернул за веревку, что удерживала молот привязанным к спине, и сперва уронил его на врага сзади, а потом замахнулся кулаком и раскидал противников, ломая им кости и заставляя кричать.

Это было слишком легко! Он схватил молот, потом вскинул его и нанес удар по широкой дуге, отчего люди посыпались со стены, словно листья от порыва ветра. Прямо позади него Садеас перевернул баллисту, уничтожив ее небрежным ударом. Гавилар атаковал клинком, и трупы с выжженными глазами падали один за другим. Здесь, наверху, укрепления работали против защитников, которые теснились в узком пространстве — осколочникам это идеально подходило для уничтожения.

Далинар двинулся на них и за несколько мгновений убил, наверное, больше людей, чем за всю свою жизнь. От этого он ощутил странное глубокое недовольство. Получается, его навыки, его темп или даже его репутация не имели значения. Его можно было заменить на беззубого старика, и результат получился бы практически тем же.

Он стиснул зубы от этого внезапного бесполезного чувства. Покопался в глубине себя и обнаружил, что Азарт ждет. Он его наполнил, прогнал сомнения. Через несколько мгновений Далинар ревел от удовольствия. Ничто из того, что делали эти люди, не могло его задеть. Он был разрушителем, завоевателем, славным водоворотом смерти. Богом.

Садеас что-то вопил. Придурок в золотом доспехе яростно жестикулировал. Далинар моргнул, глядя со стены. С этой наблюдательной точки он видел сам Разлом, глубокую трещину в земле — целый город, построенный на обоих крутых склонах.

— Катапульты, Далинар! — донесся крик Садеаса. — Разрушь те катапульты!

А, ну да. Армии Гавилара пошли в атаку на стены. Катапульты неподалеку от спуска в Разлом все еще швыряли камни, и от них полегли бы сотни людей.

Далинар прыгнул к краю стены и схватил веревочную лестницу, чтобы спуститься. Веревки, конечно, сразу же лопнули, он рухнул вниз. Ударился о камень, и, хоть благодаря доспеху это было не больно, его самолюбию нешуточно досталось. Наверху Садеас глядел на него через край стены. Далинар почти слышал его голос: «Вечно ты спешишь. Хоть иногда останавливайся, чтобы подумать!»

Это была ошибка новичка. Далинар зарычал, встал и принялся искать молот. Вот буря! При падении он погнул рукоять оружия. Как же это вышло? Молот не был сделан из того же странного металла, что доспех и клинок, но все-таки это была хорошая сталь.

Солдаты, охраняющие катапульты, роем ринулись на него, пока над головой пролетали тени валунов. Далинар стиснул зубы, наполненный Азартом, и потянулся к крепкой деревянной двери в стене неподалеку. Он ее сорвал, выломав петли. Это вышло легче, чем он ожидал.

Броня представляла собой нечто большее, чем ему показалось сначала. Может, он сейчас управляется с доспехом и не лучше, чем какой-нибудь старикашка, но это можно исправить. В тот момент Далинар решил, что больше ничто его не сможет удивить. Он будет носить доспех с утра до вечера и спать в этой шквальной штуковине, пока не почувствует себя уютнее в ней, чем без нее.

Он поднял добытую дверь и замахнулся ею как дубинкой, сметая солдат и открывая путь к катапультам. Затем бросился вперед и схватил одну из катапульт. Сорвал колесо, и машина завалилась на бок. Шагнув вплотную, доломал орудие.

Еще осталось десять. Далинар задержался над поверженной машиной и вдруг услышал далекий голос, окликающий его:

— Далинар!

Он посмотрел на стену, где Садеас завел руку за спину и метнул свой молот осколочника. Тот закрутился в воздухе, прежде чем с грохотом упасть на катапульту рядом с Далинаром.

Садеас поднял руку, салютуя, и Далинар помахал в ответ в знак благодарности, а затем схватил молот. Дело пошло намного быстрее. Он колотил по машинам, оставляя после себя разбитое дерево. Инженеры — многие из них были женщинами — кинулись прочь с воплем: «Черный Шип, Черный Шип!»

К тому времени, как он приблизился к последней катапульте, Гавилар захватил ворота и открыл их своим солдатам. Прибывшие присоединились к тем, кто одолел стены. От Далинара враги сбежали вниз, в город, оставив его в одиночестве. Он фыркнул и пнул сломанную катапульту, так что она покатилась по камням к краю Разлома.

Там накренилась и рухнула вниз. Далинар шагнул вперед, выйдя на своеобразный наблюдательный пункт — участок скалы с перилами. С этой точки обзора он впервые смог как следует рассмотреть город.

Название «Разлом» было подходящим. Справа от него ущелье сужалось, но здесь, в средней части, ему даже в доспехе пришлось бы напрячься, чтобы добросить камень до другой стороны. А внутри кипела жизнь. Сады, изобилующие спренами жизни. Здания, построенные практически друг на друге до самого дна, где сходились, образуя клин, стороны ущелья. Здесь повсюду торчали сваи, нависали мосты и разбегались деревянные дорожки.

Далинар повернулся и окинул взглядом стену, которая широким кругом огибала Разлом со всех сторон, кроме западной, где каньон тянулся до тех пор, пока не открывался у берегов расположенного внизу озера.

Чтобы выжить в Алеткаре, нужно было найти убежище от бурь. Широкая расселина вроде этой идеально подходила для города. Но как ее защищать? Любой враг сможет атаковать с высоты. Многие города балансировали на рискованной границе между безопасностью от бурь и безопасностью от людей.

Далинар швырнул молот Садеаса, когда группы солдат Таналана хлынули со стен и построились, чтобы обхватить армию Гавилара с правого и левого флангов. Они пытались организовать наступление на холиновские войска с обеих сторон, но трое осколочников в стане противника предвещали неприятности. Где же сам великий лорд Таналан?

Такка с небольшим элитным отрядом присоединился к Далинару на каменной смотровой площадке. Офицер положил руки на перила и тихонько присвистнул.

— В городе что-то происходит, — буркнул Далинар.

— Что?

— Не знаю… — Далинар, возможно, и не обращал внимания на грандиозные планы Гавилара и Садеаса, но был солдатом. Он знал поля сражений, как женщина знает рецепты матери: даже если не мог сказать точно, в чем дело, тем не менее всегда знал, когда что-то шло не так.

Позади него продолжалось сражение, солдаты Холина столкнулись с защитниками Разлома. Войска Таналана сражались не очень-то хорошо; деморализованные наступающей холинской армией, вражеские ряды быстро рассыпались и перешли к хаотичному бегству, заполнив ведущие в город съезды. Гавилар и Садеас не бросились в погоню; теперь они заняли высоту. Нет нужды спешить в потенциальную ловушку.

Гавилар приблизился, топая по камням, Садеас не отставал от него. Они хотели осмотреть город и обрушить на головы тех, кто внизу, ливень стрел — можно было бы даже использовать украденные катапульты, если бы Далинар оставил хоть одну в рабочем состоянии. Они намеревались осаждать это место, пока оно не сломается.

«Три осколочника, — размышлял Далинар. — Таналан должен был спланировать, как с нами разобраться…»

Эта смотровая площадка была лучшей для наблюдения за городом. И они разместили рядом с нею катапульты — машины, на которые осколочники точно должны были напасть и обезвредить. Далинар огляделся и увидел трещины на каменном полу смотровой площадки.

— Нет! — крикнул он Гавилару. — Уходи! Это…

Враг, должно быть, наблюдал, потому что в тот момент, когда он закричал, земля ушла из-под ног. Далинар заметил Гавилара — его придержал Садеас, — который в ужасе глядел, как он, Такка и несколько отборных бойцов падают в Разлом.

Вот же буря. Весь участок, где они стояли, — каменный навес над Разломом — оторвался от скалы! Когда большой кусок камня упал на первые здания, Далинара буквально подбросило над городом. Все вокруг завертелось.

Миг спустя с ужасным треском он врезался в какое-то строение. Что-то твердое ударило его по руке, да так сильно, что он услышал, как доспех в том месте треснул.

Здание не сумело его остановить. Он пробил деревянные стены насквозь и продолжил полет, его шлем скрежетал о камни.

Далинар снова ударился с громким хрустом и, к счастью, наконец-то остановился. Он застонал, чувствуя в левой руке резкую боль. Покачал головой и понял, что смотрит вверх, сквозь разрушенную часть деревянного, почти вертикального города, которая простиралась футов на пятьдесят. Большой кусок скалы пропахал борозду через город, падая вдоль крутого уклона и ломая дома и дорожки на своем пути. Далинара отбросило на север, и он рухнул на деревянную крышу какого-то здания.

Он не видел своих людей — ни Такки, ни других отборных солдат. Но без осколочного доспеха… Он зарычал, вокруг него вскипели спрены гнева, точно лужи крови. Далинар пошевелился, лежа на крыше, но боль в руке заставила его поморщиться. Его броня на левой руке была разбита, и при падении, похоже, он сломал несколько пальцев.

Его осколочный доспех сочился светящимся белым дымом из сотни трещин, но единственными частями, которые он полностью потерял, были пластины с левого предплечья и кисти.

Далинар осторожно приподнялся на крыше, но стоило пошевелиться, как она провалилась и он упал в дом. Он охнул, ударившись об пол, и члены семьи закричали, прижались к стенам. Таналан, похоже, не предупредил горожан о планах снести часть собственного города в отчаянной попытке разобраться с вражескими осколочниками.

Воин поднялся, не обращая внимания на съежившихся людей, и толкнул дверь — она сломалась от его мощного тычка, — а затем вышел на деревянную дорожку, которая вилась вдоль домов на этом ярусе города.

На него сразу же обрушился град стрел. Он зарычал и повернулся к ним правым плечом, как можно лучше защищая щель в забрале и одновременно выискивая источник атаки. На садовой платформе на противоположной от него стороне Разлома, шквал бы ее побрал, обосновались пятьдесят лучников. Замечательно.

Он узнал человека, который возглавлял лучников. Высокий, с властными замашками и яркими белыми перьями на шлеме. Кто украшает шлем перьями куриц? Выглядит нелепо. Впрочем, сам Таналан был достаточно хорошим малым. Далинар однажды обыграл его в пешки, и тот заплатил долг сотней светящихся кусочков рубина, бросив каждый в заткнутую пробкой бутылку вина. Далинар всегда находил это забавным.

Наслаждаясь Азартом, который всколыхнулся внутри и прогнал боль, Далинар побежал по деревянной дорожке, не обращая внимания на стрелы. Над ним Садеас вел отряд по одному из уклонов, огибая участок падения скалы, но его продвижение было медленным. К тому моменту, когда они прибудут, Далинар рассчитывал добыть еще один осколочный доспех.

Он бросился на один из мостов, которые пересекали Разлом. К его огорчению, обороной города явно занимался не менее опытный воин, чем сам Далинар, так что действия атакующих он успешно предвидел. И правда, двое солдат поспешили по другой стороне Разлома, а потом принялись рубить опорные колонны моста, по которому мчался Далинар. Мост держался на духозаклятых металлических веревках, но если бы солдаты обрушили колонны — а вместе с ними и тросы, — от его веса вся конструкция бы точно упала.

До дна Разлома было, несомненно, еще футов сто. Далинар с рычанием сделал единственный выбор, какой ему оставался. Он бросился с моста и пролетел небольшое расстояние до того, что располагался ниже. Мост показался весьма крепким на вид. И все равно одна нога Далинара пробила деревянный настил, и за нею едва не последовало все его тело.

Он с трудом поднялся и продолжил бег. Еще двое солдат добрались до колонн, удерживающих этот мост, и начали лихорадочно их рубить.

Мост трясся под ногами Далинара. Буреотец. Осталось мало времени, но не было ни одного моста на расстоянии прыжка. Он взревел и помчался со всех ног, под его ступнями затрещали доски.

Сверху упала черная стрела, внезапная, как небесный угорь. Она сразила одного из солдат. Другая стрела последовала за нею и угодила во второго солдата, пока тот пялился на павшего товарища. Мост перестал трястись, и Далинар с ухмылкой остановился. Он повернулся и увидел человека, который стоял у края скалы в том месте, где от нее отвалился кусок. Стрелок поднял черный лук, салютуя Далинару.

— Телеб, ты шквальное чудо, — усмехнулся Далинар.

Он достиг другой стороны и подобрал топор из рук мертвеца. Потом взбежал по уклону туда, где видел великого лорда Таналана.

Место нашлось легко — широкая деревянная платформа, которая держалась на распорках, соединенных с частями стены внизу, и была покрыта ниспадавшими лозами и цветущими камнепочками. Спрены жизни рассеялись, когда Далинар добрался до платформы.

В центре сада ждал Таналан в окружении приблизительно пятидесяти солдат. Пыхтя внутри шлема, Далинар подошел, готовясь сразиться с ними. На Таналане была не осколочная, а обычная, стальная броня, но в его руке появился осколочный клинок свирепого вида — широкий, с острием в виде крючка.

Таналан рявкнул своим солдатам, чтобы не вмешивались и опустили луки. Потом он решительным шагом направился к Далинару, держа осколочный клинок обеими руками.

Все всегда пялятся на осколочные клинки. С конкретными мечами были связаны предания, и люди отслеживали то, какие монархи или светлорды носили те или иные мечи. Что ж, Далинар пользовался и клинком, и доспехом, и если бы пришлось выбирать что-то одно, он предпочел бы доспех. Ему требовалось лишь один раз врезать Таналану как следует, и бой закончится. А вот великий лорд был вынужден сражаться с врагом, который мог противостоять его ударам.

Азарт загудел внутри Далинара. Стоя между приземистыми деревьями, он принял боевую стойку, держась так, чтобы левая рука без брони была направлена в сторону от великого лорда, и сжимая топор в правой, защищенной наручем. Хоть это и был боевой топор, он ощущался детской игрушкой.

— Далинар, тебе не следовало сюда приходить, — заявил Таналан. Он говорил в нос, что было свойственно жителям этого региона. Разломцы всегда считали себя особым народом. — Мы не ссорились с тобой или твоими союзниками.

— Вы отказались подчиниться королю, — возразил Далинар, и пластины брони звякнули, когда он обошел великого лорда по кругу, пытаясь одновременно не спускать глаз с солдат. Те могли вполне напасть на него, когда он отвлечется на дуэль. Он бы сам так поступил.

— Королю? — переспросил Таналан, и спрены гнева вскипели вокруг него. — В Алеткаре не было королевского престола на протяжении многих поколений. Даже если бы у нас снова появился король, кто сказал, что Холины заслуживают мантии?

— Как я это вижу, народ Алеткара заслуживает короля, который будет самым сильным и самым умелым военачальником. И только у нас есть способ доказать. — Он ухмыльнулся под шлемом.

Таналан напал, взмахнув осколочным клинком, и попытался воспользоваться преимуществом в длине оружия. Далинар отпрянул, выжидая. Азарт превратился в опьяняющий натиск, страстное желание самоутвердиться.

Но ему следовало соблюдать осторожность. В идеале, Далинар тянул бы сражение, положившись на превосходящую силу своего доспеха и выносливость, которую тот обеспечивал. К несчастью, доспех по-прежнему истекал буресветом, а ему еще надо было разобраться со всеми этими охранниками. И все-таки он попытался изобразить именно то, чего ожидал Таналан, уклоняясь от атак и действуя таким образом, словно собирается затянуть битву.

Таналан зарычал и опять на него набросился. Далинар блокировал удар рукой, а потом небрежно взмахнул топором. Таналан легко уклонился. Буреотец, ну и размерчик же у его осколочного клинка. Длина лезвия почти с самого Далинара.

Далинар увернулся, коснувшись листвы садовых растений. Он уже не чувствовал боли в сломанных пальцах. Азарт взывал к нему:

«Жди. Веди себя так, словно хочешь затянуть эту битву как можно дольше…»

Таналан опять пошел в атаку, и Далинар отпрянул — быстрее благодаря доспеху. А потом, когда Таналан попытался нанести следующий удар, Далинар нырнул… к нему.

Он снова отбил осколочный клинок рукой, но на этот раз удар оказался сильным, и пластины на предплечье треснули. И все же неожиданная атака Далинара позволила ему опустить плечо и ударить Таналана. Броня великого лорда зазвенела, согнулась под натиском осколочного доспеха, и он споткнулся.

К сожалению, Далинар в ходе атаки сам утратил равновесие и упал вместе с противником. Платформа затряслась, когда они рухнули, дерево затрещало и застонало. Преисподняя! Далинар совсем не хотел отправиться на землю, будучи среди врагов. И все же ему нужно было оставаться в пределах досягаемости клинка.

Далинар сбросил правую латную перчатку — без куска брони, соединяющего ее с остальным доспехом, она была мертвым грузом, — когда они вцепились друг в друга. Он, к сожалению, потерял топор. Великий лорд колотил Далинара рукояткой меча, но безрезультатно. Однако Далинар не мог как следует ухватить врага, поскольку одна рука у него была сломана, а вторая лишилась силы, которую даровал доспех.

Далинар перевернулся и наконец-то оказался сверху противника, и вес доспеха прижал врага к земле. Однако в этот момент остальные солдаты бросились в атаку. Как он и ожидал. Подобные благородные дуэли — по крайней мере, на поле боя — всегда длились ровно до тех пор, пока твой светлоглазый не начинал проигрывать.

Холин откатился в сторону. Солдаты явно не были готовы к тому, как быстро тот отреагирует. Он вскочил на ноги и схватил топор, а потом набросился на врагов. Его правая рука все еще была защищена броней от плеча до локтя, так что, замахнувшись, он вложил в удар всю мощь — странную смесь дарованной доспехом силы и хрупкости его обнаженных рук. Ему пришлось проявить осторожность, чтобы не сломать собственное запястье.

Неистово рубя топором, он сразил троих. Остальные попятились, выставив в его сторону копья, пока их товарищи помогали Таналану встать на ноги.

— Ты говоришь о людях, — хрипло сказал Таналан, рукой в латной перчатке ощупывая грудь, где кираса сильно погнулась от натиска Далинара. Похоже, великому лорду было трудно дышать. — Можно подумать, дело в них! Как будто ради их блага ты грабишь, разоряешь, убиваешь. Ты грубая скотина.

— Война не может быть иной, — рыкнул Далинар. — Ее нельзя перекрасить и сделать приятной глазу.

— Ты не обязан тянуть печаль за собой, точно сани по камням, царапая и давя всех, мимо кого едешь. Ты чудовище!

— Я солдат, — парировал Далинар, не сводя глаз с людей Таналана, многие из которых готовили свои луки.

Таналан закашлялся.

— Мой город потерян. Мой план потерпел неудачу. Но я могу оказать Алеткару одну последнюю услугу. Я могу убить тебя, ублюдок.

Лучники начали стрелять.

Далинар взревел и бросился ничком на доски, ударившись о платформу всем весом осколочного доспеха. Дерево затрещало, и он проломил доски, разрушил подпорки внизу. Платформа обвалилась, и они вместе упали на нижний ярус. Далинар услышал крики и стукнулся о пешеходную дорожку внизу достаточно сильно, чтобы его оглушило, пусть он и был в осколочном доспехе.

Далинар тряхнул головой, застонал и обнаружил, что передняя часть его шлема треснула прямо посередине и необычное зрение, дарованное броней, испорчено. Он одной рукой снял шлем и втянул воздух. Вот же буря, здоровая рука тоже болела. Взглянув на нее, Далинар увидел, что щепки вонзились в кожу, включая один длинный, как кинжал, кусок.

Он поморщился. Несколько оставшихся солдат, которым поручили рубить мосты, бросились в его сторону.

«Спокойно, Далинар. Приготовься!»

Он поднялся на ноги в изнеможении, но двое солдат не напали на него. Они подбежали к телу Таналана, который лежал там же, куда упал с платформы. Солдаты схватили его и скрылись.

Далинар взревел и неуклюже бросился в погоню. Его доспех двигался медленно, и он наткнулся на обломки обвалившейся платформы, пытаясь нагнать солдат.

От боли в руках его охватила сводящая с ума ярость. Но Азарт, Азарт толкал его вперед. Он не позволит себя обставить. Он не остановится! Осколочный клинок Таналана не появился рядом с его телом. Значит, противник еще жив. Далинар пока не победил!

К счастью, большинство солдат разместили для боевых действий на другой стороне города. Эта сторона была практически пуста, за исключением сбившихся в кучи горожан — он мельком видел, как они прячутся в домах.

Далинар ковылял по наклонным дорожкам вдоль стены Разлома, следуя за солдатами, которые тащили своего светлорда. Ближе к вершине двое уложили свою ношу рядом с открытой частью каменной стены ущелья. Они что-то сделали с этой стеной, и ее часть открылась вовнутрь — там была потайная дверь. Они затащили своего павшего светлорда в открывшийся проход, и двое других солдат — ответив на лихорадочные призывы о помощи — выскочили наружу, навстречу Далинару, который прибыл спустя несколько мгновений.

Без шлема, обезумевший от ярости, Далинар кинулся на врагов. У них было оружие, но не у него. Они были полны сил, а у него от ран почти не двигались обе руки.

И все же стычка закончилась тем, что оба солдата оказались на земле, изломанные и в крови. Далинар пинком открыл потайную дверь. Ноги в доспехах действовали достаточно хорошо, чтобы сломать ее.

Он проник в маленький туннель, на стенах которого светились бриллиантовые сферы. Эту дверь снаружи покрывал слой затвердевшего крема, из-за чего она казалась частью стены. Если бы он не увидел, как сюда кто-то входит, понадобились бы дни, а то и недели, чтобы разыскать это место.

Пройдя немного, он наткнулся на двух солдат, за которыми шел. Судя по кровавому следу, они поместили своего светлорда за закрытую дверь, что виднелась за ними.

Они бросились на Далинара с отчаянной решимостью людей, которые знали, что погибнут. Боль в руках и голове Далинара казалась пустяком по сравнению с Азартом. Он редко испытывал его с такой силой, как сейчас, — это была удивительная ясность, по-настоящему чудесное чувство.

Он нырнул вперед со сверхъестественной скоростью и воспользовался плечом, чтобы прижать одного солдата к стене. Другой пал жертвой хорошо направленного пинка, а потом Далинар ворвался в дверь позади них.

Там, на полу, в луже крови лежал Таналан. Красивая женщина плакала у него на груди. В комнатке был еще один человек — маленький мальчик. Лет шести, может, семи. По лицу ребенка текли слезы, и он пытался поднять осколочный клинок отца обеими руками.

Далинар грозной тенью замер в дверном проеме.

— Ты не заберешь моего папу, — сказал мальчик, и от скорби его слова звучали невнятно. — Ты не сможешь! Ты… ты… — Его голос упал до шепота. — Папа говорил… мы сражаемся с чудовищами. И с верой мы победим…

Далинар стоял у окна в комнате на верхнем этаже Уритиру, сцепив руки за спиной. Он видел в стекле свое отражение, а за стеклом — бескрайний простор. Небо было безоблачным, солнце раскалилось добела.

Окна высотой с него самого — Далинар никогда не видел подобного. Кто осмелится построить что-то из стекла, такого хрупкого, да еще и обратить это к бурям?.. Впрочем, город располагался выше бурь. Эти окна казались вызовом, воплощением философии Сияющих: они выше мелочной мировой политики. И с такой высоты могли видеть очень далеко…

Ты их идеализируешь, — раздался в его голове голос, похожий на далекий грохочущий гром. — Они были людьми, как ты. Не лучше. Не хуже.

— Это обнадеживает, — прошептал в ответ Далинар. — Если они были как мы, значит мы сможем стать как они.

Они в итоге предали нас. Не забывай об этом.

— Почему? — спросил Далинар. — Что произошло? Что их изменило?

Буреотец замолчал.

— Пожалуйста, — попросил Далинар. — Расскажи мне.

Некоторые вещи лучше оставить в забвении, — ответил ему голос. — Уж ты-то должен это понимать, учитывая дыру в твоей памяти и человека, который когда-то ее заполнял.

Далинар резко втянул воздух, уязвленный словами.

— Светлорд, — проговорила позади него светлость Калами. — Император готов к разговору с вами.

Далинар повернулся. На верхних этажах Уритиру было несколько уникальных комнат, включая этот амфитеатр. Помещение имело форму полумесяца с окнами в верхней части прямой стороны и рядами сидений, которые вели к расположенной внизу сцене. Любопытно, что рядом с каждым сиденьем имелся небольшой пьедестал. Для спрена Сияющего, как сообщил ему Буреотец.

Далинар начал спускаться по лестнице навстречу своей команде: Аладару и его дочери, Мэй. Навани в ярко-зеленой хаве сидела в первом ряду, вытянув ноги, сняв туфли и скрестив лодыжки. Пожилая Калами должна была писать, а Тешав Хал — один из лучших политических умов Алеткара — советовать. Две ее старшие подопечные сидели поблизости, готовые предоставить сведения или перевод, если понадобится.

Небольшая группа, готовая изменить мир.

— Пришлите императору мои приветствия, — велел Далинар.

Калами кивнула и начала писать. Потом она прочистила горло, прочитав ответ, который пришел по даль-перу — оно как будто писало само по себе.

— «Вас приветствует его императорское величество Ч. В. Д. Янагон Первый, император Макабака, король Азира, владыка Бронзового дворца, Верховный акасикс, великий министр и посланник Яэзира».

— Внушительный титул, — заметила Навани, — для пятнадцатилетнего мальчишки.

— Он якобы воскресил мертвого ребенка, — пояснила Тешав, — и это чудо обеспечило ему поддержку визирей. Согласно местным слухам, им было трудно найти нового Изначального, ведь двух последних прикончил наш старый друг — Убийца в Белом. Так что визири нашли мальчика с сомнительной родословной и придумали историю о воскрешении.

Далинар хмыкнул:

— Азирцы не очень-то склонны к выдумкам.

— Они со всем согласятся, — возразила Навани, — если найдутся свидетели, которые дадут показания под присягой. Калами, поблагодари его императорское величество за встречу с нами и его переводчиков — за их усилия.

Калами все записала и посмотрела на Далинара. Тот начал шагать туда-сюда по центру комнаты. Навани встала, чтобы присоединиться к нему, но не обулась — пошла в чулках.

— Ваше императорское величество, — диктовал Далинар, — я говорю с вами, находясь в верхней части города-легенды Уритиру. От здешних видов захватывает дух. Приглашаю вас совершить экскурсию по городу. Можете привести любых охранников или свиту, какую сочтете нужной.

Он посмотрел на Навани, и та кивнула. Они долго обсуждали, как наладить связи с монархами, и сошлись на мягком приглашении. Азир был самым могущественным государством на западе и местом, где располагались центральные и самые важные Клятвенные врата. Именно их безопасность следовало обеспечить в первую очередь.

Ответ занял время. В азирском правительстве царил невероятный бардак, хотя Гавилар часто восхищался их системой делопроизводства. Толпы священнослужителей заполняли все уровни — там и мужчины, и женщины умели писать. Отпрыски были вроде ревнителей, хоть и не являлись рабами, что Далинар находил странным. В Азире быть священником-министром в правительстве означало добиться высших почестей.

По традиции азирский Верховный называл себя императором всего Макабака — региона, который включал более полудюжины королевств и княжеств. На самом деле он властвовал только в Азире, но Азир действительно отбрасывал длинную-длинную тень.

Ожидание затягивалось. Далинар, проходя мимо Навани, погладил ее по плечам и спине кончиками пальцев.

Кто бы мог подумать, что человек его возраста может чувствовать себя так легкомысленно?

— «Ваше величество, — Калами принялась зачитывать наконец-то пришедший ответ, — мы благодарим вас за предупреждение о буре, которая нагрянула с неправильной стороны. Ваши своевременные слова были отмечены и зафиксированы в официальных летописях империи, вследствие чего вы признаны другом Азира».

Калами ждала продолжения, но даль-перо замерло. Потом рубин мигнул, указывая, что это все.

— Не очень-то похоже на нужный ответ, — проворчал Аладар. — Далинар, почему он не ответил на приглашение?

— Оказаться занесенным в официальные летописи — большая честь для азирцев, — заметила Тешав. — Так что они сделали вам комплимент.

— Да, — подтвердила Навани, — но они пытаются уклониться от ответа на наше предложение. Далинар, надави на них.

— Калами, пожалуйста, отправьте следующее, — велел Далинар. — «Для меня большая честь быть отмеченным в официальных летописях империи, хоть я и предпочел бы, чтобы мое включение в них было связано с более счастливыми обстоятельствами. Давайте обсудим будущее Рошара вместе, здесь, в Уритиру. Я с нетерпением жду возможности познакомиться с вами лично».

Они ждали отклика со всем возможным терпением. Наконец тот пришел — на языке алети: «Мы, носитель короны Азира, с печалью разделяем с вами траур о тех, кого мы потеряли. Как ваш прославленный брат был убит шинцем-разрушителем, так и любимые члены нашего двора пострадали от его руки. Это создает между нами связь».

И все.

Навани щелкнула языком.

— Их не заставишь дать прямой ответ.

— Могли бы хоть изъясняться понятнее! — прорычал Далинар. — Такое чувство, что мы ведем две разные беседы!

— Азирцы, — пояснила Тешав, — предпочитают отвечать уклончиво, чтобы не обидеть, особенно в общении с иностранцами. В этом смысле с ними тяжело почти так же, как с эмули.

С точки зрения Далинара это была не какая-то особенная азирская черта. Ею были наделены политики всего мира. Этот разговор требовал тех же усилий, которые он предпринимал в военных лагерях, чтобы переманить великих князей на свою сторону. Шаг вперед — шаг назад, мягкие обещания, за которыми нет истинных намерений, смеющиеся глаза, которые издеваются над ним в то время, пока их владельцы изображают искренность.

Ну что за буря! Он опять вернулся к тому, с чего начал. Далинар пытался объединить людей, которые не желали его слушать. И он не мог проиграть сейчас — времени не осталось!

«Когда-то я объединял по-другому», — подумал Далинар. Он почувствовал запах дыма, услышал, как люди кричат от боли. Вспомнил, как приносил кровь и пепел тем, кто бросал вызов его брату.

Эти воспоминания в последнее время сделались особенно яркими.

— Может, попробуем другую тактику? — сказала Навани. — Вместо приглашения в Уритиру попробуй предложить помощь.

— Ваше императорское величество, — продиктовал Далинар, — надвигается война. Конечно, вы видели изменения, которые произошли с паршунами. Приносящие пустоту вернулись. Хочу сообщить, что алети являются вашими союзниками в этом конфликте. Мы будем делиться сведениями о наших успехах и неудачах в борьбе против врага в надежде, что вы ответите тем же. Человечество должно объединиться перед лицом растущей угрозы.

В конце концов пришел ответ: «Мы согласны с тем, что оказание помощи друг другу в период этой новой эпохи будет иметь первостепенное значение. Мы рады обменяться сведениями. Что вы знаете об этих преобразившихся паршунах?»

— Мы сразились с ними на Расколотых равнинах, — с облегчением от того, что наметился хоть какой-то прогресс, продиктовал Далинар. — Существа с красными глазами, во многом подобные паршунам, которых мы обнаружили на Расколотых равнинах, только опаснее. Я попрошу своих письмоводительниц подготовить для вас отчеты с подробным изложением всего, что мы узнали в борьбе с паршенди за эти годы.

«Отлично, — пришло в ответ через некоторое время. — Эти сведения будут чрезвычайно кстати в нашем нынешнем конфликте».

— Как обстоят дела в ваших городах? — спросил Далинар. — Что там делают паршуны? Есть ли признаки того, что у них имеется какая-то другая цель, помимо бессмысленного разрушения?

Они напряженно ждали ответа. Пока что им удалось добыть чрезвычайно мало сведений о паршунах, рассеявшихся по всему миру. Капитан Каладин присылал отчеты с использованием письмоводительниц из городов, которые посещал, но сам почти ничего не знал. Их собственная страна погрузилась в хаос, и достоверных сведений не хватало.

«К счастью, — пришел ответ, — наш город устоял, и враг больше не пытается атаковать. Мы ведем переговоры с неприятелем».

— Переговоры? — потрясенно переспросил Далинар. Он повернулся к Тешав, которая изумленно покачала головой.

— Пожалуйста, уточните, ваше величество, — вмешалась Навани. — Приносящие пустоту готовы к переговорам с вами?

«Да. Мы вступили в контакт. У них очень подробные требования, с возмутительными оговорками. Мы надеемся, что сможем оттянуть вооруженный конфликт, чтобы собраться с силами и укрепить столицу».

— Они могут писать? — продолжила выспрашивать Навани. — Сами Приносящие пустоту посылают вам сообщения?

«Обычные паршуны не могут писать, насколько мы понимаем, — пришло в ответ. — Но есть и другие — более сильные, со странными способностями. Они говорят немного иначе».

— Ваше величество, — обратился Далинар, подойдя к письменному столу с даль-пером, и тон его сделался нетерпеливее — как будто император и его служители могли почувствовать эмоции через написанные слова. — Мне нужно поговорить с вами напрямую. Я могу прийти сам, через портал, о котором мы писали ранее. Мы должны сделать так, чтобы он снова заработал.

Тишина. Она тянулась так долго, что Далинар вдруг понял — он скрипит зубами, изнывая от желания призвать осколочный клинок и отпустить, снова и снова, как делал в юности. Он перенял эту привычку у брата.

Наконец-то пришел ответ.

— «Мы с сожалением сообщаем, что устройство, которое вы упомянули, — прочитала Калами, — не работает в нашем городе. Мы исследовали его и обнаружили, что оно давно сломано. Мы не можем прийти к вам, вы не можете прийти к нам. Тысячу извинений».

— И он говорит нам об этом сейчас? — изумился Далинар. — Клянусь бурей! Эти сведения мы могли бы использовать, как только он обо всем узнал!

— Он лжет, — предположила Навани. — Клятвенные врата на Расколотых равнинах остались в рабочем состоянии спустя века бурь и отложений крема. А врата в Азимире вообще скрыты под большим куполом — это памятник на Центральном рынке.

Или так они предположили по картам. В Холинаре врата были встроены в дворец, а в Тайлене представляли собой что-то вроде религиозного сооружения. Такие красивые реликвии не ломают просто так.

— Я согласна с оценкой светлости Навани, — заговорила Тешав. — Они обеспокоены вашим потенциальным визитом. Это оправдание. — Она нахмурилась, словно император и его служители были немногим лучше избалованных детей, не слушающих своих воспитателей.

Даль-перо снова начало писать.

— Что там? — встревоженно спросил Далинар.

— Это официальное заявление! — Навани развеселилась. — Подтверждение того, что Клятвенные врата не функционируют, заверенное императорскими архитекторами и бурестражами. — Она прочитала дальше. — О, это восхитительно. Только азирцы могли предположить, что тебе понадобится документальное удостоверение того, что что-то сломано.

— Следует отметить, — прибавила Калами, — что этот документ всего лишь удостоверяет, что «устройство не работает как портал». Но естественно, оно так не работает, ведь пока что ни один Сияющий не прибыл туда, чтобы его запустить. Этот аффидевит удостоверяет лишь то, что выключенное устройство не работает.

— Калами, напишите вот что: ваше величество, вы проигнорировали меня однажды, результатом этого стали разрушения, причиненные Бурей бурь. Пожалуйста, на этот раз прислушайтесь ко мне. Вы не можете вести переговоры с Приносящими пустоту. Мы должны объединиться, обменяться сведениями и спасти Рошар. Вместе.

Она написала это, и Далинар стал ждать, прижав руки к столу.

— «Мы ошиблись, когда упомянули переговоры, — прочитала Калами. — Это была ошибка перевода. Мы согласны обмениваться сведениями, но прямо сейчас времени мало. Вскоре мы свяжемся с вами для дальнейшего обсуждения. Прощайте, великий князь Холин».

— Ба! — воскликнул Далинар, отталкиваясь от стола. — Дураки, идиоты! Шквальные светлоглазые и политика, шла бы она в Преисподнюю! — Он метнулся через комнату, жалея, что не может ничего пнуть, прежде чем взять себя в руки.

— Это в большей степени смахивает на каменную стену, чем я ожидала, — призналась Навани, сложив руки на груди. — Светлость Хал?

— Мой опыт общения с азирцами, — заявила Тешав, — показывает, что они чрезвычайно поднаторели в искусстве мало говорить с использованием как можно большего количества слов. Это типичный пример общения с их верховными министрами. Не отчаивайтесь; чтобы от азирцев чего-то добиться, требуется время.

— Время, на протяжении которого Рошар будет пылать, — проворчал Далинар. — Почему они отказались от заявления про переговоры с Приносящими пустоту? Подумывают о союзничестве с врагом?

— Не смею гадать, — ответила Тешав. — Возможно, решили, что выдали больше сведений, чем хотели.

— Азир нам необходим, — твердо проговорил Далинар. — Никто в Макабаке не станет нас слушать, если мы не заручимся благословением Азира, не говоря уже о Клятвенных вратах… — Он замолчал, когда на столе внезапно замигало другое даль-перо.

— Это тайленцы, — пояснила Калами. — Рановато.

— Хочешь перенести разговор? — спросила Навани.

Далинар покачал головой:

— Нет, мы не можем позволить себе ждать еще несколько дней, прежде чем у королевы опять появится свободное время. — Он сделал глубокий вдох. Буря свидетельница, разговаривать с политиками было более утомительно, чем делать стомильный марш-бросок в полной боевой выкладке. — Калами, приступайте. Я сдержу свою досаду.

Навани расположилась на одном из сидений, Далинар остался на ногах. Свет лился сквозь окна, чистый и яркий. Он тек, окутывая Далинара. Великий князь вдохнул — ему показалось, что он может попробовать солнечный свет на вкус. Он провел слишком много дней в извилистых коридорах Уритиру, озаренных хрупким светом свечей и ламп.

— «Ее королевское величество, — прочитала Калами, — светлость Фэн Рнамди, королева Тайлены, пишет вам». — Калами остановилась. — Светлорд… простите, что вмешиваюсь, но королева, видимо, воспользовалась даль-пером сама, а не через письмоводительницу.

Другая женщина испугалась бы. Для Калами это было всего лишь одной из множества сносок, которые она в изобилии добавляла в нижней части страницы, прежде чем подготовить даль-перо к передаче слов Далинара.

— Ваше величество, — ответил Далинар, сцепив руки за спиной и принимаясь шагать туда-сюда по сцене в центре зала. «Ты способен на большее. Объедини их». — Приветствую вас из Уритиру, святого города Сияющих рыцарей, и направляю вам наше скромное приглашение. Эта башня — поистине зрелище, которое стоит увидеть, и сравниться с нею может только слава монарха на троне. Для меня большая честь представить вам возможность увидеть ее.

Даль-перо быстро нацарапало ответ. Королева Фэн писала сразу на алети.

— «Холин, — прочитала Калами, — старый грубиян. Прекрати размазывать чуллий навоз. Чего ты на самом деле хочешь?»

— Она мне всегда нравилась, — заметила Навани.

— Ваше величество, я ничего не скрываю, — продиктовал Далинар. — Мое единственное желание — встретиться лично, поговорить и показать, что мы обнаружили. Мир вокруг нас меняется.

«О-о, мир меняется, неужели? Что привело тебя к этому невероятному выводу? Может, тот факт, что наши рабы внезапно превратились в Приносящих пустоту, или то, что буря пришла не с той стороны, — эти слова она написала в два раза крупнее остальных, светлорд, — и разрушила наши города?»

Аладар прочистил горло.

— Ее величество, похоже, в дурном настроении.

— Она оскорбляет нас, — уточнила Навани. — Для Фэн это означает, что она очень даже в настроении.

— Королева вела себя безупречно вежливо те несколько раз, что мы виделись. — Далинар нахмурился.

— Тогда она вела себя по-королевски, — объяснила Навани. — Ты сумел добиться разговора напрямую. Поверь мне, это хороший знак.

— Ваше величество, — продолжил Далинар, — пожалуйста, расскажите о ваших паршунах. Они преобразовались?

«Да, — ответила она. — Шквальные монстры украли наши лучшие корабли — почти все в гавани, от одномачтовых шлюпов и далее, — и сбежали из города».

— Они… уплыли? — потрясенно спросил Далинар. — Подтвердите. Они не нападали?

— «Случились какие-то потасовки, — написала Фэн, — но почти все были заняты последствиями бури. К тому времени, как мы кое-как с ними разобрались, паршуны уплывали прочь, собрав огромный флот из королевских военных кораблей и частных торговых судов».

Далинар вздохнул. «Мы не знаем о Приносящих пустоту и половины того, что предполагали».

— Ваше величество, — продолжил он. — Помните, мы предупреждали вас о скором прибытии этой бури?

«Я поверила тебе, — призналась Фэн. — Пусть даже в качестве подтверждения у нас было лишь известие из Нового Натанана. Мы пытались подготовиться, но традицию, которой четыре тысячи лет, ни одно государство не может сломать по щелчку пальцев. Холин, город Тайлен в руинах. Буря уничтожила наши акведуки и канализационные системы, разломала наши доки — весь внешний рынок расплющило! Мы должны отремонтировать все цистерны, укрепить здания, чтобы противостоять бурям, и восстановить общество — все это без работников-паршунов и в середине Плача, шквал бы его побрал. У меня нет времени для осмотра достопримечательностей».

— Ваше величество, вряд ли это можно назвать осмотром достопримечательностей, — возразил Далинар. — Я знаю о ваших проблемах, и, хотя они и ужасны, мы не можем игнорировать Приносящих пустоту. Я намерен созвать Великое собрание королей для борьбы с этой угрозой.

«И возглавишь его ты, — написала Фэн. — Разумеется».

— Уритиру — естественное место встречи, — попробовал объяснить Далинар. — Ваше величество, Сияющие рыцари вернулись — мы снова произносим их древние клятвы и подчиняем природные потоки. Если мы сумеем привести ваши Клятвенные врата в рабочее состояние, вы попадете сюда днем, а к вечеру вернетесь, чтобы заняться делами своего города.

Навани кивнула, одобряя тактику, хотя Аладар в задумчивости скрестил руки.

— Что? — спросил Далинар, пока Калами писала.

— Нам нужен Сияющий, чтобы поехать в город и привести в действие их врата, верно? — уточнил Аладар.

— Да, — подтвердила Навани. — Сияющий должен открыть врата с этой стороны — что мы можем сделать в любой момент, — а потом кто-то отправится в пункт назначения и откроет врата, расположенные там. Когда это будет сделано, Сияющие смогут осуществить переход из любого места.

— Выходит, единственный, кто теоретически может попасть в Тайлен, — это ветробегун, — сказал Аладар. — Но и у него уйдут месяцы на возвращение? Или он попадет в плен к врагам? Далинар, можем ли мы хоть как-то гарантировать выполнение своих обещаний?

Вопрос сложный, но Далинар подумал, что, возможно, знает ответ. Существовало оружие, которое он пока что хранил в секрете. Оно могло открыть Клятвенные врата столь же успешно, как и клинок Сияющего, и могло позволить кому-то долететь до Тайлена.

Пока вопрос был умозрительным. Сначала ему требовался по другую сторону даль-пера кто-то, желающий прислушаться.

Пришел ответ Фен: «Признаю, мои купцы заинтригованы этими Клятвенными вратами. У нас есть связанные с ними предания, согласно которым самый верный приверженец Стремлений сумеет снова отворить портал миров. Думаю, каждая девушка в Тайлене мечтает стать той, кому это удастся».

— Стремления, — проговорила Навани, и углы ее рта опустились. У тайленцев существовала языческая псевдорелигия, и это всегда было любопытным аспектом в общении с ними. Они восхваляли Вестников, а миг спустя уже говорили о Стремлениях.

Впрочем, Далинар не собирался обвинять кого-то в нетрадиционных убеждениях.

«Если хотите послать мне то, что знаете об этих Клятвенных вратах, что ж, прекрасно, — продолжила Фэн. — Но я не заинтересована участвовать в каком-то там Великом собрании королей. Сообщи мне, мальчик, ваши предложения, потому что я здесь собираюсь лихорадочно отстраивать свой город».

— Что ж, — проворчал Аладар. — По крайней мере, мы наконец-то получили честный ответ.

— Не уверен, что он честный. — Далинар в задумчивости потер подбородок. Он встречался с этой женщиной лишь пару раз, но что-то в ее ответах казалось ему странным.

— Согласна, светлорд, — заявила Тешав. — Думаю, любой тайленец не упустил бы шанс на что-нибудь повлиять на собрании монархов, по меньшей мере ради того, чтобы проверить, нет ли какого-нибудь способа получить от них торговые соглашения. Она определенно что-то скрывает.

— Предложи солдат, — посоветовала Навани, — чтобы помочь ей отстроить город.

— Ваше величество, я глубоко опечален известием о ваших потерях. Здесь у меня много солдат, которые в настоящее время ничем не заняты. Я с радостью послал бы батальон, чтобы помочь вам с восстановлением города.

Ответ пришел не сразу.

«Не знаю, что и думать о войсках алети на моем камне, сколь бы честны ни были их намерения».

Аладар фыркнул:

— Она боится вторжения? Всем известно, что алети и корабли друг с другом не сочетаются.

— Королева не боится, что мы прибудем на кораблях, — возразил Далинар. — Она боится, что целое войско внезапно возникнет прямо посреди ее города.

Вполне разумные опасения в обычное время. И если бы Далинар захотел, он мог бы послать ветробегуна, чтобы тот тайком открыл Клятвенные врата в городе, а следом начался бы беспрецедентный штурм, прямо в тылу врага.

Ему нужны были союзники, а не пленники, потому он бы ни за что такого не сделал. По крайней мере, не с потенциально дружелюбным городом. А вот с Холинаром все обстояло по-другому. Они так и не получили надежных известий о том, что происходило в столице алети. Но если бунты продолжались, ему пора подумать о способе доставить туда войска и восстановить порядок.

Пока что следовало сосредоточиться на королеве Фэн.

— Ваше величество, — сказал он, кивком веля Калами писать. — Обдумайте мое предложение насчет войск, пожалуйста. И пока вы будете это делать, могу ли я предложить вам начать среди ваших людей поиски Сияющих? Они ключ к работе Клятвенных врат. У нас некоторое количество Сияющих проявилось возле Расколотых равнин. Преобразование происходит благодаря взаимодействию с определенными спренами, которые, кажется, ищут достойных кандидатов. Я могу только предположить, что это происходит по всему миру. Вполне вероятно, что среди жителей вашего города кто-то уже произнес клятвы.

— Далинар, ты отказываешься от существенного преимущества, — заметил Аладар.

— Я сажаю семя, — возразил Далинар. — И я посажу его на любом холме, который смогу найти, независимо от того, кто владеет им. Мы должны сражаться как единый народ.

— Не спорю, — проворчал Аладар, выпрямляясь и потягиваясь. — Но твои знания о Сияющих — это повод для торга, который, возможно, привлечет к тебе людей и заставит их работать с тобой. Отдай слишком многое — и наступит момент, когда ты обнаружишь «штаб» Сияющих рыцарей в каждом крупном городе по всему Рошару. И они будут соревноваться с тобой за рекрутов.

К сожалению, он был прав. Далинар ненавидел превращать знания в разменные сферы, но что, если именно из-за этого он всегда терпел неудачу в переговорах с великими князьями? Он хотел быть честным, прямым, а там уж как фишки лягут. Но похоже, кто-то более сведущий в игре — и более склонный нарушать правила — всегда перехватывал эти фишки на лету, когда Далинар их бросал, и раскладывал так, как было выгодно ему.

— И еще, — быстро прибавил он, диктуя Калами, — мы с радостью пошлем наших Сияющих обучать тех, кого вы обнаружите, чтобы затем ввести их в братство Уритиру, на что у каждого из них есть право в силу природы их обетов.

Калами добавила эти слова, затем повернула даль-перо, чтобы сообщить, что они закончили и ждут ответа.

— «Мы рассмотрим это, — прочитала Калами, пока даль-перо писало быстрым неразборчивым почерком. — Корона Тайлены благодарит вас за проявленный к нашему народу интерес, и мы рассмотрим ваше предложение относительно помощи войска. Мы послали несколько перехватчиков из оставшихся выследить сбежавших паршунов и сообщим о том, что обнаружим. Поговорим в следующий раз, великий князь».

— Вот буря, — шепнула Навани. — Она опять заговорила как королева. Мы где-то по пути ее потеряли.

Далинар сел рядом с нею и тяжело вздохнул.

— Далинар… — начала она.

— Все в порядке. Я и не ждал, что всех сразу охватит острое желание сотрудничать со мною. Продолжим попытки.

Слова были оптимистичнее, чем он себя чувствовал. Далинар хотел бы обсудить все с правителями лично, а не через даль-перо.

Потом они поговорили с княгиней Йезира, за которой последовал князь Ташикка. У них не было Клятвенных врат, и для его плана они представляли меньшую важность, но он хотел наладить с ними каналы связи.

Он получил только весьма расплывчатые ответы и обещания. Без благословения азирского императора ему не добиться сотрудничества от малых королевств макабаки. Возможно, Эмул или Тукар выслушают его, но, учитывая их давнюю вражду, ему можно надеяться лишь на одно из этих государств.

К концу последнего совещания Аладар и его дочь ушли, а Далинар потянулся, чувствуя усталость. И ведь это еще не все. Ему надо было поговорить с монархами Ири — их было, как ни странно, трое. Клятвенные врата в Ралл-Элориме находились на их землях. Кроме того, они владели лежащей неподалеку Рирой, где располагались еще одни Клятвенные врата.

И еще, разумеется, следовало разобраться с шинцами. Они ненавидели даль-перья, поэтому Навани обратилась к ним через тайленского купца, который согласился быть посредником.

Плечо Далинара запротестовало, когда он потянулся. Князь обнаружил, что средний возраст похож на наемного убийцу — подкрадывается к своей жертве столь же тихо. Бо́льшую часть времени живешь как обычно, а потом неожиданная боль, ноющая или острая, дает о себе знать. Он уже был далеко не юношей.

«И спасибо Всемогущему за это», — подумал он рассеянно, прощаясь с Навани. Она хотела изучить донесения, полученные через станции даль-перьев, рассеянные по миру. Дочь Аладара и письмоводительницы собирали их большими партиями.

Далинар забрал нескольких своих охранников, предоставив других Навани на тот случай, если ей понадобятся лишние руки, и отправился через ряды сидений к расположенному в верхней части комнаты выходу. В дверном проеме, точно рубигончая, которую прогнали от теплого очага, замер Элокар.

— Ваше величество? — проговорил Далинар, вздрогнув. — Я рад, что вы пришли на собрание. Вам уже лучше?

— Дядя, почему они тебе отказывают? — спросил Элокар, игнорируя вопрос. — Может, думают, что ты попытаешься узурпировать их трон?

Далинар резко втянул воздух, и его охранники явно растерялись из-за того, что оказались поблизости. Они отошли, оставляя его наедине с королем.

— Элокар… — начал Далинар.

— Ты, наверное, думаешь, что я говорю это от злобы. — Элокар глянул на мать, а потом снова на Далинара. — Это не так. Ты действительно лучше меня. Ты лучший солдат, лучший человек и уж точно лучший король.

— Элокар, ты действуешь себе во вред. Тебе надо…

— О, Далинар, не надо банальностей. Ну хоть раз в жизни будь честен со мной.

— То есть ты считаешь, что я не был честен?

Элокар поднял руку и легко коснулся собственной груди.

— Вероятно, был иногда. Может, из нас двоих лжец — я… Я лгал себе, твердя, что справлюсь, что смогу быть хоть малой долей того, чем был мой отец. Нет, не перебивай меня. Дай высказаться. Приносящие пустоту? Древние города, полные чудес? Опустошения?! — Элокар покачал головой. — Возможно… возможно, я хороший король. Не выдающийся, но и не полный неудачник. Но перед лицом этих событий мир нуждается в лучшем, чем хорошее.

В его словах ощущался некий фатализм, и это вызвало беспокойство у Далинара.

— Элокар, о чем ты?

Элокар вошел в зал и позвал тех, кто остался в нижней части, где заканчивались ряды сидений.

— Мама, светлость Тешав, вы не могли бы кое-что для меня засвидетельствовать?

«Буря, нет», — подумал Далинар, спеша за Элокаром.

— Сынок, не делай этого.

— Дядя, мы все должны принять последствия наших поступков, — заявил Элокар. — Я учусь этому очень медленно, так как бываю тупым, словно камень.

— Но…

— Дядя, я твой король? — резко спросил Элокар.

— Да.

— Ну так я не должен им быть. — Он опустился на колени, словно вассал, вызвав шок у Навани и вынудив ее остановиться, пройдя три четверти пути вверх по ступенькам. — Далинар Холин, — громко объявил Элокар. — Я клянусь тебе в верности. Существуют князья и великие князья. Отчего бы не быть королям и великим королям? Я даю клятву, непреложную и подтвержденную свидетелями, что признаю тебя своим монархом. Алеткар твой, и я — тоже.

Далинар вздохнул, глядя на потрясенное лицо Навани, а затем посмотрел на племянника.

— Дядя, ты сам об этом просил, — продолжил Элокар. — Не на словах, но только этим все между нами должно было закончиться. Ты медленно отнимал власть с того момента, когда решил довериться тем видениям.

— Я пытался вовлечь тебя, — напомнил Далинар. Глупые, бессильные слова. Он должен был достичь большего. — Элокар, ты прав. Мне жаль.

— Тебе жаль? — переспросил молодой король. — Правда?

— Мне жаль, что я причинил тебе боль. Жаль, что я не смог разобраться с этим как-то лучше. Жаль, что это… должно было случиться. Прежде чем ты дашь эту клятву, позволь спросить, что она означает?

— Я уже произнес слова, — проговорил Элокар, заливаясь краской. — Перед свидетелями. Все кончено. Я…

— О, и встань, — перебил его Далинар, схватив за руку и заставив подняться. — Не драматизируй. Если ты действительно хочешь принести клятву, я тебе это позволю. Но давай не будем делать вид, что ты можешь войти в комнату, выкрикнуть несколько слов и счесть это официальной клятвой.

Элокар высвободил руку и потер ее.

— Ты даже не позволишь мне отречься с достоинством.

— Ты не отрекаешься! — К ним присоединилась Навани. Она одарила сердитым взглядом охранников, которые стояли разинув рты, и от этого взгляда они побелели. Навани ткнула в них пальцем, будто говоря: «Никому не слова об этом». — Элокар, ты намереваешься запихнуть дядю на пост, что выше твоего. Он имеет право задать вопрос. Что все это будет значить для Алеткара?

— Я… — Элокар сглотнул. — Он должен отдать свои земли наследнику. Далинар ведь будет королем чего-то еще. Далинар, великий король Уритиру — или Расколотых равнин. — Он чуть выпрямился, заговорил увереннее: — Дядя не должен напрямую вмешиваться в руководство моими землями. Он может давать мне указания, но я сам буду решать, как их выполнять.

— Звучит разумно. — Навани бросила взгляд на Далинара.

Разумно и все же мучительно. Королевство, за которое он сражался, — королевство, которое он выковал ценой боли, изнеможения и крови, — теперь отвергло его.

«Вот это теперь моя земля, — подумал Далинар. — Эта башня, покрытая спренами холода».

— Я могу принять эти условия, хотя время от времени мне придется давать указания твоим великим князьям.

— До той поры, пока они в твоих владениях, — проговорил Элокар, и в его голосе прозвучали упрямые нотки, — я считаю их твоими подчиненными. Пока они навещают Уритиру или Расколотые равнины, командуй ими как заблагорассудится. Когда они вернутся в мое королевство, ты должен будешь действовать через меня.

Он посмотрел на Далинара, а затем опустил глаза, как будто стыдясь своих требований.

— Хорошо, — согласился Далинар. — Хотя нам надо поработать над этим с письмоводительницами, прежде чем принять все официально. И вообще, для начала надо убедиться, что еще существует Алеткар, которым ты мог бы править.

— Я думал о том же. Дядя, я хочу повести наши войска в Алеткар и вернуть нашу родину. Что-то не так в Холинаре. Дело не только в этих бунтах и предполагаемом поведении моей жены, не только в том, что замолчали даль-перья. Наш враг что-то делает в городе. Я возьму армию, чтобы покончить с этим и спасти королевство.

Элокар? Возглавит войско? Далинар представлял себя самого во главе армии: как он рассекает ряды Приносящих пустоту, гонит их прочь из Алеткара и марширует в Холинар, чтобы восстановить порядок.

Правда же была в том, что ни одному из них не было смысла возглавлять это наступление.

— Элокар, — заговорил Далинар, подавшись вперед. — Я кое-что обдумываю. Клятвенные врата привязаны к самому дворцу. Нам не надо маршировать со всем войском до самого Алеткара. Все, что мы должны сделать, — это восстановить устройство! Как только оно заработает, мы сможем перенести армию в город, чтобы обеспечить безопасность дворца, восстановить порядок и отбить атаку Приносящих пустоту.

— Надо проникнуть в город. Дядя, армия может понадобиться именно для этого!

— Нет, — возразил Далинар. — Небольшой отряд доберется до Холинара куда быстрее армии. Если с ними будет Сияющий, они смогут проникнуть внутрь, восстановить Клятвенные врата и открыть путь остальным.

Элокар оживился:

— Да! Дядя, я это сделаю. Соберу отряд и верну наш дом. Там Эсудан; если бунты все еще идут, она борется с ними.

Донесения, пока они еще приходили, сообщали не об этом. Если уж на то пошло, они называли королеву причиной бунтов! И Далинар точно не собирался препоручать эту миссию племяннику.

«Последствия». Парень действовал искренне, как всегда. Кроме того, Элокар, похоже, кое-что осознал после того, как едва не принял смерть от руки наемных убийц. Он точно был смиреннее, чем в прошлые годы.

— Это разумно, — согласился Далинар, — что именно король станет спасителем своего народа. Элокар, я позабочусь о том, чтобы ты получил все необходимое.

Светящиеся шары спренов славы вспыхнули вокруг Элокара. Он широко улыбнулся, увидев их:

— Дядя, кажется, я их вижу, только если нахожусь возле тебя. Забавно. Хоть я и должен на тебя обижаться, я не обижаюсь. Тяжело обижаться на человека, который делает все возможное. Я справлюсь. И спасу Алеткар. Мне понадобится один из твоих Сияющих. Желательно герой.

— Герой?

— Мостовик, — уточнил Элокар. — Солдат. Он должен отправиться со мной, и, если я облажаюсь и все испорчу, кто-то будет рядом, чтобы все равно спасти город.

Далинар моргнул:

— Это очень… э-э…

— У меня было достаточно времени на раздумья. Всемогущий сохранил мне жизнь, несмотря на мою глупость. Я возьму мостовика с собой и буду наблюдать за ним. Выясню, почему он такой особенный. Посмотрим, научит ли он меня быть таким же. И если у меня не получится… — Он пожал плечами. — Ну, Алеткар все равно в надежных руках, верно? — Далинар кивнул, сбитый столку. — Мне нужно составить планы, — рассуждал Элокар. — Я только что оправился от раны. Но пока Каладин не вернется, мне нельзя уходить. Он сможет перенести меня и мой избранный отряд в город по воздуху? Это, безусловно, было бы быстрее всего. Мне понадобятся все донесения, которые мы получили из Холинара, и я хочу лично изучить механизм Клятвенных врат. Да, и еще нужны рисунки, сравнивающие его с теми вратами, что в Холинаре. И… — Он просиял. — Спасибо, дядя. Спасибо, что поверил в меня хоть в чем-то малом.

Далинар кивнул ему, и Элокар ушел, ступая легким, пружинистым шагом. Далинар выдохнул, потрясенный разговором. Навани осталась стоять рядом, когда он опустился на одно из сидений для Сияющих.

Нелепая ситуация: король дает ему клятву, которой Далинар не хотел, и монархи, которые не желают прислушаться к его самым разумным предложениям. Ну что за буря!

— Далинар? — окликнула Калами. — Далинар!

Он вскочил, Навани резко повернулась. Калами наблюдала за одним из даль-перьев, которое начало писать. Ну что еще случилось? Какие ужасные новости ждали его?

— «Ваше величество, — прочитала Калами с листа. — Я нахожу ваше предложение щедрым, а совет — мудрым. Мы обнаружили устройство, которое вы называете Клятвенными вратами. Один из моих людей, что весьма примечательно, назвался Сияющим. Спрен надоумил ее поговорить со мной; мы планируем использовать ее осколочный клинок, чтобы испытать устройство. Если это сработает, я поспешу к вам. Хорошо, что кто-то пытается организовать сопротивление злу, которое настигло нас. Народы Рошара должны отложить свои дрязги. Возрождение святого города Уритиру доказывает мне, что Всемогущий ведет вашу руку. Я с нетерпением жду совещания с вами и прибавления моих сил к вашим в совместной операции по защите этих земель». — Она посмотрела на него с удивлением. — Это послал Таравангиан, король Йа-Кеведа и Харбранта.

Таравангиан? Вот от кого Далинар не ожидал, что он ответит так быстро. Говорили, что он добрый и несколько простоватый человек. Он идеально подходил для руководства небольшим городом-государством с помощью управляющего совета. Поговаривали, что Таравангиан занял трон лишь потому, что прежний мстительный монарх не пожелал передать престол кому-либо из сильных соперников.

И все же эти слова согрели Далинара. Кто-то к нему прислушался. Кто-то был готов присоединиться. Да будет он благословен, о да, пусть он будет благословен!

Если Далинар и потерпит неудачу во всем остальном, то хотя бы доверие короля Таравангиана он завоевал.

Шаллан выдохнула буресвет и прошла сквозь него, почувствовав, как он ее окутал и преобразил.

Ее переселили, внемля просьбе, в ту часть Уритиру, которую занимал Себариаль, в какой-то степени потому, что он обещал ей комнату с балконом. Свежий воздух и вид на горные вершины. Если уж она не могла полностью освободиться от затененных глубин этого здания, то, по крайней мере, могла обзавестись жилищем на границе.

Девушка потянула себя за волосы, обрадованная тем, что они стали черными. Она превратилась в Вуаль — маску, над которой трудилась довольно долго.

Шаллан подняла руки: они были мозолистыми, натруженными — даже защищенная рука. Не то чтобы Вуаль была неженственной. Она подпиливала ногти, любила красиво одеваться, причесывалась. Просто у нее не было времени на легкомысленное поведение. Хороший крепкий плащ и брюки подходили Вуали куда лучше, чем струящаяся хава. И у нее уж точно не было времени на удлиненный рукав, прикрывающий защищенную руку. Ее устроит перчатка, и не надо никаких выкрутасов.

Сейчас на ней была ночная сорочка; Шаллан собиралась переодеться позже, когда будет готова выскользнуть в коридоры Уритиру. Сперва надо попрактиковаться. Ее слегка тревожила трата буресвета, когда все остальные экономили, но Далинар сказал, что она должна тренировать свои способности, не так ли?

Она прошлась по комнате походкой Вуали — уверенной и твердой, не чопорной. Она не смогла бы удержать в равновесии книгу на голове во время ходьбы, но зато девушка легко уравновесила бы ее на чьей-нибудь физиономии, сперва вышибив дух из обидчика.

Шаллан несколько раз обошла комнату, пересекая пятно вечернего света, падавшего из окна. Ее жилище украшали яркие круговые орнаменты на стенах. Камень оказался гладким на ощупь, и ножом его было не поцарапать.

Мебели было не много, хотя Шаллан надеялась, что последние экспедиции по добыче имущества из старых военных лагерей вернутся с чем-то, что она сможет забрать у Себариаля. А пока она справлялась, как могла, с несколькими одеялами, единственным табуретом и — счастье-то какое — ручным зеркалом. Шаллан повесила его на стене, привязав к каменной выпуклости, предназначавшейся, предположительно, для развешивания картин.

Она проверила свое лицо в зеркале. Девушка хотела добиться мгновенного превращения в Вуаль, без необходимости сверяться с набросками. Она коснулась своего лица, но, конечно, поскольку более острый нос и выраженный лоб были результатом светоплетения, она не могла их чувствовать.

Когда Шаллан нахмурилась, лицо Вуали безупречно отразило гримасу.

— Пожалуйста, налейте мне чего-нибудь выпить. — Нет, надо грубее. — Выпивку. Сейчас же. — Чересчур?

— Мм, — заговорил Узор. — Голос становится хорошим обманом.

— Спасибо. Я трудилась над звуками.

Голос Вуали ниже и грубее голоса Шаллан. Она задавалась вопросом, до каких пределов может дойти, меняя звуки?

Сейчас ее охватили сомнения, что иллюзия правильно шевелит губами. Шаллан неспешно подошла к своим писчим принадлежностям и начала листать альбом в поисках изображений Вуали, рисованием которых занималась вместо ужина с Себариалем и Палоной.

На первой странице альбома был набросок коридора с извилистым орнаментом, по которому она проходила накануне: безумные линии, завиваясь, убегали навстречу тьме. Она перевернула страницу. Вот изображение одного из зарождающихся рынков города-башни. Тысячи торговцев, прачек, проституток, трактирщиков и ремесленников всех мастей обустраивались в Уритиру. Шаллан хорошо знала, как их много, — именно она провела их всех через Клятвенные врата.

На ее наброске черная верхняя часть большого рынка грозно нависала над маленькими фигурками, которые суетились между палатками, держа хрупкие фонари. На следующем был еще один туннель во тьму. И еще один. Потом комната, где орнаменты завораживающим образом завивались и переплетались. Шаллан и не осознавала, что сделала так много набросков. Она перелистала двадцать страниц, прежде чем нашла изображение Вуали.

Да, губы правильные. А вот телосложение — нет. Вуаль была поджарой и сильной, и сквозь ночную сорочку это не просматривалось. Все, что было ниже лица, слишком сильно напоминало тело Шаллан.

Кто-то постучался в деревянную тарелку, висевшую возле ее комнаты. Пока что дверью ей служила обычная занавеска. Многие двери в Уритиру с течением времени искривились, а дверь Шаллан была сорвана с петель, и она все еще ждала замены.

Стучалась, должно быть, Палона, которая заметила, что Шаллан снова пропустила ужин. Девушка резко вдохнула, уничтожая изображение Вуали и возвращая некоторое количество буресвета, потраченного на светоплетение.

— Входите, — сказала она.

По правде говоря, Палоне как будто было безразлично, что Шаллан теперь, шквал побери, Сияющий рыцарь, — она продолжала по-матерински ее опекать во всех…

Вошел Адолин. В одной руке — большая тарелка с едой, а под мышкой другой — несколько книг. Он увидел ее и споткнулся, едва все не выронив.

Шаллан застыла, а потом взвизгнула и спрятала обнаженную защищенную руку за спину. Адолину даже не хватило приличия покраснеть, оттого что он застал ее почти голой. Он удержал тарелку в руке, восстанавливая равновесие, а потом широко улыбнулся.

— Вон! — вскричала Шаллан, взмахивая на него свободной рукой. — Вон, вон, вон!

Он неуклюже попятился через занавешенный вход. Буреотец! Румянец Шаллан, должно быть, сделался настолько ярким, что ее можно было бы использовать в качестве сигнала для отправки армии на войну. Она натянула перчатку, влезла в синее платье, которое висело на спинке стула, и застегнула рукав, потом завернула руку в защищающий кошель. Ей не хватило присутствия духа, чтобы сперва надеть корсаж, — впрочем, на самом деле он ей и не требовался. Она пинком отправила его под одеяло.

— В свою защиту хочу заметить, — раздался из коридора голос Адолина, — что ты меня все-таки пригласила.

— Я думала, это Палона! — огрызнулась Шаллан, застегивая пуговицы на боку платья, что было непросто, ведь ее пальцы покрывали три слоя ткани.

— Могла бы, знаешь ли, проверить, кто стоит у твоего порога.

— Не сваливай все на меня. Это ты врываешься в спальни молодых женщин почти без предупреждения.

— Я стучал!

— Стук был женский.

— Он был… Шаллан!

— Ты стучал одной рукой или двумя?

— Я несу шквальное блюдо с едой — для тебя, хочу заметить. Конечно, я стучал одной рукой. И честное слово, разве кто-то стучит двумя?

— Тогда это было весьма по-женски. Адолин Холин, я-то думала, прикидываться женщиной, чтобы мельком увидеть девушку в нижнем белье, ниже твоего достоинства!

— О, ради Преисподней, Шаллан! Ну теперь-то я могу войти? И просто чтобы не было между нами недопонимания, я мужчина и твой жених, меня зовут Адолин Холин, я родился под знаком девяти, у меня родимое пятно на задней стороне левого бедра, и на завтрак я ел крабовый карри. Что-нибудь еще хочешь знать?

Она выставила голову в коридор, туго затянув ткань вокруг шеи.

— На задней стороне бедра, хм? Что должна сделать девушка, чтобы мельком увидеть такое?

— Ясное дело, постучать в дверь по-мужски.

Она улыбнулась ему:

— Подожди секундочку. Это платье — просто кошмар какой-то.

И снова нырнула в комнату.

— Ну да, ну да. Можешь не торопиться. Я не стою тут, держа тяжелое блюдо с едой и нюхая его после того, как пропустил ужин, потому что хотел перекусить с тобой.

— Для тебя это хорошо, — отозвалась Шаллан. — Помогает набрать силу или что-то в этом духе. Разве ты не этим занимаешься? Душишь камни, стоишь на голове, швыряешься валунами.

— Да, у меня немало задушенных камней спрятано под кроватью.

Шаллан схватила платье зубами за воротник и туго натянула, чтобы быстрее разобраться с пуговицами. Или нет.

— Да что же это такое с женщинами и их нижним бельем, а? — спросил Адолин, и блюдо звякнуло, когда какие-то тарелочки на нем заскользили и столкнулись друг с другом. — Я хочу сказать, эта сорочка прикрывает в основном те же части, что и строгое платье.

— Дело в приличиях, — пробубнила Шаллан, сжимая зубами ткань платья. — Кроме того, кое-какие штуки имеют обыкновение выделяться под сорочкой.

— И все равно это какие-то капризы, по-моему.

— О, так мужчины не капризны в том, что касается нарядов? Униформа — это же практически то же самое, что и любая куртка, верно? Кроме того, разве не ты целыми днями изучаешь модные фолио?

Он усмехнулся и начал отвечать, но Шаллан наконец-то оделась и отдернула занавеску. Адолин, прислонившийся к стене коридора, впился в нее взглядом — в ее растрепанные волосы и платье, на котором она пропустила две пуговицы, ее зардевшиеся щеки. Потом одарил ее туповатой улыбкой.

Очи Эш… он действительно считает ее красивой. Этому чудесному, благородному мужчине действительно нравится быть рядом с ней. Она совершила путешествие до древнего города Сияющих рыцарей, но по сравнению с расположением Адолина все достопримечательности Уритиру были тусклыми сферами.

Она ему нравилась. И он принес ей еду!

«Не вздумай все испортить», — приказала Шаллан самой себе, забирая книги, которые Адолин держал под мышкой. Она шагнула в сторону, позволяя ему войти и опустить поднос на пол.

— Палона упомянула, что ты не поела, а потом узнала, что и я пропустил ужин. Ну и вот…

— Она послала тебя со всем этим изобилием, — договорила Шаллан, окидывая взглядом поднос, заставленный блюдами, плоским хлебом и раковинами с закусками.

— Ага, — подтвердил Адолин, почесывая голову. — Кажется, это что-то гердазийское.

Шаллан осознала, насколько она голодна. Девушка собиралась перекусить в одной из таверн сегодня вечером, когда пойдет на разведку, надев личину Вуали. Эти таверны открылись на главном рынке, невзирая на попытки Навани выдворить их в другое место, и трактирщики Себариаля предлагали множество самой разнообразной еды.

Теперь, увидев перед собой все это… ну что ж, она выкинула мысли о приличиях, села на пол и принялась ложку за ложкой поедать водянистый карри с овощами.

Адолин остался стоять. В этой синей униформе старший сын Далинара и впрямь выглядел элегантно, пусть она и не видела его в другой одежде. «Родимое пятно на бедре, ну да…»

— Тебе придется сесть на пол, — известила его Шаллан. — У меня пока нет стульев.

— Я вдруг понял, — пробормотал он, — что это твоя спальня.

— И салон, и гостиная, и столовая, и комната, про которую «Адолин говорит очевидные вещи». Она весьма многогранна, эта моя единственная комната. А что?

— Мне просто интересно, насколько это в рамках приличий, — признался он и по-настоящему покраснел, что было очаровательно. — Мы ведь здесь одни.

— И вот теперь ты решил побеспокоиться о приличиях?

— Ну, мне недавно прочитали лекцию по этому поводу.

— Это была не лекция, — возразила Шаллан и попробовала одно из блюд. Вкус суккулентов наполнил ее рот, принеся ту восхитительную острую боль и смесь ароматов, какие получаешь только от первого укуса чего-то сладкого. Она закрыла глаза и улыбнулась, смакуя.

— Значит… не лекция? В той отповеди крылось нечто большее?

— Прости, — поправилась она, открывая глаза. — Это не была лекция, это было творческое применение моего языка, чтобы отвлечь тебя. — Глядя на его губы, она подумала, что языку найдется и другое творческое применение… — Ну да, ну да. — Она перевела дух. — Было бы и впрямь неуместно, окажись мы одни. К счастью, это не так.

— Шаллан, твое эго нельзя считать отдельной персоной.

— Ха! Постой. Считаешь, у меня есть эго?

— Это просто звучало хорошо… Я не хотел… Не в том смысле… Почему ты улыбаешься?

— Извини. — Шаллан сжимала кулаки и дрожала от восторга. Она так долго была робкой, что сейчас испытывала удовлетворение даже от упоминания о своей уверенности. Сработало! Уроки Ясны о том, что надо практиковаться и вести себя так, словно у нее все под контролем, по-настоящему работали!

Ну, не считая всей той части, которая требовала признаться самой себе в том, что она убила свою мать. Едва подумав об этом, Шаллан инстинктивно попыталась запихнуть воспоминание куда подальше, но ничего не вышло. Она произнесла его перед Узором в качестве истины, — таковы были странные Идеалы светоплетов.

Теперь воспоминание застряло в ее голове, и каждый раз, когда она думала про него, зияющая рана вновь вызывала острую боль. Шаллан убила свою мать. Ее отец все скрыл, изобразив, будто сам убил жену, и это событие уничтожило его жизнь, наполнив ее гневом и разрушениями.

В конце концов Шаллан убила и его.

— Шаллан? — спросил Адолин. — Ты в порядке?

«Нет».

— Конечно. В полном. Так или иначе, мы вовсе не одни. Узор, иди сюда, пожалуйста.

Она протянула руку ладонью кверху.

Спрен с неохотой спустился со стены, откуда наблюдал за происходящим. Как обычно, он создавал рябь на предметах, по которым перемещался, будь то ткань или камень, — будто что-то было под поверхностью. Его сложное, колеблющееся плетение линий все время менялось, словно плавилось.

Он пересек ее платье, забрался на руку, потом проступил сквозь кожу и поднялся, сделавшись по-настоящему трехмерным. Спрен завис в воздухе — черный головоломный узор из подвижных линий; какие-то его части уменьшались в размерах, в то время как другие увеличивались, растекаясь по его поверхности, словно поле беспокойной травы.

Шаллан не станет его ненавидеть. Она может ненавидеть меч, которым убила свою мать, но не его. Девушка на время оттолкнула боль — не забыла ее, но понадеялась, что боль не испортит время, отпущенное им с Адолином.

— Принц Адолин, полагаю, ты уже слышал голос моего спрена. Давайте я официально вас представлю друг другу. Это Узор.

Адолин почтительно опустился на колени и уставился на завораживающие геометрические узоры. Шаллан его не винила; она и сама не раз терялась в этой сети линий и фигур, которые как будто повторялись, но на самом деле не совсем.

— Твой спрен, — пробормотал Адолин. — Шаллан-спрен.

Узор в ответ на это раздраженно фыркнул.

— Он называется криптик, — пояснила она. — Каждый орден Сияющих связан с особым видом спренов, и эта связь позволяет мне делать то, что я делаю.

— Творить иллюзии, — негромко ответил Адолин. — Как ту, с картой, на днях.

Шаллан улыбнулась и — понимая, что от недавней иллюзии у нее осталась лишь малая толика буресвета, — не смогла сдержать желание порисоваться. Она подняла защищенную руку, покрытую рукавом, и выдохнула мерцающее облачко буресвета, которое полетело над синей тканью. Оно превратилось в маленькое изображение Адолина в осколочном доспехе с ее набросков. Оно не двигалось — стояло с клинком на плече, с поднятым забралом, словно маленькая кукла.

— Это невероятный талант. — Адолин потыкал пальцем в свое изображение, которое расплылось, не оказывая сопротивления. Он помедлил, потом ткнул пальцем в спрена, тот отпрянул. — Почему ты настаиваешь на том, что его надо прятать и притворяться, будто ты из другого ордена?

— Ну, — протянула она, пытаясь сформулировать мысль и сжимая ладонь, позволяя образу Адолина раствориться. — Я просто думаю, что это может дать нам преимущество. Иногда тайны важны.

Адолин медленно кивнул:

— Ага. Да, они важны.

— Так или иначе, Узор, сегодня вечером ты будешь нашей дуэньей.

Узор загудел:

— А что такое дуэнья?

— Тот, кто наблюдает за двумя молодыми людьми, когда они оказываются вместе, чтобы убедиться, что они не сделают чего-нибудь неуместного.

— Неуместного? — переспросил Узор. — Вроде… деления на ноль?

— Чего? — изумилась Шаллан и посмотрела на Адолина, который пожал плечами. — Послушай, просто приглядывай за нами. Этого хватит.

Узор загудел, растаял, превращаясь в свою двумерную форму, и обосновался на боку миски. Ему, похоже, там нравилось, словно кремлецу, который уютно устроился в какой-нибудь щели.

Не в силах больше ждать, Шаллан взялась за еду. Адолин уселся напротив и принялся за свою порцию. Некоторое время Шаллан игнорировала свою боль и наслаждалась моментом: хорошая еда, хорошая компания, заходящее солнце отбрасывает рубиновые и топазовые отблески на горы и комнату. Ей захотелось нарисовать эту сцену, но она знала, что такие моменты невозможно запечатлеть на бумаге. Дело было не в содержании или композиции, но в радости жизни.

Фокус со счастьем заключался не в том, чтобы замораживать каждое быстротечное удовольствие и цепляться за него, но в том, чтобы наполнить жизнь предчувствием множества будущих таких моментов.

Адолин — прикончив целую тарелку скрепунов, тушенных в раковинах, — выбрал несколько кусочков свинины из кремообразного красного карри, положил их на тарелку и протянул ей:

— Хочешь попробовать?

Шаллан издала сдавленное восклицание.

— Да ладно тебе, — настаивал он, покачивая тарелку. — Это вкусно.

— От этого у меня губы сгорят и отвалятся, Адолин Холин. Не думай, будто я не заметила, что ты выбрал самое пряное зелье из всех, что прислала Палона. Мужская еда ужасна. Как вы вообще различаете вкусы при таком количестве пряностей?

— Зато она не пресная, — не унимался Адолин. Он наколол один из кусочков и сунул в рот. — Тут нет никого, кроме нас. Можешь попробовать.

Она рассматривала предложенное, вспоминая, как ребенком украдкой пробовала мужскую еду — впрочем, не это конкретное блюдо.

Узор зажужжал:

— Это и есть та неуместная вещь, которую я должен не дать вам совершить?

— Нет, — ответила Шаллан, и Узор успокоился. «Наверное, — подумала она, — дуэнья, которая верит почти каждому моему слову, окажется не самой полезной».

И все-таки, вздохнув, взяла кусочек свинины и завернула в лепешку.

Она ведь, в конце концов, покинула Йа-Кевед в поисках новых впечатлений.

Откусив кусочек, мгновенно получила повод сожалеть о своем жизненном выборе.

С глазами, полными слез, Шаллан поспешно схватила чашку воды, которую невыносимый Адолин с готовностью ей протянул. Осушила одним глотком, но это как будто совсем не помогло. Вслед за этим вытерла язык салфеткой — самым женственным образом, разумеется.

— Ненавижу тебя, — сообщила она и вслед за этим выпила и его воду. Адолин тихонько рассмеялся.

— О! — внезапно сказал Узор и, оторвавшись от миски, завис в воздухе. — Так вы говорили о спаривании! Я должен убедиться, что вы случайно не спаритесь, поскольку спаривание запрещено человеческим обществом до выполнения соответствующих ритуалов! Да-да. Мм. Обычай диктует определенные закономерности, предваряющие совокупление. Я это изучал!

— О, Буреотец, — выдохнула Шаллан, прикрыв глаза свободной рукой. Несколько спренов стыда выглянули ненадолго и исчезли. Второй раз за неделю…

— Итак, вы двое, — провозгласил Узор. — Не спариваться. Ни в коем случае не спариваться!

Он прогудел что-то невнятное, как будто довольный собой, а потом примостился на одной из тарелок.

— Да, это было унизительно, — пробормотала Шаллан. — Может, поговорим о книгах, которые ты принес? Или о древней воринской теологии, или о стратегии подсчета песчинок? О чем угодно, кроме того что сейчас произошло? Пожалуйста?

Адолин тихонько рассмеялся, затем потянулся к тонкой тетради, которая лежала наверху стопки:

— Мэй Аладар послала людей, чтобы опросить родных и друзей Ведекара Переля. Они узнали, где он побывал до того, как умер, кто видел его последним, и записали все подозрительное. Я подумал, мы можем прочитать отчет.

— А остальные книги?

— Ты выглядела потерянной, когда отец спросил тебя о политике макабаки, — сообщил Адолин, наливая немного вина — всего лишь мягкого желтого. — Ну, я поспрашивал, и похоже, что кое-кто из ревнителей притащил сюда свои библиотеки целиком. Через одного слугу удалось разыскать для тебя несколько книг по макабаки, которые мне весьма понравились.

— Книги? — переспросила Шаллан. — Тебе?

— Я не все свое время провожу, тыкая в людей мечом. Ясна и тетушка Навани позаботились о том, чтобы моя юность была заполнена бесконечной учебой с ревнителями, которые читали мне лекции о политике и торговле. Кое-что застряло в моей голове, вопреки моим природным склонностям. Эти три книги — лучшее из того, что мне читали, хотя последняя в переиздании. Я подумал, они пригодятся.

— Это предусмотрительно, — призналась Шаллан. — В самом деле, Адолин. Спасибо.

— Я тут подумал, знаешь ли, если мы планируем продолжать это дело с обручением…

— А почему бы нет? — Шаллан внезапно запаниковала.

— Не знаю. Ты же Сияющая. В каком-то смысле полубожественное создание из мифологии. А я-то все это время думал, что мы даем тебе возможность выгодно вступить в брак. — Он встал и начал ходить из угла в угол. — Преисподняя. Я не хотел так говорить. Прости. Я просто… Я не перестаю переживать о том, что могу все это каким-то образом испортить.

— Ты переживаешь, что сам все испортишь? — Шаллан ощутила внутри теплоту, которая родилась не только благодаря вину.

— У меня не очень-то хорошо получается с отношениями.

— А такие люди вообще бывают? Я хочу сказать, существует ли на самом деле тот, кто может взглянуть на зарождающиеся отношения и подумать: «Чтоб все знали, у меня тут все схвачено»? Я вот лично думаю, что мы все — идиоты, когда дело касается таких вещей.

— Со мной все хуже.

— Адолин, дорогой, последний мужчина, к которому у меня появился романтический интерес, не просто был ревнителем — и ему перво-наперво запрещено было за мной ухаживать, — но еще и оказался наемным убийцей, который всего лишь пытался завоевать мое расположение, чтобы подобраться ближе к Ясне. Думаю, ты переоцениваешь способности других людей в этом плане.

Он перестал ходить туда-сюда:

— Наемный убийца?

— Именно так, — подтвердила Шаллан. — Он почти убил меня ломтем отравленного хлеба.

— Ух ты. Я должен услышать эту историю.

— К счастью, я только что рассказала ее тебе. Его звали Кабзал, и он был со мной так невероятно мил, что я почти прощаю его за попытку меня убить.

Адолин ухмыльнулся:

— Что ж, рад слышать, что мне не придется одолевать высокую планку, — я всего лишь должен тебя не отравить. Хотя не стоит рассказывать мне о прошлых возлюбленных. Я начну ревновать.

— О, умоляю! — воскликнула Шаллан, макая хлеб в остатки сладкого карри. Ее язык все еще не пришел в норму. — Ты ухаживал примерно за половиной военных лагерей.

— Не так уж все и плохо.

— Да неужели? Судя по тому, что я слышала, мне придется отправиться в Гердаз, чтобы найти годную женщину, за которой ты не ухлестывал. — Она протянула руку, и Адолин помог ей подняться.

— Насмехаешься над моими неудачами?

— Нет, я их восхваляю, — сказала Шаллан, вставая рядом с ним. — Видишь ли, дорогой Адолин, если бы ты не испортил все те предыдущие отношения, тебя бы не было здесь. Со мной. — Она прижалась к нему. — И потому на самом-то деле ты разбираешься в отношениях лучше кого бы то ни было. Ты испортил только неправильные, понимаешь?

Он наклонился. Его дыхание пахло пряностями, его униформа — хрустким, чистым крахмалом, как того требовал Далинар. Его губы соприкоснулись с ее губами, и сердце Шаллан затрепетало. Так тепло.

— Не спариваться!

Она вздрогнула, прервала поцелуй и отпрянула, чтобы обнаружить зависшего рядом с ними Узора, быстро чередующего формы.

Адолин расхохотался, и Шаллан не смогла не присоединиться к нему, до того нелепо все вышло. Она отступила от него на шаг, но руку не отпустила.

— Никто из нас этого не испортит, — заявила она молодому человеку, сжимая его пальцы. — Пусть время от времени и кажется, что мы изо всех сил пытаемся это сделать.

— Обещаешь?

— Обещаю. Давай посмотрим эту твою тетрадь и узнаем, что в ней говорится о нашем убийце.

Каладин крался сквозь дождь. Он вымок до нитки, пробираясь через камни, пока не смог разглядеть сквозь деревья Приносящих пустоту. Ужасных монстров из мифического прошлого, врагов истины и добра. Разрушителей, которые бесчисленное количество раз уничтожали цивилизацию.

Они играли в карты.

«Клянусь глубинами Преисподней, что это?» — подумал Каладин. Приносящие пустоту выставили одного дозорного, но это существо просто сидело на пеньке, и обойти его было легко. Каладин предположил, что это приманка и настоящий дозорный наблюдает с высоты деревьев.

Но если там кто-то и скрывался, Каладин его не заметил — а он не заметил Каладина. Тусклый свет сослужил Кэлу хорошую службу, поскольку он смог устроиться среди какого-то кустарника прямо на краю лагеря Приносящих пустоту. Между деревьями они натянули брезентовые навесы, которые ужасно протекали. А в одном месте даже установили нормальную палатку, полностью закрытую стенами.

Укрытий не хватало, так что многие сидели под дождем. Каладин провел мучительные несколько минут, ожидая, что его заметят. Им нужно было всего лишь обратить внимание на то, что кусты втянули листья от его прикосновений.

К счастью, никто не смотрел в его сторону. Листья робко выглянули и скрыли его. Сил приземлилась на руку и принялась изучать Приносящих пустоту, уперев руки в бока. У одного из них был набор деревянных гердазийских карт, и он сидел на краю лагеря — прямо перед Каладином, — используя плоскую поверхность камня в качестве стола. Напротив него пристроилась женская особь.

Они выглядели не так, как Кэл ожидал. С одной стороны, кожа у них была другого оттенка — у многих паршунов здесь, в Алеткаре, была мраморная бело-красная кожа, а не черная с темно-красными разводами, как у Рлайна из Четвертого моста. Они не облеклись в боевую форму и не приобрели какую-нибудь иную — ужасную или могущественную. Хоть эти существа и были приземистыми и крепкими, их единственные панцири шли вдоль предплечий и выступали на висках, оставляя нетронутыми густые шевелюры.

Они до сих пор носили простые робы, перевязанные на талии шнуром. Никаких красных глаз. Может, это тоже менялось, как и его собственные глаза?

Самец — его можно было отличить по темно-красной бороде, чьи волоски были неестественно толстыми, — наконец положил на камень карту рядом с еще несколькими.

— А разве так можно? — спросила самка.

— По-моему, да.

— Ты говорил, оруженосцы не берут в плен.

— Если только другая моя карта не касается твоей, — объяснил самец и почесал бороду. — Вроде бы…

Каладин ощутил холод, как будто дождевая вода просачивалась через его кожу, проникала в кровь и омывала его целиком. Они говорили как алети. Ни намека на акцент. С закрытыми глазами он бы не смог отличить эти голоса от голосов обычных темноглазых обитателей Пода, не считая того, что у самки голос был ниже, чем у большинства женщин.

— Итак… — проговорила она. — Ты хочешь сказать, что все-таки не знаешь правил игры.

Самец начал собирать карты:

— Хен, я должен их знать. Сколько раз я смотрел, как они играют? Стоял там с подносом, полным напитков. Я должен быть знатоком этой игры, разве не так?

— Видимо, нет.

Самка встала и подошла к другой группе, которая без особого успеха пыталась соорудить костер под навесом. Чтобы разжечь огонь на открытом воздухе во время Плача, требовалось особое везение. Каладин, как и большинство солдат, привык жить в вечной сырости.

У них были украденные мешки с зерном — Каладин видел их сложенными под одним из навесов. Зерно набухло, несколько мешков лопнуло. Некоторые паршуны ели мокрое зерно горстями.

Каладин против собственной воли ощутил во рту эту пористую ужасную кашу. Ему давали вареный талью без специй много раз. Часто он считал это благословением.

Самец, который считал себя знатоком карточной игры, продолжал сидеть на своем камне, держа в руках деревянные пластины. Это был лакированный прочный набор. Каладину случалось видеть такие в армии. Солдаты месяцами откладывали деньги, чтобы купить их, поскольку они не коробились под дождем.

Паршун опустил плечи, уставился на свои карты и выглядел очень несчастным.

— Это неправильно, — прошептал Каладин, обращаясь к Сил. — Мы так ошибались…

Где были разрушители? Что произошло с красноглазыми чудовищами, которые попытались сокрушить армию Далинара? С ужасными зловещими существами, которых ему описал Четвертый мост?

«Мы думали, что понимаем, что должно случиться, — размышлял Каладин. — Я был так уверен…»

— Тревога! — внезапно крикнул чей-то пронзительный голос. — Тревога! Вы, дурачье!

Что-то промелькнуло в воздухе, светящаяся желтая лента, полоса света в тусклых вечерних сумерках.

— Он там, — продолжил пронзительный голос. — За вами следят! Из-под тех кустов!

Каладин вырвался из подлеска, готовый втянуть буресвет и улететь. Хотя буресвет в эти дни попадался в поселках реже и его запасы подходили к концу, у Каладина все-таки осталось немного.

Паршуны схватили дубинки, сделанные из веток или рукоятей метел. Они сбились в кучу и выставили свои палки, словно испуганные крестьяне — ни боевых стоек, ни контроля.

Каладин поколебался. «Я могу с ними расправиться в драке даже без буресвета».

Он много раз сталкивался с людьми, которые вот так держали оружие. Совсем недавно видел такое в ущельях, когда тренировал мостовиков.

Это не воины.

Сил подлетела к нему, готовая стать Клинком.

— Нет, — прошептал ей Каладин. Потом он развел руки в стороны и прибавил, повысив голос: — Я сдаюсь!

Тело светлорда Переля нашли примерно там же, где и тело Садеаса, — сказала Шаллан, вышагивая по своей комнате и одновременно перелистывая страницы отчета. — Это не может быть совпадением. Башня слишком большая. Итак, мы знаем, где бродит убийца.

— Да, наверное. — Адолин расслаблено прислонился к стене, расстегнул китель и подбрасывал кожаный мячик, наполненный сухим зерном, а потом ловил его. — Я просто думаю, что убийства могли быть совершены разными людьми.

— Почерк один и тот же, — возразила Шаллан. — Тела расположены одинаково.

— И больше их ничего не связывает, — не сдался Адолин. — Садеас был слизью, его все ненавидели, и обычно за ним повсюду следовали охранники. Перель был тихим, его любили, и он славился своей хозяйственностью. Он был скорее экономом, чем солдатом.

Солнце уже село, и они разложили на полу сферы для освещения. Остатки их ужина унес слуга, и Узор радостно гудел на стене, рядом с головой Адолина. Принц время от времени поглядывал на него, и ему явно было не по себе. Шаллан это прекрасно понимала. Она привыкла к Узору, но его линии и впрямь были странными.

«Погоди, пока Адолин увидит криптика в шейдсмарском облике, — подумала она, — с полным телом, но с головой из скручивающихся фигур».

Адолин подбросил мячик и поймал его правой рукой — той, которую Ренарин, удивительное дело, исцелил. Шаллан была не единственной, кто практиковался в использовании своих талантов. Она была несказанно рада, что у кого-то еще теперь был осколочный клинок. Когда Великие бури вернутся и им придется заняться Клятвенными вратами всерьез, у нее будет помощник.

— Эти донесения, — сказала Шаллан, постукивая тетрадкой по ладони, — одновременно содержательны и бесполезны. Ничто не объединяет Переля и Садеаса, не считая того, что оба были светлоглазыми, и той части башни, где обнаружили их тела. Может, убийца выбирал жертв случайным образом?

— Ты хочешь сказать, кто-то убил великого князя, — проговорил Адолин, — случайно? Как убивают… в темном переулке за пивнушкой?

— Возможно. Светлость Аладар в отчете предлагает, чтобы твой отец принял кое-какие правила по поводу походов в заброшенные помещения башни в одиночку.

— Я все-таки думаю, что убийц может быть двое. Ну, ты понимаешь… кто-то увидел Садеаса мертвым и решил, что можно убить кого-нибудь еще и свалить на первого парня.

«Ох, Адолин!» — мысленно воскликнула Шаллан. Он выдумал теорию, которая ему нравилась, и теперь не собирался от нее отказываться. Это была распространенная ошибка, о которой предупреждали в ее научных книгах.

Кое в чем Адолин все же был прав — вряд ли убийство великого князя оказалось простой случайностью. Нет признаков того, чтобы кто-то использовал осколочный клинок Садеаса, Клятвенник. Даже слухов — и тех нет.

«Может, вторая смерть — своего рода приманка? — подумала Шаллан, снова листая отчет. — Попытка выставить все случайным нападением?» Нет, это было слишком сложно — и у нее имелось не больше доказательств своей теории, чем у Адолина.

Это заставило ее задуматься. Может, все обратили внимание на эти две смерти, потому что убитые были важными светлоглазыми. Может, были и другие убийства, которых они не заметили, потому что несчастье приключилось с менее значимыми персонами? Если какого-нибудь нищего нашли в пресловутом переулке за пивной, разве кто-нибудь упомянул бы о таком? Даже если бы его убили ударом ножа в глаз?

«Нужно выбраться туда и поглядеть, что я смогу найти». Она только собралась сказать, что ей, наверное, пора лечь спать, как Адолин уже встал и потянулся.

— Думаю, мы сделали с этим все, что могли, — заявил он, кивком указывая на отчет. — По крайней мере, на сегодня.

— Ага, — согласилась Шаллан и притворилась, что зевает. — Наверное.

— Итак… — проговорил Адолин и перевел дух. — Есть… кое-что еще.

Шаллан нахмурилась. Что-то еще? Почему у него вдруг сделался такой вид, будто он приготовился к чему-то сложному?

«Он разорвет нашу помолвку!» — завопил внутренний голос, но Шаллан придушила его и засунула в дальний угол, где ему было самое место.

— Ладно, это нелегко, — пробормотал Адолин. — Шаллан, не хочу тебя обидеть. Но… помнишь, как я заставил тебя попробовать мужскую еду?

— Мм, да. Если в ближайшие дни мой язык будет особенно чувствителен к перцу, я стану винить тебя.

— Шаллан, есть кое-что похожее, что нам надо обсудить. Кое-что относительно тебя, что мы просто не можем игнорировать.

— Я…

«Я убила моих родителей. Я воткнула матери меч в грудь, а отца задушила, пока пела ему песню».

— Ты, — выговорил Адолин, — владеешь осколочным клинком.

«Я не хотела ее убивать. Мне пришлось. Мне пришлось!»

Адолин схватил ее за плечи, и она, вздрогнув, сосредоточилась на нем. Он… ухмылялся?

— Шаллан, у тебя есть осколочный клинок! Новый! Это невероятно. Я годами мечтал о том, чтобы заполучить собственный клинок. Множество мужчин мечтает об этом всю жизнь, и их мечтам не суждено сбыться. А у тебя он есть!

— Ну так это хорошо, да? — уточнила Шаллан. Адолин схватил ее так, что руки оказались плотно прижаты к телу.

— Конечно хорошо! — Адолин отпустил ее. — Но ты женщина.

— Тебе подсказал макияж или платье? А-а, все дело в груди, не так ли? Вечно она нас выдает.

— Шаллан, я серьезно.

— Знаю, — ответила она, успокаиваясь. — Да, Узор может превращаться в осколочный клинок. Я не понимаю, какое отношение это имеет к чему-то еще. Я не могу его отдать… Буреотец, ты хочешь научить меня пользоваться им, верно?

Он ухмыльнулся:

— Ты упомянула, что Ясна тоже была Сияющей. Женщины с осколочными клинками. Это странно, но мы не можем просто игнорировать такое. А как насчет доспеха? Он у тебя тоже где-то припрятан?

— По крайней мере, я о таком не знаю. — Сердце Шаллан колотилось, кожа похолодела, мышцы напряглись. Она боролась со своими ощущениями. — Я не знаю, откуда берутся доспехи.

— Я в курсе, что это не женственно, но кому какое дело? У тебя есть меч; ты должна знать, как им пользоваться, а традиции пускай идут в Преисподнюю. Вот, я это сказал. — Он перевел дух. — Я имею в виду, что у мостовичка есть клинок, а он ведь темноглазый. То есть был темноглазым. Так или иначе, большой разницы не вижу.

«Спасибо, — подумала Шаллан, — что приравнял всех женщин к крестьянам». Но она придержала язык. Момент явно был важным для Адолина, и он изо всех сил пытался быть человеком широких взглядов.

Но… думать о том, что она сделала, было больно. Держать оружие в руке будет хуже. Гораздо хуже.

Девушка хотела спрятаться. Но не могла. Эта правда отказалась покинуть ее разум. Может, попробовать объяснить?

— Да, ты прав, но…

— Отлично! — воскликнул Адолин. — Отлично. Я приготовил защиту для лезвия, чтобы мы друг друга не поранили. Я оставил их на посту охраны. Сейчас принесу.

Миг спустя он уже вышел. Шаллан протянула руку к нему, и возражения умерли у нее на губах. Она поджала пальцы и поднесла руку к груди, где грохотало сердце.

— Мм, — загудел Узор. — Это хорошо. Это надо сделать.

Шаллан медленно прошлась через комнату к зеркальцу, которое повесила на стену. Посмотрела на себя: глаза широко распахнуты, волосы в полнейшем беспорядке. Девушка начала дышать быстро и прерывисто.

— Я не могу… Узор, я не могу быть этим человеком. Я просто не могу орудовать мечом. Притворяться блистательной дамой-рыцарем на башне, за которой кто-то должен следовать.

Узор тихонько загудел в тональности, которую она привыкла считать смятением, растерянностью, охватывающей существо одного вида, когда оно пытается постичь разум другого.

По лицу Шаллан тек пот, и, пока она глядела на себя, по виску сбежала капля. Что она ожидала увидеть в зеркале? Мысль о том, что она может сорваться в присутствии Адолина, усилила ее напряжение. Все ее мышцы натянулись, а поле зрения стало сужаться. Девушка видела лишь то, что располагалось прямо перед нею, и хотелось убежать, куда-нибудь уйти. «Хочу оказаться далеко отсюда. Нет. Нет, просто хочу оказаться кем-то другим».

Она метнулась прочь от зеркала и трясущимися руками отыскала свой альбом. Шаллан вырывала страницы, чтобы добраться до чистой, а потом вцепилась в свой угольный карандаш.

Приблизился Узор — парящий шар из переменчивых линий, жужжащий от беспокойства.

— Шаллан? Что случилось?

«Я ведь могу спрятаться, — думала она, рисуя в лихорадочном темпе. — Шаллан может сбежать и оставить кое-кого вместо себя».

— Это потому, что ты меня ненавидишь, — мягко проговорил Узор. — Я могу умереть. Или уйти. К тебе пришлют кого-то другого для уз.

В комнате послышался нарастающий высокий вой, и Шаллан не сразу поняла, что рождается он в ее собственной глотке. Каждое слово Узора было ножом в бок. «Нет, пожалуйста. Просто рисуй».

Вуаль. Вуаль без проблем возьмет в руки меч. У нее нет сломленной души Шаллан, она не убивала своих родителей. Она справится с этим.

Нет. Что сделает Адолин, если вернется и обнаружит в этой комнате совершенно чужую женщину? Он не знает про Вуаль. Линии, которые она рисовала, неровные и лишенные изящества из-за того, что карандаш дрожал, быстро приняли облик ее собственного лица. Но с волосами, собранными в узел. Эта женщина вела себя с достоинством, она не была такой взбалмошной, как Шаллан, не совершала непреднамеренно глупых поступков.

Эту женщину никто не прятал от мира. Она была достаточно крепкой и сильной, чтобы владеть этим мечом. Она была… как Ясна.

Да, неуловимая улыбка Ясны, хладнокровие и уверенность в себе. Шаллан обрисовала собственное лицо этими идеалами, создав его чуть более жесткую версию. Сможет… сможет ли она стать этой женщиной?

«Мне придется», — подумала Шаллан, втягивая буресвет из сумки, а потом выдыхая его облаком вокруг себя. Когда перемена свершилась, она встала. Ее сердцебиение замедлилось, девушка вытерла пот со лба и, спокойно расстегнув безопасный рукав, отбросила в сторону дурацкий кошель, надетый на кисть руки, а потом закатала рукав, разоблачив эту самую кисть, все еще в перчатке.

Сойдет. Адолин ведь не ждет, что она переоденется в наряд для тренировочного боя. Она собрала волосы в узел и закрепила шпильками из сумки.

Когда Адолин вернулся в комнату миг спустя, он обнаружил женщину, которая держалась с достоинством, спокойно и была… не совсем Шаллан Давар. «Ее зовут светлость Сияющая, — подумала Шаллан. — Ее будут называть только по титулу».

Адолин принес два длинных тонких куска металла, которые каким-то образом могли сплавляться с передней частью осколочного клинка, делая его менее опасным для использования в учебном бою. Сияющая изучила их критическим взглядом, а потом отвела руку в сторону, призывая Узор. Возник клинок длиной почти с нее.

— Узор, — объяснила она, — может изменять форму и способен затупить свой край до такой степени, чтобы он стал безопасным. Мне не потребуется такое неуклюжее устройство.

И действительно, край Узора пошел рябью и потускнел.

— Клянусь бурей, это удобно. Но мне все же понадобится одна из этих штук. — Адолин призвал собственный клинок — ему на это понадобилось десять ударов сердца, во время которых он повернул голову и посмотрел на нее.

Шаллан проследила за его взглядом и поняла, что в новом облике увеличила свой бюст. Не для него, разумеется. Она просто сделала себя больше похожей на Ясну.

Наконец-то появился меч Адолина. У него было более толстое лезвие, чем у ее оружия, заостренная часть была извилистой, а тупую украшали изысканные кристаллические выступы. Он приладил защиту к острому краю меча.

Сияющая выставила одну ногу вперед, а клинок подняла на уровень головы, держа двумя руками.

— Ого! — воскликнул Адолин. — Неплохо.

— Шаллан не зря провела так много времени, рисуя вас всех.

Адолин задумчиво кивнул. Он подошел и потянулся к ней, выставив большой палец и еще два. Она думала, принц поправит захват, но вместо этого Адолин прижал пальцы к ее ключице и чуть толкнул.

Сияющая попятилась и едва не упала.

— Боевая стойка, — объяснил Адолин, — это не просто великолепный вид на поле боя. Она объединяет в себе положение ног, центр тяжести и контроль над боем.

— Учту. И как же мне ее улучшить?

— Я пытаюсь это определить. Все, с кем мне раньше приходилось работать, пользовались мечом с юных лет. Я спрашиваю себя, как бы Зайхель изменил мое обучение, если бы я даже не прикасался к оружию до него.

— Судя по тому, что я о нем слышала, — съязвила Сияющая, — все бы зависело от наличия поблизости годных крыш, с которых можно спрыгнуть.

— Так он обучает владельца доспеха, — возразил Адолин. — А это клинок. Стоит ли мне обучить тебя дуэльным приемам? Или я должен показать тебе, как сражаются в армии?

— Светлорд Холин, меня устроит знание того, как не отсечь себе какой-нибудь придаток.

— Светлорд Холин?!

«Слишком официально. Точно». Сияющей полагалось так себя вести, но она могла себе позволить некоторую фамильярность. Ясна так поступала.

— Я всего лишь, — пояснила Сияющая, — пыталась проявить должное уважение скромного ученика по отношению к учителю.

Адолин хмыкнул:

— Да ладно. Нам этого не надо. Но послушай, вот что мы можем сделать с этой боевой стойкой…

На протяжении следующего часа Адолин дюжину раз вносил изменения в положение ее кистей, ее ступней и плеч. Он выбрал для нее базовую боевую стойку, которую она могла в конечном счете изменить, превратив в несколько официальных стоек — вроде тех, что относились к стилю ветра, который, по словам Адолина, полагался не столько на силу или длину рук, сколько на подвижность и мастерство.

Она не совсем поняла, зачем он принес металлические тренировочные рукава, ведь они вдвоем даже не обменялись ударами. Помимо исправления ее стойки десять тысяч раз, принц поведал о дуэльном искусстве. О том, как обращаться с осколочным клинком, думать о противнике, демонстрировать уважение к институтам и традициям дуэли как таковой.

Кое-что из услышанного было весьма практичным. Осколочные клинки — опасное оружие, потому Адолин показал, как держать меч, ходить с ним или заботиться о том, чтобы не задеть человека или вещь при случайном повороте.

Отдельные части его выступления носили более… мистический характер.

— Клинок — это продолжение тебя, — растолковывал Адолин. — Меч — нечто большее, чем просто оружие; это твоя жизнь. Уважай его. Он тебя не подведет — если ты проиграешь, то потому, что сама подведешь свой меч.

Сияющая стояла в позе, которая казалась ей весьма напряженной, держа клинок перед собой обеими руками. Она всего лишь два или три раза поцарапала Узором потолок; к счастью, в большинстве комнат Уритиру были высокие потолки.

Адолин жестом велел ей выполнить простой удар, который они отрабатывали. Сияющая подняла руки, чуть наклонила меч, а потом шагнула вперед и одновременно опустила его. Весь угол движения не мог составить больше девяноста градусов — это едва ли могло называться ударом.

Адолин улыбнулся:

— У тебя начинает получаться. Еще несколько тысяч повторений, и движения начнут казаться естественными. Но вот над твоим дыханием придется поработать.

— Над моим дыханием?

Он рассеянно кивнул.

— Адолин, — проворчала Сияющая, — заверяю тебя, я дышу — и успешно — всю свою жизнь.

— Ага, — согласился он. — Вот потому-то тебе и надо будет разучиться делать это.

— Как я стою, думаю и дышу. Мне трудно различить, что на самом деле важно, а что — часть особой культуры мечников и их суеверия.

— Все важно, — отрезал Адолин.

— Включая поедание курятины перед схваткой?

Он ухмыльнулся:

— Ну, наверное, кое-что можно отнести к личным причудам. Но мечи действительно часть нас.

— Я знаю, что мой — часть меня. — Сияющая уперла клинок в пол рядом с собой и положила на него защищенную руку в перчатке. — Нас связывают узы. Подозреваю, отсюда и произрастают традиции осколочников.

— Так по-научному. — Адолин покачал головой. — Тебе надо все это почувствовать. Впустить в свою жизнь.

Для Шаллан такая задача была бы несложной. А вот Сияющая предпочитала не чувствовать вещи, которые она тщательно не обдумала заранее.

— Ты подумал о том, — заявила она, — что твой осколочный клинок когда-то был живым спреном и владел им один из Сияющих рыцарей? Разве это не меняет твое отношение к нему?

Адолин посмотрел на свой клинок с прикрепленными защитными ножнами и положил поверх ее одеял.

— Я в каком-то смысле всегда это знал. И не считал его живым. Это глупости. Мечи не живые. Речь о том, что в них есть что-то особенное. Мне кажется, это потому, что я постигаю дуэльное искусство. Мы все об этом знаем.

Она решила не продолжать. Мечники, судя по тому, что видела Шаллан, были суеверны. Как и моряки. Как и… ну в основном все, кроме ученых, таких как Сияющая и Ясна. Было и впрямь любопытно, насколько слова Адолина о Клинках и дуэлях напомнили ей о религии.

Как странно, что эти алети часто относились к своей религии так легкомысленно. В Йа-Кеведе Шаллан провела немало часов, рисуя глифами длинные отрывки из Доводов. Нужно было вновь и вновь громко произносить слова, запоминая, стоя на коленях или кланяясь, и лишь потом приступать к сжиганию бумаги. Алети вместо этого предпочитали доверять отношения со Всемогущим ревнителям, как будто он был каким-то надоедливым посетителем в гостиной, которого преспокойно можно препоручить слугам, предложив ему вкусный чай.

Адолин позволил ей сделать еще несколько выпадов — возможно, почувствовал, что она устала от постоянных исправлений ее боевой стойки. Когда она начала замах, он сжал собственный клинок и принялся двигаться вместе с нею, демонстрируя правильную стойку и удары.

Наконец Шаллан отпустила свой клинок и взяла альбом. Быстро перелистнула страницу с изображением Сияющей и начала делать набросок Адолина в боевой стойке. Ей пришлось отчасти отменить иллюзию, которая создавала облик Сияющей.

— Нет, стой там, — велела Шаллан, тыкая в Адолина угольным карандашом. — Да, вот так.

Она набросала стойку и кивнула.

— А теперь изобрази удар и замри в конечной позе.

Он так и сделал. К этому моменту принц снял китель и остался в рубашке и брюках. Ей очень нравилось, как сидит на нем эта облегающая рубашка. Даже Сияющая бы оценила такое. Она ведь была не бесчувственной, а просто прагматичной.

Шаллан посмотрела на два наброска, потом снова призвала Узора и приняла боевую стойку.

— Ух ты, отлично! — похвалил Адолин, когда Сияющая выполнила серию ударов. — Да, у тебя получается.

Он опять стал двигаться с нею в унисон. Простые атаки, которым ее учил Адолин, для него самого были сущей ерундой, но он все равно выполнил их с предельной точностью, а потом ухмыльнулся и рассказал о первых уроках с Зайхелем.

Его голубые глаза сверкали, и Шаллан нравился свет, который он излучал. Почти буресвет. Она знала этот пыл — знала, каким живым тебя делает заинтересованность, каково это, быть до такой степени поглощенным чем-нибудь, что теряешь самого себя в ощущении чуда. Именно такие чувства рождала в ней живопись, но, наблюдая за Адолином, Шаллан подумала, что они двое не так уж сильно отличаются.

Делить с ним эти моменты и упиваться его восторгом было чем-то особенным. Интимным. Сейчас они оказались как никогда близки. Время от времени она позволяла себе быть Шаллан, но, когда боль от меча в руке становилась острой, она по-настоящему погружалась в искусство битвы и ей удавалось стать Сияющей и избавиться от боли.

Ей по-настоящему не хотелось, чтобы урок закончился, потому Шаллан позволила занятиям затянуться до позднего вечера. Потом, усталая и вспотевшая, девушка попрощалась с Адолином и проводила его взглядом. Принц быстрым, пружинистым шагом шел по коридору со стенами, покрытыми узорами страт: в одной руке — лампа, а в другой — защитные ножны для осколочных клинков.

Придется подождать другой ночи, чтобы посетить таверны и поискать ответы. Шаллан потащилась к себе в комнату. Ее странным образом совсем не беспокоило, что конец света, по всей видимости, не за горами. Той ночью она в кои-то веки спала спокойно.

На каменной плите перед Далинаром лежала легенда. Оружие, извлеченное из древних туманов времени и, по слухам, выкованное в темные дни самим богом. Клинок Убийцы в Белом, добытый Каладином Благословенным Бурей во время их сражения над разбушевавшейся стихией.

При беглом осмотре он был неотличим от обычного осколочного клинка. Элегантный, относительно небольшой — едва ли пяти футов длиной, — он был тонким и изогнутым, как бивень. Узоры на нем вились лишь у основания лезвия, возле рукояти.

Далинар осветил его четырьмя бриллиантовыми броумами, разместив их в углах каменной плиты, похожей на алтарь. В этой маленькой комнате не было страт или рисунков на стенах, так что буресвет озарял только его и этот древний клинок. Нечто странное в нем все же было.

Он не имел самосвета.

Самосветы позволяли людям связываться с осколочными клинками. Часто их прикрепляли к головке эфеса, но иногда — к тому месту, где рукоять встречалась с лезвием, и самосвет вспыхивал, когда его касались впервые, запуская процесс объединения. Клинок нужно было держать при себе неделю, и он становился твоим — его можно было отпускать и возвращать за время, которое уходило на десять ударов сердца.

На этом клинке самосвет отсутствовал. Далинар нерешительно протянул руку и коснулся серебристой полосы металла. Она была теплой на ощупь, словно живой.

— Он не кричит, когда я его касаюсь, — заметил князь.

Рыцари, — проговорил Буреотец в его голове, — нарушили свои клятвы. Они предали все, чему клялись в верности, и тем самым убили своих спренов. Другие клинки — трупы тех спренов, вот почему они кричат, когда ты их касаешься. Но это оружие было выковано прямо из души Чести, а потом его отдали Вестникам. Оно также является знаком клятвы, но другого вида — и у него нет разума, чтобы кричать.

— А осколочный доспех? — спросил Далинар.

Они связаны, но он другой, — пророкотал Буреотец. — Ты не произнес клятв, которые требуются, чтобы узнать больше.

— Ты не в силах нарушать клятвы. — Далинар все еще касался пальцами Клинка Чести. — Правильно?

Я не в силах.

— А то, с чем мы боремся? Вражда, источник Приносящих пустоту и их спренов. Он может нарушать клятвы?

Нет, — сказал Буреотец. — Он куда могущественнее меня, но сила древнего Адональсиума проникла в него. И она его контролирует. Вражда — сила, как давление, тяготение или ход времени. Эти вещи не могут нарушать собственные правила. И он не может.

Далинар постучал пальцем по Клинку Чести. Фрагмент души божества, кристаллизованный в металлической форме. Смерть их бога в каком-то смысле даровала ему надежду — ибо если Честь пал, то же самое вполне может случиться с Враждой.

В видениях Честь оставил Далинару задание. «Рассерди Вражду, убеди его, что он может проиграть, и назначь воина-защитника. Он ухватится за этот шанс, вместо того чтобы опять рисковать поражением, которое случалось с ним так часто. Вот лучший совет, который я могу тебе дать».

— Я видел, что противник готовит защитника, — проговорил Далинар. — Темное существо с красными глазами и девятью тенями. Сработает ли предложение Чести? Могу ли я заставить Вражду согласиться на решающее соревнование между мной и защитником?

Конечно, предложение Чести сработает. Ведь он его произнес.

— Я имею в виду, почему оно сработает? С чего вдруг Вражде соглашаться на состязание защитников? Это дело кажется слишком важным, чтобы ставить его в зависимость от чего-то столь малого и частного, как доблесть и воля людей.

Твой противник — не человек, в отличие от тебя, — пояснил Буреотец, и его грохочущий голос прозвучал задумчиво. Даже… испуганно. — Он не стареет. Он чувствует. Он сердит. Но это не меняется, и его гнев не утихает. Пройдут эпохи, а он останется таким же. Если сразиться напрямую, это может выманить силы, которые способны причинить ему вред, какой уже причиняли раньше. Те шрамы никуда не исчезли. Если выбрать защитника и проиграть, он всего лишь потратит время. А времени у него в избытке. Вряд ли его легко можно будет уговорить, но, возможно, он все-таки согласится. Если дать ему такой выбор в правильный момент и правильным образом. Тогда он будет скован.

— И если мы победим…

То выиграем время, которое, хоть и не имеет значения для Вражды, является самым ценным, чем только может обладать человек.

Далинар осторожно взял Клинок Чести. Ближе к стене в полу была прорублена шахта. Два фута в ширину — одна из множества дыр, коридоров и тайников, которые они обнаружили в городе-башне. Эта, возможно, являлась частью канализационной системы; судя по ржавчине по краям дыры, когда-то здесь крепилась металлическая труба, соединявшая дыру в каменном полу с такой же в потолке.

Навани выясняла, как все это работало. Пока что они справлялись, используя деревянные ширмы, чтобы выгородить в комнатах с древними ванными уборные. Когда у них будет больше буресвета, духозаклинатели разберутся с нечистотами, как они делали это в военных лагерях.

Навани находила эту систему неэлегантной. Общие уборные, иногда выстроенные анфиладами, были неудобны, и она заявляла, что эти трубы указывают на разветвленную систему трубопровода и канализации. Именно такой широкомасштабный гражданский проект вполне мог ее увлечь — Далинар не знал никого, способного прийти в такой восторг из-за сточных вод, как Навани Холин.

Пока что шахта была пустой. Далинар присел и спрятал меч в отверстие, плавно вложив его в каменные «ножны», которые высек сбоку. Верхний край дыры скрывал торчащую рукоять; надо было наклониться и ощупать края, чтобы разыскать Клинок Чести.

Великий князь встал, собрал сферы и вышел. Он не хотел оставлять меч в этой комнате, но не сумел придумать ничего более безопасного. Его апартаменты пока что не казались достаточно надежными — у него не было сейфа, а толпа охранников лишь привлекла бы внимание. Помимо Каладина, Навани и самого Буреотца никто даже не знал, что Далинар владеет этим оружием. Если передвигаться по башне скрытно, то шансов обнаружить клинок в этой пустой комнате почти нет.

Что ты собираешься с ним делать? — поинтересовался Буреотец, когда Далинар вышел в коридор. — Это несравненное оружие. Дар бога. С ним ты станешь ветробегуном, не принося клятв. И более того, тебе будет доступно то, чего люди не понимают и не могут совершать. Ты будешь почти как Вестник.

— Тем больше оснований, — проговорил Далинар, — хорошенько подумать, прежде чем использовать его. Хоть я бы не возражал, если бы ты последил за ним ради меня.

Буреотец, как ни странно, рассмеялся.

По-твоему, я вижу все?

— Ну, я предполагал… Та карта, которую мы сделали…

Я вижу то, что остается снаружи во время бурь, и к тому же вижу смутно. Далинар Холин, я не бог. Не более чем твоя тень на стене — это ты.

Далинар дошел до лестницы, ведущей вниз, а потом покрутился на месте, держа в руке броум для света. Если капитан Каладин не вернется скоро, Клинок Чести предоставит другой способ быстро добраться до Тайлена или Азира, как это сделал бы ветробегун. А еще он может доставить отряд Элокара в Холинар. Буреотец также подтвердил, что с его помощью можно запустить Клятвенные врата, что также весьма полезно.

Далинар достиг обитаемых частей башни, где царила кипучая деятельность. Помощники главного повара тащили припасы из штабелей, сложенных прямо внутри ворот башни, двое мужчин рисовали на полу направляющие линии, семьи солдат в особенно широком коридоре сидели на ящиках вдоль стены и смотрели, как дети катают деревянные сферы по наклонному полу в комнату, которая когда-то была, наверное, еще одной баней.

Жизнь. Это слишком странное место для жизни, но ведь им же удалось когда-то преобразить пустынные Расколотые равнины, превратить их в свой дом. И с этой башней все пойдет как надо, если удастся наладить фермерство. И если они добудут достаточно буресвета, чтобы работали Клятвенные врата.

Он выделялся среди толпы, потому что держал сферу. Солдаты патрулировали с фонарями. Повара работали при свете масляных ламп, но их запасы подходили к концу. Женщины, наблюдая за детьми и штопая носки, пользовались только светом нескольких окон.

Далинар миновал свои покои. Сегодняшние охранники, копейщики из Тринадцатого моста, ждали снаружи. Он взмахом руки велел им идти следом.

— Светлорд, все в порядке? — спросил один, быстро догоняя. Он говорил медленно, растягивая слова, — акцент Короны, что возле Гор Солнцетворца в Центральном Алеткаре.

— В полном, — сухо ответил Далинар, пытаясь понять, который час. Сколько времени он провел за разговором с Буреотцом?

— Славно, славно, — проговорил охранник, легко придерживая копье на плече. — Не хотел бы я, чтобы с вами что-то случилось. Пока вы не с нами. Один. Где-то среди коридоров. Вы же сами приказали, чтобы по одному ходили.

Далинар присмотрелся к мостовику. Чисто выбритый, чуть бледноватый для алети, с темно-каштановыми волосами. Далинар смутно припомнил, что этот человек несколько раз на протяжении последней недели появлялся в числе его охранников. Он любил перекатывать сферу по костяшкам пальцев, что Далинар находил отвлекающим.

— Как твое имя? — спросил он, пока они шли.

— Риал, — ответил мостовик. — Тринадцатый мост. — Он поднял руку и отсалютовал так же точно и аккуратно, как мог бы это сделать один из лучших офицеров Далинара, только вот выражение лица у него при этом осталось таким же ленивым.

— Что ж, сержант Риал, я был не один. Откуда у тебя взялась эта привычка подвергать сомнению действия офицеров?

— Светлорд, то, что сделано всего один раз, привычкой не становится.

— А ты так поступил всего лишь раз?

— С вами?

— С кем угодно.

— Ну, светлорд, — протянул Риал, — это не считается. Я новый человек. Переродился в мостовом отряде.

Прекрасно.

— Ладно, Риал. Ты не знаешь, который сейчас час? В этих шквальных коридорах у меня проблемы с чувством времени.

— Сэр, вы могли бы использовать то устройство — часы, что вам прислала светлость Навани, — заметил Риал. — Сдается мне, они для этого и предназначены, знаете ли.

Далинар опять сердито уставился на него.

— Сэр, я не подвергал сомнению ваши действия, — прибавил Риал. — Это ведь не был вопрос, сами понимаете…

Далинар развернулся и решительным шагом направился обратно в свои покои. Где же пакет, который ему дала Навани? Далинар нашел его на приставном столике и достал изнутри кожаный наруч, похожий на те, что носили лучники. В верхней части были два циферблата. Один показывал время при помощи трех стрелок — включая секунды, как будто они кому-то требовались. Другой представлял собой буревые часы, которые можно было завести, чтобы они указывали время, оставшееся до следующей Великой бури.

«Как же их сделали такими маленькими?» — подумал он, встряхнув устройство. К кожаному наручу крепился больриаль — самосветный фабриаль, способный унять боль, если прижать к нему руку. Навани работала над разными видами фабриалей, связанных с болью, которые будут полезны лекарям, и упоминала о том, что хочет использовать Далинара в качестве испытуемого.

Затянув ремешки, он прикрепил устройство к предплечью прямо над запястьем. Оно бросалось в глаза, выглядывая из-под рукава его униформы, но… это ведь был подарок. Так или иначе, у него еще оставался час до следующего запланированного совещания. Пора дать выход накопившейся беспокойной энергии. Он забрал двух охранников, а потом направился на нижний уровень, в одно из больших помещений, где разместил своих солдат.

В этой комнате на стенах чередовались черные и серые страты. Здесь было полно тренирующихся мужчин. Все носили холиновский синий цвет, пусть всего лишь в виде повязки на рукаве. Ибо теперь как светлоглазые, так и темноглазые тренировались в одной и той же комнате, устраивали бои на рингах, устланных стегаными ковриками.

Как обычно, звуки и запахи тренировочного зала пробудили в душе Далинара теплые чувства. Запах промасленной кожи был для него слаще аромата свежей выпечки. Звуки учебных мечей, которые с треском сталкивались друг с другом, были долгожданнее, чем звуки игры на флейте. Где бы он ни находился и какое бы положение ни занимал, в подобных местах он всегда будет чувствовать себя как дома.

Он нашел мастеров-мечников у дальней стены, где они сидели на подушках и наблюдали за учениками. Не считая одного примечательного исключения, у всех были квадратные бороды, бритые головы и простые одеяния с глубоким вырезом, подвязанные на талии. Далинару служили ревнители, которые были знатоками в самых разных областях, и по традиции любой мужчина или женщина могли прийти к ним, чтобы научиться новому навыку или ремеслу. Но мастерами-мечниками он особенно гордился.

Пятеро из шестерых мужчин встали и поклонились ему. Далинар повернулся и опять окинул комнату взглядом. Запах пота, звон оружия. Знаки подготовки. Может, мир и погрузился в хаос, но Алеткар тренировался.

«Не Алеткар, — подумал он. — Уритиру. Мое королевство». Вот же буря, привыкнуть к такому не просто. Он навсегда останется алети, но как только Элокар обнародует свой манифест, Алеткар больше не будет принадлежать ему. Далинар все еще не решил, как представить перемены своим войскам. Он хотел дать Навани и ее письмоводительницам время, чтобы разобраться со всеми юридическими тонкостями.

— Вы тут хорошо все обустроили, — бросил князь Келеранду, одному из мастеров-мечников. — Спроси Айвис, не может ли она подумать над тем, как бы расширить тренировочный зал, прихватив соседние помещения. Очень важно, чтобы вы держали моих солдат занятыми. У них не должно оставаться энергии на драки.

— Светлорд, будет сделано. — Келеранд поклонился.

— Я бы хотел сам потренироваться.

— Подыщу кого-нибудь подходящего, светлорд.

— Келеранд, как насчет тебя? — спросил Далинар. Мастер-мечник побеждал его в двух случаях из пяти, и хотя великий князь отказался от мечты когда-нибудь сделаться лучшим мечником — он был солдатом, не дуэлянтом, — ему нравились сложные задачи.

— Я, — натянуто проговорил Келеранд, — сделаю, как приказывает мой великий князь, разумеется, но, если мне дадут возможность выбора, предпочту отказаться. Со всем уважением, мне кажется, что сегодня из меня не получится подходящий партнер для вас.

Далинар посмотрел на других мастеров-мечников, стоявших рядом, и они опустили глаза. Ревнители-мечники обычно не были похожи на своих более религиозных товарищей. Порой они казались чересчур официальными, но с ними всегда можно было посмеяться.

Все-таки они оставались ревнителями.

— Ладно, — согласился Далинар. — Найди мне того, с кем можно сразиться.

Хотя он намеревался отпустить только Келеранда, остальные четверо тоже отправились на поиски. Далинар вздохнул и, прислонившись к стене, бросил взгляд в сторону. Один человек по-прежнему лениво возлежал на своей подушке. Борода у него была неряшливая, а одеяние выглядело так, словно он не уделял особого внимания одежде, — не грязное, но потрепанное, подпоясанное веревкой.

— Зайхель, тебя не оскорбляет мое присутствие? — поинтересовался Далинар.

— Меня оскорбляет присутствие всех и каждого. Господин великий князь, вы не более отвратительны, чем все остальные.

Далинар присел на табурет.

— Не ожидали? — спросил Зайхель, явно позабавленный.

— Нет. Я думал… ну, они же ревнители, которые дерутся. Мечники. Солдаты в душе.

— Светлорд, вы подошли слишком близко к опасному для них решению: речь о выборе между богом и их великим князем. Тот факт, что они вас любят, не делает это решение легче.

— Их неловкость пройдет, — заявил Далинар. — Мой брак, хоть сейчас он и кажется ярким событием, в итоге превратится в банальную сноску в исторической хронике.

— Возможно.

— Ты не согласен?

— Многое дни и часы нашей жизни совсем не примечательны. Большинство из них забываются, в то время как кое-какие, в равной степени скромные, превращаются в опорные точки истории. Вроде белого на черном.

— Белого… на черном? — переспросил Далинар.

— Фигура речи. Великий князь, меня правда не волнует, что вы сделали. Будь то утоление потребностей светлоглазого или серьезное кощунство — в любом случае меня это не касается. Но есть те, которые спрашивают себя, как далеко вы в конце концов зайдете.

Далинар хмыкнул. Честное слово, ну неужели он ожидал, что именно Зайхель ему поможет? Князь встал и начал шагать туда-сюда, раздраженный собственной нервозностью. Прежде чем ревнители вернулись, разыскав для него партнера для дуэли, он направился в среднюю часть зала, выискивая знакомых солдат. Тех, кого не смутит тренировочный бой с великим князем.

Вскоре он нашел одного из сыновей генерала Хала. Не осколочника, капитана Халама Хала, но его старшего брата — здоровяка с головой, которая всегда казалась слишком маленькой для такого тела. Он отдыхал после поединка.

— Аратин, — заговорил Далинар, — ты когда-нибудь вел тренировочный бой с великим князем?

Юноша повернулся и тотчас же вытянулся по стойке смирно:

— Сэр?

— Не надо формальностей. Я просто ищу партнера.

— Светлорд, у меня нет снаряжения для надлежащей дуэли, — заявил Аратин. — Дайте мне немного времени.

— Нет нужды. Сгодится и рукопашная. Я уже давно не дрался.

Некоторые предпочли бы отказаться от тренировочного боя с кем-то столь важным, как Далинар, опасаясь его ранить. Хал лучше обучил сыновей. Юноша широко улыбнулся, продемонстрировав заметную щель между передними зубами.

— Тогда я готов, светлорд. Но должен вас предупредить, я уже много месяцев не проигрывал в поединках.

— Отлично! — бросил Далинар. — Мне нужен вызов.

Мастера-мечники наконец вернулись, когда Далинар, голый по пояс, натягивал бойцовские рейтузы на белье. Тугие рейтузы доходили только до колен. Он кивнул мечникам — проигнорировав благородного светлоглазого, которого они для него подыскали, — и вышел на ринг вместе с Аратином Халом.

Его охранники виновато пожали плечами, обращаясь к ревнителям, а затем Риал начал обратный отсчет до поединка. Далинар немедленно бросился вперед и врезался в Хала, схватил его под мышки и, прилагая усилия, уперся ногами, чтобы заставить противника потерять равновесие. Бой должен был продолжиться на земле, но каждый хотел оказаться тем, кто определит, когда и как это случится.

В традиционном поединке — вехах — нельзя было хватать за рейтузы и, конечно, за волосы, так что Далинар извернулся, пытаясь покрепче ухватить противника, одновременно не давая ему сбить себя с ног. Князь дрался, его мышцы туго натянулись, его пальцы скользили по коже соперника.

На протяжении этих безумных мгновений он мог думать только о поединке. О противопоставлении его силы и силы противника. О том, как скользят его ноги, перераспределяется вес, напрягаются мышцы от захвата. В состязании все было просто и понятно — он соскучился по этим ощущениям.

Аратин крепко сжал Далинара, а потом сумел его опрокинуть, бросив через бедро. Они упали на коврик, и Далинар запыхтел, поднял руку к шее, чтобы предотвратить удушающий захват, повернул голову. Старые привычки побудили его крутиться и вертеться, чтобы противник не смог как следует вцепиться в него.

Слишком медленно. Прошло много лет с тех пор, как он делал это регулярно. Противник переместился вместе с поворотом Далинара, отказавшись от попытки удушающего захвата и взамен ухватив Далинара за руки со спины, и, прижав его к полу, лицом к коврику, навалился всей тяжестью.

Далинар зарычал и инстинктивно потянулся к тому дополнительному запасу, который у него всегда был. К пульсации битвы, к преимуществу.

Азарт. Солдаты говорили о нем в ночной тиши, у походных костров. Боевая ярость, известная только алети. Кто-то называл его силой предков, кто-то — истинным солдатским образом мыслей. Он привел Солнцетворца к славе. Он был общеизвестным секретом успеха алети.

«Нет». Далинар не дал себе прикоснуться к этой силе, но ему не строило тревожиться. Он не испытывал Азарт уже много месяцев, и чем больше времени проходило, тем сильней он начинал понимать, что в Азарте есть нечто глубоко неправильное.

Потому он, стиснув зубы, боролся — чисто и честно — со своим противником.

И его загнали в угол.

Аратин был моложе, опытнее в этом стиле борьбы. Далинар не облегчил ему задачу, но он был снизу, не мог изменить ход боя и попросту не был таким молодым, как когда-то. Аратин его перевернул, и совсем скоро князь оказался прижатым к коврику, с опущенными плечами, полностью обездвиженным.

Далинар знал, что побежден, но не мог заставить себя выйти из боя.

Вместо этого он напрягался, пытаясь освободиться от захвата, и стиснул зубы. Пот тек по лицу. Он кое-что ощутил. Не Азарт… но буресвет в кармане его форменных брюк, лежавших рядом с рингом.

Аратин кряхтел, руки у него были словно стальные. Далинар почувствовал запах собственного пота, грубую ткань коврика. Его мышцы протестовали против такого обращения.

Он знал, что может воспользоваться силой буресвета, но его чувство справедливости возражало против самой этой мысли. Вместо этого он выгнул спину дугой, задержал дыхание и вложил все силы в то, чтобы подняться, а потом извернулся в попытке вновь перевернуться на живот, чтобы затем выскользнуть.

Его противник сместился. Потом застонал, и князь почувствовал, как руки Аратина начинают скользить… медленно…

— Ох, ради бури! — воскликнул женский голос. — Далинар?!

Противник Далинара немедленно его отпустил и отпрянул. Далинар перевернулся, пыхтя от напряжения, и увидел Навани, которая стояла у ринга, скрестив руки. Он улыбнулся ей, потом встал и принял легкую сорочку-такаму и полотенце у помощницы. Когда Аратин Хал уходил, Далинар поднял кулак и склонил голову, тем самым давая понять, что признает юношу победителем.

— Молодец, сынок.

— Сэр, это честь для меня!

Далинар набросил такаму, повернулся к Навани и вытер лоб полотенцем.

— Пришла посмотреть, как я дерусь?

— Ну да, какая жена такое не любит, — съязвила Навани, — смотреть на то, как в свободное время ее супруг катается по полу с полуголыми потными мужчинами. — Она бросила сердитый взгляд на Аратина. — Может, стоило бы драться с теми, кто ближе к тебе по возрасту?

— На поле боя я лишен роскоши выбирать возраст своего противника. Лучше сражаться в невыгодном положении здесь, чтобы подготовиться. — Он поколебался и прибавил чуть тише: — И потом, я его почти достал.

— Мой самосвет, твое определение слова «почти» весьма растянуто.

Далинар принял от помощницы мех с водой. Хотя Навани и ее спутницы не были единственными женщинами в зале, все прочие оказались ревнительницами. Навани в своем ярко-желтом платье выделялась, как цветок на бесплодном каменном поле.

Окинув взглядом зал, Далинар обнаружил, что многие ревнители — не только мечники — не смотрят ему в глаза. И он увидел Кадаша, своего бывшего собрата по оружию, который разговаривал с мечниками.

Неподалеку Аратин получал поздравления от своих друзей. Загнать в угол Черного Шипа — это было немалое достижение. Молодой человек принимал хвалу с широкой улыбкой, но держался за плечо и морщился, когда кто-то хлопал его по спине.

«Надо было мне признать свое поражение», — подумал Далинар. Упорствуя с продолжением состязания, он подверг опасности их обоих. Князь злился на себя. Он нарочно выбрал противника моложе и сильнее, а потом не сумел проиграть с достоинством? Пора смириться с тем, что он стареет, и перестать обманывать себя, думая, что это и правда поможет ему на поле боя. Далинар отдал свою броню, больше не носил меч. С чего же вдруг решил опять сражаться на ринге?

«Человек с девятью тенями».

Вода во рту вдруг приобрела затхлый привкус. Он рассчитывал, что сам сразится с защитником врага, если вообще это состязание состоится. Но не разумнее ли перепоручить этот долг кому-то вроде Каладина?

— Ну что ж, — сообщила Навани. — Возможно, тебе стоит надеть униформу. Королева ириали готова.

— До нашей встречи еще несколько часов.

— Она хочет провести ее сейчас. Судя по всему, ее придворный чтец приливов что-то увидел в волнах и рассудил, что чем раньше состоится встреча, тем лучше. Она свяжется с нами в любую минуту.

Шквальные ириали. И все же у них были клятвенные врата — даже двое, если считать те, что находились в королевстве Рира, под контролем Ири. Среди трех монархов Ири — двух королей и королевы — последняя занималась внешней политикой, так что говорить им нужно было именно с нею.

— Ладно, изменим время, — согласился Далинар.

— Жду тебя в зале для переписки.

— Почему? — спросил он, взмахнув рукой. — Она же меня не видит. Разместимся здесь.

— Здесь? — ровным голосом повторила Навани.

— Здесь, — подтвердил Далинар, ощущая упрямство. — Хватит с меня холодных залов, где ничего не слышно, не считая царапанья тростниковых перьев.

Навани взглянула на него, приподняв бровь. Тем не менее по ее приказу помощницы отправились за письменными принадлежностями. Подошел встревоженный ревнитель — возможно, чтобы попытаться ее отговорить, — но, получив несколько твердых приказов от Навани, он убежал в поисках скамьи и стола.

Далинар улыбнулся и пошел отбирать два учебных меча на стойке рядом с мечниками. Обычные длинные мечи, стальные и незаточенные. Один он бросил Кадашу, и тот его ловко поймал, а потом поместил перед собой острием вниз, обе руки положив на эфес.

— Светлорд, — заявил Кадаш, — я бы предпочел поручить это задание кому-то другому, поскольку не особенно…

— Силен, — закончил Далинар. — Кадаш, мне нужно попрактиковаться. Я твой хозяин, и я требую, чтобы ты предоставил мне все необходимое.

Кадаш вперил в Далинара долгий взгляд, потом раздраженно вздохнул и последовал за ним к рингу.

— Светлорд, я вряд ли буду для вас хорошим партнером. Я посвятил годы священному писанию, а не мечу. Я здесь всего лишь для того…

— …чтобы проверить меня. Знаю. Что ж, может быть, я и сам заржавел. Я не дрался обычным мечом уже не один десяток лет. У меня всегда было что-то получше.

— Да. Я помню, когда вы только получили свой осколочный клинок, Далинар Холин. Мир в тот день содрогнулся.

— Не драматизируй, — отмахнулся Далинар. — Я всего лишь был одним из длинной очереди идиотов, которые обрели способность убивать людей слишком легко.

Риал нерешительно начал отсчет, и Далинар ринулся вперед, замахиваясь. Кадаш умело отбил его атаку, а затем отступил к краю ринга.

— Прошу прощения, светлорд, но вы и впрямь отличались от остальных. Вы были намного, намного лучше в том, что касается убийства.

«Так было всегда», — подумал Далинар, обходя Кадаша по дуге. Было странно вспоминать о том, что этот человек входил в его элитный отряд. Тогда они не сблизились; это произошло, лишь когда Кадаш стал ревнителем.

Навани кашлянула.

— Далинар, не хочу прерывать это махание палками, — заметила она, — но королева готова с тобой поговорить.

— Отлично, — отозвался князь, не сводя глаз с Кадаша. — Прочитай мне, что она говорит.

— Пока ты дерешься?

— Конечно.

Он почти ощутил, как Навани закатывает глаза. Он ухмыльнулся и снова пошел на Кадаша. Жена думает, он ведет себя глупо. Возможно, так оно и есть.

А еще он терпит поражение. Один за другим все монархи мира отгораживаются от него. Только Таравангиан из Харбранта — как известно, не отличающийся умом — согласился к нему прислушаться. Далинар что-то делал неправильно. Будь это затянувшаяся военная кампания, он бы заставил себя взглянуть на проблемы с иной точки зрения. Нашел бы новых офицеров, которые озвучили бы свои идеи. Попытался бы начинать битвы в другой местности.

Далинар и Кадаш скрестили клинки, металл ударился о металл.

— «Великий князь, — прочитала Навани, — с потрясенным благоговением от величия Единого я обращаюсь к тебе. Настало время для мира пережить славный новый опыт».

— Славный, ваше величество? — продиктовал Далинар, пытаясь достать мечом ногу Кадаша. Противник увернулся. — Неужели вы можете приветствовать такие события?

«Всякий опыт приветствуется, — пришел ответ. — Мы Единый, который познает самого себя, — и эта новая буря славная, пусть она и приносит боль».

Далинар хмыкнул, парируя удар слева. Мечи громко зазвенели.

— Не думала, что она настолько религиозна, — пробормотала Навани.

— Языческие суеверия, — поправил Кадаш, ускользая от Далинара. — Азирцам, по крайней мере, хватает приличий поклоняться Вестникам, пусть они богохульным образом и поместили их превыше Всемогущего. Ириали не лучше шинских шаманов.

— Я припоминаю, — бросил Далинар, — что раньше ты не был таким придирчивым.

— Мне сообщили, что моя расхлябанность, возможно, поощрила вас.

— Я всегда находил твою точку зрения необычной. — Он смотрел прямо на Кадаша, но обращался к Навани. — Передай ей: ваше величество, пусть я и люблю сложные задачи, меня пугают страдания, которые принесет этот новый… опыт. Мы должны объединиться пред лицом надвигающейся опасности.

— Единство, — негромко проговорил Кадаш. — Далинар, если это твоя цель, почему же ты пытаешься расколоть собственный народ?

Навани начала писать. Далинар приблизился, переложил свой длинный меч из одной руки в другую.

— Кадаш, а откуда ты знаешь? С чего вдруг ты так уверен в том, что ириали — язычники?

Кадаш нахмурился. Хоть у него и была квадратная борода ревнителя, шрам на голове был не единственным, что отличало его от товарищей. Для них бой на мечах — просто еще один вид искусства. У Кадаша было поведение опытного солдата. Он дрался на дуэли и одновременно поглядывал по сторонам — не подкрадывается ли кто-то с фланга? Такое было невозможно в дуэли один на один, но на поле боя представлялось очень даже вероятным.

— Далинар, как ты можешь о таком спрашивать?

— Потому что об этом надо спрашивать. Ты заявляешь, что Всемогущий — бог. Почему?

— Да потому, что так оно и есть!

— Мне этого недостаточно, — бросил Далинар и впервые понял: так оно и есть. — Уже нет.

Ревнитель зарычал и прыгнул на него, в этот раз атакуя с подлинной решимостью. Далинар отскочил, отбил его, а Навани начала громко читать:

— «Великий князь, я буду откровенна. Триумвират ириали основан на договоре. Алеткар не играл какой-либо важной роли в мире с падения Солнцетворца. А вот сила тех, кто управляет новой бурей, неопровержима. Они выдвинули великодушное предложение».

Далинар застыл, ошарашенный.

— Вы готовы перейти на сторону Приносящих пустоту?! — спросил он, повернувшись к Навани, но потом ему пришлось защищаться от Кадаша.

— Что такое? — съязвил ревнитель, и его меч со звоном ударился о меч Далинара. — Удивлен, что кто-то готов перейти на сторону зла? Что кто-то предпочитает тьму, суеверия и ересь свету Всемогущего?

— Я не еретик! — Далинар резко отбил клинок Кадаша, но ревнитель успел зацепить его руку. Удар оказался тяжелым, и хоть мечи были затуплены, от него точно должен был остаться синяк.

— Ты только что сам сообщил мне, что сомневаешься во Всемогущем, — напомнил Кадаш. — Что еще останется после такого?

— Не знаю. — Далинар шагнул ближе. — Я не знаю, и это приводит меня в ужас. Но Честь говорил со мной и признался, что потерпел поражение.

— Князья Приносящих пустоту могли, как гласят предания, ослеплять людей. Посылать им ложь.

Он поспешно атаковал, замахиваясь, но Далинар отпрянул и начал отступать по краю дуэльного ринга.

— «Мой народ, — прочитала Навани ответ королевы Ири, — не хочет войны. Возможно, чтобы предотвратить очередное Опустошение, надо позволить Приносящим пустоту взять то, что они хотят. Из наших хроник, пусть они и скудны, следует, что человечество ни разу не выбирало этот путь. Это опыт, посланный Единым, а мы его отвергли».

Навани подняла голову, явно столь же удивленная этими словами, как и услышавший их Далинар. Перо продолжило писать.

— «Кроме того, — прибавила Навани, — у нас есть причины не доверять вору, великий князь Холин».

Далинар застонал. Так вот в чем дело — в осколочном доспехе Адолина. Далинар посмотрел на Навани:

— Сможешь узнать что-то еще, попытаться их успокоить?

Она кивнула и начала писать. Далинар стиснул зубы и снова бросился на Кадаша. Ревнитель поймал его меч, а потом схватил за такаму свободной рукой и притянул к себе лицом к лицу.

— Всемогущий не мертв, — прошипел Кадаш.

— Раньше ты меня бы утешил. Теперь сверлишь взглядом. Что случилось с ревнителем, которого я знал? С человеком, который жил подлинной жизнью, а не просто смотрел на мир с высоких башен и из окон монастырей?

— Он боится, — тихо ответил Кадаш, — что каким-то образом не выполнил свой самый торжественный долг перед человеком, которым глубоко восхищается.

Они смотрели друг другу в глаза, их мечи все еще были скрещены, но ни один не пытался на самом деле усилить натиск. На миг Далинар увидел в Кадаше того, кем тот всегда был. Благородный и понимающий, воплощение лучшего, что есть в воринской церкви.

— Дай мне что-то, с чем я мог бы вернуться к священнослужителям, — взмолился Кадаш. — Отрекись от убеждения в том, что Всемогущий мертв. Если ты это сделаешь, я смогу убедить их принять твой брак. Короли поступали и худшим образом, но сохраняли воринскую поддержку.

Далинар стиснул зубы и покачал головой.

— Далинар…

— Кадаш, от лжи никому не будет толка, — произнес он, отступая. — Если Всемогущий мертв, то притворяться, будто это не так, — чистая глупость. Нам нужна подлинная надежда, а не достоверный обман.

По всему залу немало мужчин остановили поединки, чтобы посмотреть или послушать. Мечники собрались позади Навани, которая все еще вела политическую беседу с королевой-ириали.

— Не отбрасывай все, во что мы верили, из-за нескольких снов, — продолжал умолять Кадаш. — Как же наше общество, наши традиции?

— Традиции? — переспросил Далинар. — Кадаш, я тебе когда-нибудь рассказывал о своем первом учителе по мечу?

— Нет, — ответил Кадаш и, нахмурившись, бросил взгляд на других ревнителей. — Это был Рембринор?

Далинар покачал головой:

— Когда я был юным, наша ветвь семьи Холин не владела большими монастырями и красивыми тренировочными площадками. Отец нашел мне учителя за два города от нас. Его звали Харт. Молодой парень, не настоящий мастер-мечник — но все-таки он был достаточно хорош. Харт был помешан на правилах и традициях и не позволял мне тренироваться, пока я не научился правильно надевать такаму. — Далинар жестом указал на рубашку-такаму, которая была на нем надета. — Он бы ни за что не разрешил мне драться в таком виде. Надо было натянуть юбку, потом — верхнюю рубаху, а затем трижды обмотаться поясом и завязать его на узел.

Меня это всегда раздражало. Пояс, обмотанный вокруг талии трижды, был слишком тугим — его приходилось сильно натягивать, чтобы остались концы, достаточные для узла. Отправившись впервые на дуэль в соседний город, я чувствовал себя идиотом. У всех остальных такамы были подвязаны поясами с длинными, свисающими спереди хвостами.

Я спросил Харта, почему мы это делаем иначе. Он сказал: это правильный способ, единственный правильный способ. И потому, когда во время своих странствий я оказался в родном городе Харта, я отыскал его учителя — человека, который обучался у ревнителей в Холинаре. Именно он настаивал, что это правильный способ подвязывать такаму, и он, в свою очередь, научился этому у своего учителя.

К этому моменту толпа вокруг них успела вырасти. Кадаш нахмурился:

— И в чем же смысл?

— Я отыскал учителя учителя моего учителя в Холинаре, когда мы его захватили, — объяснил Далинар. — Древний, иссохший старик ел карри и лепешки, совершенно не беспокоясь из-за того, кто правит городом. Я спросил его: зачем обвязываться поясом три раза, когда все остальные думают, что достаточно и двух?

Старик рассмеялся и встал. Я был потрясен, когда увидел, что он ужасно маленького роста. «Если я обвязываюсь поясом всего лишь два раза, — воскликнул он, — концы свисают так низко, что из-за них я могу споткнуться!»

В зале воцарилась тишина. Неподалеку один солдат негромко рассмеялся, но быстро умолк — никого из ревнителей эта история не повеселила.

— Я люблю традиции, — пояснил Далинар Кадашу. — И боролся за традиции! Я заставляю своих людей следовать заповедям. Я придерживаюсь воринских добродетелей. Но традиция, Кадаш, не становится ценной всего лишь из-за того, что существует. Мы не можем просто предполагать, что старое — это всегда правильное.

Он повернулся к Навани.

— Королева не слушает, — сообщила та. — Она настаивает, что ты вор, которому нельзя доверять.

— Ваше величество, — продиктовал Далинар. — Я вынужден поверить в то, что вы способны позволить государствам пасть, а людям — погибнуть из-за мелкой прошлой обиды. Если мои отношения с королевством Рира заставляют вас рассматривать вопрос о поддержке врагов рода человеческого, тогда, возможно, нам следует сперва обсудить наше личное примирение.

В ответ на это Навани кивнула, хоть и взглянула на собравшихся вокруг зевак и вскинула бровь. Она считала, что такие вещи надо делать наедине, и, возможно, была права. В то же самое время Далинар чувствовал, что ему это нужно. Он не мог объяснить почему.

Он поднял меч в знак уважения к Кадашу:

— Мы закончили?

В ответ Кадаш бросился на него с разгона, вскинув клинок. Далинар вздохнул, потом позволил противнику коснуться своего левого бока, но закончил маневр так, что его собственный меч оказался у шеи Кадаша.

— Этот удар не соответствует правилам дуэли, — заявил ревнитель.

— Из меня нынче неважный дуэлянт.

Ревнитель хмыкнул, затем оттолкнул оружие Далинара и сделал выпад. Но князь поймал Кадаша за руку и развернул, воспользовавшись его собственной движущей силой. Он повалил Кадаша на землю и прижал его, не давая подняться.

— Наступает конец света, — прорычал Далинар. — Я попросту не могу полагаться на традиции. Я должен знать точно. Убеди меня. Докажи то, о чем говоришь.

— Ты не должен требовать доказательств существования Всемогущего! Ты говоришь, как твоя племянница!

— Сочту за комплимент.

— А как же… как же Вестники? — нашелся Кадаш. — Их ты тоже отрицаешь? Они были слугами Всемогущего, и их существование доказывает его. Они были наделены силой!

— Силой? — переспросил Далинар. — Вроде этой?

Он втянул буресвет. Наблюдатели зашептались, когда Далинар начал светиться, а потом… он сделал кое-что еще. Отдал свету приказ. Когда князь поднялся, Кадаш остался лежать на полу, объятый озерцом сияния, которое держало его, крепко приковав к камням. Ревнитель беспомощно извивался.

— Сияющие рыцари вернулись, — заявил Далинар. — И да, я принимаю власть Вестников. Я согласен с тем, что некогда было существо по имени Честь — или Всемогущий. Он помог нам, и мне бы снова пригодилась его помощь. Если ты сумеешь доказать, что воринизм в своей нынешней форме соответствует учениям Вестников, мы снова поговорим.

Он отбросил меч и подошел к Навани.

— Прекрасный спектакль, — негромко заметила она. — Полагаю, он был предназначен для собравшихся, а не только для Кадаша?

— Солдаты должны знать, какова моя позиция в отношениях с церковью. Что сказала наша королева?

— Ничего хорошего, — пробормотала Навани. — Что ты можешь к ней обращаться, чтобы обсудить возврат украденных предметов, и она поразмыслит на эту тему.

— Шквальная женщина. Ей нужен осколочный доспех Адолина. Насколько весомы ее требования?

— Не особенно. Ты его получил посредством брака, причем со светлоглазой из Риры, а не из Ири. Да, ириали заявляют, будто братский народ пребывает с ними в вассальных отношениях, но, даже если это заявление не оспаривать, у королевы на самом деле нет никаких связей с Эви или ее братом.

Далинар хмыкнул:

— Рира никогда не была достаточно сильной, чтобы попытаться потребовать доспех назад. Но если это поможет привлечь Ири на нашу сторону, тогда я подумаю. Может, я соглашусь… — Он осекся. — Погоди-ка. Что ты сказала?

— Хм? Я сказала про… ах да. Ты не можешь слышать ее имя.

— Произнеси его опять, — прошептал Далинар.

— Что? — удивилась Навани. — Эви?

Воспоминания расцвели в голове Далинара. Он пошатнулся, затем оперся о письменный стол, чувствуя себя так, словно его ударили молотом по голове. Навани принялась звать лекарей, решив, что он переутомился во время поединков.

Но дело было в другом. Пламя в его разуме, внезапное потрясение от произнесенного слова.

Эви. Он услышал имя своей жены!

И внезапно вспомнил ее лицо.

И все-таки я думаю, нам следует его убить, — убеждала остальных самка, игравшая накануне в карты. Звали ее Хен.

Всю ночь Каладин просидел привязанный к дереву. В течение дня они позволили ему несколько раз справить нужду, но в остальное время держали в путах. Хотя узлы у них были хорошие, они всегда назначали охранников, пусть пленник и сдался им добровольно.

Его мышцы свело, поза была неудобная, но в бытность рабом он выносил и худшее. Прошел уже почти весь день, однако они все еще спорили.

Он больше не видел того желто-белого спрена, ленту из света. Кэл уже решил, что ему все привиделось. Дождь наконец-то прекратился. Каладин надеялся, что это означало скорое возвращение Великих бурь и буресвета.

— Убить его? — спросил другой паршун. — Почему? Какую опасность он представляет для нас?

— Расскажет другим, где мы.

— Он легко нас нашел. Я сомневаюсь, что и у других будут с этим проблемы.

У паршунов, похоже, не было определенного лидера. С того места, где находился Каладин, было слышно, как они разговаривали, сгрудившись под навесом. Воздух пах влагой, и рощица затрепетала, когда сквозь нее пронесся порыв ветра. Каладина обдало брызгами, которые почему-то оказались холоднее самого Плача.

К счастью, скоро все это высохнет, и он наконец-то снова увидит солнце.

— Так мы его отпустим? — У Хен был грубый, злой голос.

— Не знаю. А ты смогла бы это сделать? Собственными руками раскроить ему череп?

Под навесом стало тихо.

— Если это означает, что они не смогут нас снова забрать, — отчеканила она, — да, я бы убила его. Я не вернусь.

У них были простые имена, как у темноглазых алети, — такие же, как их тревожно знакомые говоры. Каладин не волновался за свою безопасность; хоть они и забрали у него нож, даль-перо и сферы, он мог в любой момент призвать Сил. Она порхала неподалеку в воздушных потоках, лавируя между ветвями деревьев.

В конце концов паршуны прекратили совещаться и разошлись, а Каладин задремал. Позже его разбудил шум, с которым они собирали свои скудные пожитки: топор, еще один, какие-то мехи с водой, почти испорченные мешки с зерном. По мере того как солнце садилось, длинные тени вытягивались мимо Каладина, снова погружая лагерь во тьму. Похоже, они перемещались по ночам.

Высокий самец, игравший в карты прошлой ночью, — Каладин узнал его по узорам на коже — подошел к пленнику. Он развязал веревки, которыми тот был примотан к дереву, и те, что стягивали его лодыжки, но не притронулся к путам на руках.

— Ты действительно мог захватить ту карту, — заметил Каладин. Паршун напрягся. — Я про карточную игру. — Оруженосец может захватывать, если его поддерживает союзная карта. Так что ты был прав.

Паршун хмыкнул и дернул за веревку, вынуждая Каладина подняться на ноги. Он потянулся, разминая затекшие мышцы и превозмогая болезненные судороги. Прочие паршуны в это время разбирали последнее из укрытий — единственную брезентовую палатку, что была полностью закрыта. Впрочем, еще днем Каладин сумел заглянуть внутрь и знал, что там.

Дети.

Дюжина детенышей, одетых в рубахи, разных возрастов — от малышей до подростков. У девочек были распущенные волосы, у мальчиков — хвостики или косы. Им разрешали покидать палатку в исключительных случаях и под охраной, но Каладин слышал, как дети смеются. Поначалу он встревожился, что это захваченные в плен человеческие дети.

Когда палатки собрали, они разбежались, обрадованные долгожданной свободой. Одна молоденькая девчушка, проскакав по влажным камням, схватила за свободную руку паршуна, который вел Каладина. Все дети выглядели так же необычно, как и взрослые: не совсем похожие на паршенди, с броневыми пластинами по бокам головы и на предплечьях. У детей панцири были светлые, розовато-оранжевые.

Каладин не мог понять, отчего это зрелище кажется ему таким странным. Ведь паршуны размножались, хотя люди часто говорили, что их разводят, как животных. Это ведь не так уж далеко от истины? Все это знали. Что бы сказал Шен — Рлайн, — если бы Каладин произнес эти слова вслух?

Шествие двинулось в путь, покинув рощу, пленника вели на веревке. Они почти не разговаривали, и, пересекая поле во тьме, Кэл почувствовал, что ему все это очень знакомо. Он уже здесь был, делал такое раньше?

— А что насчет короля? — неожиданно спросил его конвоир тихим голосом, но повернув голову к Каладину, чтобы тот услышал его вопрос.

Элокар? А он тут при чем?..

«Ах да. Карты».

— Король — одна из самых сильных карт, которыми можно ходить, — начал Каладин, старательно припоминая правила. — Он может захватить любую другую карту, не считая другого короля, а вот его захватить нельзя, если не коснуться тремя картами противника уровня рыцарей или выше. И… еще он невосприимчив к духозаклинателю.

«Вроде бы».

— Когда я наблюдал за тем, как играют другие люди, они пользовались этой картой редко. Если она такая могущественная, зачем откладывать?

— Если твоего короля возьмут в плен, ты проиграешь, — объяснил Каладин. — Поэтому его следует использовать, только если ты в отчаянии или точно знаешь, что сможешь его защитить. Когда я играл, то в половине случаев оставлял его в «казарме» на протяжении всей партии.

Паршун хмыкнул. Девочка потянула его за руку и указала на что-то. Он ответил ей шепотом, и ребенок на цыпочках побежал к зарослям цветущих камнепочек, видимых в свете первой луны.

Лозы втянулись в раковины, цветы закрылись. Но девочка явно знала, что делать: она присела рядом в ожидании, пока бутоны не раскроются вновь, тогда она схватила по одному каждой рукой, и ее хихиканье эхом разнеслось над равниной. Спрены радости следовали за ней в виде синих листьев, когда она вернулась, обойдя Каладина по широкой дуге.

Хен, которая шла с дубинкой в руках, призвала охранника пошевеливаться. Она наблюдала за окрестностями, нервная, словно разведчик во время опасной миссии.

«Вот оно что, — понял Каладин, сообразив, почему обстановка кажется знакомой. — Так мы убегали от Тасинара».

Это случилось после того, как его приговорил Амарам, но до того, как Кэла послали на Расколотые равнины. Он старался не вспоминать о тех месяцах. Череда неудач, систематическое безжалостное уничтожение остатков его идеализма… что ж, он усвоил, что размышления о таких вещах уводили в темные места. Он столько людей подвел на протяжении тех месяцев. Нальма была одной из них. Кэл все еще помнил ее руку в своей — грубую, мозолистую руку.

То была самая успешная из его попыток побега. Она продлилась пять дней.

— Вы не монстры, — прошептал Каладин. — Вы не солдаты. Вы даже не семена пустоты. Вы просто… беглые рабы.

Его конвоир резко повернулся и дернул за веревку. Паршун схватил Каладина за воротник униформы, и дочь, спрятавшись за его ногой, уронив один из цветков, захныкала.

— Хочешь, чтобы я убил тебя? — рыкнул паршун, притянув лицо Каладина близко к своему. — Ты специально напоминаешь мне о том, как подобные тебе относятся к нам?

Каладин закряхтел:

— Посмотри на мой лоб, паршун.

— И?..

— Это рабские клейма.

— Чего?

Вот буря… паршунов не клеймили и держали отдельно от других рабов. Паршуны были для такого слишком ценными.

— Когда человека превращают в раба, — объяснил Каладин, — его клеймят. Я все это пережил.

— И ты думаешь, что понял нас?

— Конечно. Я же…

— Я всю свою жизнь прожил в тумане! — заорал на него паршун. — Каждый день мне казалось, будто я должен что-то сказать или сделать, чтобы все это прекратилось! Каждую ночь прижимал к себе дочь и спрашивал себя: почему весь мир как будто движется вокруг нас, озаренный светом, а мы застряли в ловушке, в тенях? Ее мать продали. Продали! Потому что она родила здорового ребенка — а это значит, что ее можно было использовать для разведения. Ты это понимаешь, человек? Понимаешь, каково это — смотреть, как твою семью рвут на части, и понимать, что ты должен возразить — знать в глубине души, что происходит нечто неправильное? Ты можешь себе вообразить то чувство, когда нет возможности сказать ни единого шквального слова, чтобы это остановить? — Паршун подтянул его еще ближе. — Может, у тебя и забрали свободу, но у нас отняли разум.

Он бросил Каладина и завертелся, схватил дочь и прижал к себе, а потом трусцой побежал следом за остальными — все повернулись, заслышав его внезапную гневную речь. Каладин последовал за ним, повинуясь рывку веревки, и из-за вынужденной спешки наступил на цветок, который уронила девочка. Сил промчалась мимо и, когда Кэл попытался привлечь ее внимание, просто рассмеялась и взлетела выше вместе с потоком воздуха.

Его сторож получил несколько тихих выговоров, когда они догнали остальных; эта колонна не могла позволить себе привлечь чье-то внимание. Каладин шел с ними и вспоминал. Кое-что он понял.

Тот, кто бежал, не был свободным; открытое небо и бескрайние поля превращались для него в пытку. Он чувствовал, как по пятам идет погоня, и каждое утро просыпался, ожидая увидеть, что окружен.

В конце концов так оно и получалось.

Но что же паршуны? Он принял Шена в Четвертый мост, да. Но принять единственного паршуна в качестве мостовика не то же самое, что принять всю их расу в качестве… ну, людей.

Когда колонна остановилась, чтобы раздать детям воду, Каладин ощупал лоб, кончиками пальцев обведя шрамы в виде глифов.

«У нас отняли разум…»

У него тоже попытались отнять разум. Его избивали до смерти, украли все, что он любил, и убили его брата. Он утратил способность связно мыслить. Его жизнь стала расплывчатым пятном, пока однажды он не оказался на краю ущелья, где смотрел на умирающие капли дождя и пытался отыскать в себе стремление покончить с жизнью.

Сил пролетала мимо в виде мерцающей ленты.

— Сил, — прошипел Каладин. — Мне надо с тобой поговорить. Сейчас не время для…

— Тсс, — отозвалась она, а потом захихикала и облетела вокруг него, после чего перелетела к его конвоиру и сделала то же самое с ним.

Каладин нахмурился. Она вела себя очень беспечно. Слишком беспечно? Как в то время, пока между ними еще не было уз?

Нет. Этого не может быть.

— Сил? — взмолился он, когда она вернулась. — С узами что-то не так? Прошу тебя, я же не…

— Дело не в этом, — перебила она неистовым шепотом. — Я думаю, паршуны меня видят. По крайней мере, некоторые. И тот, другой спрен все еще здесь. Высший спрен, как я.

— Где? — спросил Каладин и завертелся.

— Она невидима для тебя. — Сил превратилась в ворох листьев, летающий вокруг него. — Кажется, она поверила мне и решила, что я просто спрен ветра.

Сил умчалась прочь, оставив Каладина с дюжиной вопросов без ответа. «Вот буря… выходит, этот спрен подсказывает им, куда идти?»

Колонна опять пустилась в путь, и Каладин целый час шел в тишине, пока Сил не соизволила к нему вернуться. Она приземлилась на его плечо и превратилась в девушку в причудливой юбочке.

— Она ненадолго отправилась вперед, — сообщила она. — А паршуны не смотрят сюда.

— Спрен их направляет, — произнес Каладин чуть слышно. — Сил, должно быть, этого спрена прислал…

— Она, — прошептала Сил, обхватив себя руками за плечи и уменьшившись до двух третей своего обычного размера. — Это спрен пустоты.

— Это еще не все. Паршуны… откуда им известно, как говорить и что делать? Да, они прожили свои жизни рядом с людьми — но как можно стать такими, ну, нормальными, после того как долго прожил в полусне?

— Буря бурь. Ее мощь заполнила дыры в их душах. Они не просто пробудились. Они исцелены, Связь восстановлена, запасы Самости восполнены. В этом есть нечто большее, чем мы когда-либо понимали. Каким-то образом, когда вы завоевали их, вы украли их способность менять формы. Вы буквально вырвали кусочек их души и заперли его. — Сил резко повернулась. — Она возвращается. Я останусь поблизости, на случай если тебе понадобится клинок.

Она ушла, взмыла в воздух лентой из света. Каладин продолжал тащиться следом за колонной, обдумывая ее слова, прежде чем ускорить шаг и догнать своего тюремщика.

— Вы в общем поступаете умно, — сказал Каладин. — Путешествовать ночью — правильно. Но вы идете вдоль русла реки. Я знаю, здесь больше деревьев и можно безопаснее устроить привал, но именно потому это первое место, где вас будут искать. — Ближайшие паршуны бросали на него взгляды. Охранник не сказал ни слова. — Большой отряд — еще одна проблема. Вам надо разбиться на несколько групп поменьше и собираться каждое утро, так что если вас и заметят, вы будете выглядеть менее грозно. Сможете сказать, что вас куда-то послал какой-нибудь светлоглазый, и вас, скорее всего, отпустят. Если же кто-то наткнется на компанию из семидесяти душ, не стоит рассчитывать на снисхождение. Все это справедливо, разумеется, если вы не хотите драться — а вы вроде как не хотите. Кроме того, если вы ввяжетесь в драку, против вас в конце концов выступят великие лорды. Пока что у них есть дела поважнее.

Его конвоир хмыкнул.

— Я могу вам помочь, — прибавил Каладин. — Может, мне и невдомек, через что вы прошли, но я точно знаю, как чувствует себя беглец.

— Думаешь, я тебе поверю? — наконец сказал паршун. — Ты же хочешь, чтобы нас поймали.

— Ничего подобного, — искренне ответил Каладин.

Его страж больше ничего не сказал, и Каладин со вздохом вернулся на свое место позади него. Почему Буря бурь не наделила этих паршунов такими же силами, как тех, что на Расколотых равнинах? Как же быть с историями из священных книг и преданиями? С Опустошениями?

Под вечер паршуны устроили привал, и Каладин нашел себе гладкую скалу, чтобы к ней прислониться и как бы укрыться в камне. Охранник привязал веревку к одинокому дереву поблизости, а затем отправился посовещаться с остальными. Каладин откинулся на камень и погрузился в раздумья, из которых его вырвал какой-то звук. Он с удивлением увидел дочь своего конвоира: девочка подошла, держа обеими руками мех с водой, и замерла за пределами его досягаемости.

У нее не было обуви, и ноги выглядели не лучшим образом — они, пусть и загрубевшие от мозолей, были покрыты царапинами и ссадинами. Она робко опустила мех и попятилась. Но не сбежала, как предполагал Каладин, когда он потянулся за водой.

— Спасибо, — сказал он и набрал полный рот. Вода была чистая и прозрачная — паршуны явно знали, как ее добыть и дать ей отстояться. Он проигнорировал урчание в желудке.

— Они правда будут преследовать нас? — спросила девочка, озаренная бледно-зеленым светом Мишим. Каладин решил, что этот ребенок не такой робкий, как показалось сперва. Она нервничала, но глаз не отводила.

— Почему не отпустить нас? Ты не можешь вернуться и объяснить им? Нам не нужны неприятности. Мы просто хотим уйти.

— Мне жаль, но они придут. Им нужно многое строить заново, и для этого не хватает рабочих рук. Вы… ресурс, которым они не могут пренебречь.

Люди, которых он посетил, не знали о том, что следует ожидать некое войско ужасных Приносящих пустоту; большинство думало, что их паршуны сбежали, когда воцарился хаос.

— Но почему? — допытывалась она, шмыгнув носом. — Что мы им сделали?

— Вы пытались их уничтожить.

— Нет. Мы хорошие. Мы всегда были хорошими. Я ни разу никого не ударила, даже когда была злая.

— Я не имел в виду конкретно тебя, — растолковывал Каладин. — Твои предки… твой народ, каким он был давным-давно. Случилась война, и…

Ну что за буря. Как объяснить рабство семилетнему ребенку? Он бросил ей мех, и она помчалась обратно к отцу, который только заметил ее отсутствие. Он стоял отчетливым силуэтом в ночи и изучал Каладина.

— Они собираются разбить лагерь, — прошептала неподалеку Сил. Она заползла в какую-то трещину в камне. — Спрен пустоты хочет, чтобы они маршировали весь день, но я сомневаюсь, что они на такое пойдут. Паршуны переживают из-за того, что зерно портится.

— Тот спрен смотрит на меня прямо сейчас? — уточнил Каладин.

— Нет.

— Тогда давай перережем веревку.

Он повернулся, закрывая собой то, что делал, а затем быстро призвал Сил в виде ножа, чтобы освободиться. Это должно было изменить цвет его глаз, но он надеялся, что в темноте паршуны не заметят.

Сил снова превратилась в спрена.

— Нужен меч? — спросила она. — Сферы, которые они у тебя забрали, все пустые, но они разбегутся, увидев клинок.

— Нет.

Вместо этого он взял большой камень. Паршуны притихли, увидев, что пленник освободился. Каладин пронес камень несколько шагов, а потом швырнул, раздавив камнепочку. Через мгновение его окружили рассерженные паршуны с дубинками.

Каладин перебирал осколки камнепочки, не обращая на них внимания. Обнаружив большой кусок раковины, он его поднял.

— Внутренняя часть этой штуки, — объяснил он, переворачивая раковину так, чтобы они видели, — окажется сухой, несмотря на ливень. Камнепочка по какой-то причине нуждается в преграде между собой и водой снаружи, хотя после бури всегда жадно пьет. У кого мой нож? — Никто не двинулся с места, чтобы его вернуть. — Если соскрести этот внутренний слой, можно добраться до сухой части. Теперь, когда дождь прекратился, я сумею разжечь костер, при условии что никто не потерял мой мешочек с трутом. Зерно надо сварить, а потом высушить в виде лепешек. Они не будут вкусными, но сохранятся. Если вы не сделаете что-нибудь в ближайшее время, ваши припасы сгниют. — Он встал и ткнул пальцем. — Судя по всему, мы должны быть достаточно близко к реке, чтобы набрать еще воды. Поскольку дожди закончились, она недолго будет течь. Раковины камнепочек горят плохо, так что желательно собрать настоящую древесину и высушить ее у костра на протяжении дня. Можем оставить маленький огонь, а готовкой заняться завтра ночью. В темноте меньше шансов, что дым нас выдаст, а свет можно спрятать среди деревьев. Осталось только придумать, как готовить без горшков, в которых можно вскипятить воду.

Паршуны таращились на него во все глаза. Затем Хен наконец-то оттолкнула его от камнепочки и взяла осколок, который он держал. Каладин заметил своего охранника — тот застыл возле скалы, где сидел раньше пленник. Паршун держал разрезанную веревку, потирая гладко рассеченный конец большим пальцем.

После недолгого совещания паршуны потащили Кэла к деревьям, на которые он указал, вернули нож — при этом сами вооружились всеми дубинами, какие у них были, — и потребовали, чтобы он доказал, что может разжечь костер из отсыревшей древесины.

Каладин так и сделал.

Шаллан превратилась в Вуаль.

Буресвет сделал ее лицо менее юным, более угловатым. Острый нос, маленький шрам на подбородке. По волосам пробежала волна, и они из рыжих сделались черными, как у алети. Для создания такой иллюзии требовалась сфера с большим запасом буресвета, но зато Шаллан могла ее поддерживать часами, тратя самую малость.

Вуаль отбросила хаву, взамен натянула брюки и узкую рубашку, надела ботинки и взяла длинный белый плащ. Наряд довершила простая перчатка на левой руке. Вуаль, разумеется, из-за этого ничуть не смущалась.

Метаморфоза стала для Шаллан способом спрятаться, облегчить боль. Вуаль не страдала, как Шаллан, — и она в любом случае была достаточно крепкой, чтобы справляться с такими вещами. Становясь ею, девушка как будто сбрасывала с плеч тяжкий груз.

Вуаль обвернула шею шарфом, потом закинула на плечо крепкую сумку. Оставалось надеяться, что красноречиво выпирающая рукоять ножа выглядит естественно и даже грозно.

Та дальняя часть ее разума, что оставалась Шаллан, переживала из-за этого. Не смотрится ли она фальшиво? Какие-нибудь тонкие нюансы касательно поведения, одежды или речи наверняка упущены. Они-то и укажут внимательным людям на отсутствие у Вуали добытого тяжким трудом опыта, который она изображает.

Что ж, придется сделать все возможное и надеяться, что удастся сгладить последствия неизбежных ошибок. Она привязала к поясу еще один нож — длинный, но не очень-то похожий на меч, поскольку Вуаль не была светлоглазой. К счастью. Ни одной светлоглазой женщине не позволили бы разгуливать повсюду, столь явно вооруженной. Чем ниже по социальной лестнице, тем менее строги традиции.

— Ну? — спросила Вуаль, поворачиваясь к стене, где висел Узор.

— Мм… Хороший обман.

— Спасибо.

— Не такой, как другой.

— Ты про светлость Сияющую?

— Ты то превращаешься в нее, то нет, — объяснил Узор. — Словно солнце, которое прячется за тучами.

— Мне просто надо больше практики, — пояснила Вуаль. Да, голос звучал превосходно.

Звуки у Шаллан и впрямь получались все лучше и лучше.

Она подобрала Узора — то есть прижала ладонь к стене и позволила ему перебраться сначала на свою кожу, а потом — на плащ. Он радостно загудел, и девушка вышла на балкон. Поднялась первая луна, фиолетовая и горделивая Салас. Она была наименее яркой из трех лун, и это означало, что снаружи было, в общем-то, темно.

У большинства комнат с внешней стороны были балкончики, но ее жилище на втором уровне оказалось особенно выгодным. Отсюда сбегали ступеньки прямо на поле. Покрытое бороздами для воды и выступами для высадки камнепочек пространство, по периметру которого стояли ящики для выращивания клубней или декоративных растений. У каждого яруса Уритиру имелось похожее поле, отделенное от соседних восемнадцатью внутренними уровнями.

Она спустилась на поле, погруженное во тьму. Как здесь вообще что-то росло? Дыхание превращалось в облачка перед ее лицом, и спрены холода выросли у ног.

С поля можно было попасть обратно в Уритиру через небольшую дверь. Возможно, не стоило прибегать к уловкам и выйти через дверь собственной комнаты, но Вуаль предпочитала осторожность. Она не хотела, чтобы охранники или слуги заметили, как светлость Шаллан куда-то уходит в столь поздний час.

Кроме того, кто знает, куда Мрейз и его духокровники внедрили своих приспешников? Они не выходили с нею на связь после того первого дня в Уритиру, но девушка знала: за ней наблюдают. Шаллан все еще не понимала, как с ними быть. Они признали, что заказали убийство Ясны, и этого должно было хватить для ненависти. А еще они знали весьма важные факты о том, как устроен мир.

Вуаль неспешно шла по коридору, неся маленькую ручную лампу для освещения, поскольку сфера привлекала бы слишком много внимания. Она проходила мимо вечерних толп, благодаря которым коридоры в квартале Себариаля выглядели такими же оживленными, каким был его военный лагерь. В отличие от кварталов Далинара жизнь здесь кипела круглосуточно.

Странные завораживающие узоры на стенах вывели ее из квартала Себариаля. Людей в коридорах стало меньше. Потом Вуаль оказалась одна в пустынных бесконечных туннелях. Она как будто чувствовала вес остальных уровней башни, пустых и неисследованных, — они давили на нее. Целая гора непознанного камня.

Она поспешила вперед. Узор что-то негромко напевал, прицепившись к ее плащу.

— Он мне нравится, — вдруг сообщил спрен.

— Кто? — спросила Вуаль.

— Мечник. Мм. Тот, с которым тебе еще нельзя спариваться.

— Нельзя ли прекратить говорить о нем в таком свете?

— Ладно, но он мне нравится.

— Ты ненавидишь его меч.

— Я понял, — объяснил Узор с нарастающим волнением, — что людям… людям наплевать на мертвых. Вы делаете стулья и двери из мертвецов! Вы едите мертвецов! Вы делаете одежду из кожи трупов. Трупы для вас попросту вещи.

— Ну, думаю, это правда.

Спрен казался неестественно возбужденным из-за этого откровения.

— Это абсурдно, — продолжил он, — но вам всем приходится убивать и уничтожать, чтобы выжить. Так устроен физический мир. А значит, я не должен ненавидеть Адолина Холина за то, что он владеет трупом!

— Он тебе нравится, — проворчала Вуаль, — потому что говорит Сияющей, что она должна уважать меч.

— Мм. Да, очень, очень приятный человек. К тому же изумительно умный.

— Тогда почему бы тебе не выйти за него замуж?

Узор зажужжал.

— А разве такое…

— Нет, даже не думай.

— А-а.

Он продолжил весело жужжать на ее плаще, где выглядел странной вышивкой.

Пройдя немного, Шаллан поняла, что ей надо уточнить кое-что еще.

— Узор, ты помнишь, что сказал мне той ночью, в тот первый раз, когда… мы стали Сияющими?

— Про смерть? — спросил спрен. — Возможно, это единственный путь. Мм… Ты должна говорить правду, чтобы совершенствоваться, но ты будешь меня ненавидеть за это. Так что я могу умереть, и после этого ты сможешь…

— Нет. Нет, пожалуйста, не бросай меня.

— Но ты меня ненавидишь.

— Я и себя ненавижу. Просто… прошу тебя. Не уходи. Не умирай.

Узору, похоже, это понравилось, потому что его гудение сделалось громче, — впрочем, звуки, которые он издавал от удовольствия и от беспокойства бывали похожи. На некоторое время Вуаль позволила себе отвлечься на ночное приключение. Адолин по-прежнему прилагал все усилия, чтобы разыскать убийцу, но добился немногого. Аладар был великим князем осведомленности, и его полицейские отряды и письмоводительницы исправно трудились, но старший сын Далинара отчаянно хотел сделать так, как просил отец.

Вуаль подумала, что, возможно, оба искали не в том месте. Она наконец увидела впереди огни и ускорила шаг, в конце концов выйдя на дорожку вокруг большого, в несколько этажей в высоту, помещения. Она достигла Отломка — обширного сборища палаток, озаренных множеством мерцающих свечей, факелов и фонарей.

Рынок вырос потрясающе быстро, вопреки тщательно намеченным планам Навани. Ее идея заключалась в широкой главной улице, по обеим сторонам которой располагались бы магазины. Ни переулков, ни лачуг, ни палаток. Легко патрулировать.

Торговцы восстали, жалуясь на нехватку места для хранения или на необходимость быть ближе к колодцу с пресной водой. На самом деле они хотели, чтобы рынок был больше и хаотичнее, ведь так гораздо легче ускользнуть от жесткого контроля. Себариаль, как великий князь торговли, согласился. Несмотря на беспорядок в собственной бухгалтерии, он был проницателен, когда дело шло о торговле.

Хаос и разнообразие рынка восхитили Вуаль. Сотни людей, несмотря на поздний час, привлекли спренов дюжины разновидностей. Десятки палаток разнообразных цветов и конструкций. Вообще-то, некоторые были не палатками, а отгороженными веревками участками пола, которые охраняли здоровяки с дубинами. Другие выглядели как настоящие здания. Маленькие каменные постройки, которые возвели в этой пещере еще во времена Сияющих.

Купцы из всех десяти изначальных военных лагерей перемешались в Отломке. Она прошла мимо трех сапожников, сидевших рядком; Вуаль так и не поняла, отчего торговцы, продающие одинаковые вещи, собираются вместе. Не лучше ли было бы устроиться там, где у тебя не будет конкурента, в буквальном смысле в двух шагах?

Она спрятала свою ручную лампу, поскольку здесь было достаточно света от торговых палаток и магазинов, и прогулочным шагом направилась вдоль торговых рядов. Вуаль чувствовала себя более комфортно, чем в пустых извилистых коридорах; здесь жизнь закрепилась. Рынок рос, словно кущи на подветренной стороне горного хребта.

Она дошла до центрального колодца пещеры: большой и круглой загадки, полной свободной от крема воды, по поверхности которой пробегала рябь. Шаллан никогда раньше не видела настоящих колодцев — все обычно использовали цистерны, которые наполнялись во время бурь. Но многочисленные колодцы Уритиру никогда не иссякали. В них даже не падал уровень воды, хоть множество людей постоянно ее черпали.

Письмоводительницы предположили, что в горах, возможно, скрывается водоносный слой, но откуда же в нем вода? Снежные шапки на ближайших вершинах как будто не таяли, а дожди шли очень редко.

Вуаль сидела на ограждении колодца, подобрав одну ногу, и смотрела на людей, которые приходили и уходили. Она слушала, как женщины болтают о Приносящих пустоту, об оставшихся в Алеткаре родственниках и о странной новой буре. Слушала, как мужчины беспокоятся о том, как бы их не забрали в армию или не понизили их нан темноглазых, поскольку теперь не было паршунов, чтобы заниматься простой работой. Некоторые светлоглазые работники жаловались на то, что их припасы застряли в Нараке и приходится ждать буресвета, прежде чем все удастся перевести сюда.

Она неторопливо направилась к ряду таверн. «Я не могу допрашивать слишком усердно, чтобы получить ответы. Если я задам не те вопросы, все поймут, что я шпионю на полицейских Аладара».

Вуаль. Вуали не больно. Она чувствовала себя комфортно и уверенно. Смотрела людям в глаза. Поднимала подбородок, бросая вызов любому, кто глядел на нее оценивающе. Власть — иллюзия восприятия.

У Вуали была собственная сила — она провела целую жизнь на улицах и знала, что сможет позаботиться о себе. Она была наделена упрямством чулла, и, хотя отличалась нахальством, эта самоуверенность сама по себе была силой. Вуаль получала то, что хотела, и успех ее не смущал.

Первый бар, который выбрала девушка, располагался внутри большой походной палатки. Здесь пахло разлитым лависовым пивом и потными телами, а вместо мебели повсюду громоздились перевернутые ящики. Большинство посетителей, веселых мужчин и женщин, носили простую одежду темноглазых: рубахи на шнуровке — ни денег, ни времени на пуговицы у них не было — и брюки или юбки. Несколько мужчин были одеты по старой моде — в накидки и просторные жилеты из тонкой ткани, оставлявшие грудь открытой.

Эта дешевая таверна, скорее всего, не годилась для нужд Вуали. Ей требовалось место, которое было бы ниже уровнем, но в каком-то смысле богаче. С худшей репутацией, но с возможностью встретить могущественных членов преступного мира военных лагерей.

Впрочем, это местечко выглядело подходящим для того, чтобы попрактиковаться. Барную стойку соорудили из ящиков, сложенных штабелем, и рядом с нею имелось несколько настоящих стульев. Вуаль прислонилась к стойке — она надеялась, что поза выглядит дружелюбно, — и едва не перевернула ящики. Она неуклюже их удержала и робко улыбнулась барменше — пожилой и седой темноглазой.

— Чего тебе? — спросила та.

— Вина, — сказала Вуаль. — Сапфирового. — Оно было вторым по степени опьянения. Пусть видят, что Вуали крепкий алкоголь нипочем.

— У нас есть варийское, кимикское и миленький бочонок веденского. Но оно стоит дорого.

— Э… — Адолин знал бы разницу. — Дайте веденское. — Это показалось ей уместным.

Женщина заставила ее сначала заплатить тусклыми сферами, но стоимость не показалась Вуали возмутительной. Себариаль хотел, чтобы спиртное текло рекой, — он считал, что это поможет предотвратить слишком сильный рост напряженности в башне, — и сдерживал цены низкими налогами.

Пока женщина работала за своей импровизированной стойкой, Вуаль страдала под взглядом одного из вышибал. Те не стояли у входа, но выжидали здесь, рядом с алкоголем и деньгами. Невзирая на старания полицейских Аладара, это место не было безопасным. Если уж говорить о сознательно замалчиваемых или забытых необъяснимых убийствах, то самым подходящим для них местом был именно Отломок, где мусор, беспокойство и жмущиеся друг к другу десятки тысяч людей, следующих за лагерями, балансировали на грани беззакония.

Барменша с громким стуком поставила перед Вуалью кружку — крошечную, наполненную прозрачной жидкостью.

Девушка подняла ее и нахмурилась:

— Ты что-то перепутала, хозяйка; я заказывала сапфировое. Это у нас что, водичка?

Ближайший к Вуали вышибала тихонько заржал, а барменша, резко остановившись, окинула ее взглядом с ног до головы. Похоже, Шаллан уже сделала одну из тех ошибок, по поводу которых так переживала.

— Деточка, — сказала барменша, облокотившись на ящики возле нее и каким-то образом не перевернув их. — Это то же самое, просто без причудливых добавок, которые любят светлоглазые.

«Добавки?»

— Ты прислуживаешь кому-то? — негромко поинтересовалась барменша. — Впервые проводишь вечер сама по себе?

— Конечно нет, — возмутилась Вуаль. — Я это делала уже сотни раз.

— Ну да, ну да, — пробормотала барменша и заправила за ухо непослушную прядь. Та немедленно выскочила обратно. — Уверена, что хочешь этого? У меня, кажется, есть вино, выкрашенное для светлоглазых, как ты хочешь. Вообще-то, у меня точно есть хорошее оранжевое.

Она протянула руку, чтобы забрать кружку.

Вуаль схватила ее первой и осушила одним глотком. Это оказалась одна из худших ошибок в ее жизни. Жидкость обжигала как огонь! Вуаль почувствовала, как ее глаза вылезают из орбит, начала кашлять, и ее чуть не стошнило прямо на барную стойку.

Это вино?! По вкусу больше похоже на щелок. Что не так с этими людьми? В нем не было никакой сладости, ни намека на вкус. Только жжение, словно кто-то царапал ей горло, вооружившись щеткой для чистки! Ее лицо сразу же раскраснелось. Ну и быстро же вино ударило в голову!

Вышибала изо всех сил старался не расхохотаться, но у него не вышло. Барменша похлопала Шаллан по спине, пока девушка продолжала кашлять.

— Ну-ка, — буркнула женщина, — давай я что-нибудь тебе принесу, чтобы избавиться от этого…

— Нет, — каркнула Шаллан. — Я просто рада, что могу пить это… снова после такого большого перерыва. Еще. Пожалуйста.

Барменша, похоже, была настроена скептически, а вот вышибала полностью поддерживал идею — он присел на табурет, ухмыляясь, чтобы наблюдать за девушкой. Вуаль дерзко положила на стойку сферу, и барменша с неохотой снова наполнила ее кружку. К этому моменту уже трое или четверо завсегдатаев на ближайших ящиках с любопытством поглядывали на нее.

Прекрасно. Шаллан собралась и выпила вино одним залпом.

Во второй раз оказалось ничуть не лучше. На миг она застыла со слезящимися глазами, а потом взорвалась приступом кашля. В итоге сгорбилась, дрожа и зажмурив глаза. Шаллан была почти уверена, что испустила еще и долгий писк.

Несколько человек в палатке похлопали. Шаллан взглянула на развеселившуюся барменшу сквозь пелену слез на глазах.

— Это было ужасно! — Она снова закашлялась. — Вы действительно пьете эту ужасную жидкость?

— О, дорогая, — ответила барменша. — Это и близко не так плохо, как то, что получают они.

Шаллан застонала:

— Ну ладно, давай еще.

— Ты уверена?..

— Да. — Шаллан вздохнула. Наверное, сегодня у нее не получится обзавестись репутацией — по крайней мере, не той, в которой она нуждалась. Но она могла попытаться приучить себя пить эту чистящую жидкость.

Ах, буря! Она уже чувствовала легкость во всем теле. Ее желудку не нравилось, что Шаллан делала с ним, и пришлось подавить приступ тошноты.

Все еще хихикая, вышибала пересел поближе. Молодой, остриженный так коротко, что волосы стоят дыбом. Типичный алети, с очень смуглой кожей и черной щетиной на подбородке.

— Попробуй пить по чуть-чуть, — посоветовал он. — Лучше идет, если пить маленькими глотками.

— Отлично. Так я смогу насладиться ужасным вкусом. Какая горечь! Вино должно быть сладким.

— Зависит от того, как его делают, — объяснил он, когда барменша протянула Шаллан еще одну кружку. — Сапфировое иногда делают из дистиллированного талью, в нем нет натуральных плодов — лишь чуть-чуть красителя. Но на вечеринках светлоглазых не встретишь по-настоящему крепкую выпивку, если только люди не знают, как ее просить.

— А ты разбираешься в алкоголе, — пробормотала Вуаль. Комната немного затряслась, потом утихла. Она сделала еще глоток — на этот раз маленький.

— Работа такая, — ответил вышибала с широкой улыбкой. — Я часто работаю на разных пирушках для светлоглазых, так что знаю, как себя вести там, где столы со скатертями вместо ящиков.

Вуаль хмыкнула:

— На вычурных пирушках светлоглазых нужны вышибалы?

— Конечно. — Он хрустнул костяшками пальцев. — Просто надо знать, как «сопроводить» кого-нибудь из пиршественного зала, вместо того чтобы вышвырнуть его оттуда. На самом деле это даже проще. — Парень склонил голову набок. — Но, странное дело, еще и опаснее.

Он рассмеялся.

«Келек! Он со мной заигрывает!» — внезапно дошло до Вуали, когда вышибала подсел ближе.

Наверное, ей не стоило так удивляться. Она пришла одна, и пусть Шаллан никогда не описала бы Вуаль как «миленькую», уродкой эта девица тоже не была. Нормальная такая — чуть потрепанная жизнью, но хорошо одетая и явно при деньгах. Лицо и руки чистые, одежда — пусть не роскошные шелка — куда лучше робы какого-нибудь трудяги.

Сперва его внимание показалось ей оскорбительным. Ну как же так — пошла на такие неприятности, чтобы набраться опыта и стать крутой, но первым делом добилась лишь того, что какой-то парень обратил на нее внимание? И вот теперь он хрустит костяшками и пытается научить ее пить?

Просто ради того, чтобы его разозлить, она допила вино одним глотком.

И немедленно пожалела о своем глупом раздражении. Разве она не должна быть польщена? Конечно, Адолин мог уничтожить этого человека любым мыслимым способом. Адолин еще и громче хрустел костяшками.

— Итак… — проговорил вышибала. — Из какого ты военного лагеря?

— Себариаль.

Вышибала кивнул, словно ожидал такого ответа. Лагерь Себариаля был самым пестрым. Они еще немного поболтали; впрочем, Шаллан большей частью вставляла короткие комментарии, в то время как вышибала по имени Джор знай себе рассказывал историю за историей. Он все время улыбался и любил прихвастнуть.

Джор был не так уж плох, хотя, кажется, не вслушивался в ее ответы: предпочитал болтать сам. Она выпила еще немного ужасной жидкости и обнаружила, что ее разум блуждает.

Эти люди… у каждого из них была жизнь, семья, любовь, мечты. Одни сидели за своими ящиками ссутулившись, другие смеялись с друзьями. Одни содержали свою одежду, пусть и бедную, в разумной чистоте, а у других она была перепачкана в креме и лависовом эле. Кое-кто напомнил ей Тин — тем, как уверенно они разговаривали: их общение было изысканной игрой, направленной на то, чтобы обскакать друг друга.

Джор замолчал, словно ожидая чего-то от нее. Что… что он говорил? Следить за ним становилось все труднее, поскольку ее мысли путались.

— Продолжай, — с трудом выговорила девушка.

Он улыбнулся и принялся рассказывать другую историю.

«Я не смогу подражать этому, — думала Шаллан, опираясь на свой ящик, — пока не почувствую все на собственной шкуре. Схожим образом я бы не смогла нарисовать их жизни, если бы не погуляла среди них какое-то время».

Вернулась барменша с бутылкой, и Шаллан кивнула. Последняя кружка оказалась совсем не такой обжигающей, как другие.

— Ты… уверена, что хочешь еще? — осторожно поинтересовался вышибала.

Вот буря… а ведь ей становилось по-настоящему плохо. Она выпила четыре кружки, да, но ведь это были маленькие кружки. Шаллан моргнула и повернулась.

Комната закружилась, превратившись в размытое пятно, и Шаллан со стоном опустила голову на стол.

Вышибала рядом с нею вздохнул.

— Джор, мне стоило предупредить, что ты зря тратишь время, — сказала барменша. — Она вырубится, не пройдет и часа. Интересно, что она пытается забыть…

— Она просто наслаждается коротким отдыхом, — возразил Джор.

— Ну да, ну да. С таким-то взглядом? Не сомневаюсь, что так оно и есть.

Барменша занялась своими делами.

— Эй, — сказал Джор и тихонько пихнул Шаллан. — Где ты живешь? Я вызову паланкин, чтобы отвезти тебя домой. Слышишь? Тебе надо уйти, пока еще не слишком поздно. Я знаю носильщиков, которым можно доверять.

— Еще… ничуточки не поздно… — пробормотала Шаллан.

— Достаточно поздно, — возразил Джор. — Это место бывает опасным.

— Да ла-а-адно? — протянула Шаллан, и внутри ее мелькнуло какое-то воспоминание. — Тут что, кого-то пырнули?

— К сожалению, — подтвердил Джор.

— Расскажешь?..

— Прямо здесь такого не случалось, по крайней мере пока.

— А где? Я же… я буду держаться подальше… — проговорила Шаллан.

— Во Всехном переулке, — сообщил он. — Не суйся туда. Кого-то зарезали позади одной из таверн всего лишь вчера вечером.

— Очень… очень странно.

— Ага. Ты меня поняла? — Джор вздрогнул.

Шаллан встала, чтобы уйти, но комната перевернулась, и она обнаружила, что сползает на пол, держась за табурет. Джор попытался ее поймать, но она с глухим ударом упала на пол и ушибла локоть о каменные плиты. И тотчас же втянула немного буресвета, чтобы справиться с болью.

Облако вокруг ее разума немедленно рассеялось, и кружение перед глазами прекратилось. Опьянение как рукой сняло!

Она моргнула. «Ух ты!» Встала без помощи Джора, отряхнула плащ и убрала волосы с лица.

— Спасибо, — бросила она. — Именно эти сведения мне и требовались. Хозяйка, мы в расчете?

Барменша повернулась и застыла, глядя на Шаллан и не замечая, что кружка, в которую она наливала какую-то жидкость, уже переполнилась.

Шаллан взяла свою кружку, опрокинула ее и вытряхнула в рот последние капли.

— Хорошее пойло, — заметила она. — Джор, спасибо за беседу.

Она положила сферу на ящики в качестве чаевых, натянула шляпу и ласково похлопала Джора по щеке, прежде чем твердым шагом выйти из палатки.

— Буреотец! — воскликнул позади нее Джор. — Получается, меня только что обдурили?

Снаружи все еще было многолюдно, что напомнило ей о Харбранте с его полуночными рынками. Вполне логично. В эти коридоры не проникал ни солнечный свет, ни лунный; было легко забыть о времени. Кроме того, если у большинства гражданских нашлась куча работы по обустройству быта, то у многих солдат, наоборот, появилось свободное время, поскольку им уже не нужно было отправляться в вылазки на плато.

Шаллан поспрашивала встречных и разузнала, в какой стороне находится Всехный переулок.

— Буресвет меня протрезвил, — сообщила она Узору, который забрался вверх по плащу и теперь покрыл узором ее воротник, перегнувшись напополам.

— Исцелил от яда.

— Это будет полезно.

— Мм. Я думал, ты рассердишься. Ты ведь намеренно выпила яд?

— Да, но я не хотела опьянеть.

Он растерянно зажужжал:

— Тогда зачем ты его пила?

— Это сложно. — Шаллан вздохнула. — У меня не очень-то получилось.

— Опьянеть? Мм. Ты приложила много усилий.

— И как только я опьянела, я утратила контроль и Вуаль ускользнула от меня.

— Вуаль — всего лишь маска.

Нет. Вуаль была женщиной, которая не хихикала, опьянев, и не скулила, обмахивая рот растопыренными пальцами, когда выпивка оказывалась слишком крепкой для нее. Она никогда не вела себя как глупый подросток. Вуаль не росла вдали от всех, почти в четырех стенах, пока не сошла с ума и не убила свою семью.

Шаллан застыла, охваченная внезапной тревогой:

— Узор, мои братья. Я же их не убила, правда?

— Что?

— Я говорила с Балатом через даль-перо, — пробормотала Шаллан, прижав ладонь ко лбу. — Но… я уже освоила светоплетение… пусть даже сама этого не понимала до конца. Я могла все выдумать. Каждое сообщение от него. Мои собственные воспоминания…

— Шаллан, — обеспокоенно проговорил Узор, — нет. Они живы. Твои братья живы. Мрейз сказал, что он их спас. Они едут сюда. Это не обман. — Его голос сделался тоньше. — Разве ты этого не видишь?

Она опять стала Вуалью, и боль утихла.

— Да. Конечно вижу.

Она снова двинулась вперед.

— Шаллан, мм… есть что-то неправильное в тех обманах, которые ты помещаешь поверх себя. Я не понимаю, в чем дело.

— Мне просто нужно забраться поглубже, — прошептала она. — Я не могу быть Вуалью только на поверхности.

Узор загудел, издавая тихую, тревожную вибрацию — в быстром темпе, высокого тона. Вуаль шикнула на него, когда они достигли Всехного переулка. Странное название для таверны, но она видала и более странные. Это на самом деле был не переулок, но пять разноцветных палаток, сшитых воедино. Они тускло светились изнутри.

У входа стоял вышибала, низенький и крепкий, со шрамом, который начинался на щеке, пересекал лоб и уходил под волосы. Он окинул Вуаль придирчивым взглядом, но не остановил, и она легким, уверенным шагом вошла в палатку. Пахло хуже, чем в предыдущей пивной, потому что внутри собралось много пьяных посетителей. Палатки сшили так, чтобы создать отгороженные уголки, темные закутки, и в некоторых виднелись столы и стулья вместо ящиков. Местные завсегдатаи носили не простую одежду работяг, но кожу и расстегнутые военные пиджаки.

«Одновременно богаче предыдущей таверны, — подумала Вуаль, — и ниже ее».

Она пробралась через комнату, которая — несмотря на масляные лампы на некоторых столах — была слабо освещена. «Барная стойка» оказалась доской, которую уложили на ящики и накинули сверху тряпку, ниспадающую складками. Несколько человек ждали выпивку; Вуаль их проигнорировала.

— Что у вас тут самое крепкое? — спросила она бармена, толстяка в такаме. Он мог бы оказаться светлоглазым. Сумак не позволял определить наверняка.

Он окинул ее взглядом с головы до ног:

— Веденский сапфир, один бочонок.

— Ага, — сухо проговорила Вуаль. — Если мне понадобится вода, я пойду к колодцу. У тебя точно должно быть что-то покрепче.

Бармен усмехнулся, потом сунул руку куда-то позади себя и достал кувшин с прозрачной жидкостью, без этикетки.

— Рогоедское белое, — сообщил он, с глухим ударом ставя его на стойку. — Понятия не имею, из чего они бодяжат это пойло, но краску оно снимает будь здоров.

— Прекрасно, — буркнула Вуаль, со щелчком положив на импровизированный прилавок несколько сфер. Остальные в очереди бросали на нее сердитые взгляды за то, что она влезла без очереди, но от этого на их лицах отразилось изумление.

Бармен налил очень маленькую кружечку рогоедского белого и поставил перед Вуалью. Она осушила ее одним глотком. Шаллан внутренне трепетала от последовавшего жжения — к щекам немедленно прилило тепло, почти сразу же пришла тошнота, сопровождаемая дрожью в мышцах, посредством которой девушка пыталась удержать выпивку внутри себя.

Вуаль ожидала всего этого. Она задержала дыхание, чтобы справиться с тошнотой, и… насладилась ощущениями. «Это не хуже той боли, которую я и так чувствую», — подумала она, ощущая расползающееся по телу тепло.

— Отлично. Оставь кувшин.

Идиоты возле барной стойки продолжали таращиться на то, как она наливает себе еще кружечку рогоедского белого и пьет до дна, чувствуя ее тепло. Она повернулась, изучая посетителей таверны. К кому бы подойти в первую очередь? Письмоводительницы Аладара проверили донесения патрулей в поисках убийств, похожих на убийство Садеаса, и ничего не нашли… но труп в переулке мог и не попасть в эти отчеты. Она надеялась, что здешние завсегдатаи все равно про него знают.

Она налила себе еще немного рогоедского. Хоть вкус у него был даже хуже, чем у веденского сапфира, она нашла его странно притягательным. Она осушила третью кружку, но втянула немного буресвета из сферы в кошельке — малую толику, которая тотчас же сгорела и не заставила ее светиться, — чтобы исцелить себя.

— Чего уставились? — Она глянула на посетителей у стойки.

Они отвернулись, а бармен собрался заткнуть кувшин пробкой. Вуаль накрыла ее ладонью:

— Я с этим еще не закончила.

— Закончила, — возразил бармен, убирая ее руку. — Если будешь продолжать в том же духе, случится одно из двух. Или ты облюешь весь мой бар, или свалишься замертво. Ты не рогоедка; это тебя точно прикончит.

— Моя проблема.

— А беспорядок — моя! — огрызнулся бармен и рывком забрал кувшин. — Видал я таких, как ты, с затравленными глазами. Напьетесь в дымину, потом лезете драться. Плевать мне на то, что ты хочешь забыть; найди себе для этого другое место.

Вуаль вскинула бровь. Ее вышвыривают из бара с самой дурной репутацией на рынке? Что ж, по крайней мере, ее репутация здесь не пострадает.

Она поймала бармена за руку, когда он попытался отстраниться.

— Дружище, я не собираюсь громить твой бар, — сказала она негромко. — Я здесь из-за убийства. Тут кое-кого прикончили пару дней назад.

Бармен застыл:

— Кто ты такая? Ты из патруля?

— Преисподняя, нет! — возразила Вуаль. «История. Мне нужна история, которая все объяснит». — Я выслеживаю убийцу младшей сестры.

— И как это связано с моим баром?

— До меня дошли слухи, что тут рядом обнаружили тело.

— Взрослая женщина, — сообщил бармен. — Выходит, не твоя сестра.

— Моя сестра умерла не здесь, — согласилась Вуаль. — Ее убили в военном лагере; я просто охочусь на того, кто это сделал. — Бармен опять попытался отстраниться, но она его не отпустила. — Послушай. От меня не будет проблем. Мне просто нужны сведения. Я слышала, что эта смерть случилась… при странных обстоятельствах. Так люди говорят. Тот человек, который убил мою сестру, у него есть одна странность. Он каждый раз убивает одинаково. Прошу тебя.

Бармен посмотрел ей в глаза. «Пусть увидит, — подумала Вуаль. — Пусть увидит женщину с твердым нравом, но ранами внутри». История отразилась в ее глазах — повествование, в которое этот человек должен был поверить.

— С тем, кто это сделал, — негромко сообщил бармен, — уже разобрались.

— Мне надо знать, тот ли человек ваш убийца, за кем я охотилась, — настаивала Вуаль. — Опиши детали убийства, какими бы ужасными они ни были.

— Я ничего не могу сказать, — прошептал бармен, но кивнул на одну из ниш, сделанных из сшитых вместе палаток. Судя по теням, там выпивали несколько человек. — Они могут.

— Кто они?

— Просто обычные, заурядные бандиты, — объяснил бармен. — Но я им плачу, чтобы берегли мой бар от неприятностей. Когда кто-нибудь устраивает в этом заведении что-то, что может позволить властям нас закрыть, — Аладар об этом просто мечтает, — те люди должны решить означенную проблему. Больше я ничего не скажу.

Вуаль кивнула в знак благодарности, но не отпустила его руку. Она постучала по кружке кончиком пальца и с надеждой взглянула на него искоса. Бармен вздохнул и налил ей еще порцию рогоедского белого, за которую она заплатила и принялась неспешно потягивать на ходу.

За столом в нише, на которую он указал, сидело пестрое сборище негодяев. Мужчины были одеты как алетийские сливки общества: куртки и жесткие форменные брюки, ремни и рубашки на пуговицах. Однако куртки расстегнуты, рубашки выглядели неаккуратно. Две женщины даже носили хавы, хотя еще одна была в брюках и жакете, которые не сильно отличались от того, что было надето на Вуали. Вся компания напомнила ей Тин тем, как они себя вели — с нарочитой расслабленностью. Чтобы выглядеть такими безразличными, требовалось много усилий.

Одно место было свободным, так что Вуаль направилась прямо к нему. Светлоглазая напротив нее заставила болтливого соседа замолчать, прикоснувшись к его губам. Она носила хаву, но без безопасного рукава — вместо этого на ее руке была перчатка с дерзко отрезанными пальцами.

— Это место Ура, — бросила женщина Вуали. — Когда он вернется из нужника, тебе лучше оказаться где-то еще.

— Тогда я буду краткой. — Вуаль осушила стакан и насладилась теплом. — Здесь нашли мертвую женщину. Я думаю, что убийца, возможно, тот же самый, кто отнял жизнь у дорогого мне человека. Мне сказали, что «с ним разобрались», но я хочу убедиться в этом сама.

— Эй! — воскликнул фатоватый мужчина в синем жакете с разрезами, через которые проглядывала желтая подкладка. — Ты пила рогоедское белое. Старина Суллик держит этот кувшин только ради шутки.

Женщина в хаве сплела пальцы перед собой и уставилась на Вуаль, изучая.

— Послушайте, — продолжила Вуаль, — просто скажите, во сколько мне обойдутся эти сведения.

— Нельзя купить то, что не продается, — отрезала женщина.

— Все продается, — парировала Вуаль, — если правильно спросить.

— И тебе это не удалось.

— Прошу вас! — Вуаль попыталась встретиться взглядом с женщиной в хаве. — Моя младшая сестренка, она…

На плечо Шаллан опустилась рука, и она, подняв глаза, увидела позади огромного рогоеда. Вот буря, в нем было, наверное, почти семь футов роста.

— Ето, — с акцентом произнес он, — мое мезто.

И сдернул Вуаль со стула, швырнул назад, так что она покатилась по земле, ее кружка отлетела прочь, а ремень сумки закрутился вокруг руки. Остановившись, она моргнула и увидела, как громила садится на стул. Ей показалось, что сама душа стула застонала в знак протеста.

Вуаль зарычала, вставая. Сдернула сумку, бросила на пол, одновременно выхватив изнутри платок и нож. Этот нож был узким и заостренным, длиннее, но тоньше, чем тот, что на ее ремне.

Она подняла шляпу и отряхнула ее перед тем, как снова надеть и вернуться к столу. Шаллан не понравилось противостояние, но Вуаль такое любила.

— Ладно, ладно, — проворковала она, положив защищенную руку поверх огромной левой кисти рогоеда, которая лежала на столе. Она наклонилась рядом с ним. — Говоришь, это твое место, но я что-то не вижу твоего имени на нем.

Рогоед уставился на нее, сбитый с толку странной интимностью жеста, которым она поместила свою защищенную руку поверх его руки.

— Давай я тебе покажу как, — предложила она, упирая острие в тыльную сторону собственной ладони, прижатой к его.

— Ето что? Зачем? — спросил он, позабавленный. — Представление корчишь, крутой казаться? Видал я, как мужчины притворя…

Вуаль вонзила нож в столешницу, проткнув обе ладони — свою и его. Рогоед заорал, дернул рукой вверх, вынудив ее вытащить нож. Мужчина так спешил убраться от нее подальше, что свалился со стула.

Девушка вновь заняла его место. Достала из кармана платок и обмотала им кровоточащую руку, чтобы скрыть быстрое исцеление пореза.

Но не сразу. Пусть увидят, что кровь течет. Вместо этого она — внутренне изумляясь собственному спокойствию — наклонилась и подобрала нож, который лежал рядом со столом.

— Чокнутая! — рявкнул рогоед, вставая и прижимая к груди кровоточащую руку. — Ты ана’каи чокнутая!

— Ох, погоди, — проговорила Вуаль, постукивая по столешнице ножом. — Теперь я вижу, что место подписано. Кровью. Место Ура. Я ошиблась. — Она нахмурилась. — Хотя глянь-ка: и моя отметина здесь есть. Полагаю, ты можешь сесть мне на колени.

— Я тебя задушить! — пообещал Ур, бросив свирепый взгляд на посетителей главного зала палатки, которые заглядывали в маленькую комнату и шептались. — Я…

— Тише, Ур, — одернула его женщина в хаве.

Рогоед поперхнулся.

— Но Бета!

— Ты думаешь, — рассуждала вслух женщина, обращаясь к Вуали, — что, нападая на моих друзей, разговоришь меня?

— По правде, я лишь хотела снова присесть. — Вуаль пожала плечами, царапая столешницу острием ножа. — Но если хочешь, чтобы я начала причинять твоим друзьям боль, думаю, это можно устроить.

— Ты действительно сумасшедшая, — протянула Бета.

— Нет. Я просто не считаю твою маленькую компанию угрозой. — Она продолжала царапать. — Я пыталась быть хорошей, и мое терпение на исходе. Пришло время сказать мне то, что я хочу узнать, прежде чем начнутся безобразия.

Бета нахмурилась, а потом взглянула на то, что Вуаль выцарапала на столешнице. Три пересекающихся бриллианта.

Символ Духокровников.

Вуаль рискнула, предположив, что этот знак женщине известен. Эти люди казались теми, кто должен был про него знать, — мелкие бандиты, да, но они действовали на важном рынке. Девушка точно не знала, держат ли в секрете Мрейз и его люди этот символ, но тот факт, что они наносили его в виде татуировок на свои тела, подсказывал, что страшной тайной он не был. Скорее, предупреждением вроде красных клешней у кремлецов, которые сообщали, что те ядовитые.

Действительно, когда Бета увидела символ, она тихо ахнула.

— Мы… мы не хотим иметь ничего общего с вашей братией, — пробормотала она. Один из мужчин встал, дрожа, и огляделся, как будто ожидая убийц, готовых расправиться с ним тотчас же.

«Ничего себе», — подумала Вуаль. Даже проткнув руку одного из членов банды, она не вызвала у них такого сильного отклика.

Любопытно, однако, что еще одна женщина, сидевшая за столом — маленького роста, моложе, в хаве, — подалась вперед, заинтересованная.

— Убийца, — напомнила Вуаль. — Что с ним случилось?

— Ур скинул его с края плато, — ответила Бета. — Но… с чего вдруг этот человек заинтересовал тебя? Это был всего лишь Нед.

— Нед?

— Пьянчуга из лагеря Садеаса, — сказал один из мужчин. — Злобный пьянчуга; вечно влипал в истории.

— Убил свою жену, — подхватила Бета. — Жаль ее — последовала за ним даже сюда. Наверное, в той жуткой буре ни у кого из нас не было бы много шансов. И все же…

— И этот Нед, — подсказала Вуаль, — убил свою жену, всадив ей нож в глаз?

— Что? Нет, он ее задушил. Бедный ублюдок.

«Задушил?»

— И все? — спросила Вуаль. — Никаких ножевых ран?

Бета покачала головой, явно сбитая с толку.

«Буреотец», — подумала Вуаль. Выходит, тупик?

— Но я слышала, что убийство было странным.

— Нет, — сказал тот мужчина, что встал, а потом сел обратно, рядом с Бетой, вытащив нож. — Мы знали, что Нед в конце концов зайдет слишком далеко. Все знали. Думаю, никто из нас не удивился, когда, после того как она той ночью попыталась вытащить его из таверны, он пересек границу.

«И действительно пересек, — подумала Шаллан. — По крайней мере, после того, как Ур за него взялся».

— Похоже, — подвела итог Вуаль, вставая, — что я зря потратила ваше время. Оставлю сферы у бармена; ваша сегодняшняя выпивка за мой счет. — Она уделила Уру, который ссутулился неподалеку и мрачно смотрел на нее, особый взгляд. Помахала ему окровавленными пальцами, а потом направилась обратно в главный зал таверны-палатки.

Там она ненадолго задержалась, обдумывая следующий шаг. Рука пульсировала от боли, но она не обращала внимания. Тупик. Наверное, глупостью было думать, что она за несколько часов решит загадку, над который Адолин бьется неделями.

— О-о, Ур, не гляди так угрюмо, — раздался позади голос Беты, выплыв из ниши. — По крайней мере, это всего лишь рука. Учитывая, кто это был, все могло пойти гораздо хуже.

— Почему ее интерес к Нед? — спросил Ур. — Она вернуться из-за того, что я его прикончить?

— Ей нужен не он, — рявкнула одна из женщин. — Ты чем слушал? Никого не волнует, что Нед убил бедняжку Рем. — Она помолчала. — Конечно, речь могла идти о другой женщине, которую он убил.

По телу Вуали пробежала дрожь. Она резко повернулась и снова ворвалась в нишу. Ур вскрикнул, сгорбился и прижал к себе раненую руку.

— Другое убийство? — требовательным голосом спросила Вуаль.

— Я… — Бета облизнула губы. — Я собиралась сказать, но вы ушли так быстро, что…

— Говори.

— Мы бы позволили патрулю позаботиться о Неде, но он не смог остановиться, убив лишь одну бедняжку Рем.

— Он убил другого человека?

Бета кивнула:

— Одну из здешних барменш. Такое мы не могли пропустить. Видишь ли, мы защищаем это место. Поэтому Уру пришлось взять Неда на долгую прогулку.

Мужчина с ножом потер подбородок:

— Самое странное, что он вернулся и убил барменшу на следующий вечер. Оставил ее тело прямо за углом от того места, где убил бедную Рем.

— Он вопить все время, пока я тащить его к краю, что не убивать вторую женщину, — пробормотал Ур.

— Но он ее убил, — отрезала Бета. — Барменшу задушили в точности так же, как Рем, тело лежало в той же позе. И даже на подбородке были такие же царапины от его кольца, как у Рем. — Ее светло-карие глаза сделались пустыми, как будто она снова увидела перед собой труп. — В точности такие же отметины. Жуть.

«Еще одно двойное убийство, — подумала Вуаль. — Буря. Что же это значит?»

Вуаль почувствовала себя оцепенелой, хоть и не понимала, стал ли тому причиной алкоголь или непрошеный образ задушенной женщины. Она вышла, дала бармену сферы — возможно, слишком много сфер — и, подцепив кувшин рогоедского белого большим пальцем, унесла его с собой в ночь.

На столе мерцала свеча, и Далинар подпалил об нее конец своей салфетки, из-за чего в воздух поднялась струйка едкого дыма. Дурацкие декоративные свечи. В чем смысл? Чтобы было красиво? Разве сферы для освещения используют не потому, что они лучше свечей?

Поймав сердитый взгляд Гавилара, Далинар перестал терзать салфетку и откинулся на спинку стула, потягивая темно-фиолетовое вино. Такое ароматное, что с другого конца комнаты можно учуять. Перед ним раскинулся пиршественный зал с десятком столов. Местечко было чересчур жаркое, и на его руках и лбу выступили капли пота. Может, слишком много свечей.

За пределами праздничного зала буря бушевала, как безумец, запертый на замок, бессильный и никем не замечаемый.

— Светлорд, как же вы справляетесь с сильными бурями? — спросил Гавилара Тох. Высокий светловолосый уроженец запада сидел с ними за столом.

— Хорошее планирование позволяет добиться того, чтобы войско не оставалось под открытым небом во время бури, за исключением редких ситуаций, — объяснил Гавилар. — В Алеткаре распространены укрепленные убежища. Если кампания займет больше времени, чем ожидалось, мы сможем разделить армию и отступить в такие города, чтобы переждать там стихию.

— А посреди осады? — допытывался Тох.

— Светлорд Тох, осады здесь редки. — Гавилар усмехнулся.

— Конечно, города с укреплениями. Ваш знаменитый Холинар. Величественные стены. Не так ли? — У западника был сильный акцент, и говорил он отрывисто, раздражающим образом. Это звучало по-дурацки.

— Вы забываете о духозаклинателях, — поправил его Гавилар. — Да, осады время от времени случаются, но очень сложно уморить голодом солдат, если у них есть духозаклинатели и изумруды, чтобы делать еду. Вместо этого мы обычно быстро разбиваем городские стены или — что случается чаще — захватываем высоту и используем ее для того, чтобы какое-то время обстреливать город.

Тох кивнул, словно зачарованный:

— Духозаклинатели. У нас в Рире или в Ири таких штук нет. Восхитительно. Восхитительно… И так много осколков. Возможно, половина всех осколочных клинков и доспехов. В воринских королевствах. Вестники вам благоволят.

Далинар сделал большой глоток вина. Снаружи раздался гром, и убежище содрогнулось. Великая буря достигла полной силы.

Внутри слуги приносили ломти свинины и клешни ланка для мужчин, приготовленные в пряном бульоне. Женщины обедали в другом месте, а с ними, по слухам, сестра Тоха. Далинар с ней еще не встречался. Двое светлоглазых с запада прибыли едва ли не за час до начала бури.

Вскоре зал наполнился отголосками светской болтовни. Далинар принялся за свои клешни ланка, раздробив их дном кружки и выгрызая мясо. Этот пир казался чересчур спокойным. Где музыка, смех? Почему женщины в отдельной комнате?

В последние годы жизнь изменилась. Четыре оставшихся великих князя решительно сопротивлялись Гавилару, действуя единым фронтом. Некогда яростные сражения стихли. Гавилар все больше и больше времени тратил на управление своим королевством, которое было вполовину меньше, чем им хотелось, но все-таки требовало внимания.

Политика. Гавилар и Садеас не заставляли Далинара слишком часто лезть в нее, но он все-таки должен был сидеть на праздниках вроде этого, а не обедать со своими людьми. Высасывая клешню, он наблюдал за тем, как Гавилар разговаривает с иностранцем. Ну что за буря. Гавилар на самом деле выглядел царственно, с бородой, причесанной вот так, с самосветами на пальцах. Он носил униформу нового стиля. Официальную, строгую. А вот Далинар был в такаме, похожей на юбку, и открытой рубашке, которая достигала середины бедра и оставляла грудь обнаженной.

Садеас проводил собственный прием, устроившись с группой менее значимых светлоглазых за столом в другом конце зала. Каждый в той группе был тщательно отобран: это люди, в чьей преданности вполне можно усомниться. Он беседовал с ними, уговаривал, убеждал. И если его что-то беспокоило, придумывал, как их устранить. Не при помощи наемных убийц, разумеется. Они все находили такие вещи безвкусными; алети так не поступают. Вместо этого Садеас хитростью доводил дело до дуэли с Далинаром или размещал нужного человека в авангарде при атаке. Йалай, жена Садеаса, тратила впечатляюще много времени на изобретение новых схем, позволяющих избавляться от проблемных союзников.

Далинар прикончил клешни и перешел к свинине, сочному ломтю мяса, плававшему в подливке. На этом пиру еда и впрямь была лучше. Он просто хотел бы не чувствовать себя здесь таким бесполезным. Гавилар завоевывал союзников; Садеас разбирался с проблемами. Эти двое могли относиться к пиршественному залу как к полю боя.

Далинар протянул руку к поясу в поисках ножа, чтобы разрезать свинину. Только вот ножа там не было.

Преисподняя. Он одолжил нож Телебу, не так ли? Далинар уставился на мясо, вдохнул аромат перченого соуса, и его рот наполнился слюной. Он собрался было есть пальцами, но подумал и огляделся по сторонам. Все остальные ели чинно, пользуясь приборами. Но слуги забыли принести ему нож. И еще раз Преисподняя. Он откинулся на спинку стула и помахал кружкой, желая еще вина. Рядом Гавилар и тот чужак продолжали болтать.

— Светлорд Холин, ваша кампания впечатляет, — сказал Тох. — В вас проглядывает предок. Великий Солнцетворец.

— Надеюсь, — заметил Гавилар, — мои достижения не окажутся такими же мимолетными, как его.

— Мимолетными! Он перековал Алеткар! Вы не должны так говорить. Вы же его потомок, правильно?

— Мы все его потомки. Дом Холин, Дом Садеас… все десять княжеств. Их основатели были его сыновьями, знаете ли. Так что да, признаки его прикосновения ощущаются, но та империя не продержалась и одного поколения после его смерти. Мне остается лишь гадать, что было не так с его видением и планами, раз великое государство распалось так быстро.

Буря грохотала. Далинар попытался привлечь внимание какого-нибудь слуги, чтобы попросить столовый нож, но все они были слишком заняты — носились туда-сюда, отвечая на просьбы других участников пира.

Он вздохнул, встал, потянулся и направился к двери, держа в руке пустую кружку. Погруженный в раздумья, отодвинул засов, а затем открыл массивную деревянную дверь и вышел наружу.

Полоса ледяного дождя внезапно омыла его кожу, и яростный порыв ветра толкнул так, что он покачнулся. Буря неистовствовала в полную мощь; молнии низвергались с небес, как будто мстительные атаки Вестников.

Далинар двинулся сквозь стихию, его рубаха хлестала на ветру. Гавилар все чаще рассуждал о вещах вроде наследия, королевства, ответственности. Что случилось с весельем битвы, когда они отправлялись на бой, смеясь?

Гремел гром, и сверкающие время от времени молнии едва ли давали достаточно света, чтобы разглядеть округу. Но Далинар хорошо знал дорогу. В этом буревом убежище для патрулирующих армий они с Гавиларом разместились уже почти четыре месяца назад, собирая дань с окрестных ферм и угрожая Дому Эвавакх, расположившись прямо на его земле, вблизи от границы.

Далинар разыскал нужный бункер и заколотил в дверь. Нет ответа. Тогда он призвал осколочный клинок, сунул острие между двойными дверьми и разрезал засов внутри. Распахнул дверь и увидел группу вооруженных мужчин с широко распахнутыми глазами, которые поспешно строились в оборонительную позицию, окруженные спренами страха, нервно сжимая в руках оружие.

— Телеб, — заявил Далинар, стоя в дверях. — Я одолжил тебе свой поясной нож? Мой любимый, с рукоятью из резной кости белоспинника?

Высокий солдат, стоявший во втором ряду испуганных мужчин, уставился на него с разинутым ртом:

— Э-э… светлорд, ваш нож?

— Я его где-то потерял, — пояснил Далинар. — Одолжил тебе, верно?

— Сэр, я его вернул, — напомнил Телеб. — Вы его использовали, чтобы вытащить щепку из седла, помните?

— Преисподняя. Ты прав. Куда же я подевал шквальную штуковину?

Далинар развернулся в дверном проеме и зашагал обратно сквозь бурю. Возможно, его беспокойство было больше связано с ним самим, чем с Гавиларом. Битвы, которые нынче вел Дом Холин, стали слишком просчитанными. В последние месяцы более важным было то, что происходило за пределами поля боя, а не на нем. Из-за этого Далинар чувствовал себя брошенным, словно старый панцирь перелинявшего кремлеца.

Внезапный порыв ветра повлек его к стене, и он споткнулся, потом шагнул назад, движимый необъяснимым, даже для самого себя, чувством. Большой валун врезался в стену, затем отскочил. Далинар посмотрел и увидел вдалеке что-то странное — громаднейшую фигуру, которая перемещалась на длинных и тонких светящихся ногах.

Далинар повернул к пиршественному залу, адресовал неведомой твари грубый жест, а потом распахнул дверь — отбросив двоих слуг, которые удерживали ее закрытой, — и вошел обратно. По нему ручьями текла вода, когда он добрался к высокому столу, плюхнулся на свое место и поставил кружку на стол. Замечательно. Теперь он мокрый, но по-прежнему не может съесть свою порцию свинины.

Все молчали. На него уставилось море глаз.

— Брат? — спросил Гавилар, и его голос был единственным звуком в комнате. — С тобой… все в порядке?

— Потерял свой шквальный нож, — сообщил Далинар. — Думал, оставил его в другом бункере. — Он взял свою кружку и громко, лениво хлебнул дождевой воды.

— Лорд Гавилар, простите, — с запинкой проговорил Тох. — Я… мне надо освежиться.

Блондин-западник встал со своего места, поклонился и пересек комнату, направляясь туда, где старший слуга распределял напитки. Его лицо выглядело еще бледнее, чем обычно у его соплеменников.

— Что с ним такое? — поинтересовался Далинар, подвинув стул поближе к брату.

— Я полагаю, — ответил позабавленный Гавилар, — что люди, которых он знает, не совершают прогулки во время Великих бурь.

— Ба! — воскликнул Далинар. — Это укрепленное дорожное убежище, со стенами и бункерами. Не стоит нам бояться какого-то ветерка.

— Уверяю тебя, Тох считает по-другому.

— Ты ухмыляешься.

— Далинар, возможно, ты в один миг сделал то, чего я пытался добиться политическими методами вот уже полчаса. Тох не был уверен, что мы достаточно сильны, чтобы защитить его.

— Так ваш разговор шел об этом?

— Косвенно — да.

— Хм. Рад, что помог. — Далинар взял одну из клешней с тарелки Гавилара. — Что нужно сделать, чтобы кто-то из этих модных слуг принес мне нож, шквал бы его побрал?

— Далинар, это старшие слуги, — напомнил его брат и сделал знак, подняв руку особым образом. — Знак нужды, помнишь?

— Нет.

— Тебе и впрямь стоит быть повнимательней. Мы больше не живем в хижинах.

Они никогда не жили в хижинах. Они были Холинами, наследниками одного из величайших городов мира, — пусть Далинар и увидел это место впервые, когда ему исполнилось двенадцать. Многие аристократы Алеткара считали, что ветвь Дома, к которой принадлежали Гавилар и Далинар, — всего лишь бандиты, до недавнего времени обитавшие на задворках их собственного княжества.

Толпа слуг в черно-белом стеклась к Гавилару, и он попросил принести Далинару новый обеденный нож. Когда они разделились, стремясь выполнить поручение, двери в женский праздничный зал открылись и кто-то проскользнул внутрь.

У Далинара перехватило дыхание. Волосы Навани сверкали от вплетенных в них крошечных рубинов, подобранных в тон кулону и браслету. Ее лицо покрывал знойный загар, алетийские волосы были чернее черного, красные губы изгибались в проницательной и мудрой улыбке. И фигура… фигура заставляла мужчин плакать от желания.

Это жена его брата.

Далинар превозмог себя и поднял руку, повторяя показанный Гавиларом жест. Пружинистой походкой приблизился слуга.

— Светлорд, — начал он, — я, разумеется, позабочусь о ваших нуждах, но вы, возможно, захотите узнать, что знак неверен. Если позволите продемонстрировать…

Далинар сделал непристойный жест:

— Так лучше?

— Э-э…

— Вина, — приказал Далинар, помахивая кружкой. — Фиолетового. В достаточном количестве, чтобы наполнить ее по меньшей мере трижды.

— Светлорд, вино какого года пожелаете?

Он посмотрел на Навани:

— То, что ближе остальных.

Навани проскользнула между столами, за нею следовала более приземистая Йалай Садеас. Ни та ни другая как будто не беспокоились из-за того, что были единственными светлоглазыми женщинами в зале.

— Что случилось с посланником? — спросила Навани, приблизившись. Она скользнула между Далинаром и Гавиларом, когда слуга принес ей стул.

— Далинар напугал его, — сообщил Гавилар.

Аромат ее духов пьянил. Далинар с окаменевшим лицом отодвинул стул в сторону. Надо быть твердым, не дать ей понять, что она его согревала, возвращала к жизни, исцеляла, как ничто другое, не считая битвы.

Йалай подвинула стул для себя, и слуга принес Далинару вино. Он сделал длинный успокаивающий глоток прямо из кувшина.

— Мы оценивали сестру, — доложила Йалай, наклонившись с другой стороны от Гавилара. — Она немного скучная…

— Немного? — встряла Навани.

— …но я в разумной степени уверена в ее честности.

— Брат выглядит таким же, — добавил Гавилар, потирая бороду и изучая Тоха, который замер с напитком возле бара. — Невинный, с широко раскрытыми глазами. Мне кажется, он искренен.

— Он подхалим, — проворчал Далинар.

— Он человек без дома, — возразила Йалай. — Никому не присягнул, полагается на милость тех, кто его примет. И у него есть лишь одна вещь, которой можно рискнуть ради того, чтобы обеспечить свое будущее.

Осколочный доспех.

Добытый на родине, в Рире, и увезенный Тохом на восток, как можно дальше от родственников. Те, как сообщалось, были возмущены кражей драгоценной реликвии.

— У него нет брони с собой, — размышлял Гавилар. — Он, по крайней мере, достаточно умен, чтобы ее спрятать. Тох захочет гарантий, прежде чем дать ее нам. Мощных гарантий.

— Гляди-ка, как он смотрит на Далинара, — обратила их внимание Навани. — Ты его впечатлил. — Она взглянула на него искоса. — Ты мокрый?

Далинар провел рукой по волосам. Вот буря. Оказавшись в центре внимания собравшихся в зале, он не смутился, но перед этой женщиной покраснел.

Гавилар рассмеялся:

— Он выходил прогуляться.

— Шутишь, — фыркнула Йалай, отодвигаясь, чтобы дать место Садеасу, который присоединился к ним за высоким столом. Тот уселся на стул рядом с ней. Он поставил на стол тарелку, доверху наполненную клешнями в ярко-красном соусе. Йалай тотчас же набросилась на них. Она была одной из немногих известных Далинару женщин, которые любили мужскую еду.

— Что мы обсуждаем? — спросил Садеас, взмахом руки отправляя прочь старшего слугу, который нес ему стул, а потом обнял жену за плечи.

— То, как нам женить Далинара, — заявила Йалай.

— Что?! — Далинар поперхнулся вином.

— В этом все дело, верно? — спросила Йалай. — Им нужен тот, кто будет их защищать, тот, кого их семья не атакует, потому что будет слишком бояться. Но Тоху и его сестре нужно нечто большее, чем просто убежище. Они хотят быть частью происходящего. Впрыснуть свою кровь в королевскую линию, так сказать.

Далинар сделал еще один большой глоток.

— Тебе бы стоило время от времени пить воду, знаешь ли, — сказал ему Садеас. — Раньше я пил дождевую воду. Все смеялись.

Навани улыбнулась ему. Всего времени мира не хватило бы, чтобы приготовить его к взгляду, который сопровождал эту улыбку — такому пронзительному, такому оценивающему.

— Возможно, это именно то, что нам нужно, — согласился Гавилар. — Это даст нам не только осколок, но и повод говорить от имени всего Алеткара. Если люди из-за пределов королевства начали приходить ко мне, прося убежища и соглашений, возможно, оставшиеся великие князья засомневаются и мы сможем объединить страну не путем войны, но благодаря правилам и договоренностям.

Наконец-то появилась служанка с ножом для Далинара. Он взял его с нетерпением, а потом нахмурился, когда женщина ушла.

— Что? — спросила Навани.

— Эта мелочь. — Далинар сжал изысканный ножик двумя пальцами и поболтал им. — Как я должен есть стейк из свинины… этим?

— Нападай на него, — посоветовала Йалай, изобразив выпад. — Притворись, что стейк — это какой-нибудь толстошеий солдат, который оскорбил твои бицепсы.

— Если бы кто-то оскорбил мои бицепсы, я бы не стал нападать на него. Я бы послал его к врачу, потому что у него явно что-то не так с глазами.

Навани мелодично рассмеялась.

— О, Далинар, — восхитился Садеас. — Не думаю, что на Рошаре найдется другой человек, который сможет это сказать с серьезным лицом.

Далинар хмыкнул, затем попытался разрезать стейк с помощью ножика. Мясо почти остыло, но все еще вкусно пахло. Вокруг его головы начал летать одинокий спрен голода, похожий на коричневую мошку вроде тех, что встречаются на западе, возле Чистозера.

— Что победило Солнцетворца? — внезапно спросил Гавилар.

— Хм? — отозвалась Йалай.

— Солнцетворец, — напомнил Гавилар, переводя взгляд с Навани на Садеаса и Далинара. — Он объединил Алеткар. Почему у него не вышло создать прочную империю?

— Его дети оказались слишком жадными, — предположил Далинар, распиливая свой стейк. — Или, может быть, слишком слабыми. Среди них не нашлось того, кого согласились бы поддержать остальные.

— Нет, дело не в этом, — возразила Навани. — Они могли бы объединиться, если бы Солнцетворец позаботился о том, чтобы назначить наследника. Он сам виноват.

— Он ушел на запад, — не согласился Гавилар. — Повел свою армию к «новой славе». Алеткара и Гердаза ему не хватило. Он хотел весь мир.

— Выходит, дело в его амбициях, — вставил Садеас.

— Нет, в его жадности, — негромко заявил Гавилар. — В чем смысл завоеваний, если ты не можешь наслаждаться достигнутым? Шубрет-сын-Машалана, Солнцетворец, даже Иерократия… все они тянулись дальше и дальше, пока не рухнули. За всю историю человечества найдется ли хоть один завоеватель, который решил, что с него хватит? Был ли тот, кто просто сказал: «Это хорошо. Это то, чего я хотел» — и пошел домой?

— Прямо сейчас, — прорычал Далинар, — я хочу съесть этот шквальный стейк. — Он поднял ножик — тот оказался согнутым посередине.

Навани моргнула:

— Клянусь десятым именем Всемогущего, как ты это сделал?

— Понятия не имею.

Зеленые глаза Гавилара глядели куда-то вдаль отрешенно. Этот взгляд появлялся у него все чаще и чаще.

— Брат, почему мы воюем?

— Опять ты за свое?! — возмутился Далинар. — Послушай, это не так уж сложно. Разве ты забыл, с чего мы начали?

— Напомни мне.

— Ну, мы посмотрели на это место, — начал описывать Далинар, помахивая согнутым ножом, — это королевство, и сказали себе: «Эй, у всех этих людей есть… разные вещи». И мы подумали: может, эти вещи должны принадлежать нам? Ну вот мы их и забрали.

— О, Далинар, — пробормотал Садеас, посмеиваясь. — Ты просто прелесть.

— А вы никогда не задумывались над тем, что это значит? — спросил Гавилар. — Королевство? Нечто более великое, чем ты сам?

— Гавилар, это глупость. Когда люди дерутся, дело в вещах — только и всего.

— Может быть, может быть. Я хочу, чтобы ты кое-что послушал. Заповеди войны, из старых времен. Тех времен, когда Алеткар что-то значил.

Далинар рассеянно кивнул, и тут вошли слуги с чаем и фруктами, которые подавали в завершение трапезы; одна служанка попыталась забрать его стейк, и он на нее зарычал. Когда она попятилась, Далинар кое-что заметил краем глаза. Из другого пиршественного зала в их комнату заглядывала женщина. На ней было изысканное тонкое платье бледно-желтого цвета, подходящее к белокурым волосам.

Он наклонился вперед, заинтригованный. Сестре Тоха Эви было восемнадцать или девятнадцать. Она была высокой, почти такой же высокой, как алети, и узкоплечей. В ней вообще ощущалось нечто хрупкое, как будто она каким-то образом была менее реальной, чем какая-нибудь женщина-алети. Это относилось и к ее стройному брату.

Но эти волосы… Из-за них она выделялась, словно горящая в темной комнате свеча.

Она перебежала через пиршественный зал к брату, который вручил ей бокал с выпивкой. Девушка пыталась взять его левой рукой, которая пряталась внутри завязанного мешочка из желтой ткани. У платья, странное дело, не было рукавов.

— Она все время пыталась есть защищенной рукой, — пояснила Навани, вскинув бровь.

Йалай перегнулась через стол к Далинару и заговорщическим тоном проговорила:

— На дальнем востоке все ходят полураздетыми, знаешь ли. Риранцы, ириали, реши. Они не такие сдержанные, как эти чопорные женщины-алети. Бьюсь об заклад, она довольно экзотична в спальне…

Далинар хмыкнул. Потом наконец-то заметил нож.

Он был спрятан в руке, которую слуга, собиравший тарелки Гавилара, держал за спиной.

Далинар ударил стул брата, сломал ножку, и Гавилар рухнул на пол. В тот же момент убийца замахнулся и задел ухо Гавилара, но удар как таковой не достиг цели. От неистового замаха нож достиг стола и вошел в древесину.

Вскочив, Далинар перегнулся через Гавилара и схватил нападающего за горло. Он развернул неудавшегося убийцу и бросил на пол так, что раздался приятный уху хруст. Продолжая движение, Далинар схватил нож со стола, воткнул в грудь убийцы и, пыхтя, отступил, вытирая дождевую воду с глаз. Гавилар поднялся на ноги, в руке появился осколочный клинок. Он бросил взгляд на убийцу, затем посмотрел на брата.

Далинар пнул убийцу, чтобы убедиться, что тот умер. Кивнул себе, поднял свой стул и сел, потом наклонился и выдернул нож из груди трупа. Прекрасное лезвие.

Он сполоснул оружие в вине, после чего отрезал кусок стейка и засунул в рот. «Наконец-то».

— Хорошая свинина, — заметил Далинар, не переставая жевать.

Тох и его сестра уставились на Далинара через комнату, и в их взглядах мешались благоговение и ужас. Он заметил вокруг них несколько спренов потрясения — треугольники из желтого света ломались и восстанавливались. Это редкие спрены.

— Спасибо. — Гавилар коснулся уха, из которого сочилась кровь.

Далинар пожал плечами:

— Извини, что убил. Ты ведь хотел его допросить, да?

— Нетрудно догадаться, кто его послал, — буркнул Гавилар, садясь и взмахом руки прогоняя охранников, которые с опозданием ринулись на помощь. Навани сжимала его руку, явно напуганная нападением.

Садеас тихо выругался:

— Наши враги становятся отчаянными. Трусливыми. Подослать убийцу во время бури? Для алети подобное постыдно.

Все участники пира по-прежнему пялились на высокий стол. Далинар отрезал себе очередной кусочек стейка и сунул в рот. Что такое? Он же не выпил вино, в котором смыл с ножа кровь. Он не какой-нибудь варвар.

— Знаю, я обещал, что позволю тебе самому сделать выбор в отношении невесты, — проговорил Гавилар. — Но…

— Я готов, — отозвался Далинар, устремив взгляд перед собой. Навани для него потеряна. Надо, шквал побери, смириться с этим.

— Они робкие и осторожные, — заметила Навани, промокая ухо Гавилара салфеткой. — Понадобится больше времени, чтобы их убедить.

— О, я бы об этом не волновался. — Гавилар бросил взгляд на труп. — Далинар в высшей степени… убедителен.

А вот это, — объяснял Каладин, — на самом деле не такая уж серьезная рана. Знаю, она выглядит глубокой, но чаще всего лучше получить глубокий порез острым ножом, чем рваную царапину — чем-то тупым.

Он сжал рассеченную кожу на руке Хен и забинтовал порез.

— Всегда пользуйтесь чистой тканью, которую перед этим прокипятили, — спрены гниения любят грязные тряпки. Настоящая опасность заключается в заражении: вы его опознаете по покраснению краев раны, которое будет увеличиваться и растекаться. Еще появится гной. Прежде чем бинтовать порез, его всегда надо промыть.

Он похлопал Хен по руке и забрал свой нож, который и стал причиной проблемной раны: Хен воспользовалась им, чтобы срезать ветви с упавшего дерева для растопки. Вокруг нее остальные паршуны собирали лепешки, которые сушили на солнце.

Принимая во внимание все обстоятельства, вещей у них было на удивление много. Несколько паршунов додумались во время налетов прихватить металлические ведра — которые пригодились в качестве горшков для кипячения, — а мехи для воды их попросту спасали. Он присоединился к Саху — паршуну, который поначалу был его охранником, — среди деревьев, где расположился импровизированный лагерь. Паршун привязывал каменную головку топора к ветке.

Каладин забрал топор и потренировался на бревне, проверяя, насколько хорошо тот рассекает древесину.

— Надо привязать покрепче, — посоветовал Каладин. — Намочи кожаные полоски и тяни изо всех сил, когда будешь обвязывать. Если действовать неаккуратно, эта штука отвалится во время замаха.

Сах хмыкнул, забрал топор и, ворча, распутал узлы. Потом покосился на Каладина.

— Человек, сходи проверить кого-нибудь еще.

— Нам надо отправляться в путь этой ночью. Мы слишком долго просидели на одном месте. И следует разбиться на маленькие группы, как я говорил.

— Посмотрим.

— Послушай, если с моим советом что-то не так…

— Все так.

— Но…

Сах вздохнул, поднял голову и посмотрел Каладину в глаза:

— Где раб научился отдавать приказы и расхаживать туда-сюда с видом хозяина?

— Я не всю жизнь был рабом.

— Ненавижу, — продолжил Сах, — чувствовать себя ребенком. — Он начал заново привязывать головку к топорищу, на этот раз туже. — Ненавижу, когда мне все время сообщают то, что я и так должен знать. Больше всего я ненавижу то, что твоя помощь мне нужна. Мы сбежали. Мы спаслись. И что? Появляешься ты и начинаешь объяснять, что нам делать? Мы опять следуем приказам алети.

Каладин молчал.

— Тот желтый спрен ничем не лучше, — продолжил ворчать Сах. — Спешите. Не останавливайтесь. Она говорит нам, что мы свободны, и миг спустя отчитывает за то, что недостаточно быстро повинуемся.

Они были удивлены тем, что Каладин не видит спрена. Они также упомянули о звуках, которые слышали, — далеких ритмах, почти музыке.

— «Свобода» — странное слово, Сах, — негромко заметил Каладин, присаживаясь рядом. — На протяжении последних месяцев я был, наверное, более свободным, чем на протяжении всей жизни, не считая детства. Хочешь знать, что я делал с этой свободой? Сидел на одном месте, служил новому великому владыке. Я спрашиваю себя, не дураки ли те, кто пользуется веревочными путами, — ведь обычаи, общество и привычки все равно связывают нас всех по рукам и ногам.

— У меня нет обычаев, — буркнул Сах. — И общества нет. Но все равно «свободы» у меня столько же, сколько у древесного листа. Когда меня сбрасывает дерево, я лечу вместе с ветром и притворяюсь хозяином собственной судьбы.

— Это было почти поэтично.

— Понятия не имею, о чем ты. — Паршун крепче затянул последний узел и подал ему новый топор. Каладин с размаху опустил его на бревно рядом с собой.

— Лучше.

— Человек, тебя это не беспокоит? Одно дело — учить нас, как готовить лепешки. Давать нам оружие — совсем другое.

— Топор — инструмент, не оружие.

— Возможно, — согласился Сах, — но с его помощью я в конце концов сделаю копье.

— Ты ведешь себя так, словно битва неизбежна.

Сах рассмеялся:

— А ты так не думаешь?

— У вас есть выбор.

— Сказал человек с клеймом раба на лбу. Если они способны так поступить со своим собратом, какие зверства ожидают банду воров-паршунов?

— Сах, война вовсе не неизбежна. Вы не обязаны сражаться с людьми.

— Возможно. Но дай-ка я спрошу тебя вот о чем. — Паршун положил топор поперек колен. — Учитывая то, как они со мной поступили, отчего бы мне с ними не сразиться?

Каладин не смог подобрать ни единого возражения. Он вспомнил собственное рабство: отчаяние, бессилие, гнев. Его отметили знаком «шаш», потому что сочли опасным. Потому что он давал сдачи.

Как он смеет требовать, чтобы этот мужчина поступил по-другому?

— Они захотят снова сделать нас рабами, — продолжил Сах, взяв топор и начиная рубить бревно, снимая с него грубую кору, как научил Каладин, чтобы сделать из нее трут. — Мы потерянные деньги, мы опасный прецедент. Твои соплеменники потратят целое состояние, чтобы узнать, что изменилось и вернуло нам разум, и они разыщут способ все исправить. У меня отнимут рассудок, и я снова буду таскать воду.

— Может… может, мы сумеем убедить их поступить по-другому. Я знаю хороших людей среди светлоглазых алети. Если мы с ними поговорим, покажем, что вы можете говорить и мыслить — что вы такие же, как обычные люди, — они прислушаются. Они согласятся дать вам свободу. Так алети поступили с вашими сородичами на Расколотых равнинах, когда впервые с ними повстречались.

Сах опустил топорик, и от бревна отлетела щепка.

— И поэтому мы сейчас можем быть свободны? Потому что ведем себя как вы? А когда были другими, заслуживали рабства? Нет ничего плохого в том, чтобы владеть нами, когда мы не можем отплатить, но не теперь — потому что мы можем разговаривать?

— Ну, я имел в виду…

— Потому-то я и сердит! Спасибо за то, чему ты нас научил, но не жди, что я буду счастлив из-за того, что ты мне нужен для этого. Это лишь усиливает твою веру — может, даже мою веру — в то, что твой народ должен в первую очередь решать, быть нам свободными или нет!

Сах быстро ушел, и, как только он скрылся из вида, Сил выпорхнула из подлеска и села на плечо Каладина, настороженная — она высматривала поблизости спрена пустоты, — но не слишком обеспокоенная.

— Кажется, я чувствую приближение Великой бури, — прошептала она.

— Что? Правда?

Она кивнула:

— Буря еще далеко. День, может, три. — Она взглянула на него искоса. — Кажется, я могла это делать и раньше, но даже не понимала, что могу. У тебя всегда было расписание.

Каладин тяжело вздохнул. Как защитить паршунов от бури? Ему придется найти убежище. Он должен…

«Я снова взялся за старое».

— Сил, я не могу этого делать, — прошептал Каладин. — Не могу возиться с паршунами, видеть их жизнь изнутри.

— Почему?

— Потому что Сах прав. Все действительно закончится войной. Спрены пустоты соберут армию из паршунов, и в этом есть справедливость, учитывая, что с ними сделали. Человечеству придется дать отпор, или нас уничтожат.

— Тогда найди компромисс.

— До компромиссов в войне доходит лишь после множества смертей — и лишь после того, как важные шишки осознают, что они могут проиграть. Буря свидетельница, меня не должно здесь быть! Я уже чувствую, как мне хочется защитить этот народ! Научить их сражаться. Но я не смею — единственный способ, позволяющий мне биться с Приносящими пустоту, состоит в том, чтобы притвориться, будто между теми, кого я должен защищать, и теми, кого должен убить, есть какая-то разница.

Он с трудом пробрался через подлесок и принялся помогать с разборкой одной из грубых лагерных палаток в преддверии ночного перехода.

Громкий, настойчивый стук разбудил Шаллан. У нее до сих пор не было кровати, так что она спала в куче скомканных одеял и всклокоченных рыжих волос.

Девушка натянула одеяло на голову, но стук продолжился, а вслед за ним прозвучал раздражающе очаровательный голос Адолина:

— Шаллан? Послушай, на этот раз я не войду, пока ты не будешь совершенно точно убеждена, что я могу это сделать.

Она выглянула наружу и увидела, что солнечный свет льется с балкона, как пролитая краска. Утро? Солнце было не в том месте.

«Погоди-ка…»

Буреотец! Она провела ночь снаружи, как Вуаль, а потом проспала до полудня. Шаллан застонала, сбросила потные одеяла и осталась лежать в ночной сорочке. В голове у нее пульсировала боль. В углу стоял пустой кувшин рогоедского белого.

— Шаллан? — волновался Адолин. — Ты выглядишь в рамках приличий?

— Зависит, — прохрипела она, — от контекста. Я прилично заспалась.

Она прижала ладони к глазам; безопасная рука все еще была обмотана импровизированным бинтом. Что на нее нашло? Разбрасываться символом Духокровников? Напиваться в хлам? Ударить ножом мужчину на глазах у компании вооруженных бандитов?

Казалось, все это она сделала во сне.

— Шаллан. — Беспокойство в голосе Адолина росло. — Я собираюсь заглянуть в комнату. Палона говорит, ты весь день не выходила.

Шаллан взвизгнула, села и схватилась за постель. Заглянув, Адолин увидел ее укутанной, с лохматой головой, выглядывающей из одеял, которые она натянула до самого подбородка. Он, разумеется, выглядел безупречно. Адолин мог выглядеть безупречно после бури, шести часов сражения и ванны в воде с примесью крема. Раздражающий человек. Как же у него получалось так очаровательно укладывать волосы? Они выглядели небрежно в самой нужной степени.

— Палона сказала, тебе нездоровится, — добавил Адолин, отодвигая дверь-занавеску.

— Угу.

— Это, э-э, женские дела?

— Женские дела, — повторила она ровным голосом.

— Ну, ты понимаешь. Когда у тебя… э-э…

— Адолин, спасибо, я разбираюсь в биологии. Почему каждый раз, когда женщина чувствует себя немного странно, мужчины быстренько винят во всем ее цикл? Как будто она внезапно перестает контролировать себя, потому что ей немного больно. Никто не думает так про мужчин. «О, сегодня держитесь от Венара подальше. Он вчера слишком много тренировался, так что у него ноют мышцы и он очень хочет оторвать кому-нибудь голову!»

— Выходит, это наша вина.

— Да. Как и все остальное. Война. Голод. Растрепанные волосы.

— Погоди-ка. Волосы-то при чем?

Шаллан дунула, пытаясь убрать локон, упавший на глаза.

— Вульгарные. Упрямые. Не желающие замечать, как мы пытаемся все исправить. Всемогущий дал нам растрепанные волосы, чтобы подготовить к жизни с мужчинами.

Адолин принес котелок с теплой водой для лица и рук.

Благослови его, Всемогущий. И Палону, которая, по всей видимости, и прислала эту воду.

Преисподняя, рука болит. И голова. Шаллан вспомнила, как накануне вечером время от времени сжигала алкоголь, но у нее не было достаточного количества буресвета, чтобы полностью исцелить руку. Для полного отрезвления его тоже не хватило.

Адолин, веселый как рассвет, поставил котелок с водой на пол и спросил:

— Ну, так что же с тобой не так?

Шаллан натянула одеяло на голову, как тугой капюшон плаща.

— Женские дела, — повторила она.

— Знаешь, я не думаю, что мужчины винят во всем ваш цикл чаще, чем вы сами это делаете. Я много ухаживал за женщинами и одно время следил за этим. Как-то раз Дили сказывалась больной из-за женских дел четыре раза на протяжении одного месяца.

— Мы очень загадочные существа.

— И не говори. — Он поднял кувшин и принюхался. — Это что, рогоедское белое?! — Он взглянул на нее, явно потрясенный — но, возможно, еще и слегка под впечатлением.

— Немного увлеклась, — проворчала Шаллан. — Проводила расследование по поводу твоего убийцы.

— В месте, где подают рогоедский самогон?!

— В переулке на задворках Отломка. Мерзкое местечко. Но выпивка хорошая.

— Шаллан! — воскликнул он. — Ты пошла одна? Это небезопасно.

— Адолин, дорогой, — проворчала она, наконец опуская одеяло на плечи. — Я в буквальном смысле слова переживу удар мечом в грудь. Думаю, справиться с какими-то хулиганами на рынке мне не составит труда.

— Ох. И то правда. Об этом легко забыть. — Он нахмурился. — Так это… погоди-ка. Все эти мерзкие способы убийства тебе ни по чем, но ты все равно…

— Страдаю от менструальных болей? — договорила за него Шаллан. — Ага. Матушка Культивация бывает той еще злюкой. Я всемогущая и псевдобессмертная, в моих руках осколочный клинок, но природа время от времени по-дружески напоминает, что мне не мешало бы задуматься о том, чтобы завести детей.

— Не спариваться, — тихонько прожужжал Узор на стене.

— Но вчерашние события с этим никак не связаны, — прибавила Шаллан, обращаясь к Адолину. — Мое время наступит лишь через пару недель. Вчерашний день был больше посвящен психологии, чем биологии.

Адолин поставил кувшин на пол:

— Ну что ж, тогда тебе, видимо, стоит остерегаться лишь рогоедского вина.

— Все не так плохо. — Шаллан вздохнула. — Я могу сжечь отраву, потратив немного буресвета. Кстати, о нем, нет ли при тебе сфер? Я, похоже… э-э… съела все, что у меня было.

Он тихонько рассмеялся:

— У меня есть сфера. Всего одна. Отец одолжил, чтобы я мог не носить с собой фонарь, когда брожу по этим залам.

Она попыталась похлопать ресницами, глядя на него. Шаллан не очень-то понимала, как это делается и зачем, но, похоже, сработало. По крайней мере, принц закатил глаза и подал ей рубиновую марку.

Девушка жадно втянула свет. Затаила дыхание, чтобы он не вышел облачком вместе с выдохом, и… подавила свечение. Оказывается, она может это контролировать — не светиться, привлекая внимание. Похоже, так она и делала в детстве.

Шаллан с облегчением выдохнула, когда рана на руке медленно затянулась и головная боль тоже исчезла.

Адолин остался с погасшей сферой.

— Знаешь, когда отец объяснял, что в хорошие отношения надо вкладываться, мне кажется, он не это имел в виду.

— Мм, — протянула Шаллан, закрыв глаза и улыбаясь.

— Кроме того, — добавил Адолин, — мы с тобой ведем весьма странные разговоры.

— Но вести их с тобой кажется естественным.

— По-моему, это и есть самое странное. Что ж, тебе стоит быть осторожнее с буресветом. Отец упомянул, что пытается добыть для твоих упражнений больше заряженных сфер, но их почти не осталось.

— А как насчет людей Хатама? Они выставили наружу множество сфер во время последней Великой бури.

Это было всего лишь…

Шаллан подсчитала и обмерла от результатов. Прошли уже недели после той внезапной Великой бури, во время которой она впервые пробудила Клятвенные врата. Она посмотрела на сферу в пальцах Адолина.

«Они уже давно должны были погаснуть. Даже те, что зарядили позже остальных».

Как у них вообще сохранился хоть какой-то буресвет?

Внезапно ее вчерашнее поведение показалось еще более безответственным. Когда Далинар велел ей тренировать свои способности, он, наверное, не имел в виду, что Шаллан должна практиковаться в том, как бы не напиться слишком сильно.

Она вздохнула и — все еще кутаясь в одеяло — потянулась к котелку с водой для умывания. У Шаллан имелась горничная по имени Марри, но она все время отсылала ее прочь, поскольку не хотела, чтобы женщина обнаружила, что хозяйка тайком выбирается наружу или меняет лица. Если она будет и дальше так себя вести, Палона, скорее всего, поручит Марри другую работу.

В воде, похоже, не было никаких ароматических эссенций или мыла, так что Шаллан подняла небольшую миску и сделала долгий шумный глоток.

— Я в ней ноги вымыл, — проворчал Адолин.

— Нет, не вымыл. — Шаллан вытерла губы. — В любом случае спасибо, что вытащил меня из постели.

— Ну, у меня есть личные мотивы. Я вроде как надеюсь на твою моральную поддержку.

— Не выкладывай сообщение без подготовки. Если хочешь кого-то убедить, подводи к идее постепенно, чтобы человек все время следил за ходом твоих мыслей.

Он склонил голову набок.

— А, ты про другую моральную поддержку, — протянула Шаллан.

— Беседовать с тобой иногда бывает даже слишком странно.

— Прости, прости. Я буду вести себя хорошо. — Она села так чинно и собранно, как только могла сесть, завернувшись в одеяло и с волосами, которые торчали во все стороны, словно побеги тернового куста.

Адолин перевел дух:

— Отец наконец-то убедил Йалай Садеас встретиться со мной. Он надеется, что у нее есть какие-то догадки относительно смерти мужа.

— Ты не так оптимистичен.

— Она мне не нравится. Странная женщина.

Шаллан открыл рот, но он ее перебил:

— Не странная, как ты. Странная… в плохом смысле. Она всегда оценивает все и всех, с кем встречается. И всегда обходилась со мной, как с ребенком. Составишь компанию?

— Конечно. Сколько у меня времени?

— Сколько тебе нужно?

Шаллан окинула взглядом себя, закутанную в одеяло и с растрепанными волосами, щекотавшими подбородок.

— Много.

— Тогда мы опоздаем. — Адолин поднялся. — Но ее мнение обо мне вряд ли станет хуже, чем есть. Встретимся в гостиной Себариаля. Отец хочет, чтобы я взял у него несколько отчетов по торговле.

— Скажи ему, что выпивка на рынке хорошая.

— Да уж… — Адолин снова посмотрел на пустой кувшин из-под рогоедского светлого, потом покачал головой и вышел.

Мрейз. Его лицо пересекали шрамы, один из которых деформировал верхнюю губу. Вместо своей обычной франтоватой одежды, сегодня он надел униформу Садеаса, с кирасой и простым шлемом. Мрейз выглядел в точности как все прочие солдаты, мимо которых они прошли, за исключением лица.

И курицы на плече.

Курица. Это была одна из странных разновидностей, зеленая и гладкая, с грозным клювом. Она куда больше походила на хищника, чем неуклюжие создания, которых продавали в клетках на рынках.

Ну в самом деле… Кем надо быть, чтобы разгуливать повсюду с ручной курицей? Они же предназначены для еды!

Адолин заметил курицу и вскинул бровь. Мрейз не подал виду, что знает Шаллан. Он горбился, как другие солдаты, держа алебарду и уставившись на старшего сына князя Дома Холин.

Йалай не предложила им сесть. Сама она устроилась, сложив руки на коленях — свободная поверх защищенной, — озаренная лампами на подставках по обе стороны комнаты. И выглядела особенно мстительно в этом неестественно мерцающем свете.

— А вы знали, — заявила Йалай, — что после того, как белоспинники убивают и насыщаются, они прячутся возле туши?

— Светлость, в этом состоит одна из опасностей охоты на них, — добавил Адолин. — Охотник предполагает, что идет по следу зверя, но тот может скрываться неподалеку.

— Раньше я удивлялась такому поведению, пока не поняла, что убийство привлекает падальщиков, а белоспинники не отличаются разборчивостью. Те, кто приходят пировать на его объедках, сами становятся едой.

Шаллан явственно понимала подоплеку разговора. «Холин, почему ты вернулся на место убийства?»

— Светлость, мы хотим сообщить, — произнес Адолин, — что относимся к убийству великого князя очень серьезно. И делаем все возможное, чтобы это не повторилось.

«Ох, Адолин…»

— Еще бы, — процедила Йалай. — Другие великие князья теперь слишком напуганы, чтобы противостоять вам.

Да, он сам на это напросился. Но Шаллан не встряла; это было задание Адолина, и он пригласил ее для поддержки, а не для того, чтобы говорить за него. Честно говоря, у нее бы получилось ненамного лучше — просто она совершила бы другие ошибки.

— Светлость, можете ли вы сообщить нам, кто имел возможность и мотив для убийства вашего мужа? — спросил Адолин. — Не считая моего отца.

— Выходит, ты и сам признаешь, что…

— Удивительно, — перебил Адолин. — Моя мать всегда считала вас мудрой. Она восхищалась вами и жалела, что не обладает вашим острым умом. Но вот я здесь, и не вижу этому подтверждений. Неужели вы и впрямь думаете, что мой отец мог годами переносить оскорбления Садеаса, выдержать его предательство на Равнинах, стерпеть фиаско с дуэлью — и все ради того, чтобы убить его сейчас?! Когда доказано, что Садеас ошибся по поводу Приносящих пустоту, а мой отец был прав? Очевидно, не великий князь дома Холин стоит за смертью вашего мужа. Твердить об ином — попросту идиотизм.

Шаллан вздрогнула. Она не ожидала услышать такое от Адолина. И все же ей показалось, что именно это он и должен был произнести. Долой придворную вежливость. Пусть Йалай получит прямую и искреннюю правду.

Вдова великого князя подалась вперед, изучая Адолина и осмысливая его слова. Но видела только его искренность.

— Принеси ему стул, — велела Йалай Мрейзу.

— Да, светлость, — откликнулся тот с сильным акцентом, похожим на гердазийский.

Потом Йалай посмотрела на Шаллан:

— А ты не стой без дела. В соседней комнате греется чай.

Шаллан фыркнула от такого обращения. Она не какая-нибудь подопечная, чтобы выполнять чужие приказы. Однако Мрейз поспешил в том направлении, куда ее посылали, так что Шаллан стерпела пренебрежение и направилась следом.

Соседняя комната оказалась намного меньше — высеченная из того же камня, что и все прочие, но с более тусклым рисунком пластов. Оранжевые и красные цвета так равномерно перетекали один в другой, что на первый взгляд могло показаться, будто вся стена одного цвета. Люди Садеаса использовали ее как кладовую, о чем свидетельствовали стулья, сложенные в углу. Шаллан проигнорировала теплые кувшины с чаем, подогревавшиеся с помощью фабриалей на столе, и подошла вплотную к Мрейзу.

— Что ты здесь делаешь? — прошипела она ему.

Его курица тихонько чирикнула, словно забеспокоившись.

— Присматриваю за ней. — Мрейз кивком указал на соседнюю комнату. Теперь его голос звучал изысканно, сельский говор пропал. — Она нас интересует.

— Она не одна из вас? — спросила Шаллан. — Она не… Духокровник?

— Нет. — Мрейз прищурился. — Они с мужем были для нас слишком неуправляемыми переменными величинами, чтобы приглашать в наши ряды. У них собственные мотивы; я не думаю, что они сочетаются с чьими-то еще, будь то люди или слушатели.

— Тот факт, что эти двое — мерзавцы, думаю, не был учтен.

— Мораль нас не интересует, — спокойно сказал Мрейз. — Только преданность и власть имеют значение, потому что мораль эфемерна, как переменчивая погода. Она зависит от угла, под которым ее рассматривают. Работая с нами, ты поймешь, что я прав.

— Я не одна из вас! — прошипела Шаллан.

— Какое упрямство! — восхитился Мрейз, выбирая стул. — А ведь ты весьма вольно использовала наш символ минувшей ночью.

Шаллан застыла, потом густо покраснела. Так он знает?

— Я…

— Твоя охота достойна, — перебил Мрейз. — И тебе разрешается полагаться на наш авторитет, чтобы достичь своих целей. Таково преимущество членства, пока ты не начнешь им злоупотреблять.

— А мои братья? Где они? Ты обещал доставить их мне.

— Терпение, маленький нож. Прошло всего несколько недель с тех пор, как мы их спасли. Вот увидишь, в этом отношении я сдержу слово. Как бы там ни было, у меня есть для тебя задание.

— Задание? — резко переспросила Шаллан, заставив курицу опять защебетать. — Мрейз, я не собираюсь выполнять какое-то задание для вашей компании. Вы убили Ясну.

— Она была вражеским солдатом, — парировал Мрейз. — О, не смотри на меня так. Ты прекрасно знаешь, на что была способна эта женщина и во что она ввязалась, атакуя нас. Ты винишь прекрасного высокоморального Черного Шипа за его действия во время войны? За бесчисленное множество людей, которых он убил?

— Не увиливай от обвинения в злодеяниях, указывая на грехи других людей, — огрызнулась Шаллан. — Я не собираюсь работать на тебя. Наплевать, как упорно ты будешь требовать, чтобы я духозаклинала для вас, — я не собираюсь этого делать.

— И снова ты проявляешь упрямство, но все же признаешь свой долг. Один духозаклинатель потерян, уничтожен. Но мы такое прощаем во имя наших миссий. И прежде, чем ты опять возразишь, знай: за одну из миссий ты уже взялась. Несомненно, ты почувствовала тьму, обитающую в этом месте. Некую… неправильность.

Шаллан окинула взглядом комнатку, залитую мерцающим светом нескольких свечей на столе.

— Твое задание, — проговорил Мрейз, — в том, чтобы обеспечить безопасность этого места. Уритиру должен остаться сильным, если мы хотим должным образом использовать появление Приносящих пустоту.

— Использовать?!

— Да. Это сила, которую мы будем контролировать, но пока что нельзя допустить, чтобы одна из сторон возобладала. Обеспечь безопасность Уритиру. Выследи источник тьмы, которую ты чувствуешь, и изгони ее. Вот твое задание. И за это я отплачу тебе сведениями. — Он наклонился ближе к ней и произнес единственное слово: — Хеларан.

Потом взял стул и вышел, двигаясь неуклюже — даже споткнулся и чуть не уронил свою ношу. Ошеломленная, Шаллан осталась на месте. Ее старший брат умер в Алеткаре, куда попал по загадочным причинам.

Вот буря, что же знает Мрейз? Она гневно сверлила взглядом его спину. Как он посмел дразнить ее этим именем!

«Не вздумай сосредоточиться на Хеларане». Это были опасные мысли, ведь сейчас она не могла стать Вуалью. Шаллан налила себе и Адолину по чашке чая, затем схватила под мышку стул и неуклюже отправилась обратно. Села рядом с женихом, вручила ему чашку. Сделала глоток и улыбнулась Йалай, которая одарила ее свирепым взглядом, а потом велела Мрейзу принести чашку.

— Я думаю, — заявила Йалай Адолину, — если бы ты честно желал раскрыть это преступление, то не выискивал бы прежних врагов моего мужа. Ни у кого не было мотивов или возможностей, которые могут найтись в вашем собственном военном лагере.

Адолин вздохнул:

— Мы установили, что…

— Я не утверждаю, будто это сделал Далинар, — перебила Йалай. Она казалась спокойной, но вцепилась в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. И ее глаза… макияж не мог скрыть, как они покраснели. Она плакала. Она действительно была опечалена.

Впрочем, все могло оказаться игрой. «И я могла бы изобразить слезы, — подумала Шаллан, — если бы знала, что кто-то придет со мной повидаться, и если бы считала, что такое представление укрепит мою позицию».

— Тогда что же вы пытаетесь мне сказать? — спросил Адолин.

— История изобилует примерами солдат, выполнивших приказы, которые не поступали, — сказала Йалай. — Я согласна, Далинар никогда бы не пырнул ножом старого друга в темном углу. А вот у его солдат таких ограничений могло и не быть. Адолин Холин, ты хочешь знать, кто это сделал? Поищи в ваших собственных рядах. Готова поставить княжество на то, что где-то в холинской армии есть человек, который решил оказать своему великому князю услугу.

— А другие убийства? — поинтересовалась Шаллан.

— Понятия не имею, что на уме у этого человека, — ответила Йалай. — Может, он вошел во вкус? В любом случае, думаю, вы согласитесь, что продолжать эту встречу бессмысленно. — Она встала. — Хорошего дня, Адолин Холин. Надеюсь, ты поделишься своими находками со мной, чтобы мой собственный следователь был лучше информирован.

— Полагаю, да. — Адолин поднялся. — Кто ведет ваше расследование? Пришлю ему отчеты.

— Его зовут Меридас Амарам. Кажется, вы знакомы.

Шаллан ахнула:

— Амарам? Великий маршал Амарам?

— Разумеется, — процедила Йалай. — Он в числе наиболее известных генералов моего покойного супруга.

Амарам. Тот, кто убил ее брата. Она бросила взгляд на Мрейза, но тот сохранил безразличное выражение лица. Буря, что ему известно? Она по-прежнему не понимала, откуда у Хеларана появился осколочный клинок. Что же его заставило вступить в битву с Амарамом?

— Амарам здесь? — удивился Адолин. — Когда он прибыл?

— С последним караваном и мусорной командой, которые вы провели через Клятвенные врата. Он никому в башне не показывался, кроме меня. Мы позаботились о его нуждах — его со слугами настигла буря. Амарам заверил меня, что скоро приступит к выполнению своего долга и уделит первостепенное внимание поискам убийцы моего мужа.

— Понимаю, — сказал Адолин.

Он посмотрел на Шаллан, и та кивнула, все еще ошеломленная. Вместе они забрали ее солдат, ожидавших за дверью, и вышли в коридор.

— Амарам, — прошипел Адолин. — Мостовичок этому не обрадуется. Этих двоих связывает кровная месть.

«Дело не только в Каладине…»

— Отец первоначально назначил Амарама главой возрожденных Сияющих рыцарей, — продолжил Адолин. — Если Йалай приняла его после такого серьезного позора… Этот поступок сам по себе все равно что обвинение во лжи моего отца, верно? Шаллан?

Девушка встряхнулась и перевела дух. Хеларан давно умер. Она позже позаботиться о том, чтобы добиться от Мрейза ответов.

— Зависит от того, что затеяла Йалай, — негромко проговорила Шаллан. — Но да, она намекает, что Далинар, по меньшей мере, сильно предубежден в отношении Амарама. Она усиливает свои позиции, намереваясь предложить альтернативу правлению твоего отца.

Адолин вздохнул:

— А я-то думал, без Садеаса будет проще…

— Адолин, тут замешана политика, так что, по определению, проще быть не может. — Шаллан взяла его под руку, когда они проходили мимо следующей группы враждебно настроенных солдат.

— Я в этом ужасен, — негромко ответил Адолин. — Она меня так взбесила, что я едва ее не ударил. Следи за мной. Я все испорчу.

— Разве? А я вот думаю, что ты прав по поводу нескольких убийц.

— Что? Серьезно?

Она кивнула:

— Я кое-что услышала прошлой ночью, во время разведки.

— То есть пока еще не шаталась по округе в пьяном виде.

— Адолин Холин, да будет тебе известно, что в пьяном виде я весьма грациозна. Пойдем-ка… — Она замолчала: им навстречу по коридору шли две письмоводительницы, направляясь к покоям Йалай с поразительной поспешностью. За ними следовали охранники.

Адолин поймал одного за руку, и тот, увидев синюю униформу, выругался и едва не полез драться. К счастью, миг спустя он узнал Адолина и сдержался, снял руку с рукояти топора в петле на поясе.

— Светлорд, — отсалютовал он с неохотой.

— Что происходит? — спросил Адолин. Он кивком указал на конец коридора. — Почему все вдруг устремились к тому посту, чтобы поговорить с дежурными?

— Новости с побережья. В Новом Натанане замечена буревая стена. Великие бури. Они вернулись.

Нету у меня мяса на продажу, — заявил пожилой светлоглазый, заведя Каладина в буревой бункер. — Но твой светлорд и его люди могут переждать бурю здесь, причем задешево. — Он махнул клюкой в сторону большого пустого здания. Оно напомнило Каладину казармы на Расколотых равнинах — длинное и узкое, заостренное к востоку.

— Займем его целиком, — сказал Каладин. — Мой светлорд любит уединение.

Пожилой мужчина посмотрел на Каладина, оценил его синюю форму. Теперь, когда Плач прошел, она выглядела лучше. На офицерский смотр не годилась, но Кэл потратил немало времени, счищая пятна и полируя пуговицы.

Холинская униформа в землях князя Вамы. У этого могло быть множество причин. Оставалось лишь надеяться, что ни у кого не возникнет мысли: «Этот холинский офицер присоединился к кучке беглых паршунов».

— Я могу сдать вам весь бункер, — заявил купец. — Придержал его для нескольких караванов из Револара, но они не пришли.

— Что случилось?

— Не знаю. Какие-то шквальные странности, вот что я скажу. Три каравана с разными хозяевами и товарами — все исчезли. Даже гонцов не прислали. Хорошо, что я взял десять процентов вперед.

Револар. Столица Вамы, самый крупный город отсюда до Холинара.

— Мы возьмем бункер, — согласился Каладин, передавая несколько тусклых сфер. — И еду, какая найдется.

— У меня мало что есть по армейским меркам. Может, мешок или два длиннокорня. Немного лависа. Я думал, один из этих караванов поможет пополнить мои запасы. — Купец покачал головой, лицо у него сделалось отрешенное. — Странные времена, капрал. Эта неправильная буря… Думаешь, она вернется?

Каладин кивнул. Накануне Буря бурь ударила снова — это был уже второй ее приход, не считая изначального, который случился далеко на востоке. Каладин и паршуны переждали ее в заброшенной шахте, получив предупреждение от невидимого спрена.

— Странные времена, — опять пробормотал старик. — Что ж, если вам понадобится мясо, в овраге к югу отсюда устроили логово дикие свиньи. Правда, это земли великого лорда Кадилара, так что… Ну, ты меня понял. — Если воображаемый «светлорд» Каладина путешествовал, выполняя приказы короля, они могли охотиться в чужих владениях. Если нет, убийство свиней другого аристократа было бы браконьерством.

Невзирая на светло-желтые глаза, старик разговаривал как фермер из захолустья, но он явно был непростым человеком, раз содержал постоялый двор. Жизнь вел одинокую, но, скорее всего, неплохо зарабатывал.

— Давай-ка проверим, какую еду я могу для вас найти, — сказал он. — Следуй за мной. Так ты уверен, что будет буря?

— У меня есть расчеты, которые ее предвещают.

— Что ж, да будут Всемогущий и Вестники благословенны за это. Кое-кого она застигнет врасплох, но до чего же хорошо, что мое даль-перо снова заработает.

Каладин последовал за купцом к каменному сараю на подветренной стороне дома и недолго поторговался с ним за три мешка овощей.

— Еще кое-что, — прибавил Каладин. — Ты не должен видеть, как прибудет войско.

— Что? Капрал, мой долг позаботиться о том, чтобы ваши люди разместились в…

— Мой светлорд очень, очень ценит уединение. Важно, чтобы никто не знал, что мы здесь были. Чрезвычайно важно! — Он положил руку на рукоять поясного ножа.

Светлоглазый только хмыкнул:

— Солдатик, уж не сомневайся, я умею держать язык за зубами. И не надо мне угрожать. У меня шестой дан. — Он вздернул подбородок, но потом проковылял в свой дом, крепко запер двери и опустил буревые ставни.

Каладин перетащил три мешка в бункер и пешком отправился туда, где оставил паршунов. Он все время высматривал Сил, но, конечно, ничего не увидел. Спрен пустоты тайком следовал за ним, скорее всего желая убедиться, что под предлогом переговоров с хозяином постоялого двора «пленник» не сделает что-нибудь еще.

Далинар вспомнил.

Ее звали Эви. Она была высокой и гибкой, с бледно-желтыми волосами — не по-настоящему золотистыми, как волосы ириали, но все равно поразительными.

И еще молчаливой. Застенчивой, как и ее брат, пусть даже им хватило смелости, чтобы покинуть свою родину. Они привезли осколочный доспех, и…

Это проявилось в его памяти за последние несколько дней. Остальное по-прежнему расплывалось. Он вспомнил, как повстречался с Эви, как ухаживал за ней — неуклюже, поскольку оба знали, что речь идет о политической договоренности, — и в конце концов заключил помолвку.

Он не помнил любовь, но помнил привязанность.

С воспоминаниями появились вопросы, точно кремлецы, выползающие из щелей после дождя. Он игнорировал их, стоя с прямой спиной возле строя солдат посреди поля перед Уритиру под суровым западным ветром. На этом широком плато хранилась древесина — и, скорее всего, в будущем здесь должен был появиться двор по лесопереработке.

Позади него на ветру болталась веревка, чей конец снова и снова ударялся о поленницу. Мимо протанцевала пара спренов ветра в облике человечков.

«Почему я вспомнил Эви сейчас? — размышлял Далинар. — И почему ко мне вернулись только самые ранние воспоминания?»

Он всегда помнил трудные годы после смерти Эви, кульминацией которых стало его пьянство и бесполезность в ту ночь, когда Сзет, Убийца в Белом, отнял жизнь его брата. Далинар предполагал, что отправился к Ночехранительнице, чтобы избавиться от боли после потери жены, и спрен приняла прочие его воспоминания в качестве платы. Он не знал наверняка, но это ощущалось правильным.

Считалось, что сделки с Ночехранительницей — это навсегда. Включая проклятия. Так что с ним происходит?

Далинар посмотрел на наруч с часами. Опоздание на пять минут. Вот буря. Он носит эту штуку всего несколько дней, а уже считает минуты, словно письмоводительница.

Второй часовой механизм — тот, что отсчитывал время до следующей Великой бури, — еще не завели. Случилась лишь одна долгожданная Великая буря — она принесла с собой буресвет и обновила сферы. Казалось, прошло так много времени с той поры, когда энергии у них было достаточно.

Тем не менее требовалась еще одна буря, чтобы письмоводительницы смогли вычислить новую закономерность. И даже тогда они могут ошибиться, поскольку Плач продлился намного дольше, чем следовало. Аккуратные записи, накопленные за века — тысячелетия! — теперь могут устареть.

Когда-то такое стало бы катастрофой, способной уничтожить сезоны посадок, вызвать голод, испортить планы путешественникам и морякам, нарушить торговлю. К несчастью, пред лицом Бури бурь и Приносящих пустоту это было едва ли третьим пунктом в списке катаклизмов.

На Далинара снова налетел порыв холодного ветра. Перед великим князем располагалось величественное плато Уритиру, окруженное десятью большими платформами, каждая из которых поднималась на высоту около десяти футов и имела как ступеньки, так и заезд для телег. В центре каждой платформы размещалось небольшое здание, содержащее устройство, которое…

От центра второй платформы слева с яркой вспышкой прокатилась волна буресвета. Когда свет померк, Далинар повел свой отряд к широким ступеням. Они пересекли платформу и приблизились к зданию, откуда вышла небольшая группа людей и теперь взирала на Уритиру разинув рот, окруженная спренами благоговения.

Далинар улыбнулся. Башня размером с город, высокая, как небольшая гора… что ж, наверное, в целом мире не сыскать подобного зрелища.

Во главе вновь прибывших замер мужчина в одеяниях рыжевато-оранжевого цвета. Пожилой, с добрым, чисто выбритым лицом, он стоял, чуть запрокинув голову и приоткрыв рот, и разглядывал город. Рядом с ним застыла женщина с седыми волосами, собранными в узел. Адротагия, глава письмоводительниц Харбранта.

Кое-кто считал, что именно она была тайной силой, стоявшей за троном; другие думали, что все дело в другой письмоводительнице, на которую оставляли Харбрант в отсутствие короля. Кто бы ни правил городом на самом деле, они сохранили Таравангиана в качестве номинального главы. Далинар радовался, что через него можно добраться до Йа-Кеведа и Харбранта. Этот человек был другом Гавилара; Далинару этого вполне хватало. Хорошо уже то, что хотя бы одного монарха удалось завлечь в Уритиру.

Таравангиан улыбнулся Далинару, потом облизал губы. Он как будто забыл, что хотел сказать, и вынужден был посмотреть на стоявшую рядом женщину в поисках поддержки. Она что-то прошептала, и он, все вспомнив, громко заговорил:

— Черный Шип! Рад снова встретиться. Мы так давно не виделись.

— Ваше величество, — поприветствовал его Далинар, — весьма благодарен, что вы ответили на мой призыв.

Он встречался с Таравангианом несколько раз много лет назад, и запомнил короля Харбранта как человека, наделенного спокойным и проницательным умом.

Это осталось в прошлом. Таравангиан всегда был смиренным и замкнутым, так что многие и не догадывались, насколько он умен, а пять лет назад его одолел странный недуг, который — Навани была в этом в разумной степени уверена — на самом деле был апоплексией, навсегда подорвавшей его умственные способности.

Адротагия коснулась руки Таравангиана и кивком указала на стоявшую рядом с харбрантскими охранниками женщину: средних лет, светлоглазая, в юбке и блузе южного фасона, с расстегнутыми верхними пуговицами. Ее волосы были острижены коротко, по-мужски, и она носила перчатки на обеих руках.

Странная незнакомка простерла правую руку над головой, и в ней появился осколочный клинок. Она опустила его плоской стороной на плечо.

— Ах да, — опомнился Таравангиан. — Познакомьтесь! Черный Шип, это новый Сияющий рыцарь — Малата из Йа-Кеведа.

Король Таравангиан таращил глаза, как ребенок, пока они ехали на лифте к вершине башни. Он высунулся из кабины достаточно далеко, чтобы его крупный телохранитель-тайленец положил королю руку на плечо, на всякий случай.

— Столько уровней, — бормотал Таравангиан. — И этот балкон… Скажите, светлорд, что заставляет его двигаться?

Его искренность была такой неожиданной. Далинар провел с политиками Алеткара слишком много времени, и подобная откровенность показалась ему чем-то непонятным, словно язык, на котором он давным-давно не говорил.

— Мои инженеры до сих пор изучают лифты, — признался Далинар. — Они считают, что все дело в сопряженных фабриалях и шестеренках для регулирования скорости.

Таравангиан моргнул:

— О-о. Я хотел сказать… так это буресвет? Или кто-то их тянет? У нас в Харбранте для этого использовали паршунов.

— Буресвет, — подтвердил Далинар. — Пришлось заменить разряженные самосветы на новые, чтобы все заработало.

— Ах… — Таравангиан с улыбкой покачал головой.

В Алеткаре ему бы ни за что не удалось удержаться на троне после перенесенного удара. Какая-нибудь беспринципная семья устранила бы его руками наемного убийцы. Или представитель другой семьи вызвал бы его на дуэль ради права на трон. Ему пришлось бы сразиться или отречься от престола.

Или… что ж, возможно, кто-то отстранил его от власти и пользовался ею, но не занял трон. Далинар тихонько вздохнул, но придержал свои угрызения совести.

Таравангиан не алети. В Харбранте, который не находился в состоянии войны, смиренный номинальный владыка представлялся более логичным вариантом. Ведь предполагалось, что этот город ни на что не претендует и никому не угрожает. Лишь благодаря удачному стечению обстоятельств Таравангиан был коронован еще и как король Йа-Кеведа, некогда одного из самых могущественных королевств Рошара.

Если бы все шло как обычно, ему бы вряд ли удалось удержаться на этом троне, но, возможно, союз с Далинаром окажется для него полезным или, по крайней мере, укрепит власть. Далинар намеревался сделать все, что было в его силах.

— Ваше величество, насколько хорошо охраняется Веденар? — спросил он, шагнув ближе к Таравангиану. — У меня множество войсковых подразделений, которые большей частью простаивают без дела. Я легко могу выделить один-два батальона, чтобы обеспечить безопасность города. Мы не можем позволить врагу захватить Клятвенные врата.

Таравангиан посмотрел на Адротагию.

Она ответила за него:

— Светлорд, город в безопасности. Вам не нужно бояться. Паршуны попытались атаковать столицу, но там все еще достаточно веденских войск. Мы отбили врага, и они отступили на восток.

«К Алеткару», — подумал Далинар.

Таравангиан снова посмотрел на широкую центральную колонну, на которую падал свет из огромного окна на восточной стене.

— Ах, до чего бы мне хотелось, чтобы этот день не наступил.

— Ваше величество, вы так говорите, словно предвидели его, — удивился Далинар.

Таравангиан негромко рассмеялся:

— А вы? Разве вы не предвидели печаль? Уныние… потери…

— Я избегаю заглядывать в будущее, — признался Далинар. — Так заведено у солдат. Мы разбираемся с сегодняшними проблемами, потом спим, а завтра наступает черед новых проблем.

Таравангиан кивнул:

— Помнится, ребенком я слушал, как ревнитель молится Всемогущему от моего имени, пока рядом сгорают охранные глифы. Я слушал и размышлял… ведь не может так быть, чтобы все печали нас миновали. Не может быть, чтобы все зло на самом деле закончилось. Случись так, мы бы прямо сейчас оказались в Чертогах Спокойствия, верно? — Он посмотрел на Далинара, и тот с удивлением увидел в бледно-серых глазах короля слезы. — Я не думаю, что мы с вами судьбой предназначены для такого славного места. Далинар Холин, людям крови и печали не полагается такой финал.

Далинар не нашелся с ответом. Адротагия сжала предплечье Таравангиана, и старый король отвернулся, скрывая свой эмоциональный всплеск. Случившееся в Веденаре, должно быть, потрясло его до глубины души: смерть предыдущего короля, поле битвы, превратившейся в бойню…

Остаток пути они проехали в молчании, и Далинар воспользовался возможностью изучить заклинательницу потоков Таравангиана. Она была той, кто открыл, а потом привел в действие веденские Клятвенные врата на другой стороне. Ей удалось это осуществить благодаря подробным инструкциям Навани. Сейчас Малата с праздным видом прислонилась к боковой стороне балкона. Она мало разговаривала во время прогулки по первым трем уровням, а когда смотрела на Далинара, всегда казалось, что в уголке ее губ прячется улыбка.

Она несла в кармане юбки множество сфер, их свет сиял сквозь ткань. Возможно, именно поэтому Малата улыбалась. Он и сам почувствовал облегчение, когда свет опять оказался на расстоянии протянутой руки, — и не только потому, что теперь духозаклинатели алети могли вернуться к работе, используя свои изумруды, чтобы превратить камни в зерно и накормить голодных обитателей башни.

Навани встретила их на верхнем уровне; она выглядела безупречно в богато украшенной серебристо-черной хаве и с волосами, собранными в узел, заколотый шпильками в форме осколочных клинков. Она тепло приветствовала Таравангиана, затем они с Адротагией пожали руки. После Навани отступила и позволила Тешав проводить Таравангиана с маленькой свитой в место, которое они называли Комнатой инициации.

Сама же Навани отвела мужа в сторону и прошептала:

— Ну что?

— Он искренен, как никогда, — признался Далинар негромко. — Но…

— Туп?

— Дорогая, это я туп. А король попросту идиот.

— Ты не тупой, — возразила она. — Ты огрубевший. Практичный.

— Светсердце мое, у меня нет иллюзий по поводу толщины собственного черепа. Это меня не раз спасало — лучше иметь толстый череп, чем проломленный. Но я не знаю, много ли пользы будет от Таравангиана в его нынешнем состоянии.

— Ба! — воскликнула Навани. — Далинар, вокруг нас более чем достаточно умных людей. В период правления твоего брата Таравангиан был другом Алеткара, и то, что он немного приболел, не должно изменить наше к нему отношение.

— Ты права, разумеется… — Он замолчал. — В нем есть некая вдумчивость. И грусть. Я этого не помню. Он всегда был таким?

— Вообще-то, да. — Навани проверила часы — такие же, как у него, но с большим количеством самосветов. Какой-то новый фабриаль, с которым она возилась на досуге.

— Есть новости от капитана Каладина?

Жена покачала головой. Прошло много дней с той поры, как он связывался с ними в последний раз, но, скорее всего, у него просто закончились заряженные сферы. Теперь, когда Великие бури вернулись, они ожидали каких-то перемен.

В Комнате инициации Тешав показывала колонны, каждая из которых представляла какой-то орден Сияющих рыцарей. Далинар и Навани ждали у порога, отделившись от остальных.

— А что это за заклинательница потоков? — шепотом спросила Навани.

— Разъединительница. Приносящая пыль, хоть они и не любят это название. Она заявляет, что об этом ей сообщил спрен. — Далинар потер подбородок. — Не нравится мне ее улыбка.

— Если она и впрямь Сияющая, то как ей не доверять? Мог спрен выбрать того, кто пойдет против интересов орденов?

Еще один вопрос, на который у Далинара не было ответа. Требовалось проверить еще и то, принадлежит ли ей осколочный клинок или замаскированный под него Клинок чести.

Совершив обход, группа спустилась по ступенькам в зал собраний, который занимал почти весь предпоследний уровень и, сходя по наклонной, часть уровня под ним. Далинар и Навани последовали за гостями.

«Навани, — размышлял он. — Рука об руку со мной». Случившееся по-прежнему опьяняло и казалось нереальным. Словно одно из его видений. Он мог явственно вспомнить, как желал ее. Думал о ней, очарованный ее речами, знаниями, даже ее руками, пока она рисует — или, буря свидетельница, совершает какое-нибудь простое действие, к примеру подносит ложку к губам. Помнил, как пялился на нее.

Он не забыл тот особый день на поле боя, когда почти позволил ревности к брату завести себя слишком далеко — и с изумлением ощутил, как Эви проскользнула в это воспоминание. Ее присутствие придало цвет старым, хрупким воспоминаниям о тех днях войны рядом с братом.

— Память продолжает возвращаться ко мне, — негромко сообщил Далинар, когда они приостановились возле двери в зал собраний. — Могу лишь предположить, что в конце концов вспомню все.

— Этого не должно происходить.

— Я думал так же. Но в самом деле, разве мы можем что-то утверждать? Ведь о Старой магии говорят, что она непостижима.

— Нет. — Навани скрестила руки, и на ее лице появилось суровое выражение, как будто она рассердилась на упрямого ребенка. — В каждом случае, что я изучила, дар и проклятие сохранялись до самой смерти.

— В каждом? — переспросил Далинар. — И сколько ты обнаружила?

— К этому моменту — примерно три сотни. Добиться внимания исследователей Паланеума сейчас непросто; со всего мира от них требуют изучить Приносящих пустоту. К счастью, договоренность о визите его величества в Уритиру придали моему запросу особый статус, и кое-чего я добилась. Говорят, им следует покровительствовать лично, — по крайней мере, Ясна всегда твердила… — Она тяжело вздохнула и, взяв себя в руки, продолжила: — Далинар, так или иначе, результаты изысканий однозначны. Мы не смогли найти ни одного случая, когда эффект Старой магии ослаб, а ведь люди обращались к ней век за веком. Предания о тех, кто пытался справиться с проклятием и исцелиться от него каким-то образом, почти создали новый жанр! Как заключила одна моя исследовательница, «светлость, проклятие Старой магии — это вам не похмелье».

Навани посмотрела на Далинара, и, должно быть, на его лице что-то отразилось, потому что она опустила голову набок.

— Что такое?

— Я не мог ни с кем поделиться этим бременем, — негромко произнес он. — Спасибо.

— Я ничего не нашла.

— Не важно.

— Ты бы мог узнать у Буреотца, не связано ли возвращение воспоминаний с вашими беседами?

— Посмотрим.

Буреотец загрохотал:

С чего вдруг ей недостаточно моих слов? Я уже все сказал, а спрены не меняют свое мнение, как люди. Я тут ни при чем. Дело не в наших узах.

— Он утверждает, что не связан с этим, — передал Далинар. — И его… раздражает, что ты настаиваешь.

Навани продолжала стоять со скрещенными руками. Это их общая с Ясной черта — злиться из-за проблем, которые не в силах решить. Как будто ее разочаровывали сами факты, которые не выстраивались должным образом.

— Может быть, было нечто особенное в сделке, которую ты заключил, — предположила она. — Если ты когда-нибудь сможешь рассказать мне о своем визите — с как можно большим количеством подробностей, — я сравню его с другими записями.

Далинар покачал головой:

— Я мало что помню. В Долине было много растений. И… кажется… я попросил, чтобы у меня забрали боль, но она забрала еще и воспоминания. Наверное, все так и было… — Он пожал плечами, потом заметил, как Навани поджала губы и ее взгляд посуровел. — Прости, я…

— Дело не в тебе, а в Ночехранительнице. Она заключила с тобой сделку, когда ты, скорее всего, был не в себе, а потом стерла из твоей памяти детали случившегося?

— Она спрен. Сдается мне, нельзя ожидать, что Ночехранительница будет играть по нашим правилам или хотя бы поймет их.

Он бы хотел сообщить ей больше, но даже если бы смог что-то выудить из глубин памяти, времени не осталось. Пришла пора заняться гостями.

Тешав закончила демонстрировать странные стеклянные панели на внутренних стенах, которые казались затуманенными окнами. Она перешла к паре дисков на полу и потолке, напоминающих основание и капитель, но без втиснутой между ними колонны, — такое встречалось в некоторых обследованных комнатах.

После экскурсии, Таравангиан и Адротагия вернулись в верхнюю часть зала, к окнам. Новая Сияющая, Малата, с расслабленным видом развалилась в кресле возле прикрепленной к стене эмблемы Приносящих пыль, рассматривая ее.

Далинар и Навани поднялись по ступенькам к Таравангиану.

— Дух захватывает, верно? — спросил Далинар. — Этот вид даже лучше того, что открывается из лифта.

— Поразительно, — согласился Таравангиан. — Такое обширное пространство. Мы считаем… мы считаем, что являемся самыми важными существами на Рошаре. Но ведь мы обитаем лишь в малой его части.

Далинар склонил голову набок. Да… возможно, кое-что от старого Таравангиана в нем все же осталось.

— Вы хотите устроить общую встречу здесь? — спросила Адротагия, кивком указывая на зал. — Когда вы соберете всех монархов, это будет нашим чертогом для собраний?

— Нет, — ответил Далинар. — Это слишком похоже на лекционный зал. Я не хочу, чтобы монархи чувствовали себя так, будто им читают проповеди.

— И… когда же они прибудут? — с надеждой спросил Таравангиан. — Я жду встречи с остальными. С королем Азира… Адротагия, там ведь новый король, да? Я знаю королеву Фэн — она очень милая. А шинцев пригласим? Они такие загадочные. У них хоть есть король? Или они живут племенами? Вроде варваров-марати?

Адротагия с нежностью похлопала его по руке, но потом посмотрела на Далинара, явно испытывая любопытство по поводу прибытия других монархов.

Далинар прочистил горло, но тут заговорила Навани:

— Пока что, ваше величество, вы единственный, кто прислушался к нашему предостережению.

Воцарилось молчание.

— Тайлена? — с надеждой спросила Адротагия.

— Мы обменивались сообщениями пять раз, — призналась Навани. — В каждом из этих случаев королева уклонялась от наших просьб. Азир выказал еще большее упрямство.

— Ири ответили нам почти недвусмысленным отказом, — добавил Далинар, вздохнув. — Ни Марабетия, ни Рира не ответили на первоначальные обращения. На Решийских островах или в срединных странах нет настоящего правительства. Древнейший Бабатарнам лукавит, а государства макабаки большей частью намекают, что ждут решения Азира. Шинцы ответили кратко — поздравили нас, что бы это ни значило.

— Ненавистный народ, — пробормотал Таравангиан. — Стольких достойных монархов убили!

— Э-э, да. — Далинару стало не по себе от внезапной перемены настроения гостя. — Мы делали основной упор на те места, где установлены Клятвенные врата, в силу стратегических причин. Азир, Тайлен и Ири казались самыми важными. Однако мы обращались ко всем, кто мог бы прислушаться, есть у них Врата или нет. Новый Натанан пока что ведет себя уклончиво, а гердазийцы думают, будто я пытаюсь их обмануть. Письмоводительницы тукари все время повторяют, что передадут мои слова их богу-королю.

Навани прочистила горло.

— Вообще-то, мы получили от него ответ, буквально только что. Подопечная Тешав следит за даль-перьями. Он не очень-то обнадеживает.

— Я все равно хочу его услышать.

Она кивнула и отправилась забрать у Тешав сообщение. Адротагия взглянула на Далинара, но он не попросил ее и Таравангиана удалиться. Князь хотел, чтобы они почувствовали себя частью альянса, и тогда, быть может, у них случатся какие-нибудь полезные озарения.

Навани вернулась с листком бумаги. Далинар не мог прочитать написанное, но строчки показались размашистыми, величественными — властными.

— «Предупреждение, — прочитала Навани, — от Тезима Великого, последнего и первого из людей, Вестника из Вестников и носителя Клятвенного договора. Да восславятся его величие, бессмертие и мощь. Поднимите головы и услышьте, люди востока, что провозглашает ваш бог. Нет Сияющих, кроме него. Его ярость воспламенили ваши жалкие притязания, и ваш незаконный захват его святого города суть акт восстания, разврата и нечестия. Откройте свои врата, люди востока, для его праведных воинов, и передайте ему захваченное. Откажитесь от своих глупых притязаний и поклянитесь ему в верности. Суд последней бури пришел, чтобы уничтожить всех людей, и лишь его тропа приведет к избавлению. Он соизволил послать вам этот единственный наказ и больше его не повторит. Даже это с лихвой превосходит то, чего заслуживают ваши греховные натуры».

Она опустила листок.

— Ух ты! — воскликнула Адротагия. — Ну, хотя бы выразился ясно.

Таравангиан почесал голову, нахмурившись, как будто не был согласен с этим заявлением.

— Полагаю, — проговорил Далинар, — можно вычеркнуть тукари из списка потенциальных союзников.

— Я бы в любом случае предпочла эмули, — сказала Навани. — Может, солдаты у них не такие толковые, но они ведь… ну, не чокнутые.

— Выходит… мы одни? — уточнил Таравангиан, переводя неуверенный взгляд с Далинара на Адротагию.

— Одни, ваше величество, — подтвердил Далинар. — Наступил конец света, и все равно никто не желает прислушаться.

Таравангиан кивнул самому себе:

— Кого же мы атакуем в первую очередь? Гердаз? Мои помощники считают, что это традиционный первый шаг для агрессии алети, к тому же они отмечают, что, если бы вам удалось захватить Тайлену, вы бы смогли взять под полный контроль проливы и даже глубины.

Далинар слушал его с тревогой. Предположение было очевидным. Таким явным, что даже полоумный Таравангиан смог его высказать. А как еще расценивать предложение о союзе со стороны Алеткара, государства великих завоевателей? Возглавляемого Черным Шипом — человеком, который создал королевство при помощи меча?

Именно это подозрение отравляло каждый разговор с другими монархами. «Вот буря, — подумал он. — Да и Таравангиан пришел не потому, что поверил в мой великий альянс. Он решил, что если откажется, то я пошлю свои войска не в Гердаз или Тайлену — я пошлю их в Йа-Кевед».

— Мы не собираемся ни на кого нападать, — заявил Далинар. — Наше внимание сосредоточено на Приносящих пустоту — истинных врагах. Мы завоюем другие королевства с помощью дипломатии.

Таравангиан нахмурился:

— Но…

Тут Адротагия коснулась его руки, успокаивая.

— Разумеется, светлорд, мы все понимаем, — заверила она Далинара.

Она считала, он врет.

«А разве нет?»

Что он сделает, если никто не прислушается? Как он спасет Рошар без Клятвенных врат? Без ресурсов?

«Если план по возврату Холинара сработает, — размышлял он, — разве не будет… логично тем же способом заполучить остальные Клятвенные врата? Никто не сможет сражаться одновременно с нами и с Приносящими пустоту. Мы могли бы захватить их столицы и вынудить всех — ради их собственного блага — объединить усилия в общей войне».

Он был готов завоевать Алеткар из благих побуждений. Он был готов стать королем во всем, не считая титула, ради блага своего народа.

Как далеко он способен зайти ради блага всего Рошара? На что он готов пойти, дабы подготовить их к появлению защитника врага с девятью тенями.

«Я буду объединять, а не разъединять».

Вдруг он понял, что замер рядом с Таравангианом, устремив взгляд на горы за окном, и что воспоминания об Эви вынуждают его взглянуть на происходящее с новой и опасной точки зрения.

Башня Уритиру была скелетом, а эти слои под пальцами Шаллан — жилами, которые вились вокруг костей, разделялись и распространялись по всему телу. Но что несли эти жилы? Точно не кровь.

Девушка скользила по коридорам в глубине третьего уровня, вдали от цивилизации, проходя через дверные проемы без дверей и комнаты без жильцов.

Люди заперлись со своим светом, убеждая себя, что завоевали древнюю громадину. Но все, что у них было, — это аванпосты в темноте. Вечной ждущей темноте. Эти коридоры никогда не видели солнца! Бури, бушевавшие по всему Рошару, здесь и пылинки не потревожили. Это было место застывшей тишины, и люди в той же степени могли «победить» его, в какой кремлецы — валун, под которым они прятались.

Шаллан бросила вызов приказу Далинара путешествовать парами. Для нее это не имело значения. Ее сумочка и кошель были набиты новыми сферами, заряженными во время бури. Она чувствовала себя жадиной оттого, что обладала таким богатством и дышала буресветом без ограничений. Пока у нее есть свет, она в полной безопасности.

Шаллан была в одежде Вуали, но пока что с собственным лицом. На самом деле она не отправилась на разведку, хоть и составляла карту в уме. Просто желала ощутить это место. Уритиру нельзя понять — а вдруг можно почувствовать?

Ясна много лет охотилась за этим мифическим городом и той информацией, которая, как она предполагала, содержалась в нем. Навани твердила о древней технологии, что — она была уверена — должна обнаружиться здесь. Пока ее постигло разочарование. Навани ворковала над Клятвенными вратами, поражалась системе лифтов. Вот и все. Никаких великолепных фабриалей из прошлого или диаграмм, объясняющих потерянные технологии. Никаких книг, вообще никаких записей. Просто пыль.

«И темнота», — подумала Шаллан, замерев на мгновение посреди круглой комнаты, откуда в семь разных сторон уходили коридоры. Она действительно почувствовала неправильность, упомянутую Мрейзом. Ощутила в тот момент, когда попыталась нарисовать это место. Уритиру походил на невозможные геометрические формы Узора. В нем имелся какой-то незримый, царапающий слух диссонанс.

Она выбрала направление наугад и, продолжив путь, оказалась в таком узком коридоре, что можно было коснуться кончиками пальцев противоположных стен. Напластования здесь были изумрудного оттенка, который выглядел чужеродным для камня. Вот тебе и сто оттенков неправильности…

Шаллан прошла несколько небольших комнат, прежде чем попала в более просторное помещение. Она переступила порог, держа бриллиантовый броум на вытянутой руке, и увидела, что находится на возвышении напротив большого зала с закругленными стенами и рядами каменных… скамеек?

«Это театр, — догадалась Шаллан. — А я поднялась на сцену». Она разглядела в вышине балкон. Комнаты вроде этой поражали ее своей соразмерностью человеку. Все прочее в Уритиру было таким пустым и холодным. Бесконечные комнаты, коридоры и пещеры. Полы, лишь изредка отмеченные кусочками цивилизации в виде мусора — вроде ржавой дверной петли или старой пряжки от ботинка. Древние двери обросли спренами разрушения, словно ракушками.

Театр был более… настоящим. Более живым, невзирая на минувшие эпохи. Она вышла в центр сцены и закружилась, позволив плащу Вуали всколыхнуться вокруг себя.

— Я всегда воображала, что стану одной из них. В детстве ремесло актрисы казалось мне величайшим из возможных. Уехать из дома, странствовать по новым местам…

«Переставать быть собой хоть ненадолго каждый день».

Узор загудел и, оттолкнувшись от ее плаща, завис над сценой в своей трехмерной форме.

— Это сцена для концертов или представлений.

— Представлений?

— О, тебе бы понравилось. Собирается группа людей, каждый притворяется кем-то другим, и вместе они рассказывают историю. — Она спустилась по ступенькам в боковой части и пошла вдоль скамеек. — Публика сидит вот здесь и смотрит.

Узор завис в центре сцены, словно солист.

— А-а… — проговорил он. — Групповой обман?

— Чудесный, чудесный обман, — подтвердила Шаллан, усаживаясь на скамью и кладя сумку Вуали рядом. — Такое время, на протяжении которого все собравшиеся воображают вместе.

— Я бы хотел увидеть такое. Я бы мог понять людей… мм… через обманы, которые они хотят услышать.

Шаллан закрыла глаза, с улыбкой вспоминая тот последний раз, когда видела представление в отцовском доме. Ее развлекала странствующая детская труппа. Она сняла Образы для своей коллекции — но, разумеется, они канули на дно океана.

— «Девочка, которая посмотрела вверх», — прошептала она.

— Что? — спросил Узор.

Шаллан открыла глаза и выдохнула буресвет. Она не рисовала эту определенную сцену и поэтому выбрала то, что было под рукой, — набросок юной девочки, встреченной на рынке. Яркой и счастливой, слишком маленькой, чтобы прятать защищенную руку. Девочка вышла из буресвета, вприпрыжку поднялась на сцену и поклонилась Узору.

— Жила-была девочка, — начала Шаллан. — Случилось это до бурь, до воспоминаний и легенд — но, так или иначе, жила-была девочка. Она носила длинный шарф.

Ярко-красный шарф вырос вокруг шеи девочки и простерся далеко позади нее и захлопал на призрачном ветру. Артисты позаботились о том, чтобы шарф висел в воздухе позади девочки, при помощи струн, прикрепленных к чему-то наверху. Это казалось таким реальным.

— Девочка играла и танцевала, как и сегодня делают все девочки, — продолжила Шаллан и сделала так, чтобы ребенок заплясал вокруг Узора. — Вообще-то, очень многие вещи были такими же, как сегодня. За исключением одной. Стена.

Шаллан, особо себя не ограничивая, осушила сферы в сумке, а затем покрыла пол сцены травой и лозами, как у себя на родине. В задней части выросла стена, какой девушка ее себе представляла. Высокая, жуткая стена, тянущаяся к лунам. Она застилала небо и погружала все вокруг девочки в тень.

Девочка шагнула к ней, уставившись вверх и пытаясь разглядеть вершину.

— Видишь ли, в те дни от бурь людей оберегала стена, — пояснила Шаллан. — Она существовала так долго, что никто и не знал, когда ее построили. Это никого не беспокоило. Зачем знать, когда появились горы или почему небо такое высокое? Какими были эти вещи, такой была и стена.

Девочка танцевала в ее тени, и из буресвета Шаллан родились другие люди. Каждый из них был кем-то с ее наброска. Ватах, Газ, Палона, Себариаль. Они играли роли фермеров или прачек, выполняли свой долг, склонив голову. Только девочка смотрела вверх, на стену, и шарф струился позади нее.

Девочка подошла к человеку с лицом Каладина Благословенного Бурей, который тащил тележку с фруктами.

— Зачем нужна стена? — спросила девчушка продавца фруктов.

— Чтобы не пропускать плохие вещи, — ответил он.

— Какие плохие вещи?

— Очень плохие. Есть стена. Не заходи за нее, или умрешь.

Продавец фруктов ушел и увез с собой тележку. И все-таки девочка посмотрела вверх, на стену. Узор висел рядом с нею и довольно гудел.

— Зачем нужна стена? — спросила девочка крестьянку, кормившую ребенка грудью. У той было лицо Палоны.

— Чтобы нас защищать, — сказала она.

— Защищать от чего?

— От очень плохих вещей. Есть стена. Не заходи за нее, или умрешь.

И мать с ребенком ушла.

Девочка забралась на дерево и высунулась из макушки его кроны, шарф развевался у нее за спиной.

— Зачем нужна стена? — крикнула она мальчишке, который лениво дремал в развилке ветвей.

— Какая стена? — удивился он.

Девочка ткнула пальцем, указывая прямо на стену.

— Это не стена, — сонно отозвался мальчик. Шаллан наделила его лицом одного из мостовиков, гердазийца. — Там просто небо такое.

— Ну конечно стена! — возразила девочка. — Огромная стена.

— Да, и впрямь стена. Значит, она там неспроста, — решил мальчик. — Не заходи за нее, а то вдруг умрешь.

— Что ж, девочке, смотревшей вверх, таких ответов было мало, — продолжила Шаллан из зрительного зала. — Она решила, что стена защищает их от зла снаружи и на землях по эту сторону должно быть безопасно.

И вот однажды ночью, когда все прочие жители деревни спали, она выбралась тайком из дома, прихватив узелок с припасами. Юная исследовательница направилась к стене. Местность, по которой она шла, и правда была безопасной. Но было там еще и темно. Деревня всегда находилась в тени стены. Прямо солнечный свет ни разу не достиг людей.

Шаллан заставила иллюзию двигаться, как декорации на свитке, — артисты так делали. Только у нее вышло намного, намного правдоподобнее. Она нарисовала потолок светом, и, взглянув наверх, можно было увидеть бесконечное небо, в котором доминировала эта стена.

«Это… это куда масштабнее всего, что я раньше делала», — подумала она удивленно. Вокруг на скамьях начали появляться спрены творчества в облике старых защелок или дверных ручек, которые катались туда-сюда или кувыркались.

Ну что ж, Далинар ведь велел ей практиковаться…

— Девочка совершила длинное путешествие, — продолжила Шаллан, вновь устремив взгляд на сцену. — За нею не охотились хищники, и бури ее не настигали. Единственный, кто ее сопровождал, был приятный ветер — он играл с ее шарфом, — и видела она лишь кремлецов, которые щелкали клешнями ей вслед.

И вот наконец девочка в красном шарфе дошла до самой стены. Та оказалась действительно огромной, тянулась в обе стороны, на сколько хватало взгляда. А высота! Стена вздымалась почти до Чертогов Спокойствия!

Шаллан встала и поднялась на сцену, оказавшись в другом мире — в картине, изображающей плодородную землю, лозы, деревья и траву, над которыми возвышалась эта страшная стена. Она ощетинилась шипами, которые словно выросли неравномерными пучками.

«Я эту сцену не прорисовывала. По крайней мере… не в недавнем прошлом».

Шаллан так рисовала только в детстве, в подробностях излив на бумагу всю свою фантазию.

— Что произошло? — спросил Узор. — Шаллан? Я должен знать, что произошло. Она повернула назад?

— Разумеется, нет. Она вскарабкалась на стену. Там были выступы — вроде этих шипов или сгорбленных, уродливых статуй. Девочка забиралась на самые высокие деревья с ранних лет. Она могла такое сделать.

Девочка начала восхождение. Разве ее волосы до этого были белыми? Шаллан нахмурилась.

Она сделала так, чтобы основание стены «утопало» в сцене, и, хотя девочка поднималась все выше, ее фигура все время оставалась вровень с грудью Шаллан и зависшим Узором.

— Подъем занял несколько дней, — продолжила Шаллан, подняв руку к голове. — Ночью девочка, которая смотрела вверх, сооружала гамак из своего шарфа и в нем спала. Однажды она разглядела свою деревню и заметила, какой маленькой та выглядит с высоты.

Приблизившись к вершине, девочка наконец испугалась того, что обнаружит по другую сторону. К сожалению, страх не остановил ее. Она была юна, и вопросы беспокоили ее больше, чем страх. И потому вышло так, что она добралась до самого верха и встала там, чтобы увидеть другую сторону. Скрытую сторону…

Шаллан поперхнулась. Она вспомнила, как сидела на краю кресла, слушая эту историю. Тогда, в детстве, подобные театральные представления были самыми яркими моментами ее жизни.

Слишком много воспоминаний об отце и матери, которая любила рассказывать ей истории. Она попыталась прогнать эти воспоминания, но они не желали уходить.

Шаллан повернулась. Ее буресвет… она использовала почти все, что вытащила из сумки. Сиденья заняла толпа темных фигур. Безглазые, просто тени — люди из ее воспоминаний. Силуэты ее отца, ее матери, ее братьев и дюжины других. Она не могла их создать, потому не изобразила как следует: не рисовала их с той поры, как потеряла свою коллекцию…

Перед Шаллан на вершине стены триумфально стояла девочка, ее шарф и белые волосы развевались на внезапном ветру. Рядом с Шаллан жужжал Узор.

— …и на другой стороне стены, — прошептала Шаллан, — девочка увидела ступеньки.

Заднюю сторону стены покрывали огромные пересекающиеся лестницы, которые вели к земле далеко внизу.

— Что… что это значит? — спросил спрен.

— Девочка смотрела на эти лестницы, — прошептала Шаллан, вспоминая, — и внезапно ужасные статуи и шипы, по которым она взбиралась, обрели смысл. А еще то, как все было погружено в тень. Стена действительно прятала нечто злое, пугающее. Людей — саму девочку и ее односельчан.

Иллюзия вокруг нее начала разрушаться. Удерживать такое было слишком сложно, и Шаллан почувствовала напряжение, мучительную усталость, в голове начала пульсировать боль. Она позволила стене упасть и втянула буресвет обратно. Картинка стал распадаться, последней исчезла девочка. За спиной Шаллан зрители-тени на скамейках испарялись. Буресвет струился к ней, разжигая бурю внутри.

— Этим все закончилось? — уточнил Узор.

— Нет, — сказала Шаллан, и из ее рта вырвалось облачко буресвета. — Девочка спустилась, увидела безупречное общество, озаренное буресветом. Украла немного и принесла домой. За ней в наказание были посланы бури, разрушившие стену.

— Ага… — сказал Узор, по-прежнему зависая рядом с нею над сценой. — Выходит, так начались первые бури?

— Разумеется, нет, — устало ответила Шаллан. — Узор, это обман. История. Она ничего не значит.

— Тогда почему ты плачешь?

Она вытерла глаза и отвернулась от пустой сцены. Ей нужно возвращаться на рынки.

Последние зрители-призраки испарялись, освобождая сиденья. Все, кроме одной фигуры, которая встала и направилась к задней двери театра. Шаллан оторопела, а потом ее настигло внезапное понимание.

Это не из ее иллюзии.

Девушка спрыгнула со сцены — приземлилась с грохотом, в развевающемся плаще Вуали — и бросилась вслед за незнакомцем. Она втянула остаток буресвета, гулкую, яростную бурю. В зале снаружи она резко повернула и заскользила по полу, радуясь крепким ботинкам и простым брюкам.

Что-то темное двигалось по коридору. Шаллан бросилась вдогонку, сжав зубы, позволив буресвету просачиваться сквозь кожу, озаряя все вокруг. На бегу она вытащила из кармана шнурок и собрала волосы в хвост, сделавшись Сияющей. Сияющая должна знать, что делать, если она настигнет этого человека.

«Может ли человек до такой степени походить на тень?»

— Узор! — призвала она, выставив вперед правую руку, в которой тут же появился осколочный клинок. Облачко света вырвалось у нее изо рта, в еще большей степени превращая ее в Сияющую. За ней струились светящиеся хвосты, и Шаллан казалось, будто кто-то бежит следом. Завернув в маленькую круглую комнату, она резко остановилась.

Дюжина версий Шаллан с ее недавних рисунков отделилась от нее и бросились в разные стороны. Шаллан в платье, Вуаль в плаще. Малышка Шаллан, подросток Шаллан. Шаллан-солдат, счастливая жена, мать. Полные, худые, в шрамах. Светящиеся от восторга. В крови, измученные болью. Они исчезали, отбегая от нее, одна за другой проваливаясь в облако буресвета, которое кружилось и вертелось, прежде чем пропасть.

Сияющая подняла осколочный клинок в позиции, которой ее научил Адолин, и пот струился по ее лицу. В комнате было бы темно, если бы свет не струился от ее кожи, не просачивался через одежду и не распространялся вокруг нее.

Пусто. Либо она потеряла свою добычу в коридоре, либо это был вовсе не человек, а спрен.

«Или там вообще никого не было, — встревожилась часть ее. — Твоему разуму в последнее время не стоит доверять».

— Что это было? — спросила Сияющая. — Ты видел?

Нет, — мысленно ответил Узор. — Я думал про обман.

Она обошла круглую комнату вдоль стены, которую покрывала серия глубоких прорезей от пола до потолка. Шаллан чувствовала, как сквозь них струится воздух. Для чего нужна такая комната? Неужели люди, которые придумали это место, сошли с ума?

Сияющая подметила, что из некоторых щелей струится слабый свет — а вместе с ним звуки и голоса, низкое грохочущее эхо. Рынок Отломок? Да, она в его окрестностях, и пускай забрела на третий этаж, рыночная «пещера» по высоте занимала все четыре.

Она перешла к следующей щели и всмотрелась в нее, пытаясь понять, куда она ведет. Может…

В щели что-то пошевелилось.

Глубоко внутри извивалась темная масса, протискиваясь между стенами. Она походила на слизь, но из нее что-то торчало. Это были локти, ребра, пальцы с вывернутыми в обратную сторону суставами, распластавшиеся по стене.

«Спрен, — поняла она, дрожа. — Это какая-то странная разновидность спрена».

Существо изогнулось — его голова деформировалась в тесном пространстве — и уставилось на нее. Она увидела, как в его глазах отразился ее свет — это были две сферы, вставленные в сплюснутую голову, пародия на человеческий лик.

Сияющая отпрянула, резко выдохнув, снова призвала осколочный клинок и выставила вперед, готовая отразить удар. Что делать? Прорубаться сквозь камень, чтобы добраться до существа? На это уйдет вечность.

А она вообще хочет до него добираться?

Нет. Но в любом случае ей придется.

«Рынок, — подумала она, отпуская Клинок и бросаясь в ту сторону, откуда пришла. — Оно направилось к рынку».

Подгоняемая буресветом, Сияющая мчалась по коридорам, едва заметив, что выдохнула достаточно, чтобы превратить свое лицо в лицо Вуали. То и дело поворачивая, она продвигалась по сети извилистых переходов. Этот лабиринт, загадочные туннели были не тем, чего она ожидала от дома Сияющих рыцарей. Разве Уритиру не должен быть крепостью, простой, но величественной, — маяком света и силы в темные времена?

Но он оказался головоломкой. Вуаль выбралась из темных коридоров в те, где было много людей, потом метнулась мимо группы детей, которые со смехом поднимали самые мелкие сферы, их светом «рисуя» силуэты на стенах.

Еще несколько поворотов вывели ее на выступающую тропу над Отломком с его колышущимися огнями и суетливыми тропами. Вуаль повернула налево и увидела щели в стене. Для вентиляции?

Существо явно выбралось через одну из них, но куда делось потом? Снизу, с рынка, раздался крик — пронзительный, леденящий душу. Тихонько ругаясь, Вуаль сломя голову понеслась по лестнице. Это так было похоже на Вуаль. Она летела прямиком к опасности.

Она резко вдохнула, вбирая в себя буресвет, что клубился облачком вокруг. После короткого рывка она обнаружила скопление людей между двумя плотными рядами ларьков. Здесь продавались разные товары, похоже собранные в заброшенных военных лагерях. Многие предприимчивые торговцы с молчаливого согласия своих великих князей послали на Равнины экспедиции с целью прихватить все, что можно. Поскольку буресвета теперь было много и с Клятвенными вратами помогал Ренарин, их наконец-то пропустили в Уритиру.

Великие князья первыми получили право выбора. Остальные находки свалили в эти палатки, под надзор вспыльчивых охранников с длинными дубинками.

Вуаль протолкалась сквозь толпу и обнаружила громилу-рогоеда, который сыпал ругательствами, схватившись за руку. «Камень», — узнала она мостовика, хоть он и не был в форме.

Его рука кровоточила. «Как будто ее проткнули ножом», — подумала Вуаль.

— Что здесь произошло? — требовательно спросила она, все еще удерживая свет внутри, чтобы не выдать себя.

Камень покосился на нее, пока его спутник — мостовик, которого она, скорее всего, видела раньше, — бинтовал ему руку.

— Кто ты, чтобы спрашивать?

Вот буря. Прямо сейчас она была Вуалью и не смела разоблачить уловку, в особенности у всех на глазах.

— Я из полицейского отряда Аладара, — заявила она, принимаясь рыться в кармане. — Тут у меня есть разрешение…

— Все хорошо быть, — перебил Камень, вздыхая и как будто позабыв о своих опасениях. — Я ничего не делать. Незнакомец схватиться за нож. Я не разглядеть — длинный плащ и шляпа. Женщина в толпе кричать, отвлечь меня. И он напасть.

— Вот буря. Кто умер?

— Умер? — Рогоед посмотрел на своего напарника. — Никто не умер. Он проткнуть мне руку и сбежать. Может, попытка убийства? Кто-то рассердиться на власть в башне и атаковать меня, потому что я из холиновской гвардии?

Вуаль пробрал озноб. Рогоед… высокий, крепкого телосложения…

Нападавший выбрал мужчину, который весьма походил на того, чью руку она проткнула накануне. Вообще-то, они были не так далеко от Всехного переулка. Всего-то в нескольких рыночных «улицах».

Мостовики собрались уходить, и Вуаль их отпустила. Что еще она могла узнать? Рогоед стал мишенью не из-за того, что он сделал, но из-за того, как он выглядел. А нападавший был в плаще и шляпе. Как и Вуаль…

— Так и знала, что найду тебя здесь.

Вуаль вздрогнула, резко развернулась и потянулась к ножу. Сзади стояла женщина в коричневой хаве. У нее были прямые алетийские волосы, темно-карие глаза, ярко накрашенные губы и резко очерченные черные брови — почти наверняка тоже крашеные. Вуаль узнала ее, хотя она оказалась ниже ростом, чем можно было предположить, когда та сидела. Одна из компании воров, с которыми Вуаль пообщалась во Всехном переулке, — та, чьи глаза вспыхнули, когда Шаллан нарисовала символ Духокровников.

— Что он тебе сделал? — поинтересовалась женщина, кивком указывая на Камня. — Или тебе просто нравится тыкать ножиком в рогоедов?

— Это была не я.

— Ну разумеется. — Женщина подошла ближе. — Я ждала, когда ты опять появишься.

— Держись подальше, если жизнь дорога. — Вуаль пошла через рынок.

Невысокая женщина бросилась следом:

— Меня зовут Ишна. У меня отличный почерк. Могу писать под диктовку. Есть опыт вращения в тайном мире рынка.

— Хочешь быть моей подопечной?

— Подопечной? — Ишна рассмеялась. — Мы что, светлоглазые? Я хочу присоединиться.

«К Духокровникам, разумеется».

— Мы не вербуем.

— Пожалуйста. — Она схватила Вуаль за руку. — Прошу тебя. Мир стал неправильным. Все потеряло смысл. Но вы… ваша компания… вы что-то знаете. Я больше не хочу быть слепой!

Шаллан поколебалась. Она могла понять это желание что-то сделать, а не просто ощущать, как мир содрогается и трясется. Но Духокровники вызывали презрение. Эта женщина не найдет у них желаемого. А если найдет, значит она не из тех, кого Шаллан хотела бы добавить к клике Мрейза.

— Нет. Будь умницей и забудь про меня и мою организацию.

Шаллан высвободилась из хватки Ишны и поспешила прочь через шумный рынок.

Благовония горели в жаровне размером с валун. Далинар принюхался, когда Эви бросила горсть крошечных бумажек в огонь. Каждая сложена, и на ней нарисован очень маленький глиф. Ароматный дым омыл его, а потом улетел в противоположном направлении, когда ветер промчался сквозь военный лагерь, принеся с собой спренов, похожих на лучи света.

Эви склонила голову перед жаровней. У его нареченной были странные убеждения. Ее народ считал, что простых глифов-оберегов недостаточно; надо сжечь что-нибудь с более острым запахом. Говоря про Йезерезе и Келека, она произносила их имена странно: Йейси и Келлай. И она не упоминала о Всемогущем — взамен говорила про какое-то Одно. Ревнители объяснили ему, что эта еретическая традиция пришла из Ири.

Далинар склонил голову, чтобы помолиться. «Пусть я буду сильней тех, кто захочет меня убить». Просто и по делу — ему казалось, Всемогущий предпочитает именно такое общение. Он не хотел, чтобы Эви это записывала.

— Пусть Единый присмотрит за тобой, будущий супруг, — пробормотала Эви. — И смягчит твой нрав.

Ее акцент, к которому Далинар уже привык, был сильнее, чем у брата.

— Смягчит? Эви, смысл битвы не в этом.

— Далинар, ты не должен убивать в гневе. Если тебе приходится убивать, делай это, зная, что каждая смерть ранит Одно. Ибо все мы люди, на которых обращен взор Йейси.

— Ну ладно.

Ревнители как будто не возражали, что его невеста наполовину язычница. «Есть мудрость в том, чтобы открыть ей воринскую истину», — заметила Йевена, главная ревнительница Гавилара. Схожим образом она высказалась и о его завоеваниях: «Твой меч принесет Всемогущему силу и славу».

Он рассеянно подумал о том, как же надо поступить, чтобы вызвать у ревнителей подлинное недовольство.

— Будь человеком, а не зверем, — пробормотала Эви, а потом прижалась к нему, положила голову на плечо, и он был вынужден ее обнять.

Жест получился вялым. Вот буря, он слышал, как посмеиваются проходящие мимо солдаты. Черного Шипа утешают перед битвой? Он обнимается на людях и милуется со своей невестой?

Эви обратила к нему лицо, и Далинар целомудренно ее поцеловал — их губы едва соприкоснулись. Она приняла это с улыбкой. Улыбка у нее и впрямь была красивая. Его жизнь была бы намного легче, если бы Эви согласилась не тянуть со свадьбой. Но ее традиции требовали долгой помолвки, а брат все пытался добавить к договору новые положения.

Далинар потопал прочь. В кармане у него лежал еще один глиф-оберег: его дала Навани, явно обеспокоенная тем, насколько хорошо Эви умеет писать на чужом языке. Он ощупал гладкую бумагу и не стал сжигать молитву.

Камень под его ногами был испещрен множеством крошечных отверстий, словно истыкан булавками, — это были норки, в которых пряталась трава. Миновав палатки, он увидел ее по-настоящему: простиравшуюся за лагерем равнину покрывали заросли, которые колыхались на ветру. Он никогда не видел в Холинских землях такой высокой травы.

По другую сторону равнины собралась впечатляющая сила: армия крупнее всех, с которыми им доводилось сражаться. Его сердце учащенно забилось от предвкушения. После двух лет политических маневров вот наконец и результат. Настоящая битва с настоящей армией.

Победить или проиграть — вот в чем суть борьбы за королевство. Солнце карабкалось к зениту, и армии построились на севере и юге, чтобы оно никому не светило в глаза.

Далинар поспешил к палатке своих оружейников и через некоторое время вышел оттуда в доспехе. Один из конюхов привел коня, и Далинар осторожно забрался в седло. Этот большой черный зверь двигался не быстро, но зато мог нести человека в осколочном доспехе. Далинар направил коня мимо рядов солдат — копейщиков, лучников, светлоглазых тяжелых пехотинцев, даже славной группы из пятидесяти кавалеристов под предводительством Иламара, с крюками и веревками для атак на осколочников. Спрены предвкушения вились среди них, точно знамена.

Далинар все еще чувствовал запах благовоний, когда разыскал брата. Гавилар в боевом облачении объезжал на коне передние ряды. Далинар подъехал к нему.

— Твой юный друг не явился на битву, — сообщил Гавилар.

— Себариаль? Он мне не друг.

— Наш враг все еще ждет его, — сказал Гавилар, — согласно донесениям, у него проблемы со снабжением.

— Ложь. Он трус. Если бы Себариаль явился, ему пришлось бы на самом деле выбрать сторону.

Они проехали мимо Теарима, капитана гвардии Гавилара, который надел на эту битву лишний осколочный доспех Далинара. В строгом смысле слова, доспех принадлежал Эви. Не Тоху, но самой Эви, что было странно. Зачем женщине осколочный доспех?

Ясное дело, чтобы отдать мужу. Теарим отсалютовал. Он знал, как обращаться с осколками, — тренировался в заемных комплектах, как и многие исполненные надежд светлоглазые.

— Далинар, ты правильно поступил, — сказал Гавилар, когда они проехали мимо. — Сегодня этот доспех нам пригодится.

Далинар не ответил. Эви и ее брат так болезненно долго тянули, чтобы согласиться хотя бы на помолвку. Он свой долг выполнил. Ему просто хотелось бы испытывать более сильные чувства к этой женщине. Хоть какую-то страсть, хоть какие-то эмоции. Когда он смеялся, Эви не понимала шуток. Если же Далинар хвастался, она выглядела разочарованной его кровожадностью. Невеста хотела, чтобы он ее держал, как будто, оставшись в одиночестве на одну шквальную минутку, она могла усохнуть и улететь вместе с ветром. И…

— Эй! — крикнула одна из разведчиц на деревянной передвижной башне. Она куда-то указывала, ее голос звучал издалека. — Эй, вон там!

Далинар повернулся, ожидая увидеть начало наступления противника. Но нет, армия Каланора все еще готовилась. Внимание разведчицы привлекли не люди, но… лошади. Небольшой табун, одиннадцать или двенадцать особей, галопом несся через поле боя. Они выглядели горделиво и величественно.

— Ришадиумы, — прошептал Гавилар. — Они редко забредают так далеко на восток.

Далинар проглотил приказ устроить облаву на зверей. Ришадиумы? Да… он увидел летящих за ними спренов. Почему-то это были спрены музыки. Никакого шквального смысла. Что ж, ни к чему их ловить. Ришадиума не удержать, если он сам не выберет своего седока.

— Брат, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, — попросил Гавилар. — Великий князь Каланор должен пасть. Пока он жив, сопротивление продолжится. Если он умрет, с его родом будет покончено. Власть захватит его кузен, Лорадар Вама.

— Лорадар присягнет тебе?

— Я в этом уверен.

— Тогда я найду Каланора, — решил Далинар, — и покончу с этим.

— Я его знаю — он не вступит в битву так просто. Но он осколочник. А это значит…

— Мы должны заставить его ввязаться в бой.

Гавилар улыбнулся.

— Что такое? — спросил Далинар.

— Мне просто нравится, когда ты рассуждаешь о тактике.

— Я же не идиот, — проворчал Далинар. Он всегда уделял внимание тактике боя; ему просто не нравились бесконечные совещания и бессмысленные обсуждения.

Впрочем… даже они теперь казались терпимее. Может, он просто привык. Или все дело в разговорах Гавилара о династии. Становилось все более очевидным, что эта кампания — тянувшаяся вот уже несколько лет — имела своей целью вовсе не простой грабеж.

— Принеси мне голову Каланора, — приказал Гавилар. — Сегодня нам нужен Черный Шип.

— Просто спусти его с цепи.

— Ха! Еще не родился тот, кто сможет посадить его на цепь.

«Разве ты не это пытаешься сделать? — тотчас же подумал Далинар. — Женишь меня, ведешь разговоры о том, что мы теперь „цивилизованные“? Подчеркиваешь все мои недостатки, от которых мы должны избавиться?»

Он прикусил язык. Закончив объезжать ряды, они расстались, кивнув друг другу, и Далинар направил коня к своему элитному отряду.

— Приказы, сэр? — спросил Риен.

— Не путаться под ногами, — отрезал Далинар, опуская забрало. Осколочный шлем плотно закрылся. Элитный отряд погрузился в молчание. Далинар призвал Клятвенник — меч павшего короля — и стал ждать. Враг пришел, чтобы остановить разграбление Гавиларом сельской местности; им придется сделать первый шаг.

Последние несколько месяцев были потрачены на нападения на незащищенные города. Эти мелкие стычки не приносили удовлетворения — зато поставили Каланора в ужасное положение. Продолжая отсиживаться в крепости, он позволял уничтожать все больше своих вассалов. И они уже задавались вопросом, зачем платить Каланору налоги. Кое-кто, опережая события, послал гонцов к Гавилару, сообщая, что сопротивления не будет.

Регион был на грани того, чтобы присоединиться к владениям Холинов. И потому великому князю Каланору пришлось покинуть свои укрепления, чтобы вступить в битву здесь. Далинар поерзал в седле, выжидая и планируя. Очень скоро наступил долгожданный момент: войска Каланора двинулись через равнину осторожной волной, подняв щиты к небесам.

Лучники Гавилара выстрелили. Люди Каланора были хорошо обучены; они удержали строй под смертельным ливнем. И вот уже они столкнулись с пехотой Холинов: подразделением настолько тяжело вооруженных солдат, что они с тем же успехом могли быть каменными. В то же самое время с обоих флангов выступили маневренные отряды лучников. Снабженные легкой броней, они перемещались очень быстро. Если Холины победят в сражении — а Далинар был уверен в победе, — это случится благодаря новой тактике, которую они использовали на этом поле боя.

Вражеская армия оказалась окружена — стрелы косили штурмовые отряды с флангов. Их ряды растянулись, пехота попыталась достичь лучников, но это ослабило отряды по центру — тем здорово досталось от тяжелой пехоты врага. Обычные отряды копейщиков ввязались в битву с противником еще и для того, чтобы рассредоточить его, а не только причинить вред.

Так развивались события в масштабе всего поля боя. Далинару пришлось спешиться и послать за конюхом, чтобы тот выгулял животное, пока сам он ждал. Внутри он сражался с Азартом, который побуждал его немедленно отправиться в битву.

В конце концов он выбрал отряд холиновского войска, у которого дела с противником шли плоховато. Сгодится. Он снова забрался в седло и, пришпорив коня, пустил того в галоп. Момент был правильный. Далинар это чувствовал! Он должен ударить сейчас, когда битва балансирует между победой и поражением.

Трава впереди него изгибалась и пряталась волной. Как будто подданные кланялись. Может, это его последняя битва за Алеткар. Что потом? Бесконечные пиры с политиками? Брат, который не захочет ни с кем воевать?

Далинар открылся Азарту и отбросил все эти тревоги. Он обрушился на строй вражеских солдат, словно Великая буря — на стопку бумаги. Они с криками бросились перед ним врассыпную. Далинар, размахивая осколочным клинком, убил дюжину с одной стороны, а потом с другой.

Глаза сгорали, руки безвольно падали. Далинар вдыхал радость завоевателя, наркотическую красоту разрушения. Никто не мог перед ним выстоять; все они были трутом, а он — пламенем. Отряд мог бы объединиться и броситься на него, но они слишком испугались.

А разве возможно иное? Люди болтали о том, как обычным воинам удалось победить осколочника, но, несомненно, это выдумки. Изощренная уловка, которая должна была вынудить солдат сражаться, да и осколочникам не приходилось гоняться за ними.

Он ухмыльнулся, чувствуя, как спотыкается конь о тела, собирающиеся грудой у его копыт. Пришпорил зверя, и тот прыгнул — но при приземлении что-то сломалось. Конь закричал и рухнул, сбросив Далинара.

Далинар вздохнул, оттолкнул коня и встал. Зверь сломал спину; осколочный доспех был слишком тяжелым для обычного живого существа.

Группа солдат предприняла контратаку. Смело, но глупо. Далинар расправился с ними широкими ударами осколочного клинка. Потом светлоглазый офицер заставил своих людей навалиться на Далинара сообща и поймать его в ловушку если не благодаря своим навыкам, то массой. Приходилось вертеться между ними, и доспех наделял его энергией, клинок — точностью, а Азарт… о, Азарт давал ему цель.

В такие моменты он понимал, для чего появился на свет. Далинар впустую тратил время, слушая чужую болтовню. Он впустую тратил время на все, кроме этого — предельного испытания человеческих возможностей, требования чужих жизней на острие клинка. Черный Шип послал их в Чертоги Спокойствия в полной боевой готовности.

Далинар не был человеком. Он был судией.

Во власти Азарта, он рубил неприятелей одного за другим, чувствуя в битве странную музыку. Как будто удары его меча следовали какому-то неслышному барабанному ритму. Края поля зрения заволокло красным, и в конце концов красная завеса накрыла весь пейзаж. Она двигалась, перемещалась, как кольца угря, и вздрагивала в такт ударам его клинка.

Он пришел в ярость, когда чей-то зов отвлек его от битвы:

— Далинар!

Он не откликнулся.

— Светлорд Далинар! Черный Шип!

Голос был похож на скрип кремлеца, играющего песню внутри его шлема. Он повалил пару мечников. Они были светлоглазыми, но их глаза выгорели, так что это уже не имело значения.

— Черный Шип!

Да что ж такое! Далинар повернулся на звук.

Неподалеку стоял мужчина в холиновской синей форме. Далинар поднял осколочный клинок. Человек попятился, вскинув руки без оружия и продолжая звать Далинара по имени.

«Я его знаю. Это…»

Кадаш? Один из капитанов его элитного подразделения. Далинар опустил меч и тряхнул головой, пытаясь избавиться от жужжания в ушах. Только потом он увидел — по-настоящему увидел, — что его окружало.

Мертвецы. Сотни и сотни мертвецов, с иссохшими углями вместо глаз, в рассеченной броне и с изломанным оружием, но зловеще нетронутыми телами. Всемогущий… скольких он убил? Далинар поднял руку к шлему, повернулся и окинул взглядом округу. Среди тел робко пробивались травинки, проталкиваясь меж руками, пальцами, рядом с головами. Он накрыл равнину таким плотным слоем трупов, что траве непросто было отыскать пространство, чтобы подняться.

Далинар ухмыльнулся, довольный, а потом его пробрал озноб. Несколько тел с выжженными глазами — пока что он увидел три — были в синем. Его собственные люди с нарукавными повязками элитных отрядов.

— Светлорд! — крикнул Кадаш. — Черный Шип, ваше задание выполнено! — Он указал на группу всадников, что мчались по равнине. Они несли красный с серебром флаг, на котором была изображена глиф-пара в виде двух гор. Великий князь Каланор, которому не оставили выбора, присоединился к битве. Далинар единолично уничтожил несколько рот; его мог остановить лишь другой осколочник.

— Отлично. — Далинар снял шлем и взял у Кадаша тряпку, чтобы вытереть лицо. Потом осушил до последней капли мех с водой.

Отбросив пустой мех, Далинар почувствовал, как колотится сердце и гудит внутри Азарт.

— Отзови элитные отряды. Не вмешивайтесь, если только я не упаду. — Далинар снова надел шлем и ощутил приятную тесноту, когда застежки сомкнулись.

— Да, светлорд.

— Соберите тех из нас, кто… погиб. — Далинар взмахом руки указал на мертвецов в холиновской форме. — Убедитесь в том, что о них и об остальных позаботились.

— Разумеется, сэр.

Далинар бросился навстречу наступающей силе, его осколочный доспех с хрустом давил камни. Он чувствовал печаль из-за того, что надо вступить в бой с осколочником, а не продолжать сражение с обычными людьми. Больше нет времени сеять погибель; теперь он должен убить всего лишь одного человека.

Черный Шип смутно припоминал времена, когда сражение со слабыми противниками не услаждало его так, как хорошая схватка с умелым врагом. Что же изменилось?

Он подбежал к скалистому образованию в восточной части поля боя — скоплению огромных пиков, выветренных и зазубренных, точно каменный частокол. Оказавшись в тени этого «частокола», он услышал доносящиеся с другой стороны звуки сражения. Части войск отделились и попытались зайти друг на друга с фланга, обойдя эти скалы.

У их подножия гвардия Каланора разделилась, и показался сам великий князь верхом на коне. Его доспех был серебристого цвета — возможно, за счет инкрустации из стали или серебряной фольги. Далинар приказал отполировать собственный доспех до обычного сланцево-серого цвета; он так и не понял, зачем некоторые «украшают» естественное величие осколочного доспеха.

Конь Каланора был высоким, величественным животным, ослепительно-белым с длинной гривой. Он нес осколочника с легкостью. Ришадиум. Но Каланор спешился. Нежно похлопал животное по шее, потом шагнул навстречу Далинару, и в его руке появился осколочный клинок.

— Черный Шип! — крикнул он. — Мне сказали, ты в одиночку уничтожаешь мою армию.

— Они теперь сражаются за Чертоги Спокойствия.

— Ты мог бы присоединиться к ним, чтобы возглавить.

— Однажды, — согласился Далинар. — Когда я состарюсь и ослабею, чтобы сражаться здесь, то с радостью отправлюсь туда.

— Любопытно, как быстро тираны становятся религиозными. Наверное, удобно твердить себе, что в твоих убийствах виноват Всемогущий.

— Вот еще! — рявкнул Далинар. — Каланор, я вложил много труда в те убийства. Всемогущий тут ни при чем; пускай он просто учтет их, когда будет взвешивать мою душу!

— Тогда пусть от их тяжести ты провалишься в Преисподнюю.

Каланор взмахом руки велел отступить своим гвардейцам, которые, казалось, собирались броситься на Далинара. Увы, великий князь намеревался сражаться в одиночку. Он взмахнул мечом — длинным, тонким осколочным клинком с широкой гардой и глифами вдоль всего лезвия.

— Черный Шип, если я тебя убью, что будет потом?

— Тогда на тебя накинется Садеас.

— Ну понятно, на этом поле боя чести нет…

— О, не притворяйся, будто ты лучше нас, — огрызнулся Далинар. — Я знаю, что ты делал, пока шел к трону. Не надо сейчас изображать из себя миротворца.

— Принимая во внимание то, как ты поступал с миротворцами, — парировал Каланор, — я считаю, что мне повезло.

Далинар кинулся вперед и принял стойку крови — позицию для того, кто не заботился о том, получит ли удар. Он был моложе и проворнее противника и рассчитывал, что сможет наносить удары быстрее и сильнее.

Как ни странно, Каланор и сам выбрал стойку крови. Двое схлестнулись, их мечи ударялись друг о друга в последовательности, которая вынудила осколочников закружиться, быстро переступая, — каждый пытался несколько раз попасть в одну и ту же часть доспеха, чтобы пробить в ней дыру и добраться до плоти.

Далинар пыхтел, отбивая осколочный клинок врага. Каланор был старым, но опытным. Он обладал зловещей способностью отступать еще до выпадов Далинара, что в какой-то степени ослабляло их и не давало пробить металл.

После неистового обмена ударами на протяжении нескольких минут оба остановились; из паутины трещин на левой стороне каждого доспеха сочился буресвет.

— Черный Шип, с тобой случится то же самое, — прорычал Каланор. — Если ты меня убьешь, кто-то восстанет и отнимет твое королевство. Оно не будет вечным.

Далинар вложил в замах всю свою мощь. Шаг вперед, потом поворот — и до конца. Каланор ударил его в правую сторону — удар был хороший, но несущественный, поскольку сторона была неправильная. Далинар, в свою очередь, обрушил на противника широкий удар, от которого загудел воздух. Каланор попытался подстроиться, но на этот раз движущая сила оказалась слишком большой.

От соприкосновения клинка и доспеха часть осколочной брони взорвалась, разлетелись оплавленные обломки. Каланор охнул, его повело в сторону, и он споткнулся. Он опустил руку, прикрывая дыру в доспехе, края которой продолжали истекать буресветом. Половина нагрудника кирасы была разрушена.

— Холин, ты сражаешься, как и руководишь, — съязвил он, — не включая мозг!

Далинар проигнорировал издевку и ринулся в атаку.

Каланор побежал, в спешке пропахав борозду среди своих гвардейцев: кого-то он толкнул и сбил с ног, переломав кости.

Далинар его почти поймал, но Каланор достиг края скалистого образования. Он бросил клинок — тот превратился в туман — и прыгнул, уцепился за какой-то выступ. Начал карабкаться.

Через несколько минут он достиг основания естественной башни. Валуны усеивали землю поблизости; согласно загадочным путям бурь, до недавнего времени здесь, похоже, был склон холма. Великая буря вырвала бо́льшую его часть, оставив эту неправдоподобную скалу торчать. Вскоре наверняка и ее сдует.

Далинар бросил клинок и прыгнул, схватился за выступ — его пальцы заскрежетали по камням. Он повис, потом отыскал опору для ног и начал взбираться по крутой стене вслед за Каланором. Другой осколочник попытался закидать его камнями, но они отскакивали от Далинара, не причиняя вреда.

К тому времени, как Далинар догнал Каланора, они поднялись примерно на пятьдесят футов. Солдаты снизу глазели на них, тыкая пальцами.

Далинар потянулся к ноге своего противника, но тот убрал ее в сторону, а потом — все еще повиснув на скале — призвал клинок и принялся им размахивать. Получив несколько ударов по шлему, Далинар зарычал и чуть сполз, чтобы оказаться вне досягаемости.

Каланор выдолбил несколько кусков из стены и бросил их в Далинара, после чего отпустил клинок и продолжил подниматься.

Далинар не столько следовал за ним, сколько взбирался параллельно. В конце концов достиг вершины и выглянул из-за края. В верхней части скалистого образования располагались какие-то сломанные пики с плоскими вершинами, которые не выглядели слишком крепкими. Каланор сидел на одном из них, положив клинок на правую ногу, а левой болтая в воздухе.

Далинар выбрался на безопасном расстоянии от врага, потом призвал Клятвенник. Вот буря. Места едва хватало, чтобы стоять. На него налетали порывы ветра, сбоку вертелся спрен ветра.

— Прекрасный вид, — проговорил Каланор. Хотя войска начинали с равным количеством солдат, на полях под ними было куда больше павших в серебряном с красным, чем в синем. — Интересно, скольким королям удается наблюдать за собственным крахом с таких превосходных мест.

— Ты никогда не был королем, — буркнул Далинар.

Каланор встал и поднял свой клинок, держа его одной рукой и направив острие в грудь Далинару.

— А это, Холин, зависит от манеры держаться и готовности нести обязательства. Начнем?

«Умный ход — притащить меня сюда», — подумал Далинар. В честном поединке у него было бы преимущество, и потому Каланор подчинил поединок воле случая. Ветер, ненадежная опора, падение, способное убить даже осколочника.

По крайней мере, это новый вызов. Далинар осторожно шагнул вперед. Каланор принял стойку ветра — этот стиль был более плавным, размашистым. Далинар выбрал стойку камня для надежной опоры.

Они обменялись ударами, то отступая, то шагая вперед вдоль линии невысоких пиков. Каждый шаг выламывал из камней кусочки, и они, кувыркаясь, летели вниз. Каланор явно хотел затянуть эту битву, чтобы увеличить шансы Далинара на падение.

Далинар, для пробы чередуя удары и отступления, вынудил Каланора действовать в одном ритме с ним, а потом нарушил этот ритм — ринулся в атаку в полную силу, обрушил на врага несколько ударов сверху. Каждый разжигал некое пламя внутри Далинара, жажду, которую не утолила устроенная им бойня. Азарт желал большего.

Холин несколько раз ударил Каланора по шлему, вынудил его отступить к краю и оказаться в шаге от падения. Последний удар уничтожил шлем полностью, обнажив пожилое, чисто выбритое лицо и почти лысую голову.

Каланор зарычал, стиснув зубы, и с неожиданной свирепостью нанес Далинару ответный удар. Холин успел поймать его клинок на собственный, а потом шагнул вперед, превратив дуэль в состязание по толканию: их оружие скрестилось, и ни у кого не было пространства для маневров.

Далинар посмотрел в светло-серые глаза врага и что-то в них увидел. Восторг, энергию. Знакомую жажду крови.

Каланор тоже чувствовал Азарт.

Далинар слышал, как другие говорили об этом — об эйфории сражения. Тайное преимущество алети. Но увидев его прямо перед собой, в глазах того, кто пытался его убить, Далинар рассвирепел. Он не должен был делить столь интимное чувство с этим человеком.

Он собрал все силы и, закряхтев, отшвырнул Каланора. Тот споткнулся, потерял равновесие. Мгновенно бросил свой осколочный клинок и, падая, успел в отчаянии схватиться за край скалы.

Каланор повис над пропастью, без шлема. Азарт в его глазах поблек и превратился в панику.

— Милости… — прошептал он.

— Вот тебе милость, — прорычал Далинар и ударил осколочным клинком прямо в лицо.

Глаза Каланора выгорели, из серых став черными, и он упал со скалы, оставляя за собой сдвоенный след из черного дыма. Труп задел камень, прежде чем удариться о землю далеко внизу, в стороне от главной армии.

Далинар выдохнул и опустился на камни, совершенно обессиленный. Солнце коснулось горизонта, и поперек равнины легли длинные тени. Это была отличная битва. Он добился того, чего желал. Победил всех, кто осмелился встать на его пути.

И все же он чувствовал опустошение. Некий внутренний голос постоянно спрашивал: «Это все? Разве нам не обещали большего?»

Внизу группа людей в цветах Каланора приблизилась к упавшему телу. Выходит, гвардейцы видели, где рухнул их светлорд? Далинар ощутил всплеск гнева. Это была его жертва, его победа. Он выиграл эти осколки!

Он начал спускаться с безрассудной быстротой. Путь вниз был как в тумане; к тому моменту, когда Далинар достиг земли, у него перед глазами все покраснело. Один солдат забрал клинок; остальные спорили из-за доспеха, который был сломан и искорежен.

Далинар напал и за несколько секунд убил шестерых, включая того, что с клинком. Еще двое сумели побежать, но оказались медленнее, чем осколочник. Далинар поймал одного за плечо, развернул и со всей силой швырнул о камни. Последнего он убил ударом Клятвенника.

Еще. Есть тут еще кто-то? Далинар не видел людей в красном. Только в синем — окруженный отряд, над которым не было знамени. Но среди них шел мужчина в осколочном доспехе. Гавилар отдыхал здесь от битвы, вдали от сражения, подводя итоги.

Голод внутри Далинара сделался сильней. Азарт накинулся на него ошеломляющим натиском. Разве не сильнейший должен править? Почему ему так часто приходится сидеть сложа руки и слушать, как мужчины треплются, вместо того чтобы воевать?

Ну вот же он. Вот человек, который владеет всем, что нужно Черному Шипу. Троном… и не только. Женщиной, которую Далинар должен был бы отнять. Любовью, от которой ему пришлось отказаться — и ради чего?

Нет, сегодняшняя битва отнюдь не завершилась. Это еще не все!

Он направился к группе, его разум затуманился, во внутренностях зародилась сильная боль. Спрены душевного волнения — точно крошечные кристаллические хлопья — сыпались вокруг.

Разве у него нет права на страсть?

Разве он не должен получить награду за все, чего добился?

Гавилар слаб. Он намеревался отказаться от собственной движущей силы и положиться на то, что завоюет для него Далинар. Что ж, есть лишь один способ сделать так, чтобы война продолжилась. Один способ поддержать Азарт.

Один способ воздать Далинару по заслугам.

Черный Шип побежал. Кто-то из спутников Гавилара приветственно поднял руки. Слабаки. Они встречают его без оружия! Далинар мог перебить всех быстрее, чем они поймут, что происходит. И поделом! Далинар заслужил, чтобы…

Гавилар повернулся, снял шлем и улыбнулся открытой, честной улыбкой.

Далинар замер. Уставился на своего брата.

«Ох, Буреотец. Что я творю?»

Он позволил клинку выскользнуть из пальцев и исчезнуть. Гавилар подошел, не в силах прочитать ужас на лице Далинара, которое скрывал шлем. Слава Всемогущему, рядом не появились спрены стыда, хотя в тот момент он заслуживал целый легион из них.

— Брат! — воскликнул Гавилар. — Ты видел? Мы победили! Великий князь Рутар расправился с Галламом, выиграл осколки для сына. Таланор получил клинок, и мне сказали, что ты наконец-то выманил Каланора. Пожалуйста, скажи мне, что он не сбежал от тебя.

— Он… — Далинар облизнул губы и глубоко вздохнул. — Он мертв.

Он указал на труп, который можно было опознать по серебристому блеску металла в тени среди каменных обломков.

— Далинар, ты чудесен и ужасен! — Гавилар повернулся к солдатам. — Восславьте Черного Шипа, друзья. Хвала ему!

Вокруг Гавилара возникли спрены славы — золотые сферы, которые вращались вокруг его головы, словно корона.

От радостных возгласов Далинар моргнул и ощутил такой глубокий стыд, что едва не рухнул. На этот раз единственный спрен — точно оторвавшийся от цветка лепесток — закружился вокруг него.

Он должен был что-то сделать.

— Клинок и доспех, — быстро сказал Далинар. — Я выиграл и то и другое, но отдаю тебе. В подарок. Для твоих детей.

— Ха! — воскликнул Гавилар. — Для Ясны? Что ей делать с осколками? Нет-нет. Ты…

— Возьми их, — взмолился Далинар, схватив брата за руку. — Пожалуйста.

— Хорошо, если настаиваешь, — согласился Гавилар. — Полагаю, у тебя и впрямь уже есть доспех для наследника.

— Если он у меня будет.

— Будет! — воскликнул Гавилар и послал людей забрать клинок и доспех Каланора. — Ха! Тоху придется наконец-то согласиться, чтобы мы защищали его род. Подозреваю, свадьба случится в течение месяца!

Как и официальная повторная коронация, во время которой — впервые за много веков — все десять великих князей Алеткара склонятся перед единственным королем.

Далинар сел на камень, стянул шлем и принял воду у молодой служанки.

«Больше никогда, — поклялся он самому себе. — Я уступаю место Гавилару во всем. Пусть получит трон, пусть получит любовь.

Я ни в коем случае не должен стать королем».

Пока Шаллан рисовала, до нее доносились отголоски спора политиков. Она расположилась на каменной скамье в конце большого зала собраний вблизи вершины башни. Девушка принесла подушечку, чтобы положить на сиденье, и Узор радостно жужжал на маленьком пьедестале.

Она устроилась, подняв ноги и положив на бедра альбом, пальцами ног в чулках уперлась в край передней скамьи. Не самая достойная поза; Сияющая была бы оскорблена. В передней части зала Далинар стоял перед светящейся картой, которую он и Шаллан — каким-то образом объединяя силы — могли создавать. Великий князь пригласил Таравангиана, других князей, их жен и главных письмоводительниц. Элокар пришел с Калами, которая в последнее время стала его помощницей.

Ренарин в униформе Четвертого моста замер перед отцом. Юноша явно испытывал неудобство — то есть выглядел в целом как всегда. Неподалеку развалился Адолин, скрестив руки на груди и время от времени шепча какую-нибудь шутку одному из мостовиков.

Сияющей полагалось быть там, участвовать в этой важной дискуссии о будущем мира. Вместо этого Шаллан рисовала. Тут, наверху, был великолепный свет благодаря широким стеклянным окнам. Она устала чувствовать себя в ловушке в темных коридорах нижних уровней, где за ней как будто все время кто-то следил.

Девушка закончила набросок, потом повернула его к Узору, придерживая альбом защищенной рукой. Он сорвался со своего возвышения, чтобы изучить ее рисунок — щель, в которую забилась искореженная фигура с выпученными человеческими глазами.

— Мм, — прогудел Узор. — Да, правильно.

— Это какой-то спрен, верно?

— Я чувствую, что должен знать, — пробормотал Узор. — Это… это существо из давних времен. Очень-очень давних…

Шаллан вздрогнула:

— Почему оно здесь?

— Не знаю. Оно не одно из нас. Оно… принадлежит ему.

— Древний спрен Вражды. Как мило.

Шаллан перелистнула страницу и начала новый рисунок.

Остальные продолжали обсуждать союз, в котором постоянно всплывали Тайлена и Азир как наиболее важные страны, которые требовалось склонить на свою сторону. Особенно теперь, когда в Ири совершенно ясно дали понять, что они присоединились к врагу.

— Светлость Калами, — обратился Далинар. — Последнее донесение. В нем сообщалось о значительном скоплении сил противника в Марате, не так ли?

— Да, светлорд, — откликнулась письмоводительница, сидевшая за столом. — В Южном Марате. Вы предположили, что низкая заселенность региона подвигла Приносящих пустоту собраться именно там.

— Ириали воспользовались шансом ударить по восточным и юго-восточным землям, чего им всегда хотелось, — рассуждал Далинар. — Они захватят Риру и Бабатарнам. Области вроде Триакса — окрестностей южных регионов Центрального Рошара — по-прежнему молчат.

Светлость Калами кивнула, и Шаллан постучала себя по губам карандашом. У вопроса имелась подоплека. Как могли полностью молчать целые города? Нынче в каждом крупном центре — особенно в портах — имелись сотни действующих даль-перьев. Они были у каждого светлоглазого или торговца, который хотел следить за ценами или поддерживать связь с отдаленными владениями.

Даль-перья в Холинаре заработали, едва вернулись Великие бури, а потом затихли одно за другим. В последних сообщениях говорилось о том, что вокруг города собирается армия. А потом… ничего. Похоже, враги каким-то образом разыскали все даль-перья.

Зато они наконец-то получили весточку от Каладина. Единственный глиф, подразумевавший, что им надо проявить терпение. Он не смог добраться до города и найти женщину, которая смогла бы писать вместо него, и просто хотел сообщить, что с ним все в порядке. Если, конечно, даль-перо не захватил кто-то другой и не подделал глиф, чтобы сбить их с толку.

— Враг нацелился на Клятвенные врата, — размышлял Далинар. — Все их перемещения, не считая концентрации в Марате, указывают на это. Похоже, армия собирается нанести удар по Азиру или даже совершить переход и попытаться напасть на Йа-Кевед.

— Я доверяю оценке Далинара, — прибавил великий князь Аладар. — Если он верит, что такое развитие событий возможно, надо прислушаться.

— Ба! — отозвался великий князь Рутар. Этот скользкий человек прислонился к стене напротив остальных и почти не принимал участия в беседе. — Аладар, кому есть дело до того, что ты говоришь? Удивительно, что ты вообще хоть что-то видишь, учитывая место, в которое ты засунул свою голову в последние дни.

Аладар резко повернулся и вскинул руку в призывном жесте. Далинар его остановил — и Рутар должен был знать, что так случится. Шаллан покачала головой и позволила себе еще сильней углубиться в рисование. На верхней стороне листа появилась пара спренов творчества: один — в виде туфельки, другой — карандаша, копии того, которым она пользовалась.

Она рисовала великого князя Садеаса, не пользуясь каким-то конкретным Образом. У нее ни разу не возникло желания включить его в свою коллекцию. Закончив быстрый набросок, Шаллан перелистнула страницу и начала рисовать светлорда Переля — другого человека, которого они нашли мертвым в коридорах Уритиру. Она пыталась воссоздать его лицо без ран.

Перелистывая страницы, сравнила наброски и решила, что эти двое и впрямь похожи: некрасивые лица с пухлыми щеками, одинаковое телосложение. На следующих двух страницах были ее наброски двоих рогоедов. Они тоже в общих чертах походили друг на друга. А две убитые женщины? С чего вдруг мужчина, который убил свою жену, признался в убийстве, а потом поклялся, что непричастен к гибели второй жертвы? Одной и так хватало, чтобы заслужить смертную казнь.

«Этот спрен подражает насилию, — размышляла она. — Убивает или ранит тем же способом, какой применялся накануне. Он как будто… пробует разные роли?»

Узор тихонько загудел, привлекая ее внимание. Шаллан подняла взгляд и увидела, что кто-то идет в ее сторону: женщина средних лет с черными волосами, остриженными почти до самой кожи, в длинной юбке, блузе на пуговицах и жилете. Тайленская купеческая одежда.

— Светлость, что вы рисуете? — спросила она по-веденски.

Услышать родной язык было так неожиданно, что Шаллан чуть призадумалась, подбирая слова.

— Людей, — ответила она, закрывая альбом. — Мне нравится рисовать фигуры. Вы прибыли с Таравангианом. Вы его связывательница потоков.

— Малата, — представилась женщина. — Но я не «его». Я прибыла с ним ради удобства, поскольку Искра предложила поглядеть на Уритиру, раз уж его нашли. — Она окинула взглядом большой зал. Шаллан не видела никаких признаков ее спрена. — Полагаете, когда-то мы заполняли всю эту комнату?

— Десять орденов, — напомнила Шаллан, — некоторые — с сотнями адептов. Да, я думаю, мы ее заполняли, — вообще-то, я сомневаюсь, что все могли тут поместиться.

— А теперь нас четверо… — ленивым голосом произнесла Малата, созерцая Ренарина, который топтался рядом с отцом в напряженной позе и потел от оценивающих взглядов, которые время от времени на него бросали.

— Пятеро, — уточнила Шаллан. — Где-то там болтается мостовик — и это лишь те, кто собрался здесь. Должны существовать еще Сияющие вроде вас — те, кто пока не нашел способ добраться в Уритиру.

— Если они этого захотят. Не обязательно, что все случится так же, как когда-то. Да и зачем им сюда стремиться? В прошлый раз для Сияющих все закончилось не очень-то хорошо, верно?

— Может быть. Но Опустошение — неподходящее время для экспериментов. Использование накопленного опыта не худший способ его пережить.

— Любопытно, — проворчала Малата, — что нам приходится верить на слово нескольким занудам-алети по поводу всей этой истории с «Опустошением», не так ли, сестра?

Шаллан моргнула от небрежности, с которой было это сказано, да еще и с подмигиванием. Малата улыбнулась и вальяжно проследовала обратно в переднюю часть зала.

— Она меня раздражает, — прошептала Шаллан.

— Мм… — откликнулся Узор. — Будет хуже, когда она начнет уничтожать вещи.

— Уничтожать?

— Она пыленосец, — пояснил Узор. — Ее спрен… они любят ломать все вокруг. Чтобы узнать, как оно устроено.

— Как мило, — пробормотала Шаллан, листая свой альбом. Существо в щели. Мертвецы. Этого должно хватить для Далинара и Адолина, с которыми она собиралась поговорить сегодня, раз уж удалось закончить наброски.

А что потом?

«Я должна поймать это существо. Буду следить за рынком. В конце концов кто-то пострадает. И через несколько дней оно попытается скопировать нападение».

Может, имеет смысл организовать патрулирование неисследованных частей башни? Поискать тварь, а не ждать, пока она нападет?

Темные коридоры. Каждый туннель — словно невозможная линия на рисунке…

В комнате стало тихо. Шаллан вынырнула из своих раздумий и огляделась в поисках причины происходящего. На совещание прибыла Йалай Садеас. Ее сопровождал старый знакомый — Меридас Амарам, высокий крепкий мужчина с бледно-коричневыми глазами и квадратным лицом. А еще убийца, вор и предатель. Его застигли во время попытки украсть осколочный клинок — и это доказывало, что капитан Каладин рассказал о нем правду.

Шаллан стиснула зубы, но вдруг поняла, что охвативший ее гнев… холодный. Нет, она не простит этого человека за убийство Хеларана. Неприятная правда заключалась в том, что она не знала, как и почему ее брат пал от руки Амарама. Она почти слышала шепот Ясны: «Не суди, пока не узнаешь подробности».

Внизу Адолин поднялся и шагнул навстречу Амараму, прямо в центр иллюзорной карты, вынудив ее поверхность заколыхаться волнами буресвета. Он вперил в Амарама убийственный взгляд, невзирая на то что Далинар положил руку на плечо сына, удерживая его на месте.

— Светлость Садеас, — поприветствовал Далинар. — Рад, что вы согласились присоединиться к собранию. Нам не помешает ваша мудрость в составлении плана.

— Далинар, я здесь не ради твоих планов, — отрезала Йалай. — Я здесь, потому что это удобная возможность встретиться со всеми сразу. Я посовещалась со своими советниками, пребывающими в наших владениях, и мы решили, что наследник — мой племянник — еще слишком молод. Нельзя, чтобы в такое время дом Садеас оставался обезглавленным.

— Йалай, — ответил Далинар и шагнул вперед, встав рядом с сыном. — Давай поговорим. Пожалуйста. У меня есть одна идея — она, пусть и нетрадиционная, может…

— Традиция — наш союзник, — перебила Йалай. — Думаю, ты никогда не понимал этого так, как следовало. Великий маршал Амарам — наш самый отличившийся и почитаемый генерал. Его любят солдаты и знают люди по всему миру. Я назначаю его регентом и наследником титула. Он во всех отношениях теперь великий князь Садеас. Я прошу короля это одобрить.

Шаллан затаила дыхание. Король Элокар, до той поры явно плутавший в раздумьях, поднял взгляд:

— Это законно?

— Да, — подтвердила Навани, скрестив руки.

— Далинар, — заговорил Амарам, спустившись на несколько ступенек, в сторону собравшихся в нижней части аудитории. — Надеюсь, наши недавние… трения не помешают нам вместе трудиться во славу Алеткара. Я поговорил со светлостью Йалай и, думаю, убедил ее, что наши разногласия вторичны по сравнению с высшим благом Рошара.

От его голоса Шаллан пробрал озноб. Эта отточенная дикция, безупречное лицо, форма без единой морщины… он был человеком, которым надеялся стать каждый солдат. «Не я одна умею притворяться», — подумала она.

— Высшее благо, — повторил Далинар. — По-твоему, ты можешь говорить о том, что является благом?

— Все, что я сделал, было ради высшего блага, — настаивал Амарам напряженным голосом. — Все без остатка. Прошу тебя. Я знаю, ты собираешься затеять против меня судебную тяжбу. Я предстану перед судом — но давай отложим это, пока Рошар не будет спасен.

Далинар смотрел на Амарама на протяжении долгой и напряженной паузы. Потом наконец перевел взгляд на племянника и коротко кивнул.

— Светлость, трон признает ваш акт о регентстве, — объявил Элокар, обращаясь к Йалай. — Моя мать потребует от вас официальную грамоту, засвидетельствованную и с печатями.

— Уже сделано, — ответила Йалай.

Взгляды Далинара и Амарама скрестились поверх парящей в воздухе карты.

— Великий князь, — наконец проговорил Далинар.

— Великий князь, — ответствовал Амарам, чуть склонив голову.

— Ублюдок, — бросил Адолин.

Далинар заметно поморщился, потом указал на выход:

— Возможно, сын, тебе стоит немного побыть в одиночестве.

— Ага. Ну да. — Адолин высвободился из хватки отца и быстро направился к двери.

Шаллан помедлила лишь мгновение, после чего сунула ноги в туфли, взяла альбом и поспешила следом. Она догнала жениха в коридоре, возле места, где носильщики с паланкинами дожидались женщин.

— Эй, — окликнула она негромко и схватила его за руку.

Он посмотрел на нее, и его лицо смягчилось.

— Хочешь поговорить? — спросила Шаллан. — Такое впечатление, что ты сердишься на него больше, чем до этого.

— Нет, — пробормотал Адолин. — Я просто раздражен. Мы наконец-то избавились от Садеаса, и на его место пришло… вот это? — Он покачал головой. — В юности я смотрел на него с почтением. Когда повзрослел, у меня появились подозрения, но, наверное, в глубине души я все еще хотел, чтобы он оказался таким, как о нем говорили. Кем-то выше мелочности и политики. Истинным солдатом.

Шаллан не была уверена в том, что она думает по поводу идеи об «истинном солдате» как о человеке, которого не заботит политика. Разве причины поступков не важнее?

Воины так не рассуждали. Существовал некий идеал, который она не могла в полной мере постичь, — что-то вроде культа подчинения, заботы лишь о битве и вызовах.

Они подошли к лифту, и Адолин, выловив из кармана самосвет — маленький бриллиант, не помещенный в сферу, — опустил его в щель вдоль перил. Буресвет начал выходить из камня, и балкон сперва задрожал, а потом медленно поехал вниз. Вытаскивая камень, можно просигнализировать лифту остановиться на следующем этаже. Передвигая простой рычаг, можно было задать направление движения.

Они миновали верхний уровень, и Адолин, устроившись у перил, устремил взгляд на центральную шахту с окном вдоль всей стены. Ее называли атриумом, хоть этот атриум и был вытянут на десятки этажей.

— Каладину это не понравится, — проворчал Адолин. — Амарам — великий князь? Мы оба провели недели в тюрьме из-за того, что натворил этот ублюдок.

— Я думаю, Амарам убил моего брата.

Адолин резко повернулся и уставился на нее:

— Что?!

— У Амарама есть осколочный клинок, — объяснила Шаллан. — Я его видела раньше в руках моего старшего брата Хеларана. Он покинул Йа-Кевед много лет назад. Судя по тому, что мне удалось узнать, они с Амарамом сразились, Амарам его убил, а клинок забрал.

— Шаллан… да, клинок. Ты ведь знаешь, как Амарам его добыл, верно?

— На поле боя?

— Украл у Каладина! — Адолин схватился за голову. — Мостовичок настаивал, что спас Амараму жизнь, убив осколочника. А Амарам потом перебил отряд Каладина и забрал осколки себе. Это ведь в общих чертах и есть вся причина, по которой они ненавидят друг друга.

Шаллан почувствовала, как сдавливает горло.

— Ох.

«Спрячь это. Не думай об этом».

— Шаллан, — проговорил Адолин, шагнув к ней. — Почему твой брат пытался убить Амарама? Может, он знал, что великий лорд — продажная шкура? Вот буря! Каладин об этом даже не догадывается. Бедный мостовичок. Все было бы гораздо лучше, позволь он Амараму умереть.

«Отвернись от этого. Не думай об этом».

— Да, — выдавила она. — Ну да.

— Но что твой брат узнал? — снова попытался размышлять Адолин, расхаживая по балкону туда-сюда. — Он что-нибудь рассказал?

— Мы мало разговаривали, — отозвалась Шаллан, чувствуя оцепенение. — Он ушел, когда я была маленькой. Я его толком и не узнала.

Надо сменить тему. Пока она еще могла засунуть это открытие в дальний угол разума. Она не хотела думать про Каладина и Хеларана…

Поездка до нижних этажей вышла долгой и молчаливой. Адолин хотел опять навестить скакуна своего отца, но Шаллан не пожелала стоять без дела и нюхать навоз. Она сошла на втором уровне и отправилась в свои покои.

Секреты. «В этом мире есть вещи и поважнее, — заявил Хеларан отцу. — Важнее тебя и твоих преступлений».

Мрейз что-то об этом знал. Он не делился с ней секретами, как не делятся сладостями с ребенком, хитростью приучая его к повиновению. Однако все, чего он от нее сейчас хотел, — расследовать странные случаи в Уритиру. Это ведь хорошее дело, не так ли? Она бы все равно этим занималась.

Шаллан плутала по коридорам, следуя тропе, вдоль которой работники Себариаля прикрепили к стенам сферные фонари на крючках. Запечатанные и заполненные только самыми дешевыми бриллиантовыми сферами, они не вызывали интереса у грабителей, но и света давали не много.

Ей следовало остаться наверху; в ее отсутствие иллюзорная карта наверняка растаяла. Ее мучила совесть. Нельзя ли как-то научиться закреплять иллюзии? Им ведь нужен буресвет, чтобы существовать…

В любом случае Шаллан хотела уйти с совещания. Тайны, которые скрывал этот город, были слишком увлекательны. Она остановилась посреди коридора, достала свой альбом и пролистала его, вглядываясь в лица убитых.

Рассеянно перевернув страницу, увидела набросок, который не помнила. Серия извилистых, безумных линий, кривых и не соединенных друг с другом.

Она похолодела:

— Когда я это нарисовала?

Узор двинулся вверх по ее платью, остановился под шеей. Загудел — звук был смущенный.

— Я не помню.

Шаллан перевернула страницу. Тут она нарисовала линии, стремящиеся из центра, беспорядочные и хаотичные. Они превращались в лошадиные головы, с которых слезала плоть, их глаза были выпучены, а лошадиные рты — разинуты в крике. Это был какой-то тошнотворный гротеск.

«Ох, Буреотец…»

Пальцы Шаллан дрожали, когда она снова перевернула страницу. Ее она зарисовала дочерна, используя круговые движения, направленные к центральной точке. Глубокая пустота, бесконечный коридор, нечто кошмарное и непознаваемое.

Она захлопнула альбом:

— Что со мной происходит?

Узор смущенно загудел:

— Мы… сбежим?

— Куда?..

— Куда-нибудь. Подальше отсюда. Мм.

— Нет.

Она дрожала от ужаса, но не могла бросить эти секреты. Шаллан должна была их заполучить, удержать, сделать своими. Она резко повернулась и направилась по коридору от своей комнаты к казармам, где Себариаль разместил своих солдат. Таких помещений в башне было множество: целые сети комнат с высеченными в стенах койками. Уритиру все-таки был военным лагерем — здесь когда-то жили десятки тысяч солдат на одних только нижних уровнях.

В общей комнате отдыхали мужчины, сняв куртки, играя в карты или ножики. Ее приход вызвал небольшую суету: они сначала вытаращили глаза, а потом вскочили, не понимая, что надо сделать в первую очередь — застегнуть куртки или отдать честь. Шепот «Сияющая» летел вслед Шаллан, пока она миновала коридор, вдоль которого шли комнаты, где размещались отдельные отряды. Она отсчитала двери, пронумерованные архаичными алетийскими цифрами, высеченными в камне, и толкнула нужную.

Ее отряд играл в карты при свете нескольких сфер. Бедняга Газ восседал на стульчаке в углу и, взвизгнув, задернул шторку, заменявшую дверь в уборную.

«Наверное, я должна была это предусмотреть», — мелькнула у Шаллан мысль. Девушка скрыла румянец, втянув немного буресвета. Скрестила руки и уставилась на своих солдат, которые лениво поднялись и отдали честь. Их осталось всего двенадцать. Кое-кто выбрал для себя другую профессию. Несколько погибли во время битвы при Нараке.

Вообще-то, Шаллан надеялась, что они все разойдутся кто куда и ей не придется думать, как с ними поступить. Теперь она поняла, что Адолин был прав. Эти люди были ресурсом и, принимая во внимание обстоятельства, продемонстрировали примерную верность.

— Я была ужасной нанимательницей, — заявила им Шаллан.

— Светлость, не знаю, о чем вы, — ответил Рэд — она по-прежнему не знала, как этот высокий и бородатый мужчина получил свое прозвище. — Жалованье приходит вовремя, и не слишком многие из нас погибли из-за вас.

— Я п’гиб, — влез Схоб с койки, откуда он и отдал честь не вставая.

— Заткнись, Схоб, — рявкнул Ватах. — Ты не умер.

— Серж’нт, я сегодня п’гибну. Точно грю.

— Ну тогда хоть не шуми, — велел Ватах. — Светлость, я согласен с Рэдом. Вы с нами справедливо обходитесь.

— Да-да, ясно. Тем не менее хватит бездельничать, — продолжила Шаллан. — У меня для вас работа.

Ватах пожал плечами, но кое у кого из солдат вытянулись лица. Может, Адолин был прав и где-то очень глубоко в душе эти мужчины и впрямь жаждали какого-нибудь дела, однако не собирались в этом признаваться?

— Боюсь, это может быть опасно, — добавила Шаллан, а потом улыбнулась. — И скорее всего, вам придется немного напиться.

«Было принято решение, — прочитала Тешав, — опечатать эти Клятвенные врата, пока мы не сможем их уничтожить. Далинар Холин, мы понимаем, что это не тот путь, который ты хотел нам навязать. Знай, что Верховный владыка Азира относится к тебе беззлобно и ждет взаимовыгодных торговых соглашений и новых договоров между нашими государствами. Но магический портал, ведущий в самый центр нашего города, представляет слишком серьезную опасность. Мы более не потерпим просьб открыть его и предлагаем тебе смириться с нашей суверенной волей. Хорошего дня, Далинар Холин. Да пребудет с тобой благословение и наставление Яэзира».

Стоявший посреди маленькой каменной комнаты Далинар ударил кулаком по ладони. Тешав и ее подопечная занимали подиум для письма, в то время как Навани расхаживала из угла в угол перед Далинаром. Король Таравангиан сидел в кресле у стены, ссутулившись и сцепив руки, и слушал с озабоченным выражением.

Вот и все. Азир прервал связь.

Навани коснулась его руки:

— Мне жаль.

— У нас еще осталась Тайлена, — буркнул Далинар. — Тешав, проверьте, сможет ли королева Фэн поговорить со мной сегодня.

— Да, светлорд.

Благодаря Таравангиану у него были Йа-Кевед и Харбрант, и Новый Натанан отвечал положительно. С Тайленой Далинар сможет выковать единую воринскую коалицию из всех восточных государств. Возможно, это послужит хорошим примером и убедит западные государства к ним присоединиться.

Если к тому времени кто-то еще останется.

Далинар расхаживал туда-сюда, пока Тешав связывалась с Тайленой. Он предпочитал маленькие комнаты вроде этой; большие подчеркивали, насколько это место громадное. В такой маленькой комнате можно притвориться, что находишься где-то в уютном бункере.

Конечно, даже в маленьком помещении не забудешь о том, что Уритиру не назовешь нормальным местом. Слои на стенах, точно складки веера. Или дыры в странных местах — например, где стены встречались с потолком. Та, что имелась в этой комнате, не могла не напомнить ему отчет Шаллан. Неужели здесь что-то есть и наблюдает за ними? Мог ли спрен на самом деле убивать людей в башне?

Он подумал было покинуть Уритиру. Но куда идти? Бросить Клятвенные врата? Пока Далинар в четыре раза увеличил количество патрулей и поручил ученым Навани отыскать возможное объяснение. По крайней мере, пока он не найдет свое решение.

Пока Тешав писала королеве Фэн, Далинар подошел к стене, внезапно обеспокоенный дырой. Она была прямо под потолком, слишком высоко — ему не дотянуться, даже если встать на стул. Взамен он вдохнул буресвет. Мостовик рассказывал, как при помощи камней взбирается на стены, так что Далинар взял деревянный стул и «выкрасил» его спинку серебристым светом, воспользовавшись собственной левой ладонью.

Когда прижал заднюю часть стула к стене, тот прилип. Далинар хмыкнул и осторожно забрался на сиденье стула, который висел в воздухе примерно на уровне столешницы.

— Далинар? — изумленно окликнула его Навани.

— Я подумал, чего зря терять время, — ответил он, осторожно балансируя на стуле. Затем подпрыгнул, ухватился за край дыры у самого потолка и подтянулся, чтобы заглянуть в нее.

Она была шириной в три фута и примерно в один фут высотой. Туннель за ней казался бесконечным, и он чувствовал, как изнутри дует легкий ветерок. А это что за звук… царапанье? Миг спустя из темного перекрестка в главный туннель выбралась норка с мертвой крысой в зубах. Маленькое животное с продолговатым тельцем дернуло мордочкой в его сторону, а потом унесло свою добычу прочь.

— Через них циркулирует воздух, — сообщила Навани, когда он спрыгнул со стула. — Метод сбивает нас с толку. Может, какой-то фабриаль, который нам еще предстоит обнаружить?

Далинар снова посмотрел на дыру. Мили и мили еще более маленьких туннелей пронизывали стены и потолок и без того сложной системы. И где-то посреди них пряталось существо, которое нарисовала Шаллан…

— Светлорд, она ответила! — воскликнула Тешав.

— Отлично, — отозвался Далинар. — Ваше величество, наше время истекает. Я бы хотел…

— Она еще пишет, — перебила Тешав. — Прошу прощения, светлорд. Она говорит… э-э…

— Просто читайте. Я уже привык к Фэн.

— «Клянусь Преисподней! Ты когда-нибудь оставишь меня в покое? Мне уже несколько недель не удавалось проспать всю ночь. Буря бурь обрушилась на нас вот уже два раза; нам едва удается удержать город от гибели».

— Понимаю, ваше величество, — продиктовал Далинар. — Я с нетерпением жду возможности послать вам обещанную помощь. Пожалуйста, давайте заключим договор. Вы достаточно долго уклонялись от моих запросов.

Поблизости стул наконец-то отлепился от стены и с грохотом рухнул на пол. Далинар приготовился к очередному раунду словесного поединка, полного неискренних обещаний и завуалированных намерений. Фэн во время их бесед становилась все более официальной.

Даль-перо начало писать, но остановилось почти сразу. Тешав посмотрела на него, помрачнев.

— «Нет», — прочитала она.

— Ваше величество! — упрямо продолжил диктовать Далинар. — Сейчас не время воевать в одиночку! Прошу. Умоляю. Прислушайтесь ко мне!

— «Да будет тебе известно, — пришло в ответ, — что этой коалиции не суждено появиться на свет. Холин… честно говоря, я сбита с толку. Твой усыпанный гранатами язык и любезные слова выставляют все так, будто ты на самом деле веришь, что это сработает. Ну ты ведь все понимаешь. Королева должна быть либо глупой, либо отчаянной, чтобы впустить армию алети в самый центр города. Иногда я бываю первой и, возможно, приближаюсь ко второй, но… клянусь бурей, Холин. Нет. Я не собираюсь сделаться той, кто наконец-то позволит Тайлене пасть под натиском твоего народа. И на тот маловероятный случай, если ты искренен, я прошу прощения».

В словах ощущалась завершенность. Далинар подошел к Тешав, взглянул на неразборчивые каракули женского алфавита, из которых каким-то образом складывались слова.

— Можешь что-нибудь придумать? — спросил он Навани, которая вздохнула и села на стул рядом с Тешав.

— Нет. Фэн упрямая.

Далинар посмотрел на Таравангиана. Даже он предположил, что цель Далинара — завоевание. А разве кто-то мог подумать об ином, учитывая его историю?

«Возможно, все было бы по-другому, сумей я проникнуть к ним лично», — подумал он. Но без Клятвенных врат такое было практически невозможно.

— Поблагодарите ее за потраченное время, — попросил Далинар. — И скажите, что мое предложение остается в силе.

Тешав принялась писать, и Навани посмотрела на него, подметив то, что ускользнуло от внимания письмоводительницы, — напряжение в голосе.

— Я в порядке, — солгал Далинар. — Мне просто нужно время на раздумья.

Он вышел из комнаты, прежде чем Навани сумела возразить, и охранники снаружи двинулись по его следам. Далинар хотел подышать свежим воздухом; открытое небо всегда казалось таким манящим. Однако ноги понесли его не туда. Сам того не ожидая, он принялся бродить по коридорам.

И что теперь?

Как обычно, люди не обращали на Далинара внимания, если у него в руках не было меча. Буря свидетельница, они как будто хотели, чтобы князь набросился на них, замахиваясь.

Он почти час шатался по коридорам, но так никуда и не пришел. В конце концов посланница Лин его обнаружила. Тяжело дыша, женщина сообщила, что он нужен Четвертому мосту, но не объяснила почему.

Далинар последовал за ней, размышляя о рисунке Шаллан. Неужели нашли еще одну жертву убийства? И правда, Лин повела его в ту часть Уритиру, где прикончили Садеаса.

Зловещие предчувствия усилились. Лин повела его на балкон, где дожидались мостовики Лейтен и Пит.

— Кто на этот раз? — спросил он, приблизившись.

— Кто… — Лейтен нахмурился. — Ох! Сэр, дело не в этом. Тут кое-что другое. Сюда.

Лейтен повел его по лестнице на широкое поле на первом уровне башни, где еще три мостовика ждали возле каких-то рядов каменных кадок — видимо, для выращивания клубней.

— Мы его заметили случайно, — объяснил Лейтен, пока они шли между рядами кадок. — Здоровенный мостовик был веселым и общительным и разговаривал с Далинаром — великим князем — так же легко, как мог бы болтать с друзьями в таверне. — Мы были в дозоре согласно вашим указаниям, приглядывались, не случится ли чего странного. И… в общем, Пит заметил кое-что. — Он показал вверх, на стену. — Видите эту линию?

Далинар прищурился и увидел щель в каменной стене. Что могло так рассечь камень? Это смахивало на…

Он перевел взгляд на ближайшие кадки. И там, между двумя из них, в полу торчала рукоять.

Осколочный клинок.

Не заметить его было легко, поскольку лезвие полностью вошло в камень. Далинар присел на корточки рядом с ним, потом достал из кармана платок, обмотал рукоять и взялся за нее.

Хоть он и не прикоснулся к клинку напрямую, в голове у него раздался далекий вой — словно крик, родившийся в глубине чьей-то глотки. Далинар собрал все силы, выдернул клинок и положил поперек пустой кадки.

Серебристый клинок, изогнутый на конце почти как рыболовный крючок. Оружие было даже шире большинства осколочных клинков, и возле рукояти лезвие шло волной. Он знал свой меч, свел с ним тесное знакомство. Далинар носил этот клинок с собой десятилетия, с тех пор как выиграл его у Разлома давным-давно.

Клятвенник.

Он посмотрел вверх:

— Убийца, должно быть, выбросил его из того окна. Клинок задел камень, падая, потом приземлился здесь.

— Светлорд, так мы и подумали, — согласился Пит.

Далинар посмотрел на меч. Его меч.

«Нет. Совсем не мой».

Он схватил клинок, приготовившись к крикам. Крикам мертвого спрена. Они не были похожи на пронзительные болезненные вопли, которые князь слышал, когда трогал другие клинки, — скорее, на всхлипы. На звуки, которые издает человек, загнанный в угол, вынесший суровые побои и столкнувшийся с чем-то ужасным, но слишком уставший, чтобы продолжать кричать.

Далинар собрался и понес меч — такой привычный груз, — опустив его на плечо плашмя. Он намеревался вернуться в город-башню через другой вход, в сопровождении своих гвардейцев, разведчицы и пятерых мостовиков.

Ты обещал, что не будешь носить мертвый клинок, — загрохотал в его голове Буреотец.

— Успокойся, — прошептал Далинар. — Я не собираюсь связывать себя с ним узами.

Буреотец издал рокот, низкий и опасный.

— Этот не кричит так громко, как остальные. Почему?

Он помнит твою клятву, — сообщил Буреотец. — Помнит день, когда ты его выиграл, и еще лучше — день, когда ты его отдал. Он тебя ненавидит, но не так сильно, как остальных.

Далинар миновал группу фермеров Хатама, которые безуспешно пытались высадить лависовые полипы. Он привлек много взглядов; даже в башне, населенной солдатами, великими князьями и Сияющими, человек, открыто шествующий с осколочным клинком на плече, был необычным зрелищем.

— Нельзя ли его спасти? — прошептал Далинар, когда они вошли в башню и поднимались по лестнице. — Мы можем спасти спрена, который сделал этот клинок?

Я не знаю такого способа, — признался Буреотец. — Он мертв, как и человек, который нарушил клятву, чтобы его убить.

Все вернулось к Сияющим-предателям, к Отступничеству — тому роковому дню, когда рыцари нарушили свои клятвы, бросили осколки и ушли. Далинар был свидетелем этого события в видении, хотя он до сих пор не понял, что послужило его причиной.

Почему? Что заставило их пойти на столь решительный шаг?

В конце концов он оказался в той части башни, что принадлежала Садеасу, и хотя стражники в темно-зеленом и белом охраняли подходы, они не могли перечить великому князю — в особенности Далинару. Гонцы помчались впереди него, чтобы оповестить всех. Далинар двинулся следом, используя их крики как указатели направления движения. Не ошибся: она, похоже, была в своих покоях. Он остановился у красивой деревянной двери и проявил по отношению к Йалай любезность — постучался.

Одна из посланниц, за которой он и пришел сюда, открыла дверь, все еще тяжело дыша. Светлость Садеас сидела на троне в центре комнаты. Амарам стоял рядом.

— Далинар. — Йалай приветствовала его кивком, как королева — вассала.

Далинар снял с плеча тяжелый осколочный клинок и аккуратно положил на пол. Не из-за того, что мог проткнуть им каменные плиты, но из-за того, что теперь, когда он слышал крики оружия, ему казалось правильным обращаться с клинком почтительно.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Светлорд? — Йалай встала. — И что вы попросите в обмен?

— Никакого обмена, — ответил Далинар, снова поворачиваясь. — Он по праву ваш. Мои гвардейцы нашли его сегодня; убийца выбросил его из окна.

Она уставилась на него, прищурив глаза.

— Йалай, я его не убивал, — устало проговорил Далинар.

— Я это поняла. У тебя слишком затупились зубы для такой добычи.

Не обращая внимания на насмешку, он посмотрел на Амарама. Высокий прославленный маршал встретил его взгляд.

— Амарам, однажды я увижу тебя под судом, — пообещал Далинар. — Когда все это закончится.

— Как я и обещал, ты можешь это сделать.

— Хотелось бы мне верить твоему слову.

— Светлорд, я защищаю то, что вынужден защищать, — заявил Амарам, шагнув вперед. — Прибытие Приносящих пустоту лишь доказывает, что я был прав. Нам нужны опытные осколочники. Истории о темноглазых, добывших клинки, очаровательны, но ты и впрямь думаешь, что у нас сейчас есть время для сказок?

— Ты убил беззащитных людей, — процедил Далинар сквозь зубы. — Тех, кто спас тебе жизнь.

Амарам наклонился, поднял Клятвенник.

— А как насчет сотен и даже тысяч, которых убили твои воины? — Их взгляды скрестились. — Светлорд, я вас очень уважаю. Ваша жизнь полна великих достижений, и вы посвятили ее благу Алеткара. Но вы — и учтите, что я говорю это с уважением, — лицемер. Вы добились того, чего добились, благодаря жестокой решимости делать то, что требовалось делать. Лишь благодаря следу из трупов вы можете позволить себе роскошь придерживаться некоего кодекса с возвышенными и расплывчатыми заповедями. Что ж, может, это позволяет вам смириться с прошлым, но мораль — это не шляпа, которую можно сменить на шлем, а после бойни снова надеть.

Он поклонился с уважением, будто и не вонзил словесный меч Далинару в живот.

Далинар повернулся и оставил Амарама с Клятвенником в руке. Князь Холин так быстро шел по коридорам, что его свите пришлось поспешить.

Великий князь наконец-то добрался до своих покоев.

— Оставьте меня, — скомандовал князь своим гвардейцам и мостовикам.

Они колебались, забери их буря. Далинар повернулся, едва не вспылив, но взял себя в руки.

— Я не собираюсь бродить по башне в одиночку. Я буду соблюдать собственные распоряжения. Ступайте.

Они неохотно вышли. Князь вошел в свою гостиную, где приказал сложить почти всю мебель. Обогревающий фабриаль Навани светился в углу, рядом с ковриком и несколькими креслами. У них наконец-то нашлось достаточно буресвета, чтобы его запустить.

Далинар подошел к фабриалю, поближе к теплу. К его удивлению, в одном из кресел сидел Таравангиан, уставившись в глубины светящегося рубина. Что ж, Далинар сам предложил королю пользоваться гостиной, когда тот пожелает.

Князь хотел побыть в одиночестве и задумался, не уйти ли. Он не был уверен, заметил ли Таравангиан его присутствие. Но тепло было таким приятным. В башне редко горел огонь, и пусть стены препятствовали ветру, люди всегда ощущали прохладу.

Он устроился в другом кресле и тяжело вздохнул. Таравангиан молчал, вот и славно. Они сидели вместе у ненастоящего огня и смотрели в глубины самосвета.

Буря свидетельница, это провал. Коалиции не будет. Он даже не сумел приструнить великих князей алети.

— Не очень-то похоже на настоящий очаг, верно? — тихонько спросил Таравангиан.

— Да, — согласился Далинар. — Мне не хватает потрескивания дров и танца спренов огня.

— Но все же собственное очарование у него есть. Едва различимое. Можно увидеть, как внутри движется буресвет.

— Наша собственная маленькая буря. Пойманная, заточенная в кристалле, направленная в нужное русло.

Таравангиан улыбнулся. В его глазах отражался буресвет рубина.

— Далинар Холин… не возражаешь, если я задам тебе вопрос? Откуда ты знаешь, что правильно?

— Сложный вопрос, ваше величество.

— Пожалуйста, просто Таравангиан.

Далинар кивнул.

— Ты отверг Всемогущего, — пробормотал король Харбранта и Йа-Кеведа.

— Я…

— Нет-нет. Я не осуждаю тебя за ересь. Мне все равно. Я и сам подвергал сомнению существование этого божества.

— Я чувствую, что бог должен существовать, — негромко проговорил Далинар. — Мои разум и душа бунтуют при мысли об ином.

— Разве наш долг как королей не в том, чтобы задавать вопросы, которые пугают разум и душу других людей?

— Возможно. — Далинар изучающе взглянул на Таравангиана. Король казался погруженным в размышления.

«Да, внутри еще живет что-то от старого Таравангиана, — подумал Далинар. — Мы его недооценили. Может, он медленный, но это не значит, что он утратил способность мыслить».

— Я почувствовал тепло, — объяснил Далинар, — пришедшее из некоего иного места. Свет, который почти вижу. Если бог и существует, то это не Всемогущий — или Честь, как он сам себя называл. Он был существом. Могущественным, но всего лишь существом.

— Тогда откуда ты знаешь, что правильно? Что тебя направляет?

Далинар наклонился вперед. Он как будто увидел что-то большое в недрах светящегося рубина. Оно двигалось, как рыба в миске.

Тепло продолжало омывать его. Свет.

— На шестидесятый день прошел я город, чье имя пускай останется неназванным. Хоть я все еще находился в землях, где меня называли королем, от дома уже сильно удалился, чтобы остаться неузнанным. Даже те люди, что каждый день имели дело с моим лицом — в виде моей печати, удостоверявшей их полномочия, — не узнавали в скромном путнике своего короля.

Таравангиан посмотрел на него, сбитый с толку.

— Это цитата из книги, — пояснил Далинар. — Давным-давно один король отправился в путешествие. Его пунктом назначения был этот город. Уритиру.

— А-а… — протянул Таравангиан. — «Путь королей», верно? Адротагия упоминала эту книгу.

— Да, — сказал Далинар и продолжил цитировать: — В этом городе я обнаружил людей, сбитых с толку. Было совершено убийство. Напали на свинопаса, который охранял свиней одного помещика. Он прожил достаточно, чтобы шепнуть: в преступлении повинны три других свинопаса, которые сговорились между собой. Я прибыл, когда задавали вопросы и допрашивали подозреваемых. Видите ли, на службе у помещика было еще четыре свинопаса. Трое из них были ответственны за нападение и, скорее всего, могли бы избежать подозрений, если бы довели свое мрачное дело до конца. Каждый из четырех громко заявлял, что он не участвовал в сговоре. И никакие допросы не помогали выяснить правду.

Далинар умолк.

— И что же случилось? — спросил Таравангиан.

— Сперва он не говорит, — ответил Далинар. — На протяжении всей книги он снова и снова задает этот вопрос. Трое из этих мужчин — опасная угроза, поскольку они виноваты в преднамеренном убийстве. Один невиновен. Что бы вы сделали?

— Повесил всех четверых, — прошептал Таравангиан.

Далинар, изумленный столь кровожадным заявлением, повернулся к собеседнику. Таравангиан выглядел опечаленным, а вовсе не кровожадным.

— Долг помещика, — пояснил Таравангиан, — в том, чтобы предотвратить дальнейшие убийства. Сомневаюсь, что описанное в книге на самом деле произошло. Слишком все аккуратно, уж очень простая притча получается. Наши жизни куда беспорядочнее. Но если предположить, что все и впрямь случилось именно так и нет никакого способа определить виновных… надо повесить всех четверых. Разве нет?

— А как же невиновный?

— Один невиновный умрет, но мы остановим троих убийц. Разве это не лучшее из всего, что можно сделать, и не лучший способ защитить своих людей? — Таравангиан потер лоб. — Буреотец. Я кажусь безумцем, верно? Но разве это не особый вид безумства — возлагать на себя ответственность за такие решения? На подобные вопросы трудно отвечать, не раскрывая собственного лицемерия.

«Лицемер», — прозвучало в голове Далинара обвинение Амарама.

Они с Гавиларом не прибегали к милым оправданиям, когда отправлялись на войну. Они делали то, что полагалось мужчинам: завоевывали. Лишь потом Гавилар попытался обелить их действия.

— Почему бы не отпустить их всех? — спросил Далинар. — Если невозможно доказать, кто виновен, если нельзя узнать наверняка, я думаю, их надо отпустить.

— Да… один невиновный из четверых — слишком много для тебя. В этом тоже есть смысл.

— Нет, любое количество невиновных — это слишком много.

— Ты так говоришь, — сказал Таравангиан. — Многие люди так говорят, но ведь невинные и впрямь становятся жертвами наших законов — ибо все судьи несовершенны, как и наши знания. В конце концов обязательно казнят человека, который этого не заслуживает. Таково бремя, возложенное на общество в обмен на порядок.

— Ненавижу это, — тихо проговорил Далинар.

— Да… я тоже. Но дело не в морали, верно? Дело в границах. Скольких виновных можно наказать, прежде чем смириться с одной невинной жертвой? Тысячу? Десять тысяч? Сотню? Если призадуматься, все расчеты бессмысленны, не считая одного. Было ли сделано больше добра, чем зла? Если да, то закон сделал свою работу. И поэтому… я должен повесить всех четверых. — Он помедлил. — И я буду плакать каждую ночь из-за того, что сделал это.

Проклятие. Далинар снова изменил свое мнение о Таравангиане. Король вел тихие речи, но не был тугодумом. Он просто любил все как следует обдумать, прежде чем действовать.

— Нохадон в конце концов написал, — сказал Далинар, — что помещик нашел компромисс. Он посадил всех четверых в тюрьму. Хотя наказанием должна была быть смерть, он соединил вину и невиновность и решил, что усредненная вина каждого из четверых заслуживает лишь тюремного заточения.

— Он не захотел принять окончательное решение, — возразил Таравангиан. — Он искал не справедливости, но возможности успокоить свою совесть.

— И тем не менее есть и тот выход, который нашел он.

— А твой король сообщил, что бы сделал он сам? — спросил Таравангиан. — Тот, кто написал эту книгу?

— Он сказал, что единственный путь — позволить Всемогущему решать, и пусть каждый случай удостоится особого решения судии, в зависимости от обстоятельств.

— Значит, он тоже не захотел принимать окончательное решение, — сказал Таравангиан. — Я ожидал от него большего.

— Его книга — о путешествии, — возразил Далинар. — И эти его вопросы… Я думаю, он так и не определился с ответом. Мне бы хотелось иного.

Они сидели у ненастоящего огня еще некоторое время, а потом Таравангиан встал и положил руку Далинару на плечо.

— Я понимаю, — тихо сказал он и ушел.

Он был хорошим человеком, — сказал Буреотец.

— Нохадон? — спросил Далинар.

Да.

Далинар встал, чувствуя затекшие мышцы, и прошел через свои покои. Он не остановился в спальне, хотя час был уже поздний, но вышел на балкон. Чтобы взглянуть на облака.

Таравангиан ошибается. Ты не лицемер, Сын Чести.

— Отчего же, — негромко сказал Далинар. — Но иногда лицемер — это всего лишь человек, с которым происходят перемены.

Буреотец заворчал. Сама идея перемен ему не понравилась.

«Стоит ли мне начать войну с другими королевствами, — подумал Далинар, — и, возможно, спасти мир? Или я должен остаться здесь и притвориться, что могу все сделать самостоятельно?»

— У тебя остались еще видения о Нохадоне? — спросил он Буреотца с надеждой.

Я показал все, что было предназначено для тебя, — ответил Буреотец. — Больше ничего показать не могу.

— Тогда я бы хотел пересмотреть видение, в котором встретил Нохадона. Но позволь мне отыскать Навани, прежде чем ты начнешь. Хочу, чтобы она записала все, что я скажу.

Может, мне показать видение и ей? — спросил Буреотец. — Тогда она сама все запишет.

Далинар обмер:

— Ты можешь показывать видения и другим?!

Мне дали такое дозволение: самому выбирать, кто достоин узреть эти видения. — Он помедлил, потом с неохотой прибавил: — Выбирать узокователя.

У Далинара промелькнула мысль, что Буреотцу не нравилась идея скрепления узами, но это было частью того, что ему приказали сделать.

Буреотец мог показывать видения и другим!

— Кому угодно? — спросил он. — Ты можешь показывать их кому угодно?

Во время бури я могу приблизиться к любому, кого выберу. Но тебе не надо быть в буре, так что ты можешь присоединиться к видению, в которое я поместил кого-то еще, даже если вы друг от друга далеко.

Вот буря! Далинар расхохотался.

Что я сделал? — спросил Буреотец.

— Ты только что решил мою задачу!

Задачу из «Пути королей»?

— Нет, куда более важную. Я жалел, что не существует способа повстречаться с другими монархами лично. — Далинар ухмыльнулся. — Сдается мне, во время надвигающейся Великой бури королева Фэн Тайленская получит весьма примечательный жизненный опыт.

Вуаль брела по Отломку, низко надвинув шляпу и спрятав руки в карманы. Судя по всему, никто другой не чувствует чудовище так, как она.

Регулярные поставки припасов через Йа-Кевед, налаженные благодаря королю Таравангиану, заставили рынок оживиться. К счастью, новая Сияющая могла запускать Клятвенные врата, и от Шаллан требовалось меньше участия.

Сферы, которые снова светились, и несколько Великих бурь, доказывающих, что это будет продолжаться, подбодрили всех. Возбуждение не спадало, торговля шла бойко. Выпивка текла рекой из бочонков, украшенных королевской печатью Йа-Кеведа.

И где-то посреди всего этого прятался хищник, присутствие которого ощущала только Шаллан. Она слышала его в тишине между взрывами смеха. Это словно звук в глубине мрачного туннеля. Дыхание на твоем затылке в темной комнате.

Как они могли радоваться, пока за ними наблюдала эта пустота?

Эти четыре дня разочаровали ее. Далинар усилил патрули безо всякого прока: солдаты не знали, что должны делать, и их было слишком легко заметить. Вуаль поручила своим людям вести на рынке более осторожную слежку.

Пока что они тоже ничего не обнаружили. Ее команда устала, как и сама Шаллан, которая страдала от долгих ночей в облике Вуали. К счастью, у Шаллан никаких иных обязанностей в последнее время не было. Уроки боя на мечах с Адолином каждый день — они больше резвились и флиртовали, чем изучали новые приемы — и редкие встречи с Далинаром, где от нее требовалось лишь создать красивую карту, вот и все ее занятия.

А вот Вуаль… Вуаль охотилась на охотника. Далинар действовал как солдат: увеличенные патрули, строгие правила, запрос письмоводительницам на поиск в исторических хрониках доказательства нападений спренов на людей.

Ему требовалось нечто большее, чем расплывчатые объяснения и абстрактные идеи — даже если они были душой искусства. Если что-то можно объяснить логически, то к чему искусство? Такова разница между столом и красивой резьбой по дереву. Стол можно объяснить: его цель, форму, суть. А резьбу нужно прочувствовать.

Девушка нырнула в шатер-таверну. Не стало ли здесь оживленнее, чем в предыдущие ночи? Да. Из-за патрулей Далинара люди беспокоились. Они избегали темных и зловещих кабаков, предпочитая более многолюдные и освещенные.

Газ и Рэд в простых брюках и рубашках, а не в форме сидели с кружками возле штабеля ящиков, заменявшего стол. Девушка надеялась, что они еще не слишком набрались. Вуаль подошла к ним и уперлась руками в верхний ящик.

— Пока ничего, — закряхтев, сказал Газ. — То же, что прошлые ночи.

— Мы, вообще-то, не жалуемся, — прибавил Рэд и с ухмылкой сделал большой глоток из своей кружки. — Такой солдатской службой я бы и впрямь наслаждался.

— Сегодня что-то случится, — предупредила она. — Нутром чую.

— Ты и прошлым вечером так говорила, — напомнил Газ.

Три ночи назад дружеская игра в карты перешла в драку и один игрок стукнул другого бутылкой по голове. Такое обычно не приводит к смерти, но бутылка угодила прямиком в нужную точку, и бедняга испустил дух. Преступника — одного из солдат Рутара — повесили на следующий день на главной площади рынка.

Пусть стечение обстоятельств и было весьма прискорбным, она ждала именно такого. Семени. Акта насилия — один человек ударил другого. Шаллан призвала свою команду и направила в ближайшие таверны к той, где случилась драка. «Следите, — велела она. — Кого-то ударят бутылкой в точности так же. Наблюдайте за людьми, похожими на убитого».

Шаллан сделала наброски жертвы убийства: невысокий парень с длинными обвислыми усами. Вуаль эти рисунки распространила.

И теперь они ждали.

— Нападение обязательно случится, — настаивала Вуаль, которую солдаты считали всего лишь еще одной наемницей. — Кто ваши цели?

Рэд показал на двух мужчин в шатре — усатые и примерно того же роста, что и мертвец. Вуаль кивнула и положила на стол несколько дешевых сфер.

— Купите что-нибудь к выпивке.

— Ну да, ну да, — пробормотал Рэд, в то время как Газ схватил сферы. — Но скажи-ка, сладкая моя, ты не хочешь чуточку с нами задержаться?

— Рэд, большинство мужчин, которые пытались ко мне клеиться, не досчитались пальца или двух.

— Оставшихся все равно хватит, чтобы доставить тебе удовольствие, обещаю.

Девушка бросила на него взгляд, потом захихикала:

— Отлично сказано.

— Спасибо! — Он поднял кружку. — Ну, значит…

— Прости, не интересно.

Он вздохнул, но приветственно приподнял кружку, прежде чем отпить из нее.

— Кстати, откуда ты взялась? — спросил Газ, изучая ее единственным глазом.

— Меня увлекло следом за Шаллан, как плавучий мусор увлекает за лодкой.

— С Шаллан такое бывает, — согласился Рэд. — Ты решаешь, что с тобой покончено. Что в твоей сфере вот-вот погаснет свет — понятно, да? А потом вдруг оказывается, что ты гвардеец Сияющей, шквал побери, и все глядят на тебя снизу вверх.

Газ хмыкнул:

— Да уж, это точно. Это точно…

— Не зевайте, — перебила Вуаль. — Вы знаете, что надо делать в случае опасности.

Они кивнули. Один должен был отправиться к месту встречи, а другой — попытаться проследить за нападавшим. Газ и Рэд знали, что выслеживают странного «человека», но она не рассказала им всей правды.

Девушка вернулась к месту встречи недалеко от колодца, почти в центре рынка. Здесь находилось возвышение, которое выглядело так, словно на нем когда-то располагалось некое официальное здание, но остался только фундамент высотой в шесть футов и ступеньками с четырех сторон. Здесь обосновались офицеры Аладара, руководившие полицейскими операциями.

Она следила за толпами, рассеянно вертя в пальцах нож. Вуали нравилось наблюдать за людьми. Это у них с Шаллан было общим. Было хорошо знать, в чем они различались, но еще было хорошо знать, в чем их сходство.

Вуаль не была настоящей одиночкой. Она нуждалась в людях. Да, время от времени обманывала их, но не была лгуньей. Ей нравилось накапливать опыт. Она видела море возможностей на многолюдном рынке, наблюдая, думая, наслаждаясь.

А вот Сияющая… Сияющая могла брать людей или оставлять. Они были для нее инструментами, но также помехой, поскольку могли частенько действовать вопреки собственным интересам. Мир был бы куда лучшим местом, если бы все просто делали то, что скажет Сияющая. Во всех остальных случаях пусть, по крайней мере, не вмешиваются в ее дела.

Вуаль подкинула и поймала нож. Сияющая и Вуаль были одинаково умелыми. Им нравились хорошо изготовленные вещи. А еще они не выносили дураков, хотя Вуаль могла над ними смеяться, в то время как Сияющая их просто игнорировала.

На рынке послышались крики.

«Наконец-то», — подумала Вуаль, ловя нож и оглядываясь. Она сделалась бдительной и напряженной, втянула буресвет. Где?

Ватах ринулся к ней сквозь толпу, отшвырнув какого-то прохожего. Вуаль побежала навстречу и рявкнула:

— Излагай!

— Все было не так, как ты предполагала, — сообщил он. — Следуй за мной.

Они побежали в ту сторону, откуда явился Ватах.

— Никого не ударили бутылкой по голове, — объяснил Ватах на бегу. — Моя палатка возле одного из зданий. Каменных зданий, что уже были на рынке, ты понимаешь?

— И? — резко спросила она.

Ватах указал на здание, к которому они приблизились. Нельзя было не заметить высокую конструкцию возле палатки, за которой наблюдали они с Гларвом. С выступа возле вершины свисала веревка, на которой болтался повешенный за шею труп.

Повешенный. «Шквал. Тварь не стала подражать нападению с бутылкой… она изобразила последовавшую казнь!»

Ватах указал наверх:

— Убийца сбросил человека с этого выступа и оставил там дергаться. А потом спрыгнул оттуда! Вуаль, с такой высоты! Как…

— Куда? — перебила она.

— Гларв следует за ним. — Ватах указал нужное направление.

Оба помчались в ту сторону, проталкиваясь сквозь толпу. В конце концов заметили впереди Гларва, который стоял на краю колодца и размахивал руками. Он был приземистым, с вечно опухшим лицом, как будто кожа на нем должна была вот-вот лопнуть.

— Мужчина, с ног до головы одетый в черное, — доложил он. — Побежал прямо к восточным туннелям!

И Гларв указал туда, где встревоженные посетители рынка заглядывали в туннель, как будто кто-то только что промчался мимо них сломя голову.

Вуаль бросилась в том направлении. Ватах продержался с нею дольше Гларва — но с буресветом она бежала со скоростью, немыслимой для обычного человека. Девушка ворвалась в коридор и на бегу спросила, видел ли кто-нибудь, как этой дорогой пробежал мужчина. Две женщины указали пальцем.

Вуаль бежала, ее сердце неистово колотилось, буресвет бушевал внутри. Если она его не догонит, придется ждать, пока нападут еще на двоих, если такое вообще случится. Тварь может спрятаться, раз теперь она знает, что за нею следят.

Шаллан промчалась по коридору, оставив позади более населенные части башни. Несколько последних прохожих указали нужный туннель, когда она в очередной раз задала свой вопрос.

Она едва не потеряла надежду, когда, достигнув перекрестка в конце коридора, в растерянности оглянулась по сторонам. Добавила буресвета, чтобы осветить коридоры на некотором расстоянии, но ничего не увидела.

Девушка, тяжело дыша, прислонилась к стене.

— Мм… — загудел Узор с ее плаща. — Оно там.

— Где?

— Справа. Тени неправильные. Неправильный узор.

Она шагнула вперед, и что-то перетекло из теней, какая-то черная как сажа фигура, — она отражала сияние Шаллан, как жидкость или полированный камень. Существо понеслось прочь, и форма его была неправильной. Оно выглядело не вполне человеком.

Вуаль помчалась следом, пренебрегая опасностью. Эта тварь могла ее ранить, но неизвестность была куда более существенной угрозой. Нужно разобраться со всеми секретами!

Шаллан завернула за угол, скользнув по полу, а затем двинулась по следующему туннелю. Ей удавалось не отставать от изломанной тени, но никак не выходило догнать это существо.

Погоня завела ее в едва изведанные области нижнего этажа Уритиру, туда, где туннели становились все более запутанными. В воздухе пахло каким-то старьем. Пылью и камнем, к которым никто не прикасался веками. Страты плясали на стенах, и от быстроты ее бега они как будто завивались вокруг нее, точно нити на ткацком станке.

Существо упало на четвереньки, свет Шаллан отразился от его угольной шкуры. Оно бежало с бешеной скоростью, пока не ударилось об изгиб туннеля впереди, где протиснулось в дыру в стене шириной два фута, возле пола.

Сияющая упала на колени и успела заметить, как тварь выбирается из узкого прохода с другой стороны. «Не такая уж и толстая стена», — подумала она, вставая, и, вскинув руку в сторону, скомандовала:

— Узор!

Вооружившись осколочным клинком, она атаковала стену и принялась высекать куски, которые со стуком падали на пол. Страты проходили через всю каменную плоскость, и в кусках, которые она срезала, была некая одинокая сломленная красота.

Вдохнув новую порцию буресвета, Шаллан навалилась на иссеченную стену и наконец-то прорвалась сквозь нее в маленькую комнату с другой стороны.

Пол в помещении практически отсутствовал. Каменные ступени сходились во тьму, словно винтовая лестница без перил. Сияющая опустила осколочный клинок, позволила ему рассечь камень у своих ног. Пустота. Как на ее рисунке со спиралью из тьмы — колодец, уходящий в саму пустоту.

Она выронила осколочный клинок и упала на колени.

— Шаллан? — спросил Узор, поднимаясь с пола вблизи от того места, где исчез клинок.

— Надо спускаться.

— Сейчас?

Она кивнула:

— Но сперва… ступай и найди Адолина. Скажи, чтобы взял солдат.

Узор загудел:

— Ты ведь не пойдешь туда одна, верно?

— Нет. Обещаю. Ты сможешь вернуться?

Узор утвердительно зажужжал и умчался прочь, превратившись в рябь на каменном полу. К удивлению Шаллан, на стене вблизи от пролома обнаружились ржавые пятна и останки древних петель. Выходит, к этому месту вела потайная дверь.

Шаллан сдержала слово. Ее тянуло к той черноте, но она не была глупой. Ну, как правило. Она ждала, зачарованная ямой, пока не услышала голоса в коридоре позади. «Он не должен увидеть меня в одежде Вуали!» — вспомнила девушка и начала возвращение к себе. Как долго она простояла тут на коленях?

Она сняла шляпу и длинный белый плащ Вуали, спрятала их за мусором. Из окутавшего ее буресвета соткалось изображение хавы поверх брюк, руки в перчатке и узкой блузы на пуговицах.

Шаллан. Она опять стала Шаллан — невинной, веселой веденкой. Той, кто за словом в карман не лезет, пусть даже никто не хочет ее слушать. Основательной, но порой чрезмерно старательной. Она могла быть этой девушкой.

«Это ты, — закричал кто-то внутри ее, когда она надела новую личину. — Это настоящая ты. Разве нет? Почему ты рисуешь это лицо поверх другого?»

Она повернулась, когда невысокий жилистый мужчина с седыми висками и в синей униформе вошел в комнату. Как же его зовут? Она провела много времени рядом с Четвертым мостом на протяжении последних недель, но все еще не запомнила всех по именам.

Следующим появился Адолин в холиновском осколочном доспехе синего цвета, с поднятым забралом, с клинком на плече. Судя по звукам, доносящимся из коридора, — и лицам гердазийцев, заглядывающих в комнату, — он привел не просто солдат, но Четвертый мост целиком.

А значит, и Ренарина, который громко притопал вслед за братом, одетый в сланцево-серый осколочный доспех. Ренарин выглядел куда менее хрупким в полной броне, хотя лицо у него по-прежнему оставалось не солдатским, пусть даже он перестал носить очки.

Узор приблизился и попытался взобраться по ее иллюзорному платью, но потом распознал обман и попятился, удовлетворенно жужжа.

— Я его нашел! — доложил он. — Я нашел Адолина!

— Вижу, — сказала Шаллан.

— Он пришел ко мне, — объяснил Адолин, — в тренировочном зале, крича, будто ты нашла убийцу. Сообщил, что, если я не пойду с ним, ты, скорее всего, — тут я цитирую — «пойдешь и сделаешь какую-нибудь глупость, не позволив мне посмотреть».

Узор загудел:

— Глупость. Очень интересно.

— Тебе бы стоило однажды посетить алетийский двор, — добавил Адолин, подойдя к дыре. — Итак…

— Мы отследили существо, которое нападает на людей, — пояснила Шаллан. — Оно убило человека на рынке, а потом пришло сюда.

— Су… существо? — переспросил один из мостовиков. — Не человека?

— Это спрен, но не похожий на всех, кого я видела. Он может некоторое время изображать человека — но в конце концов становится чем-то еще. Изломанное лицо, искореженная фигура…

— Скар, на твою подружку похоже, — заметил один из мостовиков.

— Ха-ха, — сухо отозвался Скар. — Эт, может, скинем тебя в дырищу и проверим, насколько она глубока?

— Получается, этот спрен, — проговорил Лопен, приближаясь к дыре, — убил великого князя Садеаса?

Шаллан поколебалась. Нет. Существо убило Переля, копируя убийство Садеаса, но кто-то другой прикончил великого князя. Она посмотрела на Адолина. Тот, судя по мрачному выражению лица, думал о том же.

Спрен явно более серьезная угроза — он совершил множество убийств. И все же ей было неприятно признавать, что расследование ни на шаг не приблизило их к обнаружению того, кто убил великого князя.

— Мы, наверное, прошли мимо этого места раз десять, — буркнул солдат позади. Шаллан вздрогнула: голос был женский. В самом деле, она перепутала одну из разведчиц Далинара — невысокую женщину с длинными волосами — с еще одним мостовиком, хоть форма у нее и была другой. Женщина изучала следы клинка, которым Шаллан пробивалась в это помещение. — Тефт, ты помнишь, как мы разведывали этот самый изгиб коридора снаружи?

Тефт кивнул, потирая заросший подбородок:

— Ага, Лин, ты права. Но зачем прятать такую комнату?

— Внизу что-то есть, — прошептал Ренарин, склонившись над дырой. — Что-то… древнее. Вы ведь это чувствуете? — Он посмотрел на Шаллан, потом — на остальных. — Это место странное; вся башня странная. Вы же это заметили?

— Малый, — сказал Тефт, — ты у нас знаток странностей. Поверим тебе на слово.

Шаллан обеспокоенно взглянула на Ренарина — не оскорбится ли? Юноша лишь ухмыльнулся, а другой мостовик похлопал его по спине — невзирая на доспех, — в то время как Лопен и Камень начали спорить о том, кто из них самый странный. Шаллан изумилась, сообразив, что Четвертый мост признал Ренарина. Пусть он был светлоглазым сыном великого князя, одетым в осколочный доспех, — для них он стал всего лишь еще одним мостовиком.

— Итак, — вмешался один из мостовиков, красивый мускулистый парень с руками, которые казались слишком длинными для его тела, — полагаю, мы спускаемся в этот жуткий склеп, обитель ужаса?

— Да, — подтвердила Шаллан. — Кажется, его имя Дрехи.

— Шквал побери, прелестно, — буркнул Дрехи. — Тефт, какие указания?

— Пусть светлорд Адолин решит.

— Я привел лучших людей, которых смог разыскать, — сообщил Адолин, обращаясь к Шаллан. — Но кажется, мне стоило взамен привести целую армию. Уверена, что хочешь сделать это сейчас?

— Мы должны. И… я не знаю, была бы какая-то польза от армии.

— Ладно. Тефт, устрой нам усиленный арьергард. Не хочется мне, чтобы какое-нибудь чудище подкралось сзади. Лин, мне нужны точные карты — останови нас, если слишком сильно отклонимся от твоего рисунка. Я хочу в точности знать свой путь к отступлению. Парни, мы пойдем очень медленно. Будьте готовы слаженно и осторожно отступить, если я прикажу.

Члены отряда заняли свои места. Потом наконец-то начали спускаться единой шеренгой, в которой Шаллан и Адолин оказались почти в середине. Ступени выступали из стены и были достаточно широкими, чтобы разминуться с теми, кто поднимался, так что опасности упасть не было. Шаллан старалась ни с кем не соприкасаться, чтобы не выявилось, что платье на ней иллюзорное.

Отзвуки их шагов терялись в пустоте. Вскоре они оказались наедине с вневременной терпеливой тьмой. Света сферных фонарей не хватало, чтобы ее разогнать. Это напомнило Шаллан мавзолей, высеченный в холме возле ее особняка: там с давних времен членов Дома Давар превращали в статуи при помощи духозаклинателей.

Тело ее отца туда не поместили. Им не хватало денег, чтобы заплатить за духозаклинателя, — и к тому же они хотели притвориться, что он жив. Она и братья сожгли его труп, по обыкновению темноглазых.

Больно…

— Светлость, должен напомнить, — сказал идущий впереди Тефт, — что вам не следует ожидать от моих людей чего-нибудь… необычного. Ненадолго кое-кто из нас втягивал свет и расхаживал с важным видом, как Благословенный Бурей. Это прекратилось, когда Каладин ушел.

— Все вернется, ганчо! — заявил Лопен позади нее. — Когда Кэл прилетит, мы опять засияем как миленькие.

— Цыц, Лопен. Говори тише. В любом случае, светлость, парни будут стараться изо всех сил, но вы должны знать, чего следует и чего не следует ожидать от них.

Шаллан не предполагала обнаружить в мостовиках возможности Сияющих. Ей требовались всего лишь солдаты. В конце концов Лопен бросил в дыру бриллиантовый осколок, чем заслужил сердитый взгляд от Адолина.

— Может, оно сидит внизу и ждет нас, — прошипел Холин. — Не надо его предупреждать.

Мостовик смутился, но кивнул. Далеко внизу подпрыгнула сфера — огонек размером с булавочный укол, — и Шаллан обрадовалась, что лестница вообще заканчивается. Она уже представила бесконечную спираль, что-то в духе старого Дилида, одного из десяти дурней. Он бежал вверх по склону холма к Чертогам Спокойствия, и песок скользил у него под ногами — бежал вечно, не двигаясь с места.

Несколько мостовиков вздохнули с облегчением, когда они наконец-то достигли дна шахты. Здесь по краям круглой комнаты, покрытой спренами распада, громоздились кучи обломков. У лестницы когда-то были перила, но они рассыпались от времени.

На дне шахты обнаружили лишь один выход — большую арку, еще более замысловатую, чем все остальные в башне. Наверху почти все было из однородного камня — как будто башню целиком вытесали в один прием. Но эту арку сложили из отдельных камней, и стены туннеля за нею выложили яркими мозаичными плитами.

Они вошли в зал, и Шаллан, освещавшая путь бриллиантовым броумом в руке, ахнула. Потолок украшали круглые панели, на которых красовались мозаичные изображения Вестников.

Картины на стенах оказались более загадочными. Одинокая фигура, зависшая над землей перед большим голубым диском, раскинув руки, словно собираясь его обнять. Изображения Всемогущего в традиционной форме — в виде облака, переполненного энергией и светом. Женщина в образе дерева, простирающая к небу руки, которые становились ветвями. Кто бы мог подумать, что в доме Сияющих рыцарей они найдут языческие символы?

С других фресок на них смотрели фигуры, напомнившие ей Узора, спренов ветра… Десять разновидностей спренов. По одной на каждый орден?

Адолин послал передовой отряд вперед на разведку. Вскоре они вернулись.

— Светлорд, впереди металлические двери, — доложила Лин. — По одной с каждой стороны зала.

Шаллан оторвала взгляд от фресок и присоединилась к основному отряду. Они достигли больших дверей и остановились, хотя сам коридор уходил дальше. Мостовики попытались их открыть, но не сумели.

— Не получается, — сказал Дрехи, вытирая пот со лба.

Адолин шагнул вперед с клинком в руке:

— У меня есть ключ.

— Адолин… — предостерегла Шаллан. — Это артефакты из другой эпохи. Им нет цены.

— Я их не сильно сломаю, — пообещал он.

— Но…

— Мы убийцу преследуем, верно? — спросил он. — Того, кто может, допустим, спрятаться в запертой комнате?

Она вздохнула, потом кивнула, и Адолин взмахом руки велел всем отойти. Шаллан сунула защищенную руку обратно под мышку. Было так странно чувствовать, что на ней перчатка, — и вместе с тем видеть рукав. Насколько плохо будет, если Адолин узнает про Вуаль?

Шаллан запаниковала от этой мысли, но быстро взяла себя в руки.

Адолин воткнул клинок в дверь прямо над тем местом, где должен был находиться замок или засов, потом провел вниз. Тефт опять попробовал открыть дверь — и у него получилось. Петли громко заскрежетали.

Мостовики нырнули внутрь с копьями в руках. Пусть Тефт и твердил, что ей не следует ждать от них ничего необычного, они без приказа выдвинулись первыми, хотя в отряде и были два готовых к бою осколочника.

Адолин последовал за мостовиками, чтобы обеспечить безопасность комнаты, а вот Ренарин не уделил происходящему особого внимания. Он прошел несколько шагов по главному коридору и теперь стоял неподвижно, уставившись в его глубины, рассеянно держа в одной латной рукавице сферу, а в другой — осколочный клинок.

Шаллан, поколебавшись, подошла к нему. Прохладный ветерок подул им в спины, как будто его засасывало во тьму. В том направлении пряталась загадка, глубины манили. Она теперь ощущала это отчетливее. На самом деле, это было не зло, но… неправильность. Как запястье, повисшее под неестественным углом после того, как сломалась кость.

— Что это? — прошептал Ренарин. — Глис испуган и не говорит со мной.

— Узор не знает. По его словам, что-то древнее. И принадлежит врагу.

Ренарин кивнул:

— Твой отец, похоже, его не чувствует. А почему чувствуем мы?

— Я… я не знаю. Может…

— Шаллан? — позвал Адолин, выглянув из комнаты с поднятым забралом. — Ты должна это увидеть.

Здесь тлен ощущался сильнее, чем где бы то ни было в башне. Ржавые застежки и болты, прикрепленные к кусочкам дерева. Сгнившие кучки шли рядами, а из них выглядывали части хрупких обложек и корешков.

Библиотека. Они наконец-то разыскали книги, которые мечтала обнаружить Ясна.

Только от них остался прах.

Шаллан с упавшим сердцем бродила по комнате, трогая кучи пыли и щепок мыском ботинка, пугая спренов разложения. Она нашла нечто, по форме напоминающее книги — но они рассыпались от прикосновения. Девушка присела на корточки перед двумя рядами упавших книг, чувствуя себя потерянной. Столько знаний… и все мертвы, утрачены.

— Очень жаль, — неловко проговорил Адолин поблизости.

— Не разрешай солдатам трогать это. Может… может, ученые Навани что-нибудь придумают, чтобы все восстановить.

— Хочешь, чтобы мы обыскали другую комнату? — спросил Адолин.

Шаллан кивнула, и он ушел прочь, бряцая доспехом. Вскоре она услышала скрежет петель — Адолин взломал дверь.

Шаллан вдруг почувствовала себя измотанной. Если эти книги истлели, то вряд ли им удастся отыскать другие, сохранившиеся лучше.

«Вперед. — Она встала, отряхнула колени — это лишь напомнило, что ее платье нереально. — Ты все равно пришла сюда не ради этой тайны».

Она вышла в главный коридор — тот, что с фресками. Адолин и мостовики изучали комнату с другой стороны, но Шаллан хватило беглого взгляда, чтобы понять: она зеркальное отражение той, которую они только что покинули, и нет в ней ничего, кроме куч мусора.

— Э-э… парни? — позвала Лин. — Принц Адолин? Светлость Сияющая?

Шаллан отвернулась от комнаты. Ренарин прошел дальше по коридору. Разведчица последовала за ним, но застыла на полпути. Сфера Ренарина высветила что-то в отдалении. Большую темную массу, которая отражала свет, словно поблескивающая смола.

— Нам не следовало сюда приходить, — пробормотал Ренарин. — Мы не можем с этим сражаться. Буреотец. — Он попятился, спотыкаясь. — Буреотец…

Мостовики поспешили в коридор, огибая Шаллан, между нею и Ренарином. Тефт рявкнул приказ, и они построились от одной стороны коридора до другой: линия мужчин, низко держащих копья, и второй ряд за ними, с копьями повыше.

Адолин выскочил из второй библиотечной комнаты и разинул рот при виде колышущейся массы в конце коридора. Живая тьма.

Эта тьма плыла в их сторону. Она двигалась не быстро, но некая неизбежность ощущалась в том, как тьма покрывала все на своем пути, скользила по стенам и потолку. На полу от основной массы отделились формы, превращаясь в фигуры, которые вышли из нее, как из моря. Существа были двуногими и вскоре обзавелись лицами и струящейся одеждой.

— Она здесь, — прошептал Ренарин. — Одна из Несотворенных. Ри-Шефир… Полуночная Матерь.

— Беги, Шаллан! — крикнул Адолин. — Парни, уходим обратно по коридору.

А затем, разумеется, он бросился в атаку на поток существ.

«Эти создания… они копируют нас», — подумала Шаллан, отступая, отдаляясь от строя мостовиков. Одно полуночное существо выглядело как Тефт, другое было копией Лопена. Два покрупнее, похоже, носили осколочные доспехи. Только вот тела состояли из блестящей смолы, а черты оплывали.

В распахнутых ртах показались острые зубы.

— Осторожно отступаем, как приказал принц! — велел Тефт. — Не дайте себя отрезать, парни! Держите строй! Ренарин!

Младший принц все еще застыл впереди, держа осколочный клинок наготове: длинный и тонкий, с волнистым изгибом металла. Адолин подбежал к брату, схватил за руку и попытался оттащить.

Ренарин не поддался. Его как будто зачаровал строй чудовищ, рожденных из тьмы.

— Ренарин! Смирно! — заорал Тефт. — Встать в строй!

Услышав приказ сержанта, парнишка вскинул голову и неуклюже рванулся его выполнять, словно не был кузеном короля. Адолин отступил вместе с ним, и оба встали в строй с мостовиками. Вместе они продолжили отступать по главному коридору.

Шаллан пятилась, держась футах в двадцати позади строя. Внезапно враг рванулся вперед с удвоенной скоростью. Шаллан взвизгнула, и мостовики, ругаясь, повернули копья вслед основной темной массе, которая взметнулась по сторонам коридора, накрывая красивые фрески.

Полуночные фигуры ринулись вперед, атакуя строй. Последовала схватка, неистовая, словно взрыв: мостовики удерживали позиции и кололи копьями тварей — те внезапно начали появляться справа и слева, выходя из черноты на стенах. Будучи ранеными, существа испускали тьму — она с шипением выходила из них и растворялась в воздухе.

«Как дым», — подумала Шаллан.

Тьма хлынула со стен и окружила мостовиков, которые построились кругом, чтобы не дать атаковать себя со спины. Адолин и Ренарин сражались в первом ряду, рубили своими осколочными клинками, и темные фигуры рассыпались на части, дым шипел и хлестал из них во все стороны.

Шаллан оказалась в стороне от солдат, их разделила чернильная тьма. Ее копии среди атакующих, похоже, не оказалось.

Полуночные лица скалили острые зубы. Твари атаковали копьями, но делали это неуклюже. Время от времени удары попадали в цель, и раненый мостовик уходил в центр боевого порядка, где его поспешно бинтовали Лин или Лопен. Ренарин отступил в центр и засветился, с помощью буресвета исцеляя пострадавших.

Шаллан следила за этим, чувствуя, как ее охватывает оцепенение.

— Я… я знаю тебя, — прошептала она тьме и поняла, что это правда. — Я знаю, что ты делаешь.

Солдаты хрипло кричали и кололи копьями. Адолин наносил удар за ударом, и за его осколочным клинком тянулся дым из ран черных тварей. Он уничтожил уже не один десяток, но являлись все новые, принимая знакомый облик. Далинар. Тешав. Великие князья и разведчицы, солдаты и письмоводительницы.

— Ты пытаешься нам подражать, — проговорила Шаллан. — Но у тебя не получается. Ты спрен. Ты не можешь понять нас до конца.

Она шагнула к окруженным мостовикам.

— Шаллан! — крикнул Адолин и, закряхтев, разрубил трех существ. — Спасайся! Беги!

Она, не обращая на него внимания, подошла к тьме. Перед нею — в ближайшей точке кольца — Дрехи всадил копье прямо в башку твари, и та попятилась. Шаллан схватила ее за плечи, развернула. Это была Навани с зияющей в лице дырой, из которой с шипением выходил черный дым. Но даже не считая дыры, черты были неправильными. Нос слишком большой, один глаз чуть выше другого.

Существо упало на пол — осело, колыхаясь, словно пробитый винный мех.

Шаллан направилась прямиком к боевому построению. Существа бросались от нее прочь в обе стороны. Шаллан испытала отчетливую жуткую уверенность в том, что эти твари могли в любой момент расправиться с мостовиками — захлестнуть их жуткой черной волной. Но Полуночная Матерь хотела учиться; она хотела понять, как сражаться с помощью копья.

Но даже если так, ее терпение иссякало. Новые существа выглядели все более искаженными, звероподобными, и в их ртах становилось все больше острых зубов.

— Твоя имитация ничтожна, — прошептала Шаллан. — Давай-ка я покажу тебе, как это делается.

Шаллан втянула буресвет и засияла, словно маяк. Существа завопили, попятились от нее. Когда она обошла вокруг боевого построения встревоженных мостовиков — пробираясь сквозь тьму на их левом фланге, — вокруг нее поднялись фигуры, рожденные из света. Люди из ее недавно восстановленной коллекции.

Палона. Солдаты из коридоров. Группа духозаклинателей, с которыми она повстречалась два дня назад. Мужчины и женщины с рынков. Великие князья и письмоводительницы. Вышибала из таверны, который клеился к Вуали. Рогоед, которому она проткнула руку. Солдаты. Сапожники. Разведчицы. Прачки. Даже несколько королей.

Сияющее войско.

Ее фигуры рассеялись, окружив осажденных мостовиков, точно часовые. Эта новая светящаяся сила отбросила чудовищ, и тьма отпрянула по стенам зала, открывая путь к отступлению. Полуночная Матерь обосновалась в конце зала, в той стороне, которую они еще не изучили. Ждала, не отступая дальше.

Мостовики расслабились, Ренарин что-то бормотал, исцеляя последних раненых. Созданная Шаллан когорта светящихся фигур выступила вперед, вместе с нею образовав строй, разделяющий тьму и мостовиков.

Из черноты опять возникли твари и бросились вперед, точно рассвирепевшие звери. На этот раз они выглядели безликими комьями темноты со ртами-щелями, из которых торчали зубы.

— Как ты это делаешь? — спросил Адолин, и его голос прозвучал гулко из-под шлема. — Почему они боятся?

— Тебе когда-нибудь угрожали ножом, не зная, кто ты?

— Ага. Я просто призывал осколочный клинок.

— Это немного похоже. — Шаллан шагнула вперед, и Адолин присоединился к ней. Ренарин призвал клинок и подбежал к ним, бряцая доспехом.

Тьма отпрянула, и оказалось, что коридор переходит в еще одну комнату. Когда Шаллан приблизилась, ее буресвет озарил помещение в форме чаши. Центр занимала вздутая черная масса — она колыхалась и пульсировала, протянувшись от пола до потолка, расположенного футах в двадцати.

Полуночные твари пытались бросаться на ее свет, и было видно, что они уже не так испуганы.

— Надо выбирать, — сообщила Шаллан Адолину. — Отступаем или атакуем?

— Что ты думаешь?

— Я не знаю. Это существо… она следила за мной. Она изменила мои представления о башне. Я как будто ее понимаю — эту связь между нами невозможно объяснить. По-моему, это не очень хорошо. И можем ли мы доверять теперь моим суждениям?

Адолин поднял забрало и улыбнулся ей. Вот буря, что за улыбка…

— Великий маршал Халад всегда говорил, что, если хочешь кого-то победить, сперва надо его узнать. Это стало одним из главных правил ведения войны.

— А… что он говорил об отступлении?

— «Планируй каждую битву так, словно обязательно придется отступить, но сражайся так, словно отступать некуда».

Главная масса в комнате обвернулась вокруг колонны и вибрировала, на ее смоляной поверхности появлялись лица — давили изнутри, словно пытаясь вырваться. Под громадным спреном что-то пряталось. Фрески, замысловатые картины, разрушенные библиотечные сокровища… Это место крайне важно.

Шаллан сомкнула ладони перед собой, и в них появился Узор-клинок. Она повернула его в потных руках, принимая дуэльную позицию, как учил Адолин.

Оттого что она держала меч, тотчас же стало больно. Девушка не слышала крика мертвого спрена. Шаллан чувствовала боль внутри. Боль Идеала, который она поклялась соблюдать, но еще не преодолела.

— Мостовики, — окликнул Адолин. — Попробуем еще раз?

— Ганчо, мы-то продержимся дольше тебя! Со всем твоим выпендрежным доспехом.

Адолин ухмыльнулся и опустил забрало:

— Сияющая, по твоей команде.

Она послала вперед свои иллюзии, но тьма не отпрянула, как раньше. Черные фигуры атаковали ее иллюзии, и проверка показала врагу, что противник нереален. Десятки полуночных «людей» заполнили пространство впереди.

— Очистите для меня путь к той штуке в центре. — Она попыталась придать голосу уверенность, которой на самом деле не чувствовала. — Мне надо подобраться достаточно близко, чтобы коснуться ее.

— Ренарин, прикроешь мне спину? — спросил Адолин.

Младший брат кивнул.

Адолин перевел дух, а потом ринулся в комнату, прорвавшись прямо сквозь иллюзорную копию своего отца. Он ударил первого полуночника, разрубил напополам, а затем начал неистово наносить удары вокруг себя.

Четвертый мост с криками ринулся следом за Адолином. Все вместе они прокладывали путь для Шаллан, убивая тварей, которые стояли между нею и колонной.

Она шла мимо мостовиков, которые построились в виде наконечника копья, защищая ее с обеих сторон. Впереди Адолин рвался к колонне, Ренарин сзади не давал отсечь его от остальных, а мостовики, в свою очередь, продвигались по бокам, чтобы противник не одолел Ренарина числом.

Чудовища больше не напоминали людей. Они нападали на Адолина, их абсолютно реальные когти и зубы царапали его броню. Другие цеплялись за него, пытаясь повалить или разыскать щели в доспехе.

«Они знают, как сражаться с такими, как он, — осознала Шаллан, все еще держа осколочный клинок в одной руке. — Почему же тогда боятся меня?»

Шаллан сплела из света копию Сияющей и поместила возле Ренарина. Твари на миг оставили ее в покое и бросились на иллюзию — но, к сожалению, бо́льшая часть ее творений пала и превратилась в буресвет, поскольку их рвали на части снова и снова. Ей не хватало опыта, чтобы поддерживать их дольше.

И тогда Шаллан создала версии себя. Молодая и старая, уверенная и испуганная. С десяток разных Шаллан. Она потрясенно осознала, что среди них обнаружились утраченные рисунки — автопортреты, выполненные с помощью зеркала, что, согласно заветам Дандоса Масловера, было очень важно для начинающего художника.

Некоторые ее копии сжались от страха; другие начали сражаться. На миг Шаллан растерялась и даже позволила Вуали появиться среди них. Она была этими женщинами, этими девушками — всеми до единой. Но ни одна из них не была ею. Это лишь вещи, которыми она пользовалась. Иллюзии.

— Шаллан! — надсадно взвыл Адолин, пока Ренарин кряхтя отрывал от него полуночников. — Что бы ты ни собралась делать, делай сейчас же!

Она шагнула к колонне, которую отвоевали солдаты, прямо рядом с Адолином. Оторвала взгляд от Шаллан-ребенка, которая танцевала среди полуночников. Перед нею оказалась основная масса, покрывающая колонну в центре комнаты: пузырилась лицами, которые растягивали поверхность, разинув рты, а потом погружались, словно тонущие в смоле люди.

— Шаллан! — снова крикнул Адолин.

Эта пульсирующая масса была такой ужасной и такой… захватывающей.

Образ ямы. Извилистые линии коридоров. Башня, которую нельзя было объять взглядом. Вот почему она пришла.

Шаллан решительно преодолела оставшееся расстояние, вскинув руку, и позволила иллюзорному рукаву рассеяться. Сняла перчатку и шагнула вплотную к массе черноты и беззвучных криков.

А потом прижала к ней руку.

Шаллан открылась этому существу. Разоблачилась, распахнула душу. Чтобы оно смогло проникнуть в нее.

И существо открылось ей.

Девушка ощутила смесь растерянности и очарования, которое оно испытывало к человечеству. Оно понимало людей — это было врожденное понимание, сродни тому, как детеныши норки, едва появившись на свет, знают, что надо остерегаться небесных угрей. Этот спрен не осознавал себя до конца, не обладал настоящим разумом. Полуночная Матерь была творением инстинктов и чужеродной любознательности, и ее тянуло к насилию и боли, как падальщиков тянет на запах крови.

Шаллан познала Ри-Шефир в тот самый момент, когда существо познало ее. Спрен изучала связь между Шаллан и Узором, желая ее порвать и прицепиться к девушке самой вместо криптика. Узор схватился за Шаллан, а она — за него, как если бы от этого зависела их жизнь.

Она нас боится, — прожужжал у нее в голове голос Узора. — Почему она нас боится?

Шаллан представила себе, как сжимает в объятиях Узора в его человекоподобной форме, как они вдвоем съежились под ударами спрена. В тот момент этот образ оказался единственным, что она могла увидеть, поскольку комната и все в ней растаяло во тьме.

Существо было древним. Ри-Шефир появилась на свет в виде обломка души чего-то еще более ужасного, и ей приказали сеять хаос, порождать жуткие создания, чтобы сбивать с толку и уничтожать людей. Но с течением времени она стала испытывать все более сильное любопытство к тем, кого убивала.

Порожденные ею твари пытались имитировать то, что она видела в мире, но им не хватало любви или нежности. Они были копиями, способными погибнуть или убить, не испытывая ни привязанности, ни удовольствия. Никаких эмоций, кроме всепоглощающего любопытства и эфемерной тяги к насилию.

«Всемогущий… они как спрены творчества. Только жутко искореженные».

Узор всхлипнул, прижавшись в облике человека с движущимся узором вместо головы к Шаллан. Она попыталась защитить его от натиска Ри-Шефир.

«Сражайся в каждой битве… как будто… отступать некуда».

Шаллан заглянула в глубины кружащейся пустоты, в темную вертящуюся душу Полуночной Матери. А потом зарычала и нанесла удар.

Она атаковала не как чопорная, нежная девушка, которую воспитало осторожное воринское общество. Шаллан атаковала как обезумевший ребенок, который убил свою мать. Как загнанная в угол женщина, воткнувшая лезвие в грудь Тин. Она обратилась к той части собственной души, которая ненавидела, когда все считали ее хорошенькой и миленькой. Той части, которая не терпела, когда ее называли «занимательной» или «умной».

Обратившись к буресвету внутри себя, она проникла глубже в суть Ри-Шефир. Шаллан не понимала, происходит ли это на самом деле — проталкивается ли ее физическое тело в темноту, из которой состояла тварь, — или же таково отображение какого-то иного места. Места, за пределами этой комнаты в башне и даже за пределами Шейдсмара.

Тварь дрогнула, и Шаллан наконец-то поняла, в чем причина ее страха. Она угодила в ловушку. Это событие, с точки зрения спрена, произошло недавно, однако у Шаллан сложилось ощущение, что на самом деле миновали многие века.

Ри-Шефир боялась, что все повторится. Она угодила в западню неожиданно и считала, что это невозможно. Всему виной был светоплет, который, подобно Шаллан, понял это существо.

Полуночная Матерь боялась его, как рубигончая боится человека, чей голос напоминает ей о жестоком хозяине.

Шаллан, не сдаваясь, прижималась все ближе к врагу, но вдруг поняла, что тварь способна узнать о ней все, проникнуть в каждую тайну.

Ее свирепость и решимость дрогнули; ее приверженность долгу начала ослабевать.

И потому она солгала. Сказала себе, что не боится. Она… взяла на себя обязательство. Всегда так делала. И будет так поступать отныне и впредь.

Сила бывает иллюзией восприятия. Даже если речь о самом себе.

Ри-Шефир сломалась. Она завопила — от этого звука завибрировало все тело Шаллан. В вопле было и воспоминание о заточении, и страх чего-то более ужасного.

Шаллан снова очутилась в комнате, где они сражались. Адолин поймал ее в стальные объятия, упав на одно колено, и доспех явственно заскрежетал о камни. Она услышала затихающее эхо того крика. Он не умолк. Он убежал, удрал, стремясь оказаться как можно дальше от Шаллан.

Когда она с усилием открыла глаза, то обнаружила, что в комнате больше не темно. Трупы полуночных тварей растворились. Ренарин быстро присел на корточки возле раненого мостовика, снял латную перчатку и наполнил его исцеляющим буресветом.

Адолин помог Шаллан встать, и она сунула голую защищенную руку под мышку. Вот буря… она каким-то образом сохранила иллюзию хавы.

Даже после всего этого девушка не хотела, чтобы Адолин узнал про Вуаль. Просто не могла этого допустить.

— Куда? — спросила она, еле ворочая языком. — Куда оно делось?

Адолин указал на другую сторону комнаты, где туннель уходил еще глубже в недра горы.

— Удрало в том направлении, словно движущийся дым.

— Ну и… мы отправимся за ним в погоню? — спросил Эт, осторожно подбираясь к туннелю. Его фонарь озарил высеченные в камне ступеньки. — Тут путь неблизкий.

Шаллан ощутила в воздухе перемену. Башня стала… другой.

— Не надо погони, — решила она, вспоминая весь ужас схватки. Ее более чем устраивало, что тварь сбежала. — Можем оставить здесь дозорных, но я сомневаюсь, что она вернется.

— Ага, — согласился Тефт, опираясь на копье и вытирая пот с лица. — Дозорные — это очень хорошая мысль.

Шаллан нахмурилась от его тона, а потом проследила за взглядом Тефта и увидела то, что прятала от них Ри-Шефир. Колонну в самом центре комнаты.

Ее покрывали сотни тысяч ограненных самосветов, большей частью крупней кулака Шаллан. Перед ними предстало сокровище, чья стоимость превышала цену большинства королевств.

На протяжении всей юности Каладин мечтал вступить в армию и покинуть тихий маленький Под. Все знали, что солдаты много путешествуют и могут посмотреть мир.

Так и получилось. Он видел десятки пустынных холмов, заросших сорняками равнин и совершенно одинаковых военных лагерей. А вот настоящие достопримечательности… ну, это совсем другая история.

Город Револар находился, как доказал его пеший поход с паршунами, всего-то в паре недель пути от Пода. Однако Кэл здесь никогда не бывал. Буря свидетельница, он ведь на самом деле никогда не жил в городе, если не считать таковыми военные лагеря.

Каладин точно знал, что большинство городов не окружены армией паршунов, в отличие от этого.

Револар построили в милой лощине с подветренной стороны от гряды холмов — в идеальном месте для маленького города. Только вот он не был «маленьким городом». Револар раскинулся во все стороны, заполнив пространство между холмами, поднявшись по подветренным склонам, — лишь на самых вершинах никто не строил.

Кэл полагал, что город должен выглядеть более упорядоченно. Он представлял себе аккуратные ряды домов, как в достойно организованном военном лагере. Револар больше походил на беспорядочные заросли в каком-нибудь ущелье на Расколотых равнинах. Улицы бежали во все стороны, и между ними тут и там проглядывали рынки.

Каладин присоединился к своему отряду паршунов, пока они шли по широкой дороге, которую выровняли, размазав по ней крем. Они прошли через лагерь, который разбили несчетные тысячи паршунов; и с каждым часом, похоже, прибывали все новые.

Однако только его отряд нес копья с каменными наконечниками и мешки с галетами, да еще и обут был в сандалии из кожи свиней. Они подвязали свои робы поясами, на которых висели ножи, топорики и трут в провощенных мешочках, сделанных из свечей, которые он выменял. Каладин даже начал учить их стрелять из пращи.

Наверное, человек не должен был показывать им все эти вещи. Но осознание спорности своего поведения не мешало ему ощутить гордость, когда он вместе с ними вошел в город.

Улицы наводнили толпы паршунов. Откуда они все пришли? В этом войске было по меньшей мере сорок-пятьдесят тысяч. Кэл знал, что большинство людей игнорировали паршунов… да и сам он поступал так же. Но всегда в глубине души считал, что их не так уж много. Каждый светлоглазый высокого ранга владел горсткой. И большинство караванщиков. И да, они были даже у менее обеспеченных семей в больших и малых городах. И еще имелись докеры, шахтеры, водоносы и носильщики, в которых была нужда на больших стройках…

— Удивительно, — пробормотал Сах, который шел рядом с Каладином, посадив дочь на плечо, чтобы ей было лучше видно. Она крепко держала одну из его деревянных карт, как другой ребенок мог бы держать любимую тряпичную куклу.

— Что удивительно? — спросил Каладин.

— У нас есть собственный город, — прошептал паршун. — Пока я был рабом и едва соображал, я все равно продолжал мечтать. Я пытался представить себе, каково иметь собственный дом, собственную жизнь. И вот оно.

Паршуны, очевидно, вселились в дома, стоявшие вдоль здешних улиц. Рынками тоже управляли они? Это вызывало тревожный вопрос. Где все люди? Отряд Хен углублялся в город, по-прежнему возглавляемый невидимым спреном. Каладин подмечал признаки беды. Сломанные окна. Двери, которые больше не закрывались. Кое-что было связано с Бурей бурь, но он миновал пару дверей, которые явно взломали топорами.

Мародерство. И впереди стояла внутренняя стена. Это было хорошее фортификационное сооружение, расположенное прямо посреди города. Наверное, оно отмечало первоначальную границу города, какой ее видел некий оптимистичный архитектор.

Здесь наконец Каладин обнаружил свидетельства сражения, которые ожидал увидеть во время своего первого путешествия в Алеткар. Ворота во внутренний город лежали сломанные. Сторожку сожгли, и наконечники стрел все еще торчали кое-где из деревянных балок. Это был завоеванный город.

Но куда делись люди? Надо ли ему искать тюремный лагерь или кучи обгорелых костей? Эта мысль вызвала у него тошноту.

— Выходит, в этом все дело? — поинтересовался Каладин, пока они шли по широкой улице внутреннего города. — Сах, ты хочешь этого? Завоевать королевство? Уничтожить человечество?

— Буря, я не знаю, — ответил паршун. — Но я не могу снова сделаться рабом. Я не позволю им взять Вай и посадить в тюрьму. Ты бы стал их защищать после того, что с тобой сделали?

— Это мой народ.

— Это не оправдание. Если один из ваших людей убьет другого, разве вы не посадите его в тюрьму? Каково справедливое наказание за порабощение моей расы?

Сил пролетела мимо, лицо ее выглядывало из мерцающего облачка тумана. Она поймала его взгляд, затем метнулась к подоконнику и устроилась там, приняв форму камешка.

— Я… — начал Каладин. — Я не знаю. Но война на уничтожение не может быть ответом.

— Можешь сражаться на нашей стороне. Это ведь не должно стать битвой людей и паршунов. Все может быть куда благороднее. Угнетенные против угнетателей.

Когда они проходили мимо того места, где ждала Сил, Каладин провел рукой по стене. Сил, как они уже не раз делали, шмыгнула в рукав его куртки. Он ощутил ее — как будто порыв ветра прошелся вдоль рукава, выскочил из-за воротника и взъерошил волосы. Они решили, что среди длинных прядей она достаточно хорошо скрыта от посторонних глаз.

— Каладин, этих желто-белых спренов тут полным-полно, — прошептала она. — Носятся в воздухе, пляшут между домами.

— Есть признаки людей? — шепотом спросил он.

— На востоке. Втиснуты в какие-то казармы и старые жилища паршунов. Другие в больших загонах, их охраняют. Каладин… сегодня будет еще одна Великая буря.

— Когда?

— Ну… скоро. Я еще не научилась угадывать как следует. Сомневаюсь, что ее кто-то ожидает. Все перепуталось, на схемы положиться нельзя, пока люди не составят новые.

Каладин тихонько зашипел сквозь зубы.

Его команда приблизилась к большой группе паршунов. Судя по всему, это было что-то вроде приемного пункта для новичков. В самом деле, компанию Хен в сотню паршунов отправили в конец одной из очередей и велели ждать.

Вдоль очереди шел паршун в полной панцирной броне — как у паршенди — и с доской для письма. Сил спряталась глубже в волосы Каладина, когда этот паршенди подошел к группе Хен.

— Из каких вы городов, рабочих лагерей или армий? — У него был странно музыкальный голос, похожий на голоса паршенди, которые Каладин слышал на Расколотых равнинах. Кое у кого в группе Хен звучали похоже, но не так выраженно.

Писец-паршун записал города, которые ему назвала Хен, а потом заметил их копья.

— А вы не теряли времени зря. Я вас порекомендую для особого обучения. Пленника отправьте в загоны; я тут запишу, как он выглядит, и, когда устроитесь, сможете его приставить к работе.

— Он… Он не пленник. — Хен посмотрела на Каладина. Она как будто выдавливала из себя слова. — Он был рабом людей, как мы. Теперь хочет присоединиться к нам и сражаться.

Писец уставился в пустоту перед собой.

— Йиксли вступилась за тебя, — шепотом объяснил Каладину Сах. — Похоже, ты произвел на нее впечатление.

— Ну… — сказал писец. — Это уже случалось, но вам надо будет получить разрешение от кого-то из Сплавленных, чтобы отметить его как свободного.

— От кого? — переспросила Хен.

Паршун с доской для письма указал налево от себя. Каладину и еще нескольким пришлось выйти из строя, чтобы увидеть высокую паршунью с длинными волосами. Пластинки панциря покрывали еще щеки, скулы и уходили в волосы. Кожу на руках испещряли выпуклости, как будто панцирь был и под ней. Глаза незнакомки светились красным.

У Каладина перехватило дыхание. Мостовики описывали ему этих существ — странных паршенди, с которыми они сражались во время рывка к центру Расколотых равнин. Существа, призвавшие Бурю бурь.

Она уставилась прямо на Каладина. В ее красном взгляде было что-то жестокое.

Каладин услышал гром вдалеке. Вокруг него многие паршуны повернулись на звук и забормотали. Великая буря.

В тот же момент Каладин принял решение. Он оставался с Сахом и прочими столько, сколько осмеливался. Он узнал все, что мог. Буря давала ему шанс.

«Пора уходить».

Высокое, опасное существо с красными глазами — Сплавленная, как они ее назвали, — направилась к группе Хен. Каладин понятия не имел, узнала ли она в нем Сияющего, но у него не было желания ждать, пока она подойдет. Старые инстинкты раба уже определили самый легкий путь к свободе.

Начинался он с пояса Хен.

Каладин втянул буресвет прямо из ее кошеля. Он вспыхнул от силы, потом схватил кошель — самосветы ему понадобятся — и сорвал с пояса.

— Веди своих людей в убежище, — крикнул он изумленной Хен. — Приближается Великая буря. Спасибо за доброту. Что бы тебе ни говорили, знай: я не хочу быть вашим врагом.

Сплавленная завопила. Каладин оглянулся на Саха — паршун посмотрел так, словно его предали, — и взмыл в воздух.

Свобода.

По телу Каладина пробежала дрожь радости. Буря, как же ему этого не хватало. Ветер, простор наверху, даже кувырок в желудке в момент, когда перестала действовать сила тяжести. Сил лентой вертелась вокруг него, творя спираль из светящихся линий. Вокруг головы Каладина вспыхнули спрены славы.

Сил приняла облик человека — лишь ради того, чтобы сердито посмотреть на подпрыгивающие светящиеся шарики.

— Мой! — заявила она и отбросила одного из них в сторону.

Пролетев пять или шесть сотен футов, Каладин в два раза ослабил сплетение, отчего замедлил полет и завис в небе. Красноглазая паршунья внизу жестикулировала и кричала. Вот буря. Он надеялся, что это не означало неприятности для Саха и остальных.

У него был прекрасный вид на город — улицы, заполненные фигурами, которые теперь стремились укрыться в зданиях. Другие группы спешили к городу со всех сторон. Даже проведя с ними несколько недель, он ощущал волнение. Так много паршунов в одном месте? Это ненормально.

Ощущение встревожило его, как никогда раньше.

Он взглянул на буревую стену, чье приближение видел издалека. У него еще оставалось время до ее прибытия.

Ему придется взлететь над бурей, чтобы не угодить во власть ее ветров. Но что потом?

— Уритиру где-то там, на западе, — пробормотал Каладин. — Ты можешь нас туда направить?

— Как, по-твоему, я могу это сделать?

— Ты ведь там уже бывала.

— Как и ты.

— Сил, ты часть стихии и можешь чувствовать бури. Разве у тебя нет чего-то вроде… чувства направления?

— Ты родом из этой реальности, а не я! — фыркнула она, отшвырнув еще одного спрена славы и со скрещенными руками зависнув перед лицом Каладина. — Кроме того, я скорее не стихия, а элемент чистых сил создания, преобразованных коллективным воображением людей в олицетворение одного из их идеалов. — Договорив, она одарила его ухмылкой.

— Откуда ты это взяла?!

— Не знаю. Может, услышала. Или я просто очень умная.

— Что ж, тогда будем добираться до Расколотых равнин, — решил Каладин. — Можем взять курс на один из крупных городов Южного Алеткара, там поменяем самосветы, и, надеюсь, этого хватит, чтобы перелететь в военные лагеря.

Определившись, он привязал кошель с самосветами к поясу, потом взглянул вниз и попытался в последний раз прикинуть численность паршунов и состояние их укреплений. Казалось странным, что не надо переживать из-за бури, но он знал, что просто поднимется выше, когда она прибудет.

С вышины Каладин видел огромные траншеи, высеченные в камне, чтобы отводить воду, избегая наводнений после бури. Хотя большинство паршунов нашли укрытие, некоторые застыли и смотрели на него, изогнув шеи. Их позы выражали ошеломление от предательства, хоть Каладин и не мог сказать, были ли это члены группы Хен или нет.

— Что? — спросила Сил, приземляясь на его плечо.

— Не могу не чувствовать родства с ними.

— Они захватили город. Это Приносящие пустоту!

— Нет, они люди. И у них есть достойный повод злиться. — Порыв ветра вынудил Каладина чуть сместиться. — Мне знакомо это чувство. Оно горит в тебе. Словно червь сжирает все в твоей голове, пока ты не забываешь обо всем, кроме того, как несправедливо с тобой обошлись. Вот что я чувствовал к Элокару. Иногда разумные объяснения становятся бессмысленными перед лицом всепоглощающего желания получить то, чего ты заслуживаешь.

— Каладин, ты передумал по поводу Элокара. Увидел истину.

— Правда? Я действительно ее увидел или просто согласился наконец-то взглянуть на вещи так, как этого хотела ты?

— Убить Элокара было бы неправильно.

— А паршуны на Расколотых равнинах, которых я уничтожил? Разве я поступил правильно, отнимая их жизни?

— Ты защищал Далинара.

— Который пришел с войной в их земли.

— Потому что они убили его брата.

— И это, насколько нам известно, они сделали потому, что увидели, как король Гавилар и его народ обращаются с паршунами. — Каладин повернулся к Сил, которая восседала у него на плече, поджав одну ногу под себя. — Так в чем же разница? Чем отличается Далинар, напавший на паршунов, от паршунов, завоевавших этот город?

— Не знаю, — тихонько проговорила она.

— И почему для меня было хуже позволить убить Элокара за сотворенную им несправедливость, чем собственными руками убивать паршунов на Расколотых равнинах?

— Первое — неправильно. То есть оно просто кажется неправильным. Второе — тоже, наверное.

— Только вот первое едва не уничтожило наши узы, а второе — нет. Узы связаны не с тем, что правильно и неправильно, Сил. Они связаны с тем, что считаешь правильным и неправильным ты.

— Что мы считаем, — поправила она. — И по поводу обетов. Ты поклялся защищать Элокара. Убеди меня, что все время, пока ты планировал его предать, ты не чувствовал — где-то в глубине души — неправильность своего поступка.

— Ладно. И все-таки получается, что дело в восприятии. — Каладин повернулся навстречу ветру и почувствовал, как в животе открывается бездонный провал. — Вот буря, я-то надеялся… Надеялся, что ты мне скажешь, поведаешь абсолютную истину. Мне бы хотелось, чтобы в кои-то веки к моему моральному кодексу не прилагался список исключений.

Она задумчиво кивнула.

— Я думал, ты станешь возражать, — заметил Каладин. — Ты у нас кто — воплощение человеческих представлений о чести? Разве тебе не полагается, по крайней мере, верить, что ты знаешь ответы на все вопросы?

— Возможно, — пробормотала она. — Или, если такие ответы существуют, я должна быть той, кто хочет их разыскать.

Буревая стена теперь была видна целиком: огромный пласт воды и мусора, подталкиваемый надвигающимися ветрами Великой бури. Каладина унесло порывом в сторону от Револара, так что он буресветом направлял себя на восток, пока они с Сил не оказались над холмами, которые представляли собой городской ветролом. Здесь он заметил то, чего не увидел раньше: загоны с огромными толпами людей.

Ветра, дующие с востока, усиливались. Однако паршуны, охранявшие загоны, просто стояли на месте, как будто никто не отдал им приказ двигаться. Первые раскаты грома, свидетельствующие о приближении Великой бури, прозвучали далеко, потому их было нетрудно упустить из вида. Вскоре паршуны все поймут, но может оказаться слишком поздно.

— Ох! — воскликнула Сил. — Каладин, там люди!

Каладин выругался, отменил сплетение, которое удерживало его в воздухе, и камнем рухнул на землю. Когда он приземлился, от него во все стороны разошлось кольцевое облако буресвета.

— Великая буря! — крикнул он дозорным-паршунам. — Идет Великая буря! Отправьте этих людей в безопасное место!

Они ошарашенно уставились на него. Естественная реакция. Каладин призвал клинок, оттолкнул дозорных и запрыгнул на низкую стену загона, предназначенного для свиней.

Он поднял Сил-клинок. Горожане бросились к стене. Раздались возгласы: «Осколочник!»

— Приближается Великая буря! — заорал он, но его голос быстро затерялся в шуме толпы. У него было мало сомнений в том, как Приносящие пустоту расправятся с группой взбунтовавшихся горожан.

Он втянул еще немного буресвета и поднялся в воздух. Это их успокоило, даже вынудило отпрянуть.

— Где вы прятались, — спросил он громким голосом, — во время последних бурь?

Несколько человек вблизи от передних рядов указали на большие бункеры неподалеку. Для скота, паршунов и даже для путешественников, застигнутых бурей. Влезут ли в них все горожане? Возможно, если потеснятся.

— Пошевеливайтесь! — велел Каладин. — Буря скоро нагрянет!

Каладин, — раздался в его мыслях голос Сил. — Сзади.

Он повернулся и увидел, что дозорные-паршуны приближаются к его стене с копьями. Каладин спрыгнул, а горожане наконец-то принялись перелезать через стены, которые были высотой едва ли по грудь и обмазаны гладким затвердевшим кремом.

Каладин шагнул к паршунам и взмахом клинка отделил наконечники их копий от древков. Паршуны, чья подготовка едва ли превосходила подготовку тех, с кем он путешествовал, отступили в смятении.

— Хотите со мной сразиться? — спросил их Кэл. Один покачал головой. — Тогда позаботьтесь о том, чтобы эти люди не затоптали друг друга, пытаясь быстрее попасть в укрытие, — потребовал Каладин, указывая на бункеры. — И не дайте другим дозорным их атаковать. Это не бунт. Вы разве не слышите гром и не чувствуете, как поднимается ветер?

Он снова взмыл на стену и, раздавая приказы, стал махать людям, чтобы пошевеливались. Дозорные-паршуны в конце концов решили, что вместо сражения с осколочником лучше навлечь на себя неприятности, выполняя то, что он говорит. Вскоре у него был целый отряд, который направлял людей — часто менее осторожно, чем ему хотелось бы, — к убежищам на время бури.

Каладин опустился на землю возле одной из дозорных — женщины, чье копье он рассек напополам.

— Как все было во время прошлой бури?

— Мы большей частью предоставили людей самим себе, — призналась она. — Сами пытались укрыться.

Значит, Приносящие пустоту и той Великой бури не ожидали. Каладин поморщился, пытаясь не задумываться о том, сколько людей погибло от удара буревой стены.

— Старайтесь лучше, — посоветовал он ей. — Эти люди теперь под вашей опекой. Вы захватили город, взяли, что пожелали. Если хотите претендовать на какое-нибудь моральное превосходство, относитесь к своим пленным лучше, чем они относились к вам.

— Слушай, — возмутилась паршунья. — Ты кто, вообще, такой? И почему…

В Каладина врезалось что-то большое и отшвырнуло на стену. Раздался хруст. Потом это что-то вцепилось ему в горло, пытаясь задушить. Он пинками отбился от существа, чьи глаза будто оставляли красные следы.

От паршуна с красными глазами исходило черно-фиолетовое свечение — как будто темный буресвет. Каладин выругался и плетением отправил себя в небо.

Существо последовало за ним.

Рядом взмыло еще одно, оставляя за собой слабый фиолетовый след, и летели они столь же легко, как и сам Каладин. Эти двое были не похожи на ту Сплавленную, которую он увидел раньше, — они были стройнее, с более длинными волосами. Сил вскрикнула в его мыслях, и в ее голосе смешались боль и изумление. Каладин мог лишь предположить, что кто-то побежал за этими паршунами после того, как он взлетел.

Несколько спренов ветра шмыгнули мимо Каладина и начали игриво танцевать вокруг него. Небо потемнело, буревая стена с грохотом надвинулась на окрестности. Красноглазые паршенди неслись за ним ввысь.

Оставался лишь один способ избавиться от них. Каладин направил себя в сторону бури.

Против Убийцы в Белом это сработало. Великая буря была опасной, но все-таки оставалась в каком-то смысле союзницей. Паршуны продолжили погоню, хотя сперва не соизмерили высоту и им пришлось направить сплетение к земле, отчего они странным образом запрыгали в воздухе. Это напомнило Каладину о его экспериментах с собственными возможностями.

Каладин собрался и — держа Сил-клинок, в сопровождении четырех-пяти спренов ветра — ринулся сквозь буревую стену. Его поглотила изменчивая тьма, — тьма, которую часто рассекали молнии и нарушали призрачные огни. Ветра извивались и сталкивались, словно соперничающие армии, и происходило это без какого-либо постоянного ритма, потому Каладина беспрестанно швыряло то в одну сторону, то в другую. Понадобилось все мастерство Сплетений, чтобы просто двигаться в правильном направлении.

Он бросил взгляд через плечо и увидел, как два красноглазых паршенди ворвались внутрь бури. Их странное свечение было более тусклым, чем его собственное, и каким-то образом производило впечатление антисвечения. Тьмы, которая прилипла к ним.

Ветер тотчас же сбил их с пути и закружил. Каладин улыбнулся, и тут его самого чуть не раздавило кувыркающимся в воздухе валуном. Спасло лишь везение; валун прошел так близко, что, сдвинувшись еще на пару дюймов, оторвал бы ему руку.

Каладин взмыл сквозь бушующую стихию к ее верхней границе.

— Буреотец! — заорал он. — Спрен бурь! — Ответа не последовало. — Измени свой путь! — прокричал Каладин сквозь кружащийся ветер. — Внизу люди! Буреотец, ты должен меня услышать!

Наступила тишина.

Каладин очутился в том странном месте, где уже видел Буреотца, — месте, которое как будто находилось за пределами реальности. Земля оказалась далеко внизу, тусклая, влажная от дождя, но бесплодная и пустая. Каладин завис в воздухе. Он себя ни с чем не сплетал; просто сам воздух был твердым под ним.

Кто ты такой, чтобы что-то требовать у бури, Сын Чести?

Буреотец был ликом шириной во весь горизонт, над которым он вставал, как рассвет.

Каладин поднял свой меч:

— Буреотец, я знаю, кто ты такой на самом деле. Спрен, как Сил.

Я воспоминание о боге, фрагмент, который остался от него. Душа бури и разум вечности.

— Тогда, конечно, с этой душой, разумом и памятью ты отыщешь в себе милосердие к людям внизу, — настаивал Каладин.

А как быть с сотнями тысяч, которые уже погибли от этих ветров? Я должен был и их пощадить?

— Да.

А волны, что поглощают, и пламя, что пожирает? Ты бы и их остановил?

— Я говорю лишь о тебе, и только сегодня. Прошу тебя.

Загрохотал гром. И Буреотец на самом деле задумался над просьбой Каладина…

Это не в моих силах, сын Танаваста. Если ветер перестает дуть, то это не ветер. Это ничто.

— Но…

Каладин вернулся в сам ураган, как будто время возобновило ход. Он нырял между ветрами, стиснув зубы от досады. Его сопровождали спрены ветра — теперь их было два десятка, они кружились и смеялись, приняв облик лент из света.

Он миновал одного из паршунов со светящимися глазами. Сплавленный? Относилось ли это слово ко всем, чьи глаза светились?

— Сил, Буреотец мог бы и помочь. Разве он не называл себя твоим отцом?

Это сложно, — ответила она в его мыслях. — Но он упрямый. Прости.

— Он черствый, — возразил Каладин.

Он — буря. Какой люди на протяжении тысячелетий ее воображали.

— Он должен был сделать выбор.

Может, да. Может, нет. Это как просить огонь перестать быть таким горячим.

Каладин резко опустился к земле, быстро добрался до холмов вокруг Револара. Он надеялся, что все успели добраться до укрытия, но надежда, конечно же, оказалась ложной. Люди рассеялись по загонам и пространству возле бункеров. В одном из них двери все еще были открыты, и несколько человек — да будут они благословенны! — пытались собрать тех, кто застрял снаружи, и затащить их внутрь.

Многие были слишком далеко — прижимались к земле, цеплялись за стены и выступы скалы. Каладин едва мог разглядеть их, когда вспыхивали молнии, — они были испуганными холмиками, одинокими посреди урагана.

Он ощутил те ветра на своей шкуре. Кэл был беспомощен перед ними, привязанный к боковой стене здания.

Каладин… — раздался в его мыслях голос Сил, когда он ринулся вниз.

Буря пульсировала внутри его. В разгар Великой бури его запас буресвета постоянно обновлялся и хранил Каладина, спасал ему жизнь десяток раз. Та самая сила, которая пыталась убить его, оказалась его спасением.

Он ударился о землю и бросил Сил, затем схватил молодого отца, который держал своего сына. Кэл их поднял, крепко держа, и попытался быстро отнести к зданию. Неподалеку еще одного человека оторвало от земли порывом ветра и унесло во тьму.

Каладин, ты не можешь спасти их всех.

Он закричал, схватив другого человека, крепко сжал его и пошел вместе с ним. Они шли сквозь ветер, спотыкаясь, пока не добрались до скопления людей. Десятка два или больше, в тени стены, окружавшей загон.

Каладин подтащил троих — отца, ребенка, женщину — к группе.

— Вы не можете здесь оставаться! — крикнул он им. — Вам надо идти всем вместе сюда!

С усилием — ветер выл, струи дождя секли, как кинжалы, — он повел группу через каменистую равнину, рука в руке. Они хорошо продвигались, пока рядом не рухнул с хрустом валун, вынудив некоторых от паники упасть ничком. Закружившийся ветер поднял кого-то из группы. Лишь благодаря тому, что остальные не разжали руки, их не сдуло.

Каладин сморгнул слезы, которые смешались с дождем. Он заорал. Рядом вспышка молнии высветила, как человека раздавило оторвавшимся куском стены и уволокло в бурю.

Каладин, — проговорила Сил. — Мне жаль.

— Жалости недостаточно! — заорал он.

Держа одной рукой ребенка, он обратил лицо к буре и ее ужасным ветрам. Почему она уничтожала? Эта буря их сформировала. Неужели она должна их и уничтожить? Поглощенный болью и ощущением предательства, Каладин наполнился буресветом и вскинул руку, словно пытаясь оттолкнуть сам ветер.

Сотня спренов ветра завертелась в виде светящихся линий вокруг его руки, обернула ее, как лентами. Они наполнились светом, ринулись вперед ослепительно-ярким полотнищем, взметнулись по сторонам от Каладина и разделили ветра вокруг него.

Каладин стоял, вскинув руку навстречу буре, и… отклонял ее. Как камень в реке с быстрым течением останавливает воду, так и он открыл в буре просвет, сотворил позади себя затишье.

Буря бушевала вокруг, но он удерживал боевое построение из спренов ветра, которые раскинулись в обе стороны от него, словно крылья, отводя стихию. Он сумел уклониться от ветра, который бил в лицо. Люди сгрудились позади него, промокшие до нитки, сбитые с толку — и окруженные затишьем.

— Бегите! — заорал он. — Идите же!

Они пришли в себя, молодой отец забрал сына из той руки Каладина, что была обращена в подветренную сторону. Кэл отступал вместе с ними, оставаясь ветроломом. Эта группа была лишь одной из многих, пойманных в ловушку ветрами, но Каладину понадобились все силы, чтобы удержать стихию.

Ветра как будто гневались на него за дерзость. Им требовался лишь один валун…

Фигура с горящими красными глазами приземлилась на поле перед ним. Она приближалась, но люди наконец-то достигли бункера. Каладин со вздохом отпустил ветра, и спрены перед ним рассеялись. Измученный, он позволил буре схватить себя и зашвырнуть прочь. Быстрое сплетение позволило подняться и не врезаться в городские здания.

Ух ты! — восхитилась в его мыслях Сил. — Что ты только что сделал? С бурей?

— Этого недостаточно, — прошептал Каладин.

Каладин, ты никогда не сможешь сделать достаточно, чтобы удовлетвориться. Но это все-таки было удивительно.

Он пролетел над Револаром в мгновение ока. Каладин вертелся, сделавшись всего лишь еще одним куском мусора на ветру. Сплавленные бросились в погоню, но отстали, а потом исчезли. Каладин и Сил вырвались из буревой стены и устремились впереди бури. Они проносились над городами, равнинами, горами — и буресвет у них не заканчивался, поскольку позади мчался его неиссякаемый источник.

Они летели так почти час, прежде чем порыв ветра подтолкнул их к югу.

— Ступай туда, — посоветовала Сил, в виде ленты из света.

— Почему?

— Просто послушай воплощение природной мощи, ладно? Сдается мне, отец на свой лад извиняется.

Каладин заворчал, но позволил ветрам унести себя в нужном направлении. Он так летел еще несколько часов, затерявшись в звуках стихии, пока наконец не опустился — отчасти по собственной воле, отчасти из-за настойчивых ветров. Буря прошла, а он остался посреди большого открытого плоскогорья.

Плато перед городом-башней Уритиру.

Шаллан устроилась в гостиной Себариаля. Это была комната странной формы, с выступом-балконом на уровне второго этажа — иногда там размещались музыканты — и неглубокой выемкой в полу, где князь намеревался сделать своеобразный пруд с рыбой. Девушка была уверена, что он высказывал такие заявления лишь для того, чтобы позлить Далинара своей экстравагантностью.

Пока что отверстие прикрыли досками, и Себариаль периодически предупреждал гостей, чтобы не наступали на них. Комната была обставлена богато. Шаллан почти не сомневалась, что видела эти гобелены в монастыре в военном лагере Далинара, и подстать им были подобраны роскошная мебель, золотые лампы и керамика.

И куча треснутых досок, прикрывающих яму. Она покачала головой. Потом — свернувшись на софе под грудой одеял — с радостью приняла от Палоны чашку горячего цитрусового чая. Она все еще не оправилась от мучительного озноба, который чувствовала с самой встречи с Ри-Шефир несколько часов назад.

— Я могу что-нибудь еще для тебя сделать? — спросила Палона.

Шаллан покачала головой, и гердазийка устроилась на ближайшем диване с еще одной чашкой чая. Шаллан сделала глоток, радуясь компании. Адолин хотел, чтобы она спала, но последнее, чего бы ей хотелось, — это остаться в одиночестве. Он передал ее под опеку Палоны, а сам остался с Далинаром и Навани, чтобы ответить на их вопросы.

— Итак… — начала Палона. — Как все было?

Ну и что ответить на подобный вопрос? Шаллан прикоснулась к самой Полуночной Матери, шквал бы ее побрал. Это было имя из древних преданий, одна из Несотворенных, владык Приносящих пустоту. Люди воспевали Ри-Шефир в стихах и эпосах, изображая ее темной и красивой. На картинах она выглядела женщиной в черном, с красными глазами и похотливым взглядом.

Что доказывало, как мало они на самом деле помнили о подобных вещах.

— Ничего похожего на легенды, — прошептала Шаллан. — Ри-Шефир — это спрен. Огромный, жуткий спрен, который отчаянно хочет нас понять. Поэтому она убивает, подражая нашему насилию.

За этим крылась еще более глубокая тайна, крупицу которой она уловила, когда переплелась с Ри-Шефир. И это заставило Шаллан задуматься, на самом ли деле спрен пытается понять человечество, или же он занят поисками того, что утратил сам.

Может, это существо когда-то — в те далекие позабытые времена — было человеком?

Они понятия не имели. Они ничего не знали! После первого отчета Шаллан Навани отправила своих ученых на поиски сведений, но доступ к книгам по-прежнему был ограничен. Даже имея возможность обращаться в Паланеум, Шаллан не испытывала оптимизма. Ясна годами выискивала сведения об Уритиру, и большинство из найденного было недостоверным. Слишком много лет прошло.

— Подумать только, оно все это время было здесь, — пробормотала Палона. — Пряталось там, внизу.

— Ее заперли в темнице, — прошептала Шаллан. — В конце концов, много веков назад, она освободилась. С той поры ждала здесь.

— Что ж, надо выяснить, где содержатся остальные, и позаботиться о том, чтобы они оттуда не удрали.

— Не знаю, был ли кто-то еще пойман.

Шаллан ощутила одиночество Ри-Шефир — то, как ее схватили, в то время как другим удалось спастись.

— Ну так…

— Они там, где были всегда, — на свободе. — Шаллан чувствовала себя измученной, и ее веки опускались вопреки настойчивым заявлениям Адолину о том, что она вовсе не так уж сильно устала.

— Мы должны были бы их обнаружить.

— Не знаю, — буркнула Шаллан. — Они… они показались бы нам обычными. Такими, какими и должны быть.

Она зевнула, а затем рассеянно кивнула, пока Палона продолжала говорить и ее речи перерождались в похвалу Шаллан за все, что она сделала. Адолин произносил те же слова, против чего девушка совсем не возражала, а Далинар был с нею по-настоящему добр, а не изображал суровую скалу, как обычно.

Шаллан не открыла им, как близка была к тому, чтобы сломаться, и какой ужас испытывала при мысли о том, что однажды встретится с этим существом снова.

Но… может быть, она и впрямь заслужила кое-какое признание. Ребенком она покинула дом в попытке спасти семью. Впервые с того дня на корабле, когда Йа-Кевед таял позади нее, Шаллан почувствовала себя так, будто могла справиться со всем этим. Могла отыскать в жизни подобие стабильности, контроля над собой и своим окружением.

Удивительное дело — она почувствовал себя… почти взрослой.

Шаллан улыбнулась, закуталась в одеяла, попивая чай, и — на мгновение — выкинула из головы то, что почти целый отряд солдат видел ее без перчатки. Небольшой конфуз — ерунда. Вообще-то, она все сильнее убеждалась в том, что Шаллан-Вуаль-Сияющая сумеет справиться со всем, что жизнь вывалит на нее.

Шум снаружи вынудил ее резко сесть, хоть и не казался опасным. Какая-то болтовня, несколько возбужденных возгласов. Она не сильно удивилась, когда вошел Адолин, поклонился Палоне — у него все же были хорошие манеры — и подбежал к ней, все еще в мятой униформе, поверх которой носил осколочный доспех.

— Не паникуй, — бросил он. — Это хорошая новость.

— Новость? — с растущей тревогой спросила Шаллан.

— Понимаешь, кое-кто только что прибыл в башню.

— А, ты об этом. Себариаль уже сообщил, что мостовичок вернулся.

— Он? Нет, я о другом.

Адолин замялся, подбирая слова, и тут голоса приблизились, а потом в комнату вошли несколько человек.

И первой среди них была Ясна Холин.

Пуули, смотритель маяка, пытался скрыть от всех, как его воодушевила новая буря.

Это трагедия. Настоящая трагедия! Так он сказал Сакин, пока та плакала. Она считала, что весьма возвысилась и получила благословение, выйдя замуж вновь. Сакин переехала в принадлежавшую мужу отличную каменную хижину за северными утесами города — там, где можно было разбить сад.

Пуули собрал куски дерева, которые странной бурей принесло на восток, и высоко нагрузил ими свою тележку. Он потащил ее обеими руками, оставив Сакин плакать по мужу. Теперь, получается, у нее все трое погибли в море. Настоящая трагедия.

И все же он был от бури в восторге.

Пуули катил свою тележку мимо других разрушенных домов к западу от утесов, где они как будто были в безопасности. Дед Пуули помнил времена, когда утесов здесь не было. Сам Келек разломил землю посреди бури и создал превосходное новое место для домов.

И где теперь богачи будут строиться?

А богачи в городе были, что бы там ни твердили путешественники. Они останавливались в этом маленьком порту, на раздробленном восточном краю Рошара, чтобы укрыться от бурь в бухте вдоль утесов.

Пуули толкал свою тележку мимо бухты. Там капитанша-чужеземка — с длинными бровями и кожей желто-коричневого, а не приличного голубого цвета — пыталась понять, что ей делать с поврежденным кораблем. Его швыряло по бухте, потом в него попала молния, и наконец он ударился о камни. Теперь над водой виднелась только мачта.

Настоящая трагедия, как и сказал Пуули. И все же он не поскупился на похвальбу в адрес мачты. Очень красивая мачта. Он так капитанше и сообщил.

Пуули подобрал несколько досок с разбитого корабля, которые вынесло на берег, и бросил в свою тележку. Пусть новая буря и уничтожила много кораблей, Пуули радовался ей. Втайне радовался.

Неужели наконец-то пришло время, о котором предупреждал его дед? Время перемен, когда люди с тайного острова Изначалья придут, чтобы вернуть себе Натанатан?

Даже если нет, новая буря принесла столько древесины! Куски камнепочек, ветки деревьев. Он охотно собрал все это и высоко нагрузил тележку. С добытым богатством он протащился мимо сгрудившихся рыбаков, которые пытались понять, как выжить в мире, где бури приходят с обеих сторон. Рыбаки не дрыхли во время Плача, как ленивые фермеры. Они трудились, потому что не было ветра. Воду приходилось откачивать постоянно, но ветра не было. До сих пор.

Трагедия, посочувствовал он Ау-ламу, помогая расчистить развалины на месте сарая. Много досок в итоге оказалось в тележке Пуули.

Трагедия, подтвердил он, разговаривая с Хема-Дак и соглашаясь присмотреть за ее детишками, пока она отнесет бульон сестре, что слегла с лихорадкой.

Трагедия, сообщил он братьям Драмер, помогая выловить из волн изорванный парус и разложить его на камнях.

И вот наконец Пуули завершил объезд округи и покатил свою тележку вверх по извилистой тропе к Непокорному. Так он называл маяк. Никто другой не пользовался этим именем, потому что для них маяк был просто маяком.

На вершине он оставил снаружи фрукт — приношение Келеку, Вестнику, живущему в буре. Затем затащил тележку в помещение на первом этаже. Непокорный — невысокий маяк. Пуули видел изображения гладких модных маяков, расположенных дальше в Долгобровом проливе. Маяки для богатеев, чьи корабли предназначались не для рыбной ловли. Непокорный был высотой всего в два этажа и приземистый, как бункер. Но каменная кладка хорошая, и слой крема снаружи оберегал от протечек.

Он простоял сто лет, и Келек не стал его разрушать. Буреотец знал, насколько этот маяк важен. Пуули перенес свой груз влажных дров и сломанных досок на верхний этаж и разложил возле огня — который днем едва горел — на просушку. Отряхнул руки и подошел к окну маяка. Ночью зеркала направят свет прямо из этой дыры.

Мужчина посмотрел поверх утесов на восток. Его родня выглядела как этот маяк. Приземистые, но сильные. И выносливые.

«Они придут со светом в карманах, — твердил дедушка. — Они придут разрушать, но ты все равно их жди. Потому что они придут из Изначалья. Моряки, потерявшиеся в бесконечном море. Пуули, поддерживай огонь по ночам. Пусть горит ярко, пока они не прибудут.

А прибудут они в самую темную из ночей».

Ну точно — время пришло с новой бурей. Самые темные ночи. Трагедия!

И знак.

Монастырь Йокаша обычно был очень тихим местечком. Он приютился в лесах на западных склонах Пиков Рогоедов. Когда приходила Великая буря, здесь проливались дожди. Сильные дожди, да, но вовсе не жуткий разгул стихий, как в большей части мира.

Эллиста всякий раз во время бури напоминала себе, как ей повезло. Некоторые ревнители всю жизнь боролись, чтобы их перевели в Йокашу. Подальше от политики, бурь и других беспокойных вещей — ведь в Йокаше можно просто думать.

Как правило.

— Ты на цифры-то посмотрел? У тебя глаза вообще с мозгом связаны?

— Мы пока что не можем судить. Трех примеров недостаточно!

— Два результата наблюдения — это совпадение, а три — закономерность. Буря бурь путешествует с постоянной скоростью, в отличие от Великой бури.

— Нельзя такое утверждать! Одно из твоих наблюдений, которые ты так расхваливаешь, — это первое явление бури, а оно было неординарным.

Эллиста захлопнула книгу и засунула в сумку. Она выскочила из закутка для чтения и бросила взгляд на двух ревнителей в шапках старших ученых, которые спорили в коридоре снаружи. Они так старались перекричать друг друга, что даже не отреагировали на ее суровый взгляд, а ведь это был один из лучших ее строгих взглядов.

Она быстрым шагом вышла из библиотеки в длинный коридор с открытыми окнами по обеим сторонам. Мирные деревья. Спокойный ручей. Влажный воздух и мшистые лозы, которые пощелкивали и натягивались, с наступлением вечера выбираясь из укрытий. Да, конечно, немало деревьев полегло из-за новой бури. Но это ведь не повод, чтобы так расстраиваться! Пусть весь остальной мир тревожится. Здесь, в главном доме Обители разума, она должна просто сидеть и читать.

Эллиста разложила свои вещи на письменном столе возле открытого окна. Влажность не очень-то хороша для книг, но слабые бури идут рука об руку с плодородием. С этим нужно просто смириться. Она надеялась, что новые фабриали, способные высасывать воду из воздуха, помогут…

— …я же тебе говорю, нам придется переехать! — раздался в коридоре новый голос. — Послушай меня, буря уничтожит эти леса. Очень скоро склон опустеет — и стихия ударит по нам в полную силу.

— Бетам, новая буря не сопровождается таким уж сильным ветром. Она не сможет сдуть деревья. Ты хоть взглянул на результаты моих измерений?

— Я в них сильно сомневаюсь.

— Но…

Эллиста потерла виски. Она брила голову, как все прочие жрицы. Родители все еще шутили, что она вступила в ревнительство попросту из-за того, что ненавидела возиться с волосами. Она сунула в уши затычки, но спор слышался и через них, так что ей пришлось снова собрать свои вещи.

Может, пойти в другое здание? Она спустилась по длинной лестнице снаружи, пройдя вдоль склона по тропе через лес. До своего прибытия в монастырь она питала иллюзии о том, каково это — жить среди ученых. Никаких склок. Никакой политики. Все было не совсем так, но большей частью люди не трогали ее. И она была счастлива здесь находиться. Эллиста напомнила себе это опять, входя в здание, расположенное ниже по склону.

Внутри был самый настоящий хаос. Десятки людей собирали сведения при помощи даль-перьев, болтали друг с другом — им не терпелось пересказать беседу с каким-нибудь великим князем или королем. Она задержалась в дверном проеме, ненадолго уставилась на все это, после чего повернулась на каблуках и вышла.

Куда теперь? Эллиста начала было подниматься назад по ступенькам, но замедлила шаг. «Наверное, это единственный путь к спокойствию…» — подумала она, взглянув в сторону леса.

Стараясь не вспоминать про грязь, кремлецов и то, что может капнуть ей на голову, она направилась в лес. Эллиста не хотела слишком углубляться — кто знает, что может обнаружиться в зарослях? Она выбрала пенек, на котором мха было не слишком много, и устроилась среди подпрыгивающих спренов жизни с книжкой на коленях.

Она все еще слышала, как спорят ревнители, но где-то в отдалении. Она открыла книжку, намереваясь сегодня наконец-то ее дочитать.

Венли настроила ритм жажды, пока спускалась в ущелье. Эта удивительная новая буреформа сделала ее руки очень сильными и позволила висеть над пропастью в сотни футов, не опасаясь падения.

Хитиновые пластины под кожей были гораздо менее громоздкими, чем у старой боеформы, но при этом почти столь же эффективными. Во время призыва Бури бурь человек-солдат ударил ее прямо в лицо. Его копье рассекло ей щеку и переносицу, но хитиновая бронемаска под кожей отразила оружие.

Она продолжала спускаться по каменной стене, а следом продвигался Демид, ее бывший партнер, и несколько верных друзей. Венли настроила в уме ритм командования — похожий на ритм благодарности, но более мощный. Каждый из ее людей мог слышать ритмы и сопутствующие им тональности, но она больше не слышала старых, привычных ритмов. Лишь эти — новые, более совершенные.

Под нею разверзлось ущелье, где во время Великой бури вода вымыла полость.

Венли в конце концов достигла дна, а остальные спрыгнули вокруг нее — каждый приземлялся с громким хрустом. Улим двигался вниз по каменной стене; спрен обычно принимал форму шаровой молнии, которая каталась вдоль поверхностей.

На дне из молнии он превратился в человека со странными глазами. Улим присел на кучу сломанных ветвей, скрестив руки, и его длинные волосы заколыхались на невидимом ветру. Она не знала, почему спрен, посланный самим Враждой, выглядел как человек.

— Где-то здесь, — сообщил Улим. Махнул рукой и велел: — Разделитесь и ищите.

Венли стиснула зубы и загудела в ритме ярости. Ее руки оплели линии силы.

— Спрен, почему я должна и дальше подчиняться твоим приказам? Это ведь ты должен подчиняться мне.

Улим проигнорировал Венли, что еще сильней разожгло ее ярость. А вот Демид положил ей руку на плечо и сжал, загудев в ритме успокоения:

— Идем со мной, поищем в этом направлении.

Она оборвала свое гудение и повернула на юг, присоединившись к Демиду. Они вместе пробирались сквозь мусор. Отложения крема сгладили дно ущелья, но буря принесла много обломков.

Она настроила ритм жажды. Быстрый, неистовый.

— Демид, я должна быть главной. Не этот спрен.

— Ты и есть главная.

— Тогда почему же нам ничего не говорят? Наши боги вернулись, но мы их почти не видели. Мы многим пожертвовали ради этих форм, ради того, чтобы создать славную истинную бурю. Мы… скольких мы потеряли?

Иногда она об этом размышляла — в те странные моменты, когда новые ритмы как будто стихали. Вся ее работа, тайные встречи с Улимом, то, как она вела свой народ к буреформе… Все ради спасения ее соплеменников, не так ли? Но из десяти тысяч слушателей, которые сражались, чтобы призвать бурю, осталась лишь горстка.

Они с Демидом были учеными. Но даже ученые отправились на войну. Она пощупала рану на лице.

— Наша жертва не напрасна, — напомнил ей Демид в ритме насмешки. — Да, мы многих потеряли, но люди хотели нас истребить. По крайней мере, так некоторые выжили, и теперь мы обладаем великой силой!

Он был прав. И если честно, форма власти была тем, чего она всегда хотела. Венли этого добилась во время бури, заключив спрена в себя. Он был не таким, как Улим, разумеется, — для изменения формы использовались не столь развитые спрены. Время от времени она чувствовала, как внутри пульсирует тот, с кем ее сковывали узы.

В любом случае трансформация дала ей большую власть. Если совсем начистоту, благо народа всегда было второстепенным для Венли; поздно для приступа угрызений совести.

Она опять принялась гудеть в ритме жажды. Демид улыбнулся и снова сжал ее плечо. На протяжении многих дней в брачной форме между ними возникло нечто общее. Но эти глупые отвлекающие страсти теперь в прошлом. Никакой здравомыслящий слушатель не захочет их испытать. Но даже воспоминания о них создавали связь.

Они пробирались через кучи мусора, минуя несколько свежих человеческих трупов, застрявших в расщелинах. Венли была рада их увидеть. Ей нравилось вспоминать, что ее воины убили многих, несмотря на потери.

— Венли! — воскликнул Демид. — Смотри!

Он перепрыгнул бревно от большого моста, застрявшее между стенами ущелья. Венли последовала за ним, довольная его силой. Наверное, она навсегда запомнит Демида как долговязого ученого, которым он был до этой перемены, но сомневалась, что кто-то из них по собственной воле вернется к старой форме. Формы власти попросту слишком опьяняли.

Перешагнув деревяшку, она увидела, что́ заметил Демид: фигуру, привалившуюся к стене ущелья, с опущенной головой в шлеме. Осколочный клинок в виде застывших языков пламени поднимался рядом, воткнутый в каменный пол.

— Эшонай! Наконец-то! — Венли спрыгнула с бревна и приземлилась рядом с Демидом.

Эшонай выглядела измученной. И неподвижной.

— Эшонай? — Венли присела на корточки возле сестры. — Ты в порядке? Эшонай? — Она схватила тело в доспехах за плечи и легонько встряхнула.

Голова безвольно перекатилась.

Венли ощутила леденящий холод. Демид мрачно поднял забрало Эшонай, и они увидели мертвые глаза на пепельном лице.

«Эшонай… нет…»

— Ага, — раздался голос Улима. — Отлично. — Спрен приблизился по каменной стене в виде потрескивающей молнии. — Демид, руку.

Демид покорно протянул руку ладонью кверху, и Улим метнулся на нее со стены, а потом превратился в человекоподобную фигурку, которая стояла на ладони, как на постаменте.

— Хм. Доспех, похоже, полностью иссяк. А, вижу — пролом на спине. Говорят, что они восстанавливаются сами, даже будучи надолго отделенными от хозяина.

— Д-доспех… — пробормотала оцепенелая Венли. — Тебе был нужен доспех.

— Ну, и клинок тоже, разумеется. А зачем еще выискивать труп? Ты… ох, ты думала, что она жива?!

— Когда ты сказал, что мы должны отыскать мою сестру, — выдавила Венли, — я решила…

— М-да, похоже, она утонула во время подъема воды, — перебил ее Улим и издал такой звук, словно поцокал языком. — Вонзила меч в камень, держалась за него, чтобы не унесло, но не смогла дышать.

Венли настроила ритм утраты.

Старый, низший ритм. Она не могла вспомнить их с тех пор, как преобразилась, и понятия не имела, как разыскала этот. Скорбный, мрачный тон показался ей далеким.

— Эшонай?.. — прошептала она и снова потрогала труп. Демид ахнул. Прикасаться к телам умерших было запрещено. Старые песни говорили о тех временах, когда люди разрубали трупы слушателей на части, чтобы добыть сердца. Мертвых надо оставлять в покое; так уж заведено.

Венли уставилась в мертвые глаза Эшонай. «Ты была голосом разума, — подумала Венли. — Ты была той, кто спорил со мной. Ты… ты должна была не позволять мне увлекаться. Что же мне делать без тебя?»

— Детки, давайте-ка снимем этот доспех, — распорядился Улим.

— Прояви уважение! — огрызнулась Венли.

— Уважение к чему? Это к лучшему, что она умерла.

— К лучшему? — повторила Венли. — К лучшему?! — Она встала, лицом к лицу с маленьким спреном на ладони Демида. — Это моя сестра. Она была одной из наших величайших воительниц. Она образец для подражания, мученица.

Улим запрокинул голову, изображая, что выговор его возмущает — и вызывает скуку. Да как он смеет! Он же всего лишь спрен. Он должен быть ее слугой!

— Твоя сестра, — возразил Улим, — не прошла полное преображение. Она сопротивлялась, и в конечном счете мы ее потеряли. Она никогда не была предана нашему делу.

Венли настроила ритм ярости и заговорила, выделяя каждое слово:

— Ты не будешь говорить такие вещи. Ты спрен! Ты должен служить.

— Ну так я служу.

— Тогда подчиняйся мне!

— Тебе?! — Улим рассмеялся. — Дитя, сколько ты ведешь эту маленькую войну против людей? Три, четыре года?

— Шесть лет, спрен, — вмешался Демид. — Шесть долгих и кровавых лет.

— А не хочешь ли угадать, как долго в этой войне сражались мы? — спросил Улим. — Валяй. Угадывай. Я жду.

Венли продолжала кипятиться:

— Это не имеет значения…

— О, еще как имеет, — перебил Улим, и его красная фигура окуталась электрическими разрядами. — Венли, ты знаешь, как командовать армиями? Настоящими армиями? Направлять войска на поле боя, которое простирается на сотни миль? Ты владеешь воспоминаниями и опытом, которые охватывают вечность? — Она сердито уставилась на него. — Наши предводители, — продолжал Улим, — в точности знают, что делают. Им я подчиняюсь. Но я спрен искупления, я вырвался на свободу. Тебе я подчиняться не должен.

— Я буду королевой, — в ритме злобы заявила Венли.

— Если выживешь. Может быть. Но твоя сестра? Она и остальные послали того убийцу прикончить короля людей именно для того, чтобы не дать нам вернуться. Твой народ — народ предателей, пусть даже твои личные заслуги достойны похвалы. Если проявишь мудрость, у тебя и дальше все сложится наилучшим образом. Как бы там ни было, сними с сестры доспех, осуши слезы и приготовься карабкаться обратно. Эти плато кишат людишками, от которых смердит Честью. Надо уйти и узнать, чего от нас хотят твои предки.

— Наши предки? — переспросил Демид. — Что у мертвецов общего со всем этим?

— Всё, — ответил Улим. — Поскольку они теперь главные. Доспех. Сейчас же! — Он маленькой молнией метнулся на стену и укатился прочь.

Венли настроила ритм насмешки в унисон тому, как с нею обошлись, и — вопреки запретам — помогла Демиду снять осколочный доспех. Улим вернулся с остальными и приказал им собрать части доспеха.

Они ушли, предоставив Венли возможность принести клинок. Она вытащила его из камня, а потом застыла, глядя на труп сестры: тот лежал, одетый лишь в стеганый поддоспешный костюм.

Венли почувствовала, как что-то внутри ее пошевелилось. Она опять услышала где-то в отдалении ритм потери. Скорбный, медленный, с четкими тактами.

— Я… — проговорила Венли. — Наконец-то мне не придется слушать, как ты зовешь меня дурой. Мне не придется беспокоиться о том, что ты вмешаешься. Я могу делать то, что хочу.

Это привело ее в ужас.

Она повернулась, чтобы уйти, но замерла, заметив движение. Что за маленький спрен выполз из-под трупа Эшонай? Он выглядел как маленький шарик белого пламени; от него исходили кольца света, а позади струился «хвостик». Спрен походил на комету.

— Что ты такое? — резко спросила Венли в ритме злобы. — А ну кыш!

Она ушла, бросив тело сестры на дне ущелья, раздетое и одинокое. Обреченное стать пищей ущельного демона или бури.

Ясна жива.

Ясна жива!

Предполагалось, что Шаллан приходит в себя после испытания, пускай на самом деле сражались мостовики. Все, что она сделала, — вцепилась в жуткого спрена. И все же она провела следующий день, не покидая своей комнаты, где рисовала и размышляла.

Возвращение Ясны что-то в ней пробудило. Раньше у Шаллан подход к рисункам был более аналитическим, включая заметки и объяснения, которые сопровождали наброски. В последнее время она лишь заполняла страницу за страницей непонятными образами.

Что ж, ее ведь учили мыслить, как полагается исследователю. Она не должна просто рисовать; нужно анализировать, экстраполировать, размышлять. И потому Шаллан поручила самой себе полностью запечатлеть свой опыт общения с Несотворенной.

Ее навестили Адолин, затем Палона, даже Далинар пришел узнать, как у нее дела, пока Навани цокала языком и расспрашивала о здоровье. Шаллан стерпела их компанию, а потом вернулась к рисованию. Вопросов было так много. Почему именно ей удалось прогнать это существо? Какой смысл оно вкладывало в свои творения?

Однако ее изыскания заслонял один-единственный обескураживающий факт. Ясна жива.

Вот буря… Ясна жива.

Это целиком и полностью все изменило.

В конце концов Шаллан уже не смогла сидеть взаперти. Хотя Навани упомянула, что Ясна собирается заглянуть к ней поздно вечером, девушка умылась и оделась, вскинула сумку на плечо и отправилась искать свою наставницу. Она должна узнать, как Ясне удалось выжить.

Идя по коридорам Уритиру, Шаллан ощущала растущее волнение. Ясна утверждала, что всегда смотрит на вещи с точки зрения логики, но у нее была склонность к драматизму, которой позавидовал бы любой писатель. Шаллан хорошо помнила ту ночь в Харбранте, когда Ясна приманила воров, а потом расправилась с ними ошеломительно жестоко.

Ее наставница стремилась не просто доказать свою точку зрения. Она хотела вколотить ее в череп оппонента, сопроводив это росчерком пера и лаконичной эпиграммой. Почему она при помощи даль-пера не сообщила всем, что жива? Одна буря знает, где принцесса была все это время…

Расспросы вывели Шаллан обратно к колодцу со спиральной лестницей. Охранники в строгой синей холиновской униформе подтвердили, что Ясна внизу, и Шаллан потащилась по ступенькам вниз. Она с изумлением поняла, что спуск не вызывает у нее беспокойства. Вообще-то… гнетущее ощущение, которое она испытывала с самого прибытия в башню, как будто испарилось. Больше никакого страха, никакого смутного чувства неправильности. Их причиной было существо, которое Шаллан прогнала. Каким-то образом аура Несотворенной распространялась на весь Уритиру.

У основания лестницы она обнаружила новых солдат. Далинар явно хотел, чтобы это место хорошо охранялось; в этом смысле ей не на что было жаловаться. Ее пропустили без проблем, с поклонами и бормотанием «светлость Сияющая».

Она прошла по коридору с фресками; сферные фонари, расставленные вдоль стен, приятно его освещали. Как только Шаллан миновала пустые библиотечные комнаты, она услышала голоса впереди. Войдя в помещение, где случилось столкновение с Полуночной Матерью, она впервые как следует рассмотрела место.

Хрустальная колонна в центре действительно представляла собой нечто необыкновенное. Это был не единый самосвет, но мириады таковых, слитых воедино: изумруды, рубины, топазы, сапфиры… Все десять разновидностей как будто сплавили в одну толстую колонну высотой в двадцать футов. Буря… как же она будет выглядеть, если все эти самосветы окажутся заряженными, а не пустыми, как сейчас?

Большая группа солдат расположилась возле баррикады по другую сторону комнаты и смотрела в туннель, где исчезла Несотворенная. Ясна бродила вокруг огромной колонны, касаясь хрусталя свободной рукой. Принцесса была в красном, помада в тон костюму, собранные волосы удерживали шпильки в виде мечей с рубинами на эфесах.

Буря свидетельница, она выглядела безупречно. Соблазнительная фигура, смуглая алетийская кожа, светло-фиолетовые глаза — и ни единой пряди иного цвета в черных как смоль волосах. Наделив Ясну Холин красотой вкупе с блестящим умом, Всемогущий совершил один из самых несправедливых своих поступков.

Шаллан медлила в дверном проеме, чувствуя себя почти так же, как когда впервые увидела Ясну в Харбранте. Неуверенной, ошеломленной и — по правде говоря — переполненной невероятной зависти. Какие бы испытания ни перенесла Ясна, это ничуть не отразилось на ее внешнем виде. Она была просто великолепна, если учесть, что в последний раз Шаллан видела Ясну лежащей без сознания на полу и один из захвативших корабль мужчин воткнул ей нож в грудь.

— Моя мать, — заявила Ясна, все еще держа руку на колонне и не глядя на Шаллан, — полагает, что это какой-то невероятно замысловатый фабриаль. Логичное предположение; мы всегда верили, что древние владели чудесными технологиями. Как же иначе объяснить осколочные клинки и доспехи?

— Светлость? — проговорила Шаллан. — Но… осколочные клинки — не фабриали. Они спрены, преображенные узами.

— Как и фабриали в некотором смысле, — ответила Ясна. — Ты ведь знаешь, как их делают?

— Лишь в общих чертах, — призналась Шаллан. Вот как произойдет их воссоединение? В виде лекции? Впрочем, этого и следовало ожидать.

— Нужно поймать спрена и заточить его в самосвет, изготовленный для этой цели. Артефабры обнаружили, что особые стимулы побуждают спрена к конкретным реакциям. Например, спрены пламени испускают тепло — и, прижимая металл к рубину с заключенным в нем спреном пламени, можно усиливать или ослаблять этот эффект.

— Это…

— Невероятно?

— Ужасно, — с чувством ответила Шаллан. Она кое-что об этом знала, но подробный рассказ поверг ее в шок. — Светлость, так мы держим спренов в плену?!

— Это не хуже, чем прицепить фургон к чуллу.

— Чтобы чулл тянул фургон, его не надо навеки запирать в ящике!

Узор тихонько загудел с ее юбки в знак согласия.

Ясна приподняла бровь:

— Дитя, спрены бывают разные. — Она снова коснулась пальцами колонны. — Сделай набросок для меня. Будь любезна, позаботься о том, чтобы пропорции и цвета были правильными.

Небрежный приказ оказался для Шаллан не лучше пощечины. Она разве служанка, чтобы ею командовали?

«Да, именно так, — напомнил внутренний голос. — Ты подопечная Ясны». В этом смысле требование отнюдь не было чем-то необычным, но по сравнению с тем обращением, к которому она привыкла, это…

Что ж, ей придется смириться. Вот буря, когда это она успела стать такой ранимой? Шаллан достала альбом и принялась за дело.

— Меня воодушевило известие о том, что ты добралась сюда сама, — добавила Ясна. — Я… приношу свои извинения за то, что случилось на «Усладе ветра». Моя неосторожность привела ко многим смертям и, несомненно, тяжелым испытаниям, которые выпали на твою долю. Пожалуйста, прими мои извинения. — (Шаллан на это лишь пожала плечами.) — Ты отлично справилась, — продолжила Ясна. — Представь себе мое изумление, когда я достигла Расколотых равнин и обнаружила, что военный лагерь уже переместился в эту башню. Дитя, то, чего ты достигла, — блестяще! Нам еще надо будет поговорить о той группе, что пыталась убить меня. Духокровники нацелятся на тебя теперь, когда ты начала продвигаться к Идеалам.

— А на корабль точно напали духокровники?

— Несомненно. — Ясна посмотрела на Шаллан, и уголки ее рта опустились. — Дитя, ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь? Ты кажешься мне необычно сдержанной.

— Со мной все в порядке.

— Ты недовольна моей скрытностью.

— Светлость, у каждого есть секреты. Я это знаю лучше многих. Но было бы мило с вашей стороны сообщить нам, что вы живы. — «Я-то думала, что справлюсь сама, потому что у меня не было выбора. А ты в это самое время была в пути и строила свои планы, не задумываясь о моих чувствах».

— Такая возможность появилась, лишь когда я добралась до военных лагерей, — заявила Ясна, — и там же мне стало очевидно, что рисковать нельзя. Я была уставшей и беззащитной. Если бы Духокровники решили меня прикончить, им не понадобилось особо утруждаться. Я решила, что если все еще несколько дней будут считать меня мертвой, это не слишком усилит их душевные страдания.

— Но прежде всего как вы вообще выжили?

— Дитя, я же инозватель.

— О, разумеется. Светлость инозватель. Вещь, которую вы так и не объяснили; слово, известное лишь самым увлеченным исследователям потаенных знаний! Это все отлично объясняет.

Ясна почему-то улыбнулась.

— Все Сияющие связаны с Шейдсмаром, — пояснила она. — Наши спрены родом оттуда, и узы сковывают нас с ними. Но мой орден обладает особой властью над перемещениями между мирами. Я смогла перейти в Шейдсмар, чтобы скрыться от своих несостоявшихся убийц.

— И это помогло избавиться от шквального ножа в груди?

— Нет, но ты, разумеется, уже поняла, до чего полезно малое количество буресвета при телесных ранах?

Конечно, Шаллан узнала и наверняка могла бы сама обо всем догадаться. Но по какой-то причине она не желала с этим смириться. Она хотела и дальше злиться на Ясну.

— Истинная сложность заключалась не в том, чтобы сбежать, но в том, чтобы вернуться, — продолжила Ясна. — Мои силы позволяют с легкостью перенестись в Шейдсмар, но вернуться в наш мир — непростой трюк. Мне пришлось найти точку перехода — место, где Шейдсмар и наш мир соприкасаются, — а это намного, намного труднее, чем можно предположить. Все равно что… карабкаться вверх по склону, при этом каждый раз оказываясь внизу.

Что ж, возможно, возвращение Ясны снимет часть бремени с плеч Шаллан. Пускай принцесса будет «светлостью Сияющей», а Шаллан… кем-нибудь другим.

— Нам надо будет еще побеседовать, — объявила Ясна. — Хочу услышать историю открытия Уритиру с твоей точки зрения. И полагаю, у тебя есть наброски с преображенными паршунами? Это о многом нам поведает. Думаю, когда-то я выразила пренебрежение в адрес твоих художественных способностей. Теперь у меня есть основания заявлять, что это было глупо с моей стороны.

— Светлость, все это не важно, — со вздохом сказала Шаллан, продолжая рисовать. — Я могу принести вам эти рисунки, и нам действительно многое надо обсудить.

Но сколько она на самом деле сможет сказать? Как Ясна отреагирует, например, на известие о том, что Шаллан пообщалась с духокровниками?

«Ты ведь на самом деле не вступила в их организацию, — напомнила Шаллан самой себе. — Фактически, ты используешь их для получения сведений». Возможно, Ясна сочтет это замечательным.

И все же Шаллан не хотелось затрагивать эту тему.

— Я чувствую себя потерянной… — пробормотала Ясна.

Шаллан оторвала взгляд от альбома и увидела, что наставница опять уставилась на колонну, разговаривая тихонько, словно сама с собой.

— Я столько лет провела, сражаясь в авангарде всего этого, — продолжила Ясна. — Но стоило один раз споткнуться — и вот мне уже с трудом удается держаться на плаву. Видения, что посещают моего дядю… восстановление Сияющих в мое отсутствие… И ветробегун. Шаллан, что ты о нем думаешь? Он такой, каким я представляла себе его орден. Но мы встречались лишь один раз, и все случилось так быстро. После долгих лет исследований на ощупь, все вышло на свет — но я по-прежнему понимаю так мало.

Шаллан вернулась к наброску. Приятно осознавать, что, несмотря на все различия между ними, кое-что общее с Ясной у нее имеется.

Жаль, что первым пунктом в списке идет неведение.

Время пришло, — сообщил Буреотец.

Вокруг Далинара все потемнело, и он оказался в месте между реальным миром и видениями. Месте, где небо было черным, а кругом простиралась равнина из камня цвета выбеленной кости. Сквозь почву просачивался дым и принимал определенные формы, которые восставали вокруг Далинара и постепенно растворялись. Обычные вещи. Кресло, ваза, камнепочка. Иногда люди.

Я ее заполучил. — Голос Буреотца заставил содрогнуться это место, вечное и безграничное. — Тайленскую королеву. Моя буря прямо сейчас достигла ее города.

— Хорошо, — сказал Далинар. — Пожалуйста, пошли ей видение.

Фэн предстояло узреть видение, в котором Сияющие рыцари падали с неба, чтобы спасти маленькую деревню от странной и чудовищной силы. Далинар хотел, чтобы она сперва увидела Сияющих, какими они были когда-то. Справедливыми защитниками.

Куда мне ее поместить? — спросил Буреотец.

— Туда же, куда ты в первый раз поместил меня, — решил Далинар. — В дом. С семьей.

А тебя?

— Я буду наблюдать, а позже поговорю с ней.

Ты должен быть частью событий, — упрямо напомнил Буреотец. — Ты должен играть чью-то роль. Так все устроено.

— Хорошо. Выбери кого-то. Но если можно, пусть Фэн увидит меня таким, какой я на самом деле, а я увижу ее. — Он пощупал меч на поясе. — И не мог бы ты оставить мне это? Не хотелось бы снова сражаться кочергой.

Буреотец раздраженно загрохотал, но не возразил. Бесконечная белая равнина потускнела и растаяла.

— Что это было за место? — поинтересовался Далинар.

Оно ненастоящее.

— Но все прочее в этих видениях реально, — возразил князь Холин. — Так почему же…

Оно ненастоящее, — твердо повторил Буреотец.

Далинар замолчал, позволяя видению захватить себя.

Я его вообразил, — пояснил Буреотец мягче, как будто признаваясь в чем-то досадном. — У каждой вещи есть душа. И когда ваза разбивается, она может умереть в физическом мире, но еще какое-то время ее душа помнит, чем она была. Поэтому все вещи умирают дважды. Последняя смерть происходит, когда люди забывают о вазе и думают только про черепки. Тогда я представляю себе, как ваза уплывает прочь и растворяется в пустоте.

Далинар еще не слышал от Буреотца чего-то столь философского. Он и не думал, что у спрена — пусть даже могучего спрена Великих бурь — бывают такие грезы.

Князь обнаружил, что кувыркается в воздухе.

Размахивая руками, он в панике закричал. Фиолетовый свет первой луны озарил землю далеко внизу. Желудок скрутила судорога, одежду трепал ветер. Он продолжал вопить, пока не сообразил, что на самом деле не приближается к земле.

Он не падал, а летел! Воздух с шумом обдувал его макушку, не лицо. Теперь Далинар заметил, что его тело светится и вокруг него струится буресвет. Но он не испытывал чувств, какие появлялись, когда свет оказывается внутри, — ни бушующей стихии в жилах, ни жажды действовать.

Князь заслонил лицо от ветра и посмотрел вперед. Там летел Сияющий в великолепном синем доспехе, который светился: свет был ярче всего по краям и в углублениях. Мужчина оглянулся на Далинара, несомненно, из-за его криков.

Далинар отдал честь, давая понять, что все в порядке. Рыцарь кивнул и вновь устремил взгляд вперед.

«Он ветробегун, — осознал Далинар, сводя концы с концами. — Я занял место его спутницы, женщины Сияющей». Князь уже встречал этих двоих в видении: они прилетели, чтобы спасти поселок. Далинар двигался не с помощью собственных сил — ветробегун сплел Сияющую с небом. Сзет сделал с Далинаром что-то похожее во время битвы при Нараке.

Было все еще трудно принять, что он не падает, и тяжесть в желудке никуда не делась. Далинар попытался сосредоточиться на других вещах. Он был в незнакомой коричневой униформе, хоть с радостью подметил, что меч на поясе присутствовал. Но почему он не в осколочном доспехе? В видении на женщине был именно такой, и излучал он янтарное свечение. Был ли это результат того, что Буреотец пытался сохранить его облик для Фэн?

Далинар все еще не знал, почему доспехи Сияющих светились, а современные осколочные — нет. Может, древние доспехи были в каком-то смысле живыми, как клинки Сияющих?

Возможно, он сумеет выяснить это у ветробегуна, что летел впереди. Но надо быть поосторожнее с вопросами. Все будут видеть вместо Далинара Сияющую, и если его вопросы будут странными, он — как уже бывало — лишь собьет людей с толку, но ничего не узнает.

— Насколько мы далеко? — крикнул князь. Слова затерялись в шуме ветра, и он повторил свой вопрос, обратив на себя внимание спутника.

— Уже недолго, — ответил ветробегун. Его голос звучал гулко из-под шлема, который светился синим — сильнее по краям и вдоль щели для глаз.

— Кажется, у меня что-то не так с броней! — сообщил ему Далинар. — Не могу убрать шлем!

В ответ ветробегун сделал так, что его собственный шлем исчез. Далинар успел заметить облачко буресвета или тумана.

Под шлемом у ветробегуна была темная кожа и курчавые черные волосы. Его глаза светились синим.

— Убрать шлем? — удивился он. — Ты еще не призвал свой доспех; тебе пришлось его отпустить, чтобы подействовало мое сплетение.

«Ох», — подумал Далинар.

— Я имел ввиду, раньше. Он не исчез, когда я этого хотел.

— Тогда поговори с Харкейлайном или со своим спреном. — Ветробегун нахмурился. — Это ведь не отразится на нашем задании?

— Не знаю! — отозвался Далинар. — Но это меня отвлекло. Объясни еще раз, куда именно мы направляемся и что знаем о существах, с которыми должны сразиться. — Он поморщился от того, насколько неуклюже это прозвучало.

— Просто прикроешь меня в сражении с Полуночной сутью, и будь готов использовать Восстановление на любом раненом.

— Но…

Сын Чести, тебе будет трудно получить полезные ответы, — пророкотал Буреотец. — У них нет ни души, ни разума. Они воссозданы по воле Чести и не обладают воспоминаниями настоящих людей.

— Мы ведь можем узнать хоть что-то, — тихонько пробормотал Далинар.

Их создали для того, чтобы донести определенные идеи. Дальнейшее давление лишь выявит, насколько зыбкий у видения фасад.

Далинар вспомнил фальшивый город, который посетил в первом видении, — разрушенную версию Холинара, выглядевшую скорее декорацией, чем реальностью. Но должно же быть хоть что-то, что он может выяснить, — какие-то вещи, которые Честь вложил в это видение случайно, сам того не желая.

«Надо привести сюда Навани и Ясну, — решил он. — Пусть разберутся с этими воссозданными людьми».

В последний раз в этом видении Далинар занял место человека по имени Хеб: мужа и отца, который защитил семью, имея в своем распоряжении единственное оружие — кочергу. Он вспомнил свою неистовую битву с тварью, чья кожа была маслянистой и черной как полночь. Князь тогда сражался, истекал кровью, испытывал мучительную боль. Он как будто потратил целую вечность, пытаясь защитить жену и дочь, но не преуспел.

Очень личное воспоминание. Пусть оно и было фальшивым, Далинар все это пережил. Вообще-то, увидев впереди поселок в лейте — укрытии среди скал, — он испытал подлинные чувства. Какая-то злая ирония заключалась в том, что он так живо отреагировал на это место и этих людей, в то время как его воспоминания об Эви по-прежнему были темными и туманными.

Ветробегун замедлил Далинара, схватив за руку. Они зависли в воздухе над плоскогорьем возле поселка.

— Там. — Ветробегун указал на поле вокруг городка, где собирались странные черные твари. Размером примерно с рубигончую, с маслянистой кожей, от которой отражался лунный свет. Передвигались они на шести лапах, но не были похожи на настоящих животных. Конечности тонкие, как у краба, пупырчатое тело и гладкая голова, лишенная узнаваемых черт, за исключением ротовой щели, с торчащими из нее черными зубами.

Шаллан столкнулась с одним из этих существ глубоко под Уритиру. С того дня Далинар спал чуть тревожнее, зная, что в недрах города пряталась одна из Несотворенных. Неужели остальные восемь тоже затаились где-то недалеко?

— Я спущусь первым, — сообщил ветробегун, — и отвлеку внимание. Ты отправляйся в поселок и помоги людям. — Он прижал ладонь к Далинару. — Упадешь секунд через тридцать.

Шлем рыцаря возник снова, а потом он кинулся на монстров. Далинар помнил этот спуск по своему видению — как будто падающая звезда явилась на помощь Хебу и его семье.

— Как, — прошептал Далинар Буреотцу, — как нам призвать доспех?

Произнести Слова.

— Какие?

Либо ты их узнаешь, либо нет.

Отлично.

Далинар не видел внизу никаких признаков Таффы или Сили — семьи, которую он защищал. В его прошлом видении они были там, а их побег стал делом его рук. Но он не знал, как будут разворачиваться события на этот раз.

Вот буря. Он не очень-то хорошо все спланировал, верно? Далинар считал, что сразу встретит королеву Фэн и поможет ей справиться, позаботится о том, чтобы ей не угрожала серьезная опасность. Вместо этого он потратил слишком много времени, пока добирался сюда.

Как глупо. Надо бы ему научиться быть более конкретным с Буреотцом.

Далинар начал медленно опускаться. Он в общих чертах знал, как действуют потоки ветробегунов, но все равно был впечатлен. Он коснулся земли, и чувство легкости его покинуло, а буресвет, поднимавшийся от кожи, собрался в облачко и улетел. Зато он теперь меньше походил на мишень во тьме, в отличие от другого Сияющего, который полыхал, точно синий маяк, рубя Полуночную суть огромным осколочным клинком.

Далинар крался через городок, и его обычный поясной меч выглядел хлипким оружием против осколочного клинка — но, по крайней мере, это не железная кочерга. Несколько тварей проскакали по главной улице, и Далинару пришлось подождать за валуном, пока они не скроются из вида.

Он легко определил нужный дом — рядом с утесом, защищавшим город, с сарайчиком, пристроенным сзади. Князь подобрался ближе и увидел, что у сарая нет одной стены. Он помнил, как прятался там с Сили, а потом сбежал, когда напал монстр.

Сарай был пуст, так что Далинар отправился к дому, который выглядел лучше, чем он помнил, и был сложен из кремных кирпичей. В нем явно жила только одна семья, что странно для такого просторного дома: в лейтах земля ценилась высоко.

Чтобы отличить от кремового цвета.

Кое-какие из его предположений, очевидно, не годились для этой эпохи. В Алеткаре хороший деревянный особняк был бы символом богатства. А многие здешние дома были из дерева.

Далинар проник внутрь строения, ощущая растущую тревогу. События в видении не навредят настоящему телу Фэн, но она все же могла чувствовать боль. Хоть ранения и окажутся нереальными, ее гнев на Далинара уж точно будет подлинным. Он мог погубить всякую надежду на то, что она к нему прислушается.

«Фэн уже тебя не слушает», — напомнил он себе. Навани была согласна — видение не могло ничего испортить.

Он сунул руку в карман униформы и обрадовался, обнаружив там самосветы. У Сияющего должен быть буресвет. Он вытащил маленький бриллиант размером с гальку и в его белом свете изучил комнату. Стол был перевернут, стулья разбросаны как попало. Дверь висела на одной петле, тихо поскрипывая на ветру.

Признаков королевы Фэн не было, но тело Таффы лежало у очага лицом вниз. На ней было изодранное коричневое платье. Далинар со вздохом вложил меч в ножны и, присев на корточки, осторожно коснулся спины женщины там, где ее не исполосовали когти чудовища.

«Это не по-настоящему, — убеждал он себя. — Не в этот раз. Эта женщина жила и умерла тысячи лет назад».

И все же, увидев ее такой, он испытал боль. Князь вышел через покосившийся дверной проем в ночь, где со стороны городка слышались крики и вой.

Он быстрым шагом направился по дороге, чувствуя, что надо спешить. Нет… дело не в спешке, скорее, Далинар ощущал нетерпение. Увидев труп Таффы, он понял: что-то изменилось. Князь не был тем сбитым с толку человеком в центре ночного кошмара, каким был, попав сюда впервые. Почему он крадется? Эти видения принадлежат ему. Нет смысла бояться того, что они в них содержатся.

Одна из тварей выскочила из тени и вцепилась ему в ногу. Далинара обожгло болью, но он ее проигнорировал, вдохнул буресвет, и рана затянулась. Мужчина смотрел на тварь, которая снова бросилась в атаку — и столь же безрезультатно. Чудовище отпрянуло на несколько шагов, и в том, как оно держалось, князь ощутил… смятение. Ведь жертвы ведут себя иначе!

— Вы не едите трупы, — заявил Далинар существу. — Вы убиваете для удовольствия, верно? Я часто размышляю о том, насколько спрены и люди отличаются, но есть в нас и сходство. Например, оба племени убивают без цели.

Нечестивая тварь снова на него кинулась, и Далинар схватил ее обеими руками. Тело было пружинистым на ощупь, как переполненный винный мех, готовый вот-вот лопнуть. Он «выкрасил» извивающегося монстра буресветом и, развернувшись, швырнул на ближайший дом. Существо ударилось о стену спиной и прилипло в нескольких футах над землей, перебирая лапами.

Далинар продолжил путь. Двух следующих тварей, напавших на него, он просто разрубил напополам. Части их тел продолжили дергаться, из трупов вытекал черный дым.

«Что это за вещество?» Оно клубилось впереди в ночной тьме и делалось все сильнее. Жесткое оранжевое сияние затопило дальний конец улицы.

Он не помнил пожар. Горят дома? Далинар приблизился и обнаружил огромный костер из мебели, в котором плясали спрены огня. Вокруг собрались десятки людей с метлами и грубыми пиками: мужчины и женщины вооружились, кто чем смог. Он увидел даже одну или две кочерги.

Судя по собравшимся вокруг них спренам страха, жители городка были в ужасе. И все же они каким-то образом сумели организоваться. Детей поместили в центр, ближе к пламени, и яростно защищали от полуночных чудовищ. Рядом с костром женщина руководила людьми, забравшись на ящик. В голосе Фэн не чувствовался акцент; Далинару казалось, что кричит она на безупречном алетийском, хотя — таким странным образом были устроены эти видения — все присутствующие на самом деле говорили и думали на древнем языке.

«Как ей удалось все сделать так быстро?» — Далинара изумила картина сражающихся горожан. Некоторые падали, окровавленные и вопящие, но другие пришпиливали чудовищ к земле и вскрывали им спины — иной раз кухонными ножами, — чтобы выпустить черный дым.

Далинар топтался на задворках битвы, пока с неба эффектно не упала светящаяся синим фигура. Ветробегун быстро разобрался с оставшимися тварями.

В конце он бросил на Далинара сердитый взгляд:

— Что ты там стоишь? Почему не помогаешь?

— Я…

— Мы поговорим об этом, когда возвратимся! — рявкнул рыцарь, указывая на одного из павших. — Помоги раненым!

Далинар повернулся, но пошел к Фэн, а не к пострадавшим. Одни горожане прижимались друг к другу и плакали, но были и те, кто выражал восторг, оттого что удалось выжить, радостно вскрикивая и потрясая импровизированным оружием. Он уже видел, как такое случается после битвы. Эмоции проявляли себя по-разному.

От жара костра на лбу выступил пот. В воздухе клубился дым, напоминая ему о месте, где он побывал, прежде чем полностью вошел в это видение. Ему всегда нравилось тепло настоящего костра, в котором плясали спрены пламени, готовые сгореть дотла.

Фэн была более чем на фут ниже Далинара, с овальным лицом, желтыми глазами и белыми тайленскими бровями, завитыми и свисающими вдоль щек. Она не заплетала свои седые волосы, как это сделала бы алетийка, но позволила им свободно падать на плечи. В видении королева была одета в простую рубаху и штаны — наряд того мужчины, которого она заменила, — но как-то умудрилась разыскать перчатку для защищенной руки.

— И вот теперь появляется Черный Шип собственной персоной? — проворчала она. — Клянусь преисподней, до чего странный сон.

— Фэн, это не совсем сон, — сказал Далинар, оглядываясь на Сияющего, который кинулся на маленькую стаю полуночных монстров, пробежавшую по улице. — Не знаю, успею ли я объяснить.

— Могу все замедлить, — вмешался один из жителей поселка голосом Буреотца.

— Да, пожалуйста, — ответил Далинар.

Все остановилось. Или… сильно замедлилось. Огни костра сонно мерцали, движения людей стали очень медленными. На Далинара это не подействовало, как и на Фэн. Он сел на ящик рядом с тем, на котором стояла Фэн, и она, поколебавшись, опустилась рядом.

— Чрезвычайно странный сон.

— Я и сам решил, что сплю, увидев это впервые, — согласился Далинар. — А когда видения стали приходить регулярно, пришлось признать, что ни один сон не может быть таким четким и логичным. Мы бы не смогли связно беседовать, будь это сон.

— В каждом моем сне все выглядит естественно.

— Значит, ты поймешь разницу, когда проснешься. Фэн, я могу показать тебе еще много таких видений. Их оставил нам… их оставило существо, которое заинтересовано помочь нам пережить Опустошение. — Лучше сейчас не вдаваться в подробности относительно его ереси. — В это сложно поверить, я понимаю. Сам оказался достаточно тупым, чтобы сомневаться месяцами.

— И они все такие… воодушевляющие?

Далинар улыбнулся:

— Это показалось мне самым мощным. — Он посмотрел на нее. — Ты справилась лучше меня. Я защищал лишь Таффу и ее дочь, но в конце концов их все равно окружили монстры.

— А я позволила женщине умереть, — негромко призналась Фэн. — Сбежала с ребенком и оставила мать той твари. Можно сказать, использовала как приманку. — Она устремила на Далинара испуганный взгляд. — Холин, чего ты добиваешься? Ты намекаешь, что у тебя есть сила над этими видениями. Почему ты запер меня здесь?

— Если честно, я просто хотел поговорить.

— Послал бы письмо, шквал тебя побери.

— Фэн, лицом к лицу. — Он кивком указал на собравшихся горожан. — Это сделала ты. Ты организовала город, заставила их сразиться с врагом. Замечательно! И ты хочешь меня убедить, будто повернешься спиной к миру в схожий момент нужды?

— Не болтай ерунды. Мое королевство страдает. Я забочусь о нуждах собственных подданных; я ни к кому не поворачиваюсь спиной.

Далинар взглянул на нее и поджал губы, но ничего не сказал.

— Ладно, — со злобой бросила Фэн. — Ладно, Холин. Желаешь разложить все по полочкам? Хорошо. Скажи-ка мне, ты в самом деле хочешь, чтобы я поверила, будто шквальные Сияющие рыцари вернулись и что Всемогущий выбрал тебя — тирана и убийцу, — чтобы их возглавить?

В ответ Далинар встал и втянул буресвет. Его кожа начала сочиться светящимся полупрозрачным дымом.

— Вот тебе доказательство. Пусть это и невероятно, но Сияющие действительно вернулись.

— А как быть со второй частью? Да, пришла новая буря, и, возможно, новые проявления силы. Ладно. Чего я не принимаю, так это того, с какой стати тебе, Далинару Холину, Всемогущий поручил вести нас.

— Мне приказали объединять.

— Божественный наказ! В точности такой же аргумент использовала Иерократия, чтобы захватить власть. А как насчет Садеиса, Солнцетворца? Он тоже заявлял, будто услышал призыв Всемогущего. — Она встала и прошлась среди горожан, которые едва шевелились, словно скованные ледяным холодом. Фэн повернулась к Далинару и махнула рукой. — И вот теперь ты твердишь то же самое и в той же манере. Без явных угроз, но настойчиво. Давайте объединим силы! Если мы с этим не согласимся, нам конец.

Далинар почувствовал, как иссякает терпение. Он стиснул зубы, вынудил себя успокоиться и встал:

— Ваше величество, вы ведете себя неразумно.

— Неужто? Ох, шквал побери, давай-ка я подумаю еще немного. Все, что мне надо сделать, — это впустить шквального Черного Шипа собственной персоной в город, чтобы он смог взять под контроль мои войска!

— А что я, по-твоему, должен делать?! — заорал Далинар. — Сидеть и смотреть, как рушится мир?

Фэн уставилась на вспылившего Далинара, склонив голову:

— Может, ты права, я действительно тиран, и пустить мою армию в твой город — ужасный риск. Но может статься, у тебя нет выбора! Вдруг все хорошие люди мертвы, так что у тебя остался только я? Фэн, если просто плюнуть в бурю, ничего не изменится. Ты можешь рискнуть возможным вторжением алети — или в одиночку столкнуться с Приносящими пустоту и совершенно точно потерпеть поражение!

Как ни странно, Фэн скрестила руки, а потом левой обхватила подбородок, изучая Далинара. Его крики, похоже, никоим образом ее не взволновали.

Далинар шагнул мимо крепыша, который медленно — словно сквозь смолу — поворачивался к тому месту, где они раньше сидели.

— Фэн, — продолжил он. — Я тебе не нравлюсь. И ладно. Скажи в лицо, что довериться мне — хуже, чем столкнуться с Опустошением.

Она изучала его; окруженные морщинами глаза смотрели задумчиво. Что случилось? Что он такого сказал?

— Фэн, — снова начал Далинар. — Я…

— И где ты раньше прятал этот пыл? — перебила она. — Почему не говорил со мной вот так через письма?

— Я… Фэн, я пытался быть дипломатичным.

Она фыркнула:

— Оттого у меня и сложилось впечатление, что я беседую с комитетом. Впрочем, так всегда бывает, когда общаешься через даль-перо.

— И что же?

— И в сравнении с письмами приятно слышать крик души. — Она окинула внимательным взглядом людей вокруг. — Все это жутко. Можно нам переместиться еще куда-нибудь?

Далинар закивал, большей частью для того, чтобы потянуть время и подумать. Фэн решила, что его гнев… это хорошо? Он взмахом руки указал на путь сквозь толпу, и они с Фэн ушли прочь от костра.

— Фэн, — сказал он, — ты упомянула, что думала, будто беседуешь с комитетом, когда мы общались через даль-перо. Что в этом плохого? Почему ты хотела, чтобы я на тебя наорал?

— Я не хотела, чтобы ты на меня наорал! Забери тебя буря, неужели ты не знаешь, что́ про тебя болтают последние месяцы?

— Нет.

— Это была самая горячая тема среди осведомителей, что общаются через даль-перья! Далинар Холин, Черный Шип, сошел с ума! Он заявляет, будто убил Всемогущего! То он отказался воевать, то вдруг отправился с войсками в безумный поход в глубину Расколотых равнин. Он заявил, что поработит Приносящих пустоту!

— Я не говорил…

— Далинар, никто не ждет, что все сообщения будут правдивы, но у меня были чрезвычайно надежные доказательства того, что ты сошел с ума. Воссоздать Сияющих рыцарей? Бредить про Опустошения? Ты завладел троном Алеткара, не присвоив лишь королевский титул, но отказался сражаться с другими великими князьями и вместо этого повел войска куда-то во время Плача. Потом ты всем твердил, что грядет новая буря. Этого мне хватило, чтобы убедиться в твоем подлинном безумии.

— Но потом пришла буря, — напомнил Далинар.

— Но потом пришла буря.

Они шагали по тихой улице, освещенной костром, что остался позади, — от этого их тени удлинялись. Справа от них между зданиями виднелся силуэт, излучавший спокойное голубое свечение — Сияющий сражался с чудовищами в замедленном времени.

Наверное, Ясна бы что-то узнала по этой древней архитектуре и людям в незнакомых одеждах. Он считал, в прошлом все выглядело грубым, но ошибся. Двери, дома, одежда — все было сделано мастерски, но ему не хватало… чего-то, что Далинар не мог определить.

— Буря бурь доказала, что я не безумен? — спросил он.

— Она доказала лишь одно — что-то и впрямь происходит.

Далинар резко остановился:

— Думаешь, я с ними заодно? Думаешь, это объясняет мое поведение и то, что я предвидел? Полагаешь, я вел себя странно из-за связи с Приносящими пустоту?

— Все, что мне известно, — объяснила Фэн, — это то, что голос на другом конце даль-пера был не тем Далинаром Холином, которого я ожидала. Слова были слишком вежливыми и спокойными, чтобы им доверять.

— А теперь? — спросил Далинар.

Фэн повернулась к нему:

— Теперь… я подумаю. Можно увидеть остальное? Хочу узнать, что случится с девочкой.

Далинар проследил за ее взглядом и впервые увидел маленькую Сили — она и другие дети сидели у огня, прижимаясь друг к другу. Взгляд у малышки был затравленным. Князь мог себе представить, какой ужас она испытала, когда убегала с Фэн и слышала крики своей матери, Таффы, которую рвали на части чудовища.

Сили внезапно рывком повернула голову и с потерянным видом уставилась на женщину, которая присела рядом с нею на корточки и предложила попить. Буреотец вернул видению нормальную скорость.

Далинар отошел, позволив Фэн снова присоединиться к горожанам и испытать конец представления. Когда он скрестил руки, наблюдая за происходящим, воздух рядом с ним замерцал.

— Нам снова понадобится наслать такие видения, — сказал Далинар, обращаясь к Буреотцу. — Чем больше людей узнают истины, которые Всемогущий оставил после себя, тем лучше. Твоя буря может воздействовать только на одного человека зараз или это можно как-то ускорить? И способен ли ты поместить двух людей в два разных видения одновременно?

Буреотец зарокотал:

Мне не нравится, когда мне приказывают.

— Предпочитаешь другой вариант? При котором Вражда победит? Как далеко тебя заведет гордость?

Это не гордость, — упрямо заявил Буреотец. — Я не человек. Я не уступаю и не боюсь. Делаю лишь то, что мне присуще, и поступать вопреки этому для меня мучительно.

Сияющий прикончил последнюю из полуночных тварей и подошел к собравшимся людям, а потом взглянул на Фэн:

— Пусть ты скромного происхождения, но твой лидерский талант впечатляет. Я нечасто видел королей или командующих, которым удалось бы так действенно организовать людей для защиты, как это сделала ты сегодня.

Фэн склонила голову набок.

— Вижу, у тебя не нашлось для меня слов, — продолжил рыцарь. — Ладно. Но если захочешь по-настоящему обучиться лидерству, приходи в Уритиру.

Далинар повернулся к Буреотцу:

— Это почти то же самое, что Сияющий сказал мне в прошлый раз.

Видения устроены так, что в них, по определению, происходит одно и то же, — ответил Буреотец. — Мне неизвестны все до единого намерения Всемогущего, но я знаю — он хотел, чтобы ты пообщался с Сияющими и понял, что люди могли вступать в их ряды.

— Мы нуждаемся в каждом, кто проявляет стойкость, — объяснил Сияющий Фэн. — В самом деле, всех, в ком есть желание сражаться, следует увлечь в Алетелу. Мы можем тебя обучить, как помочь самой себе. Если у тебя душа воина, эта страсть может тебя уничтожить, если не найдется наставника. Приходи к нам.

Сияющий удалился решительным шагом, а Фэн вздрогнула, когда Сили встала и обратилась к ней. Голос девочки звучал слишком тихо, чтобы Далинар разобрал хоть слово, но он догадывался, что происходит. В конце каждого видения Всемогущий сам обращался к нему через одного из персонажей, передавая мудрость, — Далинар поначалу считал, что в это время с ним можно беседовать, но ошибся.

Фэн, похоже, встревожило услышанное. И неудивительно. Далинар помнил, что ему сказал Всемогущий.

Это важно. Не позволяй мелочным дрязгам поглотить себя. Будь сильным. Поступай с честью, и Честь придет тебе на помощь.

Только вот Честь был мертв.

В конце концов Фэн повернулась к Далинару, и взгляд ее был оценивающим.

Она по-прежнему тебе не доверяет, — сказал Буреотец.

— Фэн спрашивает себя, не создал ли я это видение благодаря силе Приносящих пустоту. Она больше не считает меня безумным, но все же предполагает, что я мог присоединиться к врагу.

Выходит, ты снова потерпел неудачу.

— Нет, — возразил Далинар. — Этой ночью она меня услышала. И думаю, в конце концов она решится отправиться в Уритиру.

Буреотец зарокотал, сбитый с толку:

Почему?

— Потому что теперь я знаю, как с ней разговаривать, — ответил Далинар. — Ей не нужны вежливые слова или дипломатичные фразы. Она хочет, чтобы я был самим собой. Не сомневаюсь, такое мне вполне по силам.

Кто-то врезался в койку Сигзила, разбудив его. Он зевнул. В соседней комнате зазвенел колокольчик Камня, призывающий всех к завтраку.

Сигзилу снился сон на азирском. Он вернулся домой, готовился к экзаменам на государственную службу. Сдав их, поступил бы в настоящую школу, и ему открылась бы перспектива стать клерком какой-нибудь важной шишки. Только вот во сне он разучился читать и ударился в панику, поняв это.

По прошествии стольких лет Сигзил испытывал странное ощущение, вспоминая родной язык. Он снова зевнул и устроился поудобнее в койке, спиной к каменной стене.

Мостовикам выделили отдельное помещение — три казармы с общим холлом, в котором устроили столовую. Там сейчас все толкались, пытаясь пробиться к столу, за которым они завтракали. Камню пришлось на них несколько раз прикрикнуть, чтобы вели себя как следует. Столько месяцев в Четвертом мосту, ныне — ученики Сияющего и до сих пор не знают, как надо строиться. Они бы и недели не продержались в Азире, где умение организовываться в упорядоченную очередь было не только ожидаемым, но практически являлось поводом для национальной гордости!

Сигзил уперся головой в стену, вспоминая. Он был первым в своей семье за много поколений, кто и впрямь мог сдать экзамены. Дурацкая мечта. На его родине все твердили, что даже человек самого скромного происхождения может сделаться Верховным, но у сына работяги было слишком мало времени на учебу.

Он покачал головой, затем умылся водой из тазика, который принес накануне вечером. Расчесал шевелюру гребнем и изучил свое отражение в куске полированной стали. Волосы сильно отросли; тугие черные кудри имели склонность торчать дыбом.

Сигзил достал сферу и в лучах ее света принялся бриться собственной бритвой. И сразу порезался. От боли резко втянул воздух, и сфера, моргнув, погасла. Это еще что…

Его кожа сочилась слабо светящимся дымом. А-а, понятно. Каладин вернулся.

Ну что ж, это решит множество проблем. Он достал другую сферу и приложил все усилия, чтобы не проглотить и ее, пока не закончит бритье. Потом Сигзил прижал ладонь ко лбу. Когда-то там были рабские клейма. Буресвет их исцелил, но татуировка Четвертого моста осталась.

Он встал и надел выглаженную и аккуратную форму. Холиновский синий. Сигзил сунул в карман новый блокнот в обложке из свиной кожи, вышел в общую столовую — и резко остановился, когда прямо перед ним возникло лицо Лопена, висящего вниз головой. Сигзил чуть не врезался в гердазийца, чьи подошвы прилипли к шквальному потолку.

— Эй, — сказал Лопен, держа миску с утренней кашей вверх дном, точнее, он держал ее правильно по отношению к Сигзилу, но вверх дном по отношению к самому себе. Гердазиец попытался съесть немного, но каша соскользнула с ложки и шмякнулась на пол.

— Лопен, что это такое ты делаешь?

— Практикуюсь. Хуч, я должен показать всем, до чего же хорош. Это как клеиться к бабам, только тут вместо бабы потолок, и еще надо научиться не ронять еду на голову людям, которые тебе по нраву.

— Лопен, слезай.

— Ай, попроси правильно. Я больше не однорукий! Меня не задвинешь куда-то просто так. Послушай, ты в курсе, как заставить двуруких гердазийцев сделать то, что тебе нужно?

— Будь я в курсе, мы бы сейчас не разговаривали.

— Ну так ведь надо просто забрать у них оба копья, ясное дело. — Он ухмыльнулся. В нескольких футах от них Камень громко расхохотался.

Лопен пошевелил пальцами с блестящими ногтями, словно дразня Сигзила. Как и у всех гердазийцев, ногти у него были темно-коричневые и твердые, как кристалл. Они слегка напоминали панцирь.

И еще у него также сохранилась татуировка на лбу. Пока лишь некоторые члены Четвертого моста научились втягивать буресвет, но все они сохранили свои татуировки. Только Каладин был другим: его татуировка растаяла, едва он наполнился буресветом, зато шрамы отказывались исчезать.

— Хуч, запомни это для меня, — попросил Лопен. Он так и не объяснил, что означает слово «хуч» и почему он так обращается именно к Сигзилу. — Мне ведь, конечно, понадобится множество новых шуточек. И рукавов. В два раза больше прежнего, если не считать жилеты. Там число не меняется.

— Как тебе вообще удалось подняться туда, чтобы приклеиться ступнями к… нет, не начинай. Я, вообще-то, не хочу знать. — Сигзил нырнул и прошел под Лопеном.

Мостовики все еще рвались получить завтрак, смеялись и кричали; вокруг царил полный хаос. Сигзил даже повысил голос, чтобы привлечь их внимание.

— Не забудьте! Капитан хотел, чтобы мы были готовы к инспекции ко второму звонку!

Он едва расслышал самого себя. Где же Тефт? Когда он отдавал приказы, его действительно слушали. Сигзил покачал головой, пробираясь к двери. Для соплеменников он был среднего роста. А вот в чужих краях, в окружении алети, — на несколько дюймов ниже большинства.

Сигзил выскользнул в коридор. Отряды мостовиков занимали просторные казармы на первом этаже башни. Четвертый мост обретал силы Сияющих, но в батальоне были еще сотни мужчин, которые оставались обычными пехотинцами. Может, Тефт отправился инспектировать другие подразделения; на него возложили ответственность по их обучению. Сигзил надеялся, что его друг отсутствовал не по иной причине.

Каладина поселили в отдельных маленьких покоях из нескольких комнат в конце коридора. Сигзил направился туда, просматривая свои записи в блокноте. Он использовал алетийские глифы, как полагалось мужчинам в этих краях, но так и не изучил их настоящую письменность. Вот буря, он так давно покинул родину, — наверное, сон был правильный. Вполне возможно, что писать по-азирски ему теперь будет нелегко.

Как бы сложилась жизнь Сигзила, если бы он оправдал надежды родителей? Если бы он сдал экзамены, а не ввязался в неприятности, из которых его вызволил человек, сделавшийся впоследствии его учителем?

«Сперва разберемся со списком проблем». Он дошел до двери Каладина и постучал.

— Войдите! — раздался голос капитана.

Сигзил вошел и увидел, что Каладин делает утренние отжимания на каменном полу. Его синяя куртка была накинута на стул.

— Сэр, — поприветствовал Сигзил.

— Привет, Сиг, — пропыхтел Каладин, не переставая отжиматься. — Ребята проснулись и готовы?

— Э-э, можно сказать и так. Когда я уходил, они собирались подраться из-за еды, и только половина из них была в униформе.

— Они будут готовы, — отмахнулся Каладин. — Ты хотел о чем-то поговорить?

Сигзил пристроился на стуле рядом с курткой Каладина и открыл записи:

— О многом, сэр. Не в последнюю очередь о том, что вам нужен настоящий клерк, а не… я, кем бы я ни был.

— Ты и есть мой клерк.

— Никудышный. У нас полный батальон бойцов, но лишь четыре лейтенанта и ни одной официальной письмоводительницы. Сэр, честно говоря, мостовые отряды — воплощение беспорядка. С бухгалтерией у нас бардак, заявки интенданту собираются быстрее, чем Лейтен успевает с ними разобраться, и есть еще уйма проблем, которыми должен заниматься офицер.

Каладин хмыкнул:

— Забавная сторона руководства армией.

— Именно.

— Сиг, это был сарказм. — Каладин встал и вытер лоб полотенцем. — Ладно. Валяй.

— Начнем с простого. Пит официально помолвлен с той женщиной, за которой ухаживал.

— Ка? Замечательно. Она поможет тебе с обязанностями клерка.

— Возможно. Полагаю, вы собирались подыскать жилье для мостовиков, которые обзаведутся семьями?

— Ага. Это было до бардака с Плачем, экспедиции на Расколотые равнины и… и с этим надо обратиться к письмоводительницам Далинара, верно?

— Если вы не ожидаете, что пары будут спать на койке в обычных казармах, то да, полагаю, надо. — Сигзил перевернул страницу в своей тетради. — Думаю, Бисиг скоро тоже объявит о помолвке.

— Правда? Он такой тихоня. Могу лишь гадать, что скрывает его взгляд.

— Не говоря уже о Пунио, который, как я обнаружил, женат. Супруга приносит ему еду.

— Я думал, это его сестра!

— Наверное, он не хотел выделяться, — предположил Сигзил. — Его ломаный алетийский и так создает сложности в этом смысле. И есть еще проблема с Дрехи…

— Какая проблема?

— Ну, понимаете, он встречается с мужчиной…

Каладин, тихонько рассмеявшись, надел куртку.

— Так ведь я об этом знаю. Ты только сейчас заметил?

Сигзил кивнул.

— Он по-прежнему встречается с Дрю? Помощником окружного интенданта?

— Да, сэр. — Сигзил опустил глаза. — Сэр, я… Ну, просто дело в том…

— В чем?

— Сэр, Дрехи не заполнил нужные бланки. Если он хочет встречаться с другим мужчиной, ему надо подать заявку на социальное перераспределение, верно?

Каладин закатил глаза. Выходит, в Алеткаре таких бланков нет.

Сигзил не очень-то удивился, поскольку у алети не было надлежащих процедур для большинства важных вещей.

— Тогда как вы заявляете о социальном перераспределении?

— Никак.

Каладин нахмурился:

— Это правда такая проблема для тебя? Может…

— Сэр, дело не в этом конкретном случае. У нас сейчас в Четвертом мосту представлены четыре религии.

— Четыре?

— Сэр, Хоббер следует Стремлениям. И я не учел Тефта, поскольку не могу разобраться, как с ним быть. А тут пошли разговоры о том, что светлорд Далинар заявляет, будто Всемогущий мертв, и… Ну, сэр, я чувствую свою ответственность.

— За Далинара? — Каладин нахмурился.

— Нет-нет. — Сигзил перевел дух. Должен же быть какой-то способ все объяснить! Как бы поступил его учитель? — Ну так вот, — быстро проговорил Сигзил, ухватившись за идею. — Всем известно, что луна Мишим — самая умная и коварная из трех.

— Ладно… и какое отношение это имеет к нашей беседе?

— Все дело в истории, — пояснил Сигзил. — Тише! Э-э, сэр, я хотел сказать — пожалуйста, выслушайте меня. Понимаете, есть три луны. Третья — самая умная. И она не хочет сидеть на небе, сэр. Она хочет сбежать. И вот однажды ночью она обманула Натананскую королеву — это было давно, и натанцы уже существовали. Я хочу сказать, они и сейчас существуют, но тогда существовали заметнее, сэр. Ну так вот, луна ее обманула — и они менялись местами, а потом перестали. И теперь у натанцев синяя кожа. Понятно?

Каладин моргнул:

— Я совершенно ничего не понял из того, что ты сейчас изложил.

— Ну, э-э… Все это явная выдумка. Ненастоящая причина того, почему у натанцев синяя кожа. И… э-э…

— Эта история должна была что-то объяснить?

— Мой учитель всегда так поступал, — смутился Сигзил, разглядывая свои ноги. — Он рассказывал историю всякий раз, когда кто-то путался или люди на него злились. И, ну, это все меняло. Каким-то образом. — Он покосился на Каладина.

— Видимо, — медленно проговорил Каладин, — это означает, что ты чувствуешь себя… как луна?

— Нет, не совсем. — Речь шла об ответственности, но он, видимо, и впрямь не сумел объяснить это как следует. Вот буря! Учитель Хойд назвал его полноправным миропевцем, а он даже короткую историю не может рассказать как надо.

Каладин похлопал его по плечу:

— Сиг, все в порядке.

— Сэр, у них нет… никаких указаний. Вы им дали цель, повод стать хорошими. Они действительно хорошие. Но в некотором смысле жилось проще, когда мы были рабами. Что мы будем делать, если не все мостовики проявят способности впитывать буресвет? Каково наше место в армии? Светлорд Холин освободил нас от охранного дежурства — велел вместо этого упражняться и тренироваться, как полагается Сияющим. Но кто такие Сияющие рыцари?

— Нам придется это выяснить.

— А если людям нужны наставления? Если для них важен моральный ориентир? Кто-то должен говорить с ними, когда они что-то делают неправильно, но ревнители нас игнорируют, потому что мы у них ассоциируемся с теми вещами, которые провозглашает и делает светлорд Далинар.

— Думаешь, ты сможешь взять на себя роль наставника? — спросил Каладин.

— Сэр, кто-то должен.

Каладин взмахом руки позвал Сигзила следом за собой в коридор. Вместе они направились к казармам Четвертого моста, и Сигзил держал сферу, которая освещала путь.

— Я не против того, чтобы ты стал в нашем подразделении кем-то вроде ревнителя, — заявил Каладин. — Сиг, парням ты нравишься, и они прислушиваются к твоим словам. Но ты должен попытаться понять, чего хотят от жизни они, и уважать это, а не навязывать собственные идеи относительно того, что они должны хотеть.

— Но, сэр, ведь есть попросту… неправильные вещи. Вы знаете, во что ввязался Тефт, а есть еще Уйо — он посещает проституток.

— Это не запрещено. Клянусь бурей, у меня были сержанты, которые сами предлагали этим заняться — дескать, таков ключ к здравомыслию в сражении.

— Сэр, это неправильно. Имитация клятвы без обязательств. С этим согласны все крупные религии — полагаю, за исключением решийской. Но реши считаются язычниками даже среди язычников.

— Твой учитель воспитывал тебя таким склонным к резким суждениям?

Сигзил остановился как вкопанный.

— Сиг, прости, — повинился Каладин.

— Нет, он ругал меня за то же самое. Все время, сэр.

— Разрешаю тебе посидеть с Уйо и объяснить свои тревоги, — сказал Каладин. — Я не стану запрещать тебе излагать свои моральные ориентиры, наоборот, я это приветствую. Но не пытайся представить их в качестве нашего морального кодекса. Представляй как свои собственные и хорошенько обоснуй. Может, парни прислушаются.

Сигзил кивнул, торопясь наверстать упущенное. Чтобы скрыть смущение — большей частью из-за того, что не удалось поведать историю, а не из-за всего остального, — он порылся в записной книжке.

— Сэр, есть еще один вопрос. В Четвертом мосту осталось двадцать восемь человек, с учетом потерь во время первой Бури бурь. Возможно, пора вербовать новых.

— Вербовать? — переспросил Каладин, взглянув на Сигзила искоса.

— Ну, если мы потеряем еще кого-то…

— Не потеряем, — перебил Каладин. Он всегда так думал.

— …и даже если не потеряем, нам не хватает людей для хорошего мостового отряда, в котором должно быть тридцать пять — сорок человек. Может быть, нам не стоит привязываться к этой цифре, но хорошее действенное подразделение должно всегда искать новобранцев. Что, если кто-то еще в армии проявит нужные способности, чтобы стать ветробегуном? Или еще конкретнее: что, если наши люди начнут произносить обеты и свяжут себя узами с собственными спренами? Неужели мы распустим Четвертый мост и позволим каждому быть Сияющим, самому по себе?

Идея о роспуске Четвертого моста, похоже, причинила Каладину почти такую же боль, как идея о том, что он может кого-то потерять в битве. Они некоторое время шли в молчании. И путь их лежал не в казармы Четвертого моста; Каладин повернул глубже в башню. Они прошли мимо фургона с водой из колодцев, предназначенной для офицерских покоев. Фургон тянули рабочие; раньше этим занимались паршуны.

— Нам надо, по крайней мере, объявить о вербовке, — наконец согласился Каладин, — хотя, если честно, не знаю, как мне удастся снизить количество претендентов до приемлемой величины.

— Сэр, я попытаюсь придумать какую-нибудь стратегию, — пообещал Сигзил. — Если позволите спросить, куда мы… — Он замолчал, увидев, что по коридору к ним спешит Лин. Она несла в ладони маленькую бриллиантовую сферу и была одета в холиновскую униформу; черные волосы собраны в хвост.

Она остановилась, увидев Каладина, а потом проворно отдала ему честь:

— Я именно вас искала. Сэр, интендант Вевидар просил передать, что «ваш необычный запрос был выполнен».

— Отлично, — ответил Каладин и прошел по коридору мимо девушки. Лин зашагала рядом с Сигзилом; он бросил на девушку взгляд, но она лишь пожала плечами. Лин не догадывалась, в чем суть необычного запроса, — только то, что он выполнен.

Каладин оглянулся на Лин, пока они шли:

— Это ведь ты помогала моим людям, верно? Ты Лин, правильно?

— Да, сэр!

— Вообще-то, похоже, что ты под разными предлогами доставляешь послания для Четвертого моста.

— Э-э, да, сэр.

— Значит, не боишься «падших Сияющих»?

— Сэр, по правде говоря, после увиденного на поле боя мне скорее хочется быть на вашей стороне, чем на противоположной.

Каладин задумчиво кивнул, не переставая идти.

— Лин, — наконец произнес он, — ты бы хотела присоединиться к ветробегунам?

Женщина застыла, приоткрыв рот от изумления.

— Сэр? — Она отдала честь. — Сэр, всей душой! Клянусь бурей!

— Отлично, — обрадовался Каладин. — Сиг, ты можешь передать ей наши бухгалтерские книги и счета?

Рука Лин, поднятая ко лбу, упала.

— Бухгалтерские книги?! Счета?

— Мужчинам также понадобится, чтобы кто-то написал письма членам их семей, и, наверное, нам следует написать историю Четвертого моста. Людям будет любопытно, а письменный рассказ о случившемся позволит мне не объяснять все снова и снова.

— А-а, — протянула Лин. — Так вам нужна письмоводительница.

— Разумеется. — Каладин повернулся к ней в коридоре, нахмурившись. — Ты ведь женщина, не так ли?

— Я подумала, вы просите о… ну, с точки зрения великого князя, существовали Сияющие-женщины, и ведь есть еще светлость Шаллан… — Лин покраснела. — Сэр, я вступила в ряды разведчиц не потому, что мне нравится сидеть и пялиться на бухгалтерские книги. Если вы мне предлагаете это, вынуждена отказаться.

Ее плечи опустились, и она не посмотрела в глаза Каладину. Сигзил обнаружил, что ему хочется врезать капитану. Не всерьез, нет-нет. Просто по-дружески, чтобы тот пришел в себя. Он не помнил таких чувств в адрес Каладина с того первого утра, когда капитан разбудил его в военном лагере Садеаса.

— Понятно, — пробормотал Каладин. — Ну что ж… у нас будут испытания для тех, кто захочет вступить в сам орден. Полагаю, я могу тебя пригласить. Если пожелаешь.

— Испытания? — повторила она. — Для настоящих рыцарей? Не для обычных счетоводов? Клянусь бурей, я участвую.

— Тогда поговори со своим начальством. Я еще не придумал, в чем будет состоять испытание, и тебе придется его пройти, чтобы вступить в наши ряды. Так или иначе, тебе понадобится разрешение на перевод в другой батальон.

— Да, сэр! — воскликнула она и умчалась прочь.

Каладин проследил за нею взглядом и тихонько хмыкнул.

Сигзил, даже не задумавшись, съязвил:

— Это учитель сделал тебя таким бесчувственным?

Каладин покосился на него.

— Сэр, у меня есть предложение, — продолжил Сигзил. — Попытайтесь понять, что люди хотят от жизни, и уважайте их желания, а не навязывайте собственные…

— Сиг, заткнись.

— Да, сэр. Простите, сэр.

Они продолжили путь, и Каладин прочистил горло.

— Знаешь, не стоит вести себя со мной так официально.

— Знаю, сэр. Но вы теперь светлоглазый и осколочник, и… это кажется правильным.

Каладин напрягся, но не возразил ему. По правде, Сигзил всегда ощущал некоторую… неловкость, пытаясь относиться к Каладину, словно к обычному мостовику. У кого-то это получалось — у Тефта и Камня, у Лопена с его странными привычками. Но Сигзил почувствовал себя увереннее, определившись с отношениями ясно и четко. Капитан и его писарь.

Раньше ближе всех к Каладину был Моаш, но тот уже не являлся членом Четвертого моста. Каладин не объяснил, что натворил мостовик, заявив лишь, что тот «сам отказался от нашего товарищества». Каладин напрягался и замыкался в себе, стоило упомянуть имя Моаша.

— В твоем списке есть что-нибудь еще? — уточнил Каладин, когда в коридоре они разминулись с патрулем. Капитана бодро приветствовали.

Сигзил заглянул в свою записную книжку:

— Счета и нужда в письмоводительницах… Моральный кодекс для бойцов… Вербовка… Ах да — надо определить наше место в армии теперь, когда мы больше не телохранители.

— Мы по-прежнему телохранители, — возразил Каладин. — Просто мы защищаем любого, кто в этом нуждается. С этой бурей у нас появились проблемы посерьезнее.

Она пришла снова, в третий раз, тем самым доказав, что является еще более регулярной, чем Великие бури. Ее цикл составлял примерно девять дней. На высоте Уритиру ее прохождение представляло собой всего лишь любопытный феномен, но во всем остальном мире каждый виток новой бури все сильней мучил оказавшиеся в тяжелом положении города.

— Сэр, я понимаю, — сказал Сигзил. — Но нас по-прежнему должны волновать правила. Вот давайте я задам такой вопрос. Мы, Сияющие рыцари, как и раньше являемся алетийским военным подразделением?

— Нет, — ответил Каладин. — Эта война касается не только Алеткара. Мы выступаем за все человечество.

— Хорошо, тогда какова наша субординация? Мы подчиняемся королю Элокару? Мы по-прежнему его подданные? И какой у нас дан или нан в обществе? Вы осколочник при дворе Далинара, верно? А кто платит жалованье Четвертому мосту? Как насчет других мостовых отрядов? Если в землях Далинара начнутся какие-нибудь дрязги, он может призвать вас — и Четвертый мост — сразиться за него, как предполагают отношения между сувереном и вассалом? Если же нет, то можем ли мы по-прежнему ожидать от него жалованье?

— Преисподняя, — выдохнул Каладин.

— Сэр, просите. Это…

— Нет, это правильные вопросы. Мне повезло, что есть кто-то, кто может их задать. — Остановившись в коридоре прямо у входа в контору интенданта, он сжал плечо Сигзила. — Иногда я спрашиваю себя, не тратишь ли ты время зря в Четвертом мосту. Ты должен быть ученым.

— Ну, сэр, этот ветер пролетел мимо меня много лет назад. Я… — Он тяжело вздохнул. — Я провалил экзамены на государственного служащего в Азире. Оказался недостаточно хорош.

— Значит, экзамены были дурацкие, — парировал Каладин. — И Азир остался в проигрыше, потому что упустил шанс заполучить тебя.

Сигзил улыбнулся:

— Я рад, что так вышло.

И… странное дело, он почувствовал, что так и есть. Будто груз свалился с его плеч.

— Честно говоря, я чувствую себя как Лин. Не хочу корпеть над бухгалтерией, когда Четвертый мост взлетит. Хочу быть первым в небе.

— Думаю, за эту привилегию тебе придется бороться с Лопеном, — ответил Каладин с усмешкой. — Идем.

Он вошел в контору интенданта, где несколько гвардейцев немедленно перед ним расступились. За стойкой здоровенный солдат с закатанными рукавами что-то искал среди коробок и ящиков, бормоча себе под нос. Женщина крепкого телосложения — предположительно, его жена — просматривала бланки заявок. Она ткнула солдата в бок и указала на Каладина.

— Наконец-то! — воскликнул интендант. — Я устал держать их тут, привлекать всеобщее внимание и потеть, как шпион, которого окружает слишком много спренов.

Он вразвалочку подошел к двум большим черным мешкам в углу. С точки зрения Сигзила, они не могли привлечь чье-то внимание. Интендант поднял их и взглянул на письмоводительницу. Та сделала отметки в нескольких бланках и, кивнув, протянула их Каладину, чтобы тот поставил свою капитанскую печать. Когда с бумажной работой было покончено, интендант протянул один мешок Каладину, а другой — Сигзилу.

В мешке, который оказался на удивление тяжелым, что-то позвякивало. Сигзил развязал его и заглянул внутрь.

На него хлынул поток зеленого сияния, мощного, как солнечный свет. Изумруды. Большие, вырезанные из светсердец ущельных демонов, убитых во время охоты на Расколотых равнинах. Миг спустя Сигзил осознал, что солдаты, заполнившие помещение, вовсе не пришли что-то получать у интенданта. Они охраняли это богатство.

— Это королевский изумрудный резерв, — сообщил интендант. — Предназначен для чрезвычайной нужды в зерне, заряжен светом во время бури сегодня утром. Как вы уговорили великого князя выдать его, ума не приложу.

— Мы просто берем его взаймы, — пояснил Каладин. — Вернем еще до вечера. Но должен предупредить, часть потускнеет. Утром заберем снова. И послезавтра…

— За такие деньги можно целое княжество купить, — хмыкнув, заметил интендант. — Для чего, клянусь именем Келека, они вам понадобились?

Но Сигзил уже все понял и широко улыбнулся:

— Мы будем учиться быть Сияющими.

Далинар выругался, когда из очага повалил дым. Он надавил на рычаг всем своим весом и сумел его сдвинуть, вновь открыв дымоход. Черный Шип закашлялся, отпрянул и замахал рукой, отгоняя дым от лица.

— Надо будет его заменить, — проговорила Эви с дивана, где она занималась вышиванием.

— Ага. — Далинар опустился на пол возле огня.

— По крайней мере, ты с этим быстро разобрался. Сегодня нам не придется чистить стены, и жизнь будет такой же белой, как солнце ночью!

Родные идиомы Эви не всегда удавалось хорошо перевести на алетийский.

Тепло огня было приятным, а одежда Далинара пропиталась сыростью. Снаружи шел дождь — обычное дело для Плача, и мужчина пытался не обращать внимания на постоянный перестук дождевых капель, сосредоточившись на паре спренов пламени, которые плясали вдоль одного полена. Их изменчивые фигурки очертаниями напоминали людей. Он проследил взглядом за тем, как один спрен прыгнул к другому.

Далинар услышал, как Эви встала, и решил, что она опять пойдет в уборную. Но жена вместо этого устроилась рядом, взяла его за руку и удовлетворенно вздохнула.

— Это ведь неудобно, — заметил Далинар.

— Но ты сам здесь сел.

— Я же не… — Он покосился на ее живот, который начал округляться.

Эви улыбнулась:

— Любимый, мое состояние не делает меня настолько хрупкой, что я могу сломаться от любого движения. — Она крепче прижалась к его руке. — Погляди-ка на спренов. Так весело играют!

— Мне кажется, они дерутся, — заметил Далинар. — Я почти вижу маленькие мечи в их руках.

— Неужели для тебя все связано с битвой?

Он пожал плечами.

Эви опустила голову ему на плечо:

— Далинар, почему ты не можешь просто получать удовольствие?

— От чего?

— От жизни. Ты столько всего перенес, чтобы создать королевство. Теперь, когда победил, почему бы этим не насладиться?

Он высвободился из ее хватки, встал и прошел в другой конец комнаты, чтобы налить себе выпить.

— Не думай, что я не заметила, как ты себя ведешь, — продолжила Эви. — Оживляешься всякий раз, стоит королю обмолвиться о каком-нибудь даже самом незначительном конфликте у наших границ. Просишь письмоводительниц читать тебе о великих битвах. Только и говоришь что о следующей дуэли.

— С ними скоро будет покончено, — буркнул Далинар и глотнул вина. — Гавилар считает, глупо подвергать себя опасности, — дескать, кто-то обязательно воспользуется одной из дуэлей, чтобы организовать заговор против него. Придется подыскать того, кто будет выступать вместо меня. — Он уставился на свое вино.

Черный Шип всегда был невысокого мнения о дуэлях. Слишком фальшивые и облагороженные. Но лучше так, чем никак.

— Ты как будто мертвый, — сказала Эви.

Далинар посмотрел на нее.

— Словно живешь только во время битвы, — пояснила она. — Когда можешь убивать. Как тьма из древних преданий. Ты оживаешь, отнимая чужие жизни.

Со своими светлыми волосами и золотистой кожей она походила на светящийся самосвет. Она была милой, любящей женщиной, которая заслуживала лучшего отношения. Далинар заставил себя вернуться и сесть рядом.

— Мне все-таки кажется, что спрены пламени играют, — сказала Эви.

— Я всегда спрашивал себя, — проговорил Далинар, — неужели они сделаны из огня? Похоже, что так, но как тогда быть со спренами эмоций? Получается, спрены гнева из него и состоят?

Эви рассеянно кивнула.

— А спрены славы? — продолжил Далинар. — Сделаны из славы? Что же такое слава? Могут ли спрены славы появиться вокруг человека, который бредит или, может быть, мертвецки пьян — и ему только кажется, что он достиг чего-то великого, в то время как вокруг него собралась толпа насмешников?

— Это загадка, — сказала она, — ниспосланная нам Шиши.

— Ты когда-нибудь спрашивала себя об этом?

— А зачем? Мы в конце концов все узнаем, когда возвращаемся к Одному. Нет смысла сейчас мучить свой разум вещами, которые мы не в силах познать.

Далинар, прищурившись, смотрел на спренов пламени. У одного из них совершенно точно был меч. Миниатюрный осколочный клинок.

— Муж мой, вот почему ты так часто полон мрачных дум, — произнесла Эви. — Нехорошо, что у тебя в желудке сгусток, твердый как камень, покрытый влажным мхом.

— У меня… что?

— Ты не должен размышлять о таких странных вещах. Откуда вообще у тебя взялись подобные мысли?

Он пожал плечами, но вспомнил, как две ночи назад допоздна засиделся с Гавиларом и Навани: они пили вино под сенью дождя. Она все говорила и говорила об исследованиях спренов, а Гавилар время от времени поддакивал, помечая глифами свои карты. Навани рассказывала с таким пылом, так увлеченно — а Гавилар ее игнорировал.

— Наслаждайся моментом, — посоветовала Эви. — Закрой глаза и поразмысли о том, что Одно дало тебе. Стремись к умиротворению забвения, и пусть тебя согреет восторг от собственных ощущений.

Он закрыл глаза, как предложила Эви, и попытался просто насладиться пребыванием рядом с нею.

— Эви, а человек может на самом деле измениться? Как меняются спрены?

— Мы все — разные аспекты Одного.

— Тогда можно превратиться из одного аспекта в другой?

— Разумеется. Разве ваша собственная доктрина не говорит о преображении? О том, что человека путем духозаклинания можно превратить из примитивного существа в нечто славное?

— Я не знаю, работает ли это.

— Тогда обратись к Одному.

— В молитве? Через ревнителей?

— Нет, дурачок. Сам.

— Лично?! — изумился Далинар. — Как, э-э, в храме?

— Если хочешь встретиться с Одним лично, тебе придется отправиться в долину, — объяснила она. — Там ты сможешь пообщаться с ним или с его воплощением и получить…

— Старая магия! — прошипел Далинар, открыв глаза. — Ночехранительница. Эви, не говори таких вещей.

Вот буря — ее языческое наследие всплывало в самые странные моменты. Она могла рассуждать о воринской доктрине, как добропорядочная дама, а потом изрекала что-нибудь… этакое.

К счастью, она больше ничего не сказала. Закрыла глаза и тихонько запела. Наконец кто-то постучался в наружную дверь его покоев.

Хатан, его домоправитель, должен был ответить. И действительно, Далинар услышал снаружи его голос, а потом — легкий стук в дверь комнаты.

— Светлорд, это ваш брат, — доложил Хатан через дверь.

Далинар вскочил, распахнул дверь и прошел мимо невысокого старшего слуги. Эви последовала за ним, одной рукой касаясь стены — такая у нее была привычка. Они прошли мимо открытых окон, выходящих на промокший до нитки Холинар, где мелькающие фонари отмечали движение людей по улицам.

Гавилар ждал в гостиной, одетый в новомодный костюм с жесткой двубортной курткой. Его темные кудри падали на плечи, и их дополняла ухоженная борода.

Далинар ненавидел бороды, в шлеме они только мешали. Но не мог отрицать, что Гавилару борода к лицу. Глядя на него во всей красе, никто бы не увидел бандита из захолустья, скорее, цивилизованного военачальника, который посредством грубой силы и завоеваний пробился к трону. Нет, этот человек был настоящим королем.

Гавилар постучал по ладони стопкой бумаг.

— Что такое? — спросил Далинар.

— Раталас, — сказал Гавилар и сунул бумаги Эви, которая как раз вошла.

— Опять! — воскликнул Далинар. Прошло много лет с тех пор, как он посетил Разлом — огромный ров, где ему достался осколочный клинок.

— Они требуют твой меч, — объяснил Гавилар. — Заявляют, будто вернулся наследник Таналана. Якобы ему и должен принадлежать осколок, потому что ты не выигрывал его в честном поединке.

Далинар похолодел.

— Я-то знаю, что это заведомая ложь, — заявил Гавилар, — поскольку, когда мы бились при Раталасе, ты сказал, что разобрался с наследником. Ты же это действительно сделал?

Он вспомнил тот день. Вспомнил, как завис в дверном проеме грозной тучей, чувствуя внутри пульсирующий Азарт. Вспомнил плачущего ребенка с осколочным клинком в руках. Изломанное мертвое тело его отца позади. Тихий умоляющий голос.

Азарт исчез в один миг.

— Гавилар, он был ребенком, — хрипло пробормотал Далинар.

— Преисподняя! — воскликнул его брат. — Он потомок старого режима. Это… буря, это было десять лет назад. Он достаточно взрослый, чтобы представлять собой угрозу! Весь город взбунтуется, весь край. Если мы не предпримем что-нибудь, все королевские земли могут отколоться.

Далинар улыбнулся. Собственные эмоции потрясли его, и он быстро подавил эту улыбку. Несомненно… кому-то придется отправиться туда и разгромить повстанцев.

Он повернулся и увидел Эви. Она глядела на него, сияя, хотя сам Далинар ожидал от жены возмущения при мысли о новых войнах. Взамен она шагнула к нему и взяла за руку:

— Ты пощадил ребенка.

— Я… Он едва мог поднять меч. Я отдал мальца его матери и велел спрятать.

— Ох, Далинар. — Эви прижалась к нему.

Он ощутил растущую гордость. Разумеется, это было нелепо. Он подверг королевство опасности — что подумают люди, когда узнают, что сам Черный Шип не выстоял перед угрызениями совести? Они будут смеяться.

В тот момент ему было наплевать. Главное, что он сумел стать героем в глазах этой женщины.

— Что ж, полагаю, мятежа следовало ожидать, — проворчал Гавилар, глядя в окно. — Прошли годы после официального объединения; люди взялись отстаивать свою независимость. — Он повернулся, протягивая руку Далинару. — Знаю, чего ты хочешь, брат, но тебе придется от этого воздержаться. Я не посылаю туда армию.

— Но…

— Я могу пресечь это политическими мерами. Мы не можем показать, что поддержка единства основана лишь на силе, иначе Элокару придется всю жизнь гасить пожары после того, как меня не станет. Надо, чтобы люди думали об Алеткаре как об объединенном королевстве, а не как о разобщенных регионах, которые вечно стремятся обыграть друг друга.

— Звучит неплохо, — буркнул Далинар.

Этому не суждено случиться — по крайней мере, без напоминания в виде меча. Однако в кои-то веки он решил, что не заговорит об этом первым.

Нумухукумакиаки’айялунамора всегда учили, что первое правило войны — узнать своего врага. Кое-кто мог предположить, что эти уроки не слишком-то ему в жизни пригодились. Однако возня с хорошим рагу очень напоминала подготовку к войне.

Лунамор — или Камень, как его называли друзья, чьи неповоротливые языки низинников были не приспособлены к подлинной речи, — помешивал варево огромной деревянной ложкой размером с меч. Под котлом горел костер из шелухи камнепочек, и игривые спрены ветра хлестали дым, отчего он шел прямо на повара, с какой бы стороны тот ни становился.

Он поместил котел на плато Расколотых равнин и — при свете красивых огней и падающих звезд — с удивлением обнаружил, что соскучился по этому месту. Кто бы мог подумать, что он привяжется к пустынным, продуваемым всеми ветрами плоскогорьям? Его родина — место крайностей: пронизывающе холодный лед, рыхлый снег, бурлящий жар и благословенная влажность.

А тут, внизу, все было таким… умеренным, и Расколотые равнины оказались хуже всего. В Йа-Кеведе он бы увидел покрытые лозами долины. В Алеткаре — поля зерновых и повсюду камнепочки, как пузырьки в бурлящем котле. И вот тебе Расколотые равнины. Бесконечные пустые плато, на которых почти ничего не растет. Странное дело — он их полюбил.

Лунамор, тихонько напевая, мешал рагу, держа ложку обеими руками, следя за тем, чтобы у дна не подгорело. Когда дым не шел в лицо — будь проклят этот густой ветер, в котором слишком много воздуха, чтобы люди вели себя прилично, — он ощущал запах Расколотых равнин. Запах… простора. Запах высокого неба и обожженного солнцем камня, приправленный ноткой жизни, скрывшейся в ущельях. Это как толика специй. Влажная, живая, полная смешанных ароматов растений и гнили.

В тех ущельях Лунамор нашел себя после того, как долгое время блуждал впотьмах. Новая жизнь, новая цель.

И рагу.

Лунамор попробовал рагу — взяв чистую ложку, конечно же, он ведь не какой-нибудь варвар вроде некоторых поваров-низинников. Длиннокорень еще не готов — мясо рано добавлять. Настоящее мясо, из пальцекрабов, которых он чистил всю ночь. Его нельзя было готовить слишком долго, иначе оно становилось как резина.

Остальные члены Четвертого моста на плато слушали Каладина. Лунамор встал спиной к Нараку, городу в центре Расколотых равнин. Поблизости на одном из плато что-то сверкнуло — Ренарин Холин запустил Клятвенные врата. Лунамор пытался не отвлекаться. Он смотрел на запад. Туда, где располагались старые военные лагеря.

«Ждать уже не долго, — подумал он. — Но не стоит на этом задерживаться. А в рагу надо добавить больше давленого лимма».

— Я многих из вас обучал в ущельях, — заявил Каладин.

В Четвертый мост вошли несколько мостовиков из других отрядов, и даже солдаты, которых рекомендовал Далинар. Удивляла группа из пяти разведчиц, но кто такой Лунамор, чтобы судить?

— Я мог бы обучать вас владению копьем, потому что когда-то сам этому учился, — продолжил Каладин, — но то, чем мы попытаемся заняться сегодня, иное дело. Я и сам с трудом понимаю, как могу пользоваться буресветом. Нам придется вместе двигаться вперед, падая и поднимаясь.

— Ганчо, все в порядке, — заявил Лопен. — Ну разве это сложно — научиться летать? Небесные угри постоянно летают, а они уродливые и тупые. Большинство мостовиков обладают только одним из этих качеств.

Каладин остановился рядом с Лопеном. Капитан сегодня был в хорошем настроении, и Лунамор считал это своей заслугой. Он ведь как-никак приготовил Каладину завтрак.

— Первый шаг — произнести Идеал. Подозреваю, кое-кто из вас это уже сделал. Но что касается остальных, то, если вы хотите быть учениками ветробегунов, вам придется дать такую клятву.

Они начали выкрикивать нужные слова. Их теперь знали все. Лунамор произнес Идеал шепотом: «Жизнь прежде смерти. Сила прежде слабости. Путь прежде цели».

Каладин протянул Лопену кошель, полный самосветов:

— Настоящее испытание и обоснование ваших притязаний на членство в ордене заключается в том, чтобы научиться втягивать буресвет. Кое-кто из вас уже это умеет…

Лопен тотчас же начал светиться.

— …и они помогут учиться остальным. Лопен, бери первый, второй и третий отряды. Сигзил, у тебя четвертый, пятый и шестой. Пит, не думай, что я не видел, как ты светишься. Ты бери остальных мостовиков, а ты, Тефт, — разведчиц и… — Каладин огляделся по сторонам. — А где Тефт?

Он только сейчас заметил? Лунамор любил капитана, но тот порой бывал рассеянным. Видать, дурел от воздуха.

— Сэр, Тефт не вернулся в казармы прошлой ночью, — доложил Лейтен, чувствуя неловкость.

— Ладно. Я помогу разведчицам. Лопен, Сигзил, Пит, объясните своим отрядам, как втягивать буресвет. Я хочу, чтобы еще до конца дня каждый на этом плато светился так, словно проглотил фонарь.

Они разделились, явно горя нетерпением. Из камня вырвались прозрачные красные «знамена» и заполоскались на невидимом ветру, одним концом соединенные с землей. Спрены предвкушения. Лунамор удостоил их уважительным жестом: коснулся рукой плеча, а потом — лба. Это хоть и малые, но боги. Он видел за «знаменами» их истинную форму — едва заметные очертания куда более крупных существ.

Лунамор поручил помешивание Даббиду. Молодой мостовик молчал с того дня, когда Лунамор помог Каладину вытащить его с поля боя. Но мешать варево мог, а еще — носить мехи с водой. Он стал для команды чем-то вроде символа, поскольку именно его Каладин спас первым. Когда мостовики проходили мимо Даббида, они на свой лад отдавали ему честь.

Уйо был сегодня на кухонном дежурстве вместе с Лунамором, что вошло у него в обыкновение. Уйо сам просил назначить его в дежурство на кухню — остальные старались этого избегать. Приземистый, мускулистый гердазиец негромко напевал себе под нос, помешивая шики — коричневатый рогоедский напиток, — который Лунамор оставил охлаждаться на всю ночь в бидонах на плато рядом с Уритиру.

К удивлению Лунамора, Уйо взял горстку лазбо из горшочка и высыпал в жидкость.

— Безумец, что ты делаешь?! — заорал Лунамор, нависнув над помощником. — Лазбо? В напиток? Это же пряный порошок, воздух тебе в голову, низинник!

Уйо что-то ответил на гердазийском.

— Ба! — воскликнул Лунамор. — Я не говорю на этом твоем безумном языке. Лопен! Иди сюда, поговори с родственником! Он портит нашу выпивку!

Лопен, однако, неистово жестикулировал и хвастал тем, как утром приклеил себя к потолку.

Лунамор крякнул и снова уставился на Уйо. Тот протянул ему полную ложку напитка.

— Воздух тебе в голову, — пробормотал Лунамор и сделал глоток. — Ты же погубил…

Благословенные боги моря и камня. А хорошо получилось! Пряность придала нужную крепость охлажденному напитку, и его ароматы теперь сочетались в совершенно неожиданной — но каким-то образом гармоничной — пропорции.

Уйо улыбнулся.

— Четвертый мост! — заявил он на алетийском, с сильным акцентом.

— Счастливчик, — проворчал Лунамор, ткнув в него пальцем. — Я тебя не буду сегодня убивать. — Он еще раз попробовал и махнул ложкой. — Давай сделай то же самое со всеми бидонами шики.

Так-так, а где же Хоббер? Тощий, щербатый мостовик не мог быть слишком далеко. Вот одно из преимуществ иметь помощника-повара, который не мог ходить; он обычно сидел там, где его посадили.

— Следите за мной, внимательно! — велел Лопен своему отряду, и с каждым словом из его рта вырывался буресвет. — Ладно. Ну так вот. Я, Лопен, сейчас полечу. Можете аплодировать по своему усмотрению.

Он подпрыгнул и упал на плато.

— Лопен! — окликнул гердазийца Каладин. — Ты должен помогать другим, а не устраивать цирк!

— Прости, гон! — отозвался Лопен. Он завозился, лицом прижимаясь к камню, и не смог подняться.

— Ты… ты что, приклеил себя к земле?! — изумился Каладин.

— Это всего лишь часть плана, гон! — заявил Лопен. — Если я собираюсь стать нежным облачком в небе, мне надо сперва убедить землю, что мы с нею не расстаемся. Ее, как беспокойную любовницу, надо успокоить и убедить, что я вернусь после зрелищного и по-королевски величавого подъема в небо.

— Лопен, ты не король, — напомнил Дрехи. — Мы об этом уже говорили.

— Конечно нет. Я бывший король! Ты явно один из тех глупцов, о которых я упоминал.

Лунамор весело крякнул и, обогнув свою маленькую полевую кухню, направился к Хобберу, который, как он теперь вспомнил, чистил клубни на краю плато. Лунамор замедлил шаг. Почему Каладин присел на корточки возле табурета Хоббера, протягивая ему… самосвет?

«А-а…» — догадался Лунамор.

— Я втягивал буресвет вместе с воздухом, — негромко объяснял Каладин. — Я это делал неосознанно в течение нескольких недель, а то и месяцев, прежде чем Тефт объяснил мне все.

— Сэр, — пробормотал Хоббер, — не знаю, если я… Ну, сэр, я же не Сияющий. Я никогда не был так уж хорош с копьем. Я всего лишь сносный повар.

«Сносный» с натяжкой. Но Хоббер был старательным и услужливым, поэтому Лунамор радовался его присутствию. Кроме того, бедолаге требовалась работа, которую можно выполнять сидя. Месяц назад Убийца в Белом пронесся через королевский дворец в военных лагерях, пытаясь убить Элокара, — в итоге атаки Хоббер остался с омертвевшими ногами.

Каладин вложил самосвет в пальцы Хоббера.

— Просто попробуй, — негромко посоветовал капитан. — Суть Сияющего не столько в силе или навыках, но в душе. А твоя — лучшая среди всех нас.

Капитан, как правило, пугал незнакомцев. Он выглядел воплощением вечной бури, его напряженное внимание заставляло людей пасовать перед его взглядом. Но в нем была и удивительная нежность. Каладин сжал руку Хоббера, и было видно, что он едва не рвется на части.

Иногда казалось, что Каладина Благословенного Бурей не сломить и при помощи всех камней Рошара. А потом один из его людей получал ранение, и в броне Кэла появлялась трещина.

Каладин направился обратно тренировать разведчиц, и Лунамор припустил трусцой следом. Он поклонился маленькому божеству, которое ехало на плече капитана, и спросил:

— Каладин, ты думать, у Хоббер получится?

— Уверен, что да. Я не сомневаюсь, что у всего Четвертого моста получится и, возможно, кое у кого еще.

— Ха! — воскликнул Лунамор. — Каладин Благословенный Бурей, твой улыбка как найти потерянная сфера в своем рагу. Удивительно, да, но еще и очень быть приятно. Пошли, я иметь напиток, который ты надо попробовать.

— Я должен вернуться к…

— Пошли! Напиток, который ты надо попробовать! — Лунамор подвел его к большому бидону с шики и налил кружку.

Каладин осушил ее до дна:

— Эй, очень вкусно!

— Не мой рецепт быть, — пожаловался Лунамор. — Уйо его менять. Надо мне теперь или его повысить, или столкнуть с края плато.

— Повысить до кого? — уточнил Каладин, наливая себе еще кружку.

— До низинника, которому воздух в голову ударить, — объяснил Лунамор. — Второго класса.

— Камень, сдается мне, ты чересчур любишь это выражение.

Поблизости Лопен беседовал с землей, к которой все еще был приклеен.

— Дорогая, не переживай. Неповторимый Лопен достаточно велик, у него много сил. Много сил земных и небесных! Мне просто необходимо взмыть в небо, ибо, если я буду связан лишь с землей, несомненно, от моей растущей величины она начнет трескаться и ломаться.

Лунамор покосился на Каладина:

— Слова мне нравиться, да. Потому только, что у них быть поразительно много случаев применений, и все вам подходить.

Каладин усмехнулся, потягивая шики и наблюдая за своими людьми. Дальше по плато Дрехи вдруг поднял свои длинные руки и воскликнул: «Ха!» Он светился. Вскоре то же самое случилось с Бисигом. Это должно было исцелить его руку — он тоже был ранен Убийцей в Белом.

— Камень, это точно сработает! — заявил Каладин. — Они были близки к этой силе вот уже несколько месяцев. И едва получат ее, смогут исцелиться. Мне не придется отправляться на битву, волнуясь, кого из вас я потеряю.

— Каладин, — негромко напомнил Лунамор, — то, что мы начать, — все равно война. Люди умирать.

— Четвертый мост защитит его сила.

— А враг? У него нет силы? — Рогоед шагнул ближе. — Я не хотеть портить настроение Каладина Благословенного Бурей, но никто никогда в полной безопасности. Печальная правда, друг мой.

— Может быть. — Лицо у Каладина стало отрешенное. — У твоего народа воевать отправляются только младшие сыновья, так?

— Исключительно туаналикина, четвертый сын и младше быть истрачены на войну. Первый, второй и третий сын слишком ценный.

— Четвертый и младше. Совсем мало шансов.

— Ха! Ты не знать размер рогоедских семей.

— И все-таки это значит, что в бою гибнет меньше людей.

— Пики отличаться от этого места. — Лунамор улыбнулся Сильфрене, которая взмыла с плеча Каладина и отправилась танцевать на ближайших ветрах. — И не только потому, что мы иметь правильное количество воздуха, чтобы голова варить как следует. Нападать на другой пик дорого и трудно. Нужно усердно и долго готовиться. Мы больше говорить о войне, чем воевать.

— Звучит мило.

— Ты отправиться туда со мной! — заявил Лунамор. — Ты и весь Четвертый мост. Вы теперь быть моя семья.

— Земля, — настаивал Лопен, — я буду тебя любить, как и прежде. Меня ни к кому не тянет, как к тебе. Даже если уйду, я вернусь!

Каладин вновь покосился на Лунамора.

— Возможно, — предположил рогоед, — если кое-кто побыть вдали от ядовитого воздуха, он сделаться не таким, как…

— Лопен?

— Впрочем, если поразмыслить, это быть грустно.

Каладин усмехнулся и вручил Лунамору кружку. Потом подался вперед:

— Камень, что случилось с твоим братом?

— Два брата быть в порядке, насколько я знать.

— А как же третий? Тот, который умер, — и ты оказался из четвертого сына третьим, что и сделало тебя поваром, а не солдатом? Не отрицай это.

— Печальная история быть. А сегодняшний день не для печальных историй. Сегодня день для смеха, рагу и полета. Вот этого всего.

И возможно… кое-чего более великого.

Каладин похлопал его по плечу:

— Если захочешь поговорить, я рядом.

— Хорошо о таком знать. Хотя сегодня вроде с тобой поговорить мечтает кое-кто другой.

Лунамор кивком указал на человека, который пересекал мост, ведущий на их плато. Он был в жестком синем костюме и с серебряным венцом на голове.

— Королю не терпится беседовать. Ха! Несколько раз спрашивать, знать ли мы, когда ты вернуться. Как будто мы встречаться с нашим славным летучим командиром по расписанию.

— Он приходил на днях, чтобы повидаться со мной. — Каладин заметно напрягся, стиснул зубы, а потом пошел к королю — тот ступил на плато в сопровождении группы охранников из Одиннадцатого моста.

Лунамор продолжил трудиться над рагу, но встал так, чтобы все слышать, — ему было любопытно.

— Ветробегун, — заговорил король, кивком приветствуя Каладина, — похоже, с тобой все в порядке, твои люди восстановили силы. Как скоро они будут готовы?

— Ваше величество, они в хорошей боевой форме, но чтобы овладеть новыми способностями… по правде говоря, я не знаю.

Лунамор попробовал рагу и, не поворачиваясь к королю, продолжил помешивать и слушать.

— Ты обдумал мою просьбу? — поинтересовался Элокар. — Полетишь со мной в Холинар, чтобы мы смогли отбить город?

— Как прикажет мой командир, так и сделаю.

— Нет, — возразил король. — Я прошу тебя лично. Отправишься со мной? Поможешь вернуть мою родину?

— Да, — тихо сказал Каладин. — Дайте мне немного времени. По крайней мере, пару недель, чтобы я смог обучить моих людей. Я бы хотел взять с нами несколько ветробегунов-учеников. И, если повезет, оставить здесь полного Сияющего на случай, если со мной что-то произойдет. Но так или иначе… да, Элокар. Я отправлюсь в Алеткар с вами.

— Хорошо. У нас есть немного времени, поскольку дядя хочет попытаться установить связь с людьми в Холинаре, используя свои видения. Двадцать дней хватит? Сможешь обучить учеников за это время?

— Ваше величество, мне придется.

Лунамор бросил взгляд на короля, который, скрестив руки, наблюдал за ветробегунами, будущими и нынешними. Похоже, он пришел не только побеседовать с Каладином, но и посмотреть на тренировку. Капитан вернулся к разведчицам — его божество полетело следом, — и Лунамор принес королю выпить. Потом чуть задержался возле моста, который пересек Элокар, чтобы попасть на это плато.

Их мост, тот самый, с которым они отправлялись в вылазки, теперь использовали для передвижения людей по плато, ближайшим к Нараку. Постоянные мосты все еще восстанавливали. Лунамор похлопал по древесине. Они думали, что потеряли этот мост, но разведчики нашли его застрявшим в ущелье на некотором расстоянии отсюда. Тефт попросил Далинара организовать подъем, и тот согласился.

Учитывая, через что прошел старый мост, он выглядел весьма неплохо. Четвертый мост вообще был сделан из крепкого дерева. Лунамор бросил взгляд на соседнее плато и поежился — не плато, а руины. Жалкий огрызок, состоявший из сломанных камней, возвышавшихся футов на двадцать от дна ущелья. Рлайн сказал, что здесь было обычное плато, до встречи Бури бурь и Великой бури во время битвы при Нараке.

В том страшном катаклизме целые плато были уничтожены. Хотя Буря бурь возвращалась несколько раз, две стихии больше не сталкивались в населенных районах. Лунамор еще раз похлопал мост, потом покачал головой и вернулся к своей полевой кухне.

Наверное, они могли бы тренироваться и в Уритиру, но Расколотые равнины подходили для этого куда лучше, чем террасы перед башней, потому никто из мостовиков и не возражал. Это место было таким же пустынным, но принадлежало им.

Они также не стали задавать вопросы, когда Лунамор решил прихватить с собой котлы и припасы, чтобы приготовить обед. Конечно, пришлось повозиться, но горячая трапеза возмещала затраченные усилия — и, кроме того, существовало негласное правило. Хотя Лунамор, Даббид и Хоббер не участвовали в тренировках или учебных боях, они по-прежнему Четвертый мост, а значит, шли туда же, куда и все остальные.

Лунамор велел Уйо добавить мяса, строго наказав спрашивать, прежде чем что-то менять в рецепте. Даббид продолжал размешивать с безмятежным видом. Он казался довольным, хотя по его лицу было трудно что-то утверждать. Лунамор вымыл руки и взялся за тесто.

Приготовление пищи и впрямь походило на ведение войны. Надо было узнать своего врага, — впрочем, «врагами» в этом состязании были его же друзья. Они приступали к каждой трапезе, ожидая чего-нибудь грандиозного, и Лунамор исхитрялся, снова и снова доказывая свой талант. Он вел войну с хлебами и рагу, удовлетворяя аппетиты и насыщая животы.

Пока он работал, запустив руки глубоко в тесто, в голове у него звучало пение матери. Ее тщательные инструкции. Каладин ошибался; Лунамор не сделался поваром. Он всегда им был, с тех самых пор, как научился забираться на табурет, приставленный к рабочему столу, и запускать пальчики в липкое тесто. Да, однажды он научился стрелять из лука. Но солдатам нужно было питаться, и каждый гвардеец нуатомы выполнял несколько заданий — даже тот гвардеец, у которого было особое наследие и особые благословения.

Он закрыл глаза, разминая тесто, и стал напевать песню матери в такт ритму, едва слышному, с трудом различимому.

Вскоре услышал чьи-то тихие шаги по мосту у себя за спиной. Принц Ренарин замер возле котла; свое задание по переносу людей посредством Клятвенных врат он выполнил. На плато больше трети мостовиков поняли, как втягивать буресвет, но из новичков этого никто не сумел сделать, как Каладин ни старался.

Ренарин наблюдал. Его щеки раскраснелись. Он явно прибежал сюда, выполнив поручение, но теперь его охватила неуверенность. Элокар устроился неподалеку, возле камней, чтобы посмотреть тренировку, и Ренарин шагнул было в его сторону, ведь вроде как полагалось находиться рядом с королем.

— Эй! — крикнул Лунамор. — Ренарин!

Парнишка вздрогнул. Его синяя униформа Четвертого моста казалась… аккуратнее, чем у остальных.

— Мне бы не помешала кое-какая помощь с этим хлебом, — закончил рогоед.

Ренарин тотчас же улыбнулся. Паренек хотел лишь, чтобы к нему относились как ко всем. Что ж, это было достойное поведение для мужчины. Лунамор бы и самого великого князя заставил месить тесто, если бы ему такое сошло с рук. Далинар иногда выглядел так, словно ему пошло на пользу бы как следует вымесить тесто для хлеба.

Ренарин вымыл руки, затем сел на землю напротив Лунамора и стал повторять движения рогоеда. Лунамор оторвал кусок теста шириной с ладонь, расплющил его и шлепнул на один из больших камней, разложенных у огня, чтобы они нагрелись. Тесто приклеилось к камню, где ему и предстояло печься, пока не снимут.

Лунамор не принуждал Ренарина к беседе. На некоторых людей надо было давить, чтобы они раскрылись. Других следовало оставить в покое, чтобы они двигались в собственном темпе. Это было похоже на разницу между рагу, которое доводили до кипения, и тем, которое томили на медленном огне.

«Но где же его бог?»

Лунамор мог видеть всех спренов, но разглядеть с кем связан Ренарин ни разу не удалось. Рогоед кланялся, когда принц на него не смотрел, — так, на всякий случай, — и делал почтительные знаки в адрес скрытого божества.

— У Четвертого моста все идет хорошо, — наконец-то пробормотал Ренарин. — Скоро он сделает так, что все они будут пить буресвет.

— Похоже на то, — согласился Лунамор. — Ха! Но им не скоро догнать тебя. Правдогляд! Хорошее имя. Людям стоит бы глядеть на правду, а не на ложь.

Ренарин покраснел:

— Я… полагаю, это означает, что мне больше не быть членом Четвертого моста, верно?

— Почему?

— Я принадлежу к другому ордену Сияющих, — пояснил Ренарин, не поднимая глаз. Вылепив совершенно круглый кусочек теста, принц аккуратно пристроил его на камень.

— Ты уметь исцелять.

— Это потоки Прогрессии и Иллюминации. Я так и не понял, как работает второй. Шаллан семь раз объясняла, но у меня не получается создать даже самую простую иллюзию. Что-то не так.

— Ага, пока быть — исцеление? Очень полезно быть для Четвертый мост!

— Но я больше не могу быть частью Четвертого моста.

— Чушь. Четвертый мост — быть не только ветробегуны.

— Тогда что он такое?

— Он быть мы, — заявил Лунамор. — Я, они, ты. — Рогоед кивком указал на Даббида. — Этот больше не взять в копье, не полететь, но он Четвертый мост. Мне запретить драться, но я быть Четвертый мост. Ты — иметь важный титул и другие способности… — Он подался вперед. — Но я знать Четвертый мост. И ты, Ренарин Холин, быть один из нас.

Ренарин широко улыбнулся:

— Но, Камень, тебя разве не тревожит, что ты не тот человек, которым тебя все считают?

— Все считать, я шумный, невыносимый мужлан! — ответил рогоед. — Потому быть другим — совсем не плохо.

Ренарин тихонько рассмеялся.

— Ты так думать о себе? — поинтересовался Лунамор.

— Возможно. — Ренарин скатал еще один совершенно круглый кусок теста. — Бо́льшую часть времени я вообще не знаю, кто я такой, но похоже, что это лишь моя проблема. С той поры, как научился ходить, все говорили: «Поглядите, какой он умный. Ревнителем будет».

Лунамор хмыкнул. Иногда даже шумный и невыносимый мужлан знал, в какой момент надо промолчать.

— Это кажется всем таким очевидным. Хорошо считаю, верно? Конечно, ступай в ревнители. Разумеется, никто и слова не скажет о том, что я в меньшей степени мужчина, чем мой брат, и уж подавно никто не обмолвится о том, что для наследования будет просто отлично, если болезненного и странного младшего брата надежно упрячут в какой-нибудь монастырь.

— Ты говорить все это почти без горечь! — воскликнул Лунамор. — Ха! Наверное, долго практиковаться.

— Целую жизнь.

— Сказать мне вот что. Ренарин Холин, почему ты желаешь сражаться?

— Потому что этого всегда хотел мой отец, — тотчас же ответил принц. — Он может этого не понимать, но так и есть.

Лунамор хмыкнул:

— Может, это быть глупая причина, но я могу ее уважать. Но ответь, почему ты не хотеть быть ревнителем или бурестражем?

— Потому что все считали, будто я им стану! — Ренарин шлепнул тесто на разогретые камни. — Если я так поступлю, то поддамся тому, в чем все уверены. — Он принялся озираться в поисках того, чем можно было бы занять руки, и Лунамор бросил ему еще теста.

— Думаю, твоя проблема быть не в том, о чем ты говорить. Ты твердить, что не такой, как все считать. Может, на самом деле ты волноваться, что ты как раз такой и есть.

— Хилый слабак.

— Нет. — Лунамор подался вперед. — Ты быть собой, не считать это плохим. Ты признать, что действовать и думать не так, как брат, но учиться не видеть в этом изъяна. Просто быть такой, какой есть, Ренарин Холин.

Принц начал яростно месить тесто.

— Хорошо быть, — продолжил Лунамор, — что ты учиться сражаться. Людям благо, когда они учиться многим различным навыкам. Но еще им благо, когда они использовать то, чем их наделить боги. На Пиках человек может не иметь выбор. Это привилегия!

— Наверное. Глис считает… Ну, все сложно. Я мог бы поговорить с ревнителями, но не хочу делать что-то такое, что выделит меня среди других мостовиков. Я и без того самый странный в этой компании.

— Разве?

— Камень, не отрицай. Лопен, он… ну, Лопен. А ты, ясное дело… э-э… это ты. А я все же самый странный. Я всегда был самым странным.

Лунамор шлепнул тесто на камень, а потом указал на Рлайна — мостовика-паршенди, которого они раньше называли Шен. Он сидел на обломке скалы возле своего отряда и молча наблюдал за тем, как остальные смеются над Этом: бедолага случайно приклеил к руке камень. Паршенди был в боеформе, то есть сделался выше и сильнее, чем раньше, но люди как будто совершенно забыли о том, что он рядом с ними.

— Ох, — сказал Ренарин. — Не знаю, считается ли он.

— Так ему каждый говорит, — заметил Лунамор. — Снова и снова.

Ренарин некоторое время разглядывал паршенди, пока Лунамор продолжал выпекать хлеб. Наконец принц встал, отряхнул пыль с униформы, пересек каменистое плато и сел рядом с Рлайном. Поерзал, не вымолвив ни слова, но паршенди, похоже, был все равно благодарен за компанию.

Лунамор улыбнулся и поместил на камень последний кусок теста. Затем занялся разливанием шики по деревянным чашкам. Выпил сам и покачал головой, поглядев на Уйо — тот собирал готовый хлеб. Гердазиец слабо светился — все ясно, он уже научился втягивать буресвет.

Воздух в голову этому гердазийцу. Лунамор поднял руку, и Уйо бросил ему лепешку. Рогоед откусил кусочек теплого хлеба и задумчиво прожевал.

— Может, добавить больше соли?

Гердазиец продолжил собирать хлеб.

— Ты ведь тоже думать, что нужно больше соли, так? — не отставал Лунамор.

Уйо пожал плечами.

— Добавь соль в тесто, что я замесить, — решил рогоед. — И не быть таким самодовольным. Я все равно могу скинуть тебя с плато.

Уйо улыбнулся и продолжил работать.

Вскоре мостовики и остальные начали подходить к полевой кухне в поисках чего-нибудь, чем промочить горло. Они улыбались, хлопали Лунамора по спине, называли его гением. Но, разумеется, никто не вспомнил, что он уже пытался угостить их шики. В тот раз к напитку едва прикоснулись, поскольку большинство предпочло пиво.

Это потому, что они не запарились, не вспотели и не устали. Надо знать своего врага. Здесь, с правильной выпивкой, он сам был словно маленький бог. Ха! бог холодных напитков и дружеских советов. Любой повар, который стоил своих поварешек, учился вести беседу, ведь готовка — это искусство, а искусство — дело субъективное. Одному человеку нравятся ледяные скульптуры, другой считает их скучными. С едой и питьем то же самое. От этого еда не портилась.

Он поболтал с Лейтеном, который все еще не оправился после их встречи с темным божеством под Уритиру. То было могущественное божество и очень мстительное. На Пиках рассказывали легенды о таких существах; прапрапрадед Лунамора повстречался с одним из них, пока странствовал вдоль третьего рубежа. То была великолепная история, которой Лунамор сегодня не поделился.

Рогоед успокоил Лейтена, выразил сочувствие. Крепкий оружейник был отличным парнем и мог говорить так же громко, как это иной раз получалось у Лунамора. Ха! Его можно было услышать за два плато, что Лунамору нравилось. Какой толк от тихого голоса? Разве голоса предназначены не для того, чтобы их слышали?

Лейтен вернулся к тренировкам. У других были свои поводы для беспокойства. Скар был лучшим копейщиком среди мостовиков — в особенности после исчезновения Моаша, — но никак не мог научиться втягивать буресвет, и это его мучило. Лунамор попросил Скара показать, как это делается, и — под руководством копейщика — сам сумел втянуть немного. К радости и удивлению обоих.

Скар ушел, повеселевший. У другого человека настроение бы испортилось, но Скар в душе был учителем. Он все еще надеялся, что Лунамор однажды сделает выбор и начнет сражаться. Он был единственным мостовиком, который вслух рассуждал о миролюбии Лунамора.

После того как парни утолили жажду, Лунамор против собственной воли стал поглядывать на другие плато, ожидая увидеть вдали движение. М-да, лучше заняться едой. Рагу получилось отличным — он порадовался, что сумел раздобыть крабов. В башне почти вся еда состояла из духозаклятого зерна или мяса, и ни то ни другое не было слишком аппетитным. Лепешки испеклись удачно, а прошлой ночью он даже смог приготовить чатни. Теперь надо просто…

Лунамор чуть не споткнулся о собственный котел, когда увидел, кто собирается на плато слева от него. Боги! Сильные боги, как Сильфрена. Они излучали слабый голубой свет и толпились вокруг высокой женщины-спрена в элегантном платье, у которой были длинные струящиеся волосы. Она приняла облик человека в полный рост. Остальные кружились в воздухе, хотя их внимание явно было сосредоточено на тренирующихся мостовиках и тех, кто надеялся стать Сияющим.

— Ума’ами тукума мафах’лики… — Лунамор вздрогнул, поспешно выказал уважения. Потом, чтобы уж наверняка, опустился на колени и поклонился. Он впервые видел, чтобы так много богов собрались в одном месте. Даже его случайные встречи с афах’лики на Пиках не производили такого сильного впечатления.

Какое подношение будет правильным? За подобное зрелище одними поклонами не расплачиваются. Но хлеб и рагу? Мафах’лики они ни к чему.

— Ты, — раздался позади женский голос, — так чудесно почтителен, что это граничит с глупостью.

Лунамор повернулся и увидел Сильфрену. Та пристроилась на его котле в облике миниатюрной девушки, скрестив ноги и свесившись с края.

Он опять сделал знак:

— Твоя родня? Женщина, что их возглавлять, твоя нуатома али’и’камура?

— Может быть, наверное, вероятно, — ответила она, склонив голову набок. — Я едва помню ее голос… голос Фендораны, которая отчитывала меня. Я навлекла на себя столько неприятностей из-за поисков Каладина. Но вот они здесь! И не станут со мной разговаривать. Думаю, они считают, что если обратятся ко мне, то тем самым признают, что ошиблись. — Спрен с ухмылкой подалась вперед. — А они целиком и полностью ненавидят ошибаться.

Лунамор торжественно кивнул.

— Ты не такой коричневый, как раньше, — заметила Сильфрена.

— Да, загар бледнеть, — согласился Лунамор. — Слишком много времени быть в помещении, мафах’лики.

— Люди могут менять цвет?

— Одни больше других. — Лунамор поднял руку. — Люди с иных Пиков быть бледные, как шинцы, хотя мои соплеменники всегда быть бронзовокожими.

— Выглядишь так, словно тебя застирали. Взяли щетку и стерли всю кожу! Вот почему у тебя красные волосы — ты же весь в ссадинах!

— Мудрые слова. — Лунамор пока что не знал наверняка почему. Надо будет их осмыслить.

Он выудил из кармана сферы, которые прихватил с собой, — совсем немного. И все же Лунамор положил каждую в отдельную миску и приблизился к сборищу спренов. Их было, наверное, две дюжины! Кали’калин’да!

Другие мостовики, конечно, не видели богов. Лунамор не знал наверняка, что думают Уйо или Хоббер, глядя на то, как он почтительно пересекает плато, а затем кланяется и расставляет миски со сферами в качестве подношения. Подняв глаза, увидел, что али’и’камура — самое важное из присутствовавших божеств — его изучает. Она простерла руку над одной из мисок и втянула буресвет. Потом умчалась, превратившись в размытое светящееся пятно.

Прочие остались: пестрое сборище облачков, лент, людей, листьев и других природных объектов. Они мельтешили, наблюдая за тем, как мужчины и женщины упражняются.

Сильфрена, ступая по воздуху, приблизилась к голове Лунамора.

— Боги смотреть, — прошептал рогоед. — На самом деле происходить. Не просто мостовики. Не просто ученики. Сияющие, как и хотеть Каладин.

— Поглядим. — Она тихонько хмыкнула, прежде чем сама умчалась в виде ленты из света.

Лунамор оставил миски на случай, если кто-то еще из богов решит принять его подношение. На своей полевой кухне он сложил лепешки стопкой, намереваясь вручить тарелки Хобберу, чтобы тот их раздавал. Только вот помощник не откликнулся на его зов. Долговязый мостовик сидел на табурете, наклонившись вперед, и крепко сжимал в кулаке светящийся самосвет. Забытые чашки, которые он мыл, стопкой лежали рядом.

Губы Хоббера шевелились — он что-то шептал и уставился на свой светящийся кулак так же, как кто-то мог бы смотреть на трут холодной ночью. С отчаянием, решимостью и мольбой.

«Сделай это, Хоббер, — взмолился Лунамор, шагнув вперед. — Выпей его. Сделай своим. Заяви на него права!»

Лунамору показалось, что воздух пропитался энергией. Некоей сосредоточенностью. Несколько спренов ветра полетели к Хобберу, и на миг Лунамору померещилось, что весь остальной мир исчез. Хоббер оказался единственным человеком в каком-то темном месте, и его кулак светился. Он не мигая смотрел на этот символ мощи. На этот знак искупления.

Свет в кулаке Хоббера погас.

— Ха! — вскричал Лунамор. — Ха-ха!

Хоббер вздрогнул от изумления. У него отвисла челюсть, и он уставился на потускневший самосвет. А потом — на собственную руку, от которой поднимался полупрозрачный дымок.

— Ребята? — позвал он. — Ребята, ребята!

Лунамор отошел, когда прочие мостовики побросали свои дела и побежали к Хобберу.

— Принесите свои самосветы! — приказал Каладин. — Ему понадобится много! Сложите их кучей!

Мостовики поспешили отдать Хобберу изумруды, и он втягивал все больше и больше буресвета.

— Я их снова чувствую! — вскричал Хоббер. — Я снова чувствую пальцы на ногах!

Он неуверенно протянул руки к друзьям в поисках опоры. Дрехи подхватил его с одной стороны, Пит — с другой, и Хоббер, соскользнув с табурета, поднялся. Он улыбнулся щербатой улыбкой и едва не упал — его ноги явно были недостаточно сильными пока. Дрехи и Пит помогли ему выпрямиться, но он их оттолкнул, желая стоять самостоятельно, хоть и с риском для себя.

Четвертый мост замер, прежде чем разразиться восторженными криками. Над ними закружились спрены радости, похожие на ворох синих листьев. Лопен придвинулся ближе всех и отдал честь, как это было принято у Четвертого моста.

Этот жест в его исполнении был чем-то особенным. Две руки! Первый случай, когда Лопен смог выполнить приветствие как надо. Хоббер отсалютовал ему в ответ, ухмыляясь как мальчишка, который наконец попал в цель, стреляя из лука.

Каладин с Сильфреной на плече подошел к Лунамору:

— Камень, все получится. Эта сила их защитит.

Лунамор кивнул, а потом взглянул на запад, как делал весь день. На этот раз он кое-что заметил.

Струйка дыма.

Далинар погрузился в следующее видение в середине сражения.

Он усвоил урок и не собирался втягивать еще одного человека в неожиданную битву. На этот раз князь собирался отыскать безопасное место — и лишь потом привести туда людей.

А значит, нужно появиться, как и много месяцев назад, с копьем во вспотевших руках, на одинокой разбитой каменной плите в окружении мужчин в примитивной одежде. Все в накидках, сотканных из грубых волокон лависа, в сандалиях из свиной кожи и вооружены копьями с бронзовыми наконечниками. Только на лидере кожаная безрукавка, даже не усиленная как следует: из выделанной кожи кое-как выкроили детали и сшили жилет. Он, разумеется, не помог бы против удара топора.

Далинар взревел, невольно вспомнив, как попал в это видение впервые. Оно было из ранних — тогда еще думал, что это обыкновенные ночные кошмары. Сегодня князь намеревался выведать все секреты.

Он бросился на врагов — группу людей в такой же дрянной одежде. Спутники Далинара отступили к краю утеса. Если они не начнут сражаться прямо сейчас, их вытеснят на крутой спуск, который обрывался, превращаясь в пропасть глубиной в пятьдесят-шестьдесят футов.

Далинар врезался во вражеский отряд, пытаясь увести людей от края. Он был в той же одежде, что и остальные, имел такое же оружие, но принес с собой диковинку: к его поясу был прикреплен кошель, полный самосветов.

Он ударил одного врага копьем в живот и толкнул его на дружков; их было человек тридцать, все с косматыми бородами и жестокими глазами. Двое споткнулись о своего умирающего товарища, что на мгновение обеспечило Далинару защиту с фланга. Он схватил топор павшего противника и атаковал тех, кто нападал слева.

Враги завывали. Эти мужчины не были хорошо обучены, но любой дурак с острым оружием может представлять опасность. Далинар резал, рубил, размахивал вокруг себя топором — тот был хорошо сбалансирован и служил неплохо. Он не сомневался, что одержит верх над этой группой.

Кое-что его смущало. Во-первых, другие копейщики его не поддержали. Никто не бросился следом, чтобы защитить его от окружения.

Во-вторых, дикари не дрогнули.

Далинар привык полагаться на то, что солдаты спешили убежать, когда видели, как он сражается. Даже в том случае, когда князь не дрался как осколочник, он рассчитывал на свое неистовство, свою чистую движущую силу, которые позволяли ему побеждать в сражениях.

Но оказалось, что сила одного человека, каким бы умелым и решительным он ни был, почти не имеет значения, если врезаться в каменную стену. Те, с кем он воевал, не поддавались, не впадали в панику, даже не дрогнули, когда Далинар убил четверых из них. Они атаковали его с удвоенной яростью. Один даже рассмеялся.

В мгновение ока его руку отсек топор, которого он даже не заметил, а потом нападавшие сбили его с ног. Оглушенный Далинар ударился о землю и с недоверием глянул на обрубок левого предплечья. Боль казалась чем-то далеким, не связанным с ним. Единственный спрен боли — он походил на руку, сплетенную из сухожилий, — появился возле его коленей.

Далинара захлестнуло сокрушительное унизительное ощущение собственной смертности. Неужели именно это чувствовал каждый ветеран, умирая на поле боя? Это причудливое, нереальное ощущение неверия и давно похороненного смирения?

Далинар стиснул зубы и уцелевшей рукой стянул с себя полоску кожи, заменявшую ремень. Держа один конец в зубах, он обмотал ею обрубок выше локтя. Рана пока что не сильно кровоточила. Кровь в таких случаях начинала течь через несколько секунд; тело сперва сужало кровоток.

Вот буря. Лезвие рассекло его тело, словно масло. Далинар напомнил себе, что на самом деле присутствует в этом месте не во плоти. Это не его кость там, посередине, словно в свином окороке.

Отчего не исцелишься, как ты сделал в видении с Фэн? — спросил Буреотец. — У тебя есть буресвет.

— Это жульничество, — проворчал Далинар.

Жульничество?! С какой стати, клянусь Преисподней? Ты не давал подобной клятвы.

Далинар улыбнулся, услышав как высшее существо сквернословит. Уж не от него ли Буреотец набрался дурных привычек? Изо всех сил игнорируя боль, Далинар схватил топор одной рукой и с трудом поднялся на ноги. Впереди его отряд из дюжины воинов отчаянно — и плохо — противостоял неистовой вражеской атаке. Они вновь отступили прямо к краю утеса. Вокруг вздымались скалы, отчего это место сильно походило на ущелье, хоть и было куда просторнее.

Далинар зашатался и опять едва не упал. Вот буря.

Да исцелись ты наконец!

— Раньше мне нужно было лишь отряхнуться после такого. — Далинар бросил взгляд на свою отсутствующую руку. Ну, возможно, в столь серьезных передрягах он не бывал.

Ты постарел, — напомнил Буреотец.

— Возможно. — Далинар выпрямился. Перед глазами у него прояснилось. — Но они совершили ошибку.

Это какую же?

— Повернулись ко мне спиной.

Далинар снова бросился в атаку, держа топор в одной руке. Он расправился с двумя врагами, пробиваясь к своим людям.

— Вниз! — крикнул он им. — Мы не можем сражаться с ними здесь! Скользите по склону на тот выступ внизу! Нужно спуститься оттуда!

Он спрыгнул с утеса и ударился о склон. Это был безрассудный маневр, но, буря свидетельница, там, наверху, они не могли выжить. Далинар скользил по камням, удерживаясь на ногах, и оказался у края пропасти, на дне которой располагалась долина. Последний небольшой каменный выступ дал ему место для резкой остановки.

Остальные съехали по склону и присоединились к Далинару. Он бросил топор и схватил одного, не дав ему погибнуть, упав с обрыва. Еще двоих он упустил.

Рядом с ним смогли остановиться семеро. Далинар выдохнул, опять чувствуя головокружение, а потом заглянул за край каменного выступа, на котором они устроились. До дна каньона было по меньшей мере пятьдесят футов.

Его товарищи представляли собой сломленную, оборванную компанию, окровавленную и испуганную. Спрены изнеможения возникли поблизости, похожие на струйки пыли. Наверху дикари сгрудились у края утеса, устремив на беглецов голодные взгляды, — словно стая рубигончих, углядевшая еду на хозяйском столе.

— Буря! — Человек, которого Далинар спас, ссутулился. — Буря! Они мертвы. Все мертвы. — Он обхватил себя руками.

Далинар огляделся и увидел, что лишь один из спутников, не считая его самого, сохранил свое оружие. Из раны начала сочиться кровь, невзирая на жгут.

— Мы победим в этой войне, — негромко проговорил Далинар. Несколько человек взглянули на него. — Мы победим! Я это видел. Наш взвод — один из последних, что все еще воюют. Может, мы сами и погибнем, но войну выиграем.

К дикарям наверху присоединилась еще одна фигура: существо на добрую голову выше остальных, в грозном черно-красном панцире. Его глаза излучали темно-красное свечение.

Да… Далинар помнил эту тварь. В прошлый раз в этом видении он умер наверху. Существо прошло мимо: монстр из кошмара, как князь тогда решил, выбравшийся из его подсознания, похожий на противников, с которыми он сражался на Расколотых равнинах. Теперь Далинар знал правду. Перед ним — Приносящий пустоту.

Но в прошлом не было никакой Бури бурь; Буреотец это подтвердил. Так откуда же эти твари явились в тот раз, давным-давно?

— Построиться! — крикнул Далинар. — Приготовьтесь!

Двое мужчин послушались, неуклюже пробрались к нему. На самом деле, двое из семи — это больше, чем он ожидал.

Откос содрогнулся, как будто на него обрушилось что-то громадное. А потом камни поблизости… пошли волнами. Далинар моргнул. Неужели от потери крови у него все плывет перед глазами? Поверхность скалы заблестела и подернулась рябью, как потревоженная гладь пруда.

Кто-то схватился за край их выступа снизу. Фигура в блистающем осколочном доспехе — даже днем каждая броневая пластина по краям излучала янтарный свет — забралась на скалу. Выпрямившись в полный рост, грозный рыцарь оказался выше всех прочих осколочников.

— Убегайте, — скомандовал он. — Доставь своих людей к целителям.

— Как? — спросил Далинар. — Обрыв…

И он осекся. На отвесной скале теперь появились опоры для рук.

Осколочник прижал ладонь к уклону, в верхней части которого стоял Приносящий пустоту, и камень опять покрылся рябью. В скале образовались ступеньки, как будто та была из текучего воска, из которого можно было лепить любые формы. Осколочник вытянул руку в сторону, и в ней возник массивный светящийся молот.

Он помчался вверх, к Приносящему пустоту.

Далинар потрогал скалу — она была твердой на ощупь. Покачал головой и стал поторапливать своих людей, чтобы начали спускаться.

Последний посмотрел на обрубок его руки:

— Малад, как же ты последуешь за нами?

— Справлюсь, — ответил Далинар. — Ступай.

Воин ушел. Туман перед глазами Далинара сгущался все сильнее. В конце концов он сдался и втянул немного буресвета.

Вначале зажил порез, потом плоть начала выдаваться вперед, словно созревающий бутон цветка. Спустя минуту Далинар потрясенно пошевелил пальцами. Потеря руки оказалась равной ушибленному пальцу. От буресвета прояснилось в голове, и он полной грудью вдохнул освежающий воздух.

Сверху раздались звуки сражения, но, даже выгибая шею, он мало что смог увидеть; впрочем, по откосу скатился труп и соскользнул с обрыва.

— Это люди! — воскликнул Далинар.

Ну разумеется.

— Я раньше никогда об этом не задумывался. Среди людей были те, кто… сражался на стороне Приносящих пустоту?

Кое-кто.

— А что это за осколочник? Вестник?

Нет. Всего лишь камнестраж. Некоторые Сияющие могут с помощью потоков преобразовывать камень. Ты тоже обладаешь такой способностью, но она может проявляться иначе.

Какой контраст. Обычные солдаты выглядели такими примитивными, но заклинатель потоков…

Тряхнув головой, Далинар принялся спускаться, используя выступы на скале. Чуть дальше по каньону его товарищи присоединись к большому отряду. С той стороны эхом принесло радостные возгласы. Все было так, как ему смутно помнилось: война закончилась победой. Лишь отдельные отряды врага еще сопротивлялись. Основная часть армии начала праздновать.

— Ладно, — сказал Далинар. — Приводи сюда Навани и Ясну.

Он планировал показать это видение молодому императору Азира, но сперва надо было подготовиться.

— Пожалуйста, помести их где-нибудь поближе ко мне. И пусть сохранят собственную одежду.

Рядом с ним двое мужчин замерли на месте. Их фигуры скрыло облако светящегося буресвета, а когда он рассеялся, на их месте стояли Навани и Ясна в хавах.

Далинар подбежал к ним:

— Дамы, добро пожаловать в мое безумие.

Навани завертелась, вытянула шею, чтобы поглядеть на верхушки скал, похожих на замки. Она посмотрела на группу солдат, ковылявших мимо, — один из них помогал раненому товарищу и просил восстановления.

— Клянусь бурей! — изумленно выдохнула Навани. — Все кажется таким реальным.

— А я ведь предупреждал, — сказал Далинар. — Надеюсь, вы обе не слишком нелепо выглядите там, в наших покоях.

Сам он в достаточной степени освоился в видениях, и его тело в реальной жизни больше не повторяло движения, которые он совершал в них. А вот с Ясной, Навани или любым другим, перенесенным сюда, все обстояло иначе.

— Что делает эта женщина? — спросила заинтригованная Ясна.

Навстречу раненым вышла девушка. Сияющая? На вид похожа, хоть и без брони. Нечто особенное чувствовалось в ее уверенных действиях, в том, как она их усадила и вытащила из кошеля на поясе что-то светящееся.

— Я припоминаю, — пробормотал Далинар. — Это одно из тех устройств, о которых я рассказывал. Сталкивался с ним в другом видении. Они обеспечивают восстановление, как его принято тут называть. Исцеление.

Навани широко распахнула глаза, словно ребенок, которому на Среднепраздник дали целую тарелку сладостей. Она быстро обняла Далинара и побежала к группе раненых, желая поглядеть. Она нетерпеливо замахала руками Сияющей, чтобы та продолжила исцеление.

Ясна повернулась, осматривая каньон:

— Не узнаю это место по описаниям. Судя по скалам, похоже на буревые земли.

— Может, оно затеряно где-то в Ничейных холмах?

— Возможно, или все случилось так давно, что скалы от ветра полностью разрушились. — Она прищурилась, глядя на группу людей, которые шли по дну каньона с водой для солдат. В прошлый раз Далинар приковылял сюда в нужный момент, чтобы встретиться с ними и попить.

«Ты нужен наверху», — заявил ему один из этих людей, указывая на пологий откос по другую сторону от той, где ему довелось поучаствовать в битве.

— Одежда, — негромко проговорила Ясна. — Оружие…

— Мы попали в древние времена.

— Да, дядя. Но разве ты мне не говорил, что это видение относится к концу эры Опустошений?

— Судя по тому, что я помню, да.

— Значит, в хронологическом смысле видение с Полуночной сутью случилось раньше. Но там ты видел сталь — по крайней мере, железо. Помнишь кочергу?

— Вряд ли я ее забуду. — Он потер подбородок. — Там были железо и сталь, но здесь люди сражаются грубым оружием из меди и бронзы. Как будто не умеют духозаклинать железо или по меньшей мере ковать его как следует, хотя эти события происходят позже. Хм. И впрямь странно.

— Это подтверждает то, что нам говорили, хоть это и казалось мне невероятным. Опустошения были столь ужасными, что от них страдали обучение и прогресс, а люди ломались психологически.

— Ордена Сияющих должны были это предотвращать, — пробормотал Далинар. — Я узнал об этом из другого видения.

— Да, я читала про него. Про все, вообще-то. — Тут она взглянула на него и улыбнулась.

Люди всегда удивлялись, когда Ясна проявляла эмоции, но Далинар считал это несправедливым. Она умела улыбаться — просто придерживала это выражение чувств до той поры, когда оно было самым искренним.

— Дядя, спасибо. Ты сделал миру грандиозный подарок. Можно быть храбрым лицом к лицу с сотней врагов, но попасть сюда и записать происходящее, а не скрыть его — это храбрость совершенно иного уровня.

— Простое упрямство. Я отказался поверить в то, что безумен.

— Тогда я благословляю твое упрямство. — Ясна задумчиво поджала губы, а потом продолжила чуть тише: — Я переживаю за тебя. Из-за того, о чем люди говорят.

— Ты о моей ереси?

— Меня меньше волнует ересь как таковая, чем то, как ты справляешься с последствиями.

Впереди них Навани каким-то образом убедила Сияющую позволить ей взглянуть на фабриаль. День клонился к вечеру, каньон окутывали тени. Но это видение было долгим, и Далинар мог спокойно подождать жену. Он сел на камень.

— Ясна, я не отрицаю бога. Я просто верю, что существо, которое мы называем Всемогущим, на самом деле никогда не было богом.

— И это мудрый вывод, учитывая содержание твоих видений. — Ясна села рядом с ним.

— Наверное, ты рада слышать от меня такое.

— Рада, что у меня появился собеседник, и уж точно рада, что ты ступил на путь открытий. Но рада ли я видеть, как ты страдаешь? Как ты вынужден отказаться от того, чем дорожишь? — Она покачала головой. — Я не возражаю, когда люди верят в то, что им подходит. Похоже, никто этого так и не понял — мне чужие верования не интересны. Я не нуждаюсь в компании, чтобы быть в чем-то уверенной.

— Как ты это терпишь? — спросил Далинар. — Все эти вещи, которые люди про тебя говорят? Я вижу ложь в их глазах еще до того, как они открывают рот. А еще они сообщают мне — с полной искренностью — то, о чем я, предположительно, говорил, по их мнению, пусть я и заявляю, что этого не было. Они отказываются верить моим собственным словам и выбирают слухи обо мне!

Ясна устремила взгляд вдоль каньона. Еще больше людей собиралось на другом его конце — слабая, изможденная группа, которая лишь теперь начинала понимать, что они победили в этом сражении. Вдалеке поднимался большой столб дыма, хотя Далинар не видел источника.

— Хотела бы я знать ответы на твои вопросы, — негромко произнесла Ясна. — Сражения закаляют, но еще и ожесточают. Боюсь, последнее для меня в большей степени справедливо, чем первое. Но я могу тебя предупредить.

Он повернулся к ней, приподняв брови.

— Они будут стараться, — заявила его племянница, — разъяснить твою суть посредством того, чем ты не являешься. Не позволяй такого. Я могу быть ученой, женщиной, историком, Сияющей. И все же люди попытаются классифицировать меня по тому признаку, который превращает меня в изгоя. Какая ирония — они хотят, чтобы то, чего я не делаю или во что не верю, было первостепенным признаком, определяющим мою идентичность. Я всегда это отвергала и буду отвергать. — Она наклонилась и положила свободную руку поверх его руки. — Ты не еретик, Далинар Холин. Ты король, Сияющий и отец. Ты человек со сложными убеждениям, который не принимает на веру все, что ему говорят. Ты сам решаешь, каким тебе быть. Не уступай это право другим. Они с радостью воспользуются шансом втиснуть тебя в удобные для них рамки, если ты сам им это позволишь.

Далинар медленно кивнул.

— Как бы там ни было, — продолжила Ясна, вставая, — это, скорее всего, не лучший момент для такой беседы. Понимаю, что мы в силах повторить это видение по желанию, но количество бурь, во время которых это возможно, ограниченно. Мне надо тут все изучить.

— В прошлый раз я отправился туда. — Далинар указал на вершину откоса. — Хотел бы еще раз глянуть.

— Отлично. Нам лучше разделиться, чтобы успеть больше осмотреть. Я пойду в другую сторону, а после сможем встретиться и сравнить свои наблюдения. — Она начала спускаться по склону к самой большой группе людей.

Далинар встал и потянулся, все еще чувствуя гнет изнеможения от битвы, случившейся ранее. Вскоре вернулась Навани, бормоча себе под нос разъяснения того, что ей довелось увидеть. В реальном мире рядом с нею сидела Тешав, а Калами — около Ясны, обе записывали сказанное. Таков был единственный способ запечатления того, что происходило в этих видениях.

Навани взяла его за руку и посмотрела вслед Ясне с ласковой улыбкой. Нет, никто бы не счел Ясну бесчувственной, увидев полное слез воссоединение матери и дочери.

— Как же тебе удавалось о ней заботиться? — спросил Далинар.

— Большей частью скрывая от нее заботу. — Навани прижалась к нему. — Этот фабриаль чудесен. Он похож на духозаклинатель.

— В каком смысле?

— В таком, что я понятия не имею, как он работает! Думаю… думаю, есть некая ошибка в том, как мы относимся к древним фабриалям. — Он посмотрел на нее, и она покачала головой. — Пока что я не в силах объяснить.

— Навани… — проговорил он.

— Нет, — упрямо настаивала она. — Я должна сперва представить мои идеи ученым, проверить, есть ли вообще хоть какой-то смысл в моих догадках, а уж потом подготовить отчет. Это если вкратце, Далинар Холин. Так что прояви терпение.

— Я, наверное, все равно не пойму и половины из того, что ты скажешь, — проворчал он.

Князь не повел их сразу в ту же сторону, где уже побывал. В прошлый раз в видении ему намекнули, что надо пойти туда. Сегодня он вел себя иначе. Будет ли подсказка?

Ждать пришлось совсем недолго: к ним подбежал офицер.

— Эй, ты! — крикнул он. — Малад-сын-Зента, так тебя зовут? Тебя повысили до сержанта. Отправляйся в третий базовый лагерь. — Он указал на склон. — Вверх, вон до того бугра, а за ним — вниз. Поторопись!

Офицер хмуро взглянул на Навани, — с его точки зрения, они двое не должны были стоять вот так, прильнув друг к другу, — но потом умчался, не сказав больше ни слова.

Далинар улыбнулся.

— Что такое? — спросила Навани.

— Честь хотел, чтобы я испытывал такие чувства. Мне предоставлена определенная свобода, однако я полагаю, что, как бы я ни поступил, мне сообщат те же самые сведения.

— Так ты хочешь ослушаться?

Далинар покачал головой:

— Есть вещи, которые я хочу увидеть снова — когда я понимаю, что видение точное, и смогу задать правильные вопросы.

Они рука об руку начали подниматься по гладкому каменистому склону. Далинар почувствовал, как внутри его просыпаются неожиданные эмоции, отчасти в связи со словами Ясны. Но было и кое-что более глубокое: прилив благодарности, облегчения и даже любви.

— Далинар? — позвала Навани. — С тобой все хорошо?

— Я просто… задумался, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кровь моих предков… прошло почти полгода, не так ли? С той поры, как все это началось? И до того я постоянно сталкивался с этим в одиночку. Просто хорошо, что можно с кем-то разделить бремя. Показать это тебе, зная — с полной и абсолютной уверенностью, — что все это происходит не в моей голове.

Она снова прижалась к нему, положила голову ему на плечо, продолжая идти. Это было куда нежнее, чем алетийские правила приличия обычно позволяли на публике, но разве они не выкинули эти правила в окошко давным-давно? Кроме того, их никто не видел — никто реальный, по крайней мере.

Далинар и Навани достигли вершины, затем прошли мимо нескольких черных пятен. Что могло так обжечь скалу? Другие места выглядели так, словно их раздробило что-то невероятно тяжелое, а еще кое-где в камне виднелись дыры странной формы, с рваными краями. Навани вынудила Далинара остановиться перед выступом в скале высотой всего-то по колено: поверхность камня покрывал странный симметричный узор. Походил он на застывший поток какой-то жидкости.

По каньонам и открытой каменистой равнине эхом разлетались крики боли. Заглянув за край хребта, Далинар увидел главное поле битвы. Куда ни кинь взгляд, лежали трупы. Тысячи трупов, кое-где сваленных кучами. Иные громоздились друг на друге там, где противника прижали к каменным стенам.

— Буреотец? — позвал Далинар. — Это действительно то, о чем я сказал Ясне, не так ли? Ахаритиам. Последнее Опустошение.

Так его называли.

— Пусть Навани услышит твои ответы, — попросил Далинар.

Ты снова предъявляешь ко мне требования. Ты не должен так поступать. Голос загрохотал под открытым небом, и Навани вздрогнула от неожиданности.

— Ахаритиам, — проговорил Далинар. — В песнях и на картинах последнее поражение Приносящих пустоту изображают не так. В них всегда есть какая-то грандиозная битва, в которой громадные чудовища сталкиваются со строем отважных солдат.

Люди лгут в своих стихах. Уж ты-то должен это знать.

— Просто это… слишком похоже на самое заурядное поле боя.

А как быть со скалой позади тебя?

Далинар повернулся и ахнул, сообразив, что принял за валун громадный череп. Куча обломков, мимо которой они прошли, на самом деле была одним из… существ, которых он узрел в другом видении. Каменным монстром, который вырвался из скалы.

Навани подошла к этим камням:

— А где паршуны?

— Чуть раньше я сражался с людьми, — сообщил Далинар.

Их завербовал враг, — сказал Буреотец. — Я так думаю.

— Думаешь? — переспросил Далинар.

В это время честь еще был жив. Я до конца не осознавал себя. Был в большей степени бурей. Меньше интересовался людьми. Смерть Чести меня изменила. Мои воспоминания о том времени трудно объяснить. Но если хочешь увидеть паршунов, просто взгляни через то поле.

Навани присоединилась к Далинару на каменной гряде, они посмотрели вниз, на усеянную трупами равнину.

— Которые из них? — спросила Навани.

Сама не видишь?

— Не с такого расстояния.

Вероятно, половина из них — те, кого вы назвали бы паршунами.

Далинар прищурился, но все равно не смог разглядеть, кто из убитых люди, а кто — паршуны. Он повел Навани вниз с гряды, а потом — через равнину. Трупы там смешались. Люди в примитивной одежде. Трупы паршунов в лужах оранжевой крови. Это предупреждение, которое он должен был распознать, но в первый раз в видении ему это не удалось. Далинар считал, что видит ночной кошмар о битве на Расколотых равнинах.

Он знал, какую тропу следует избрать: ту, что вывела его и Навани с поля трупов в тенистое углубление под высоким каменным шпилем. Здесь на камнях играли блики света, заинтриговавшие его. Раньше он думал, что забрел сюда случайно, но на самом деле все видение вело его к этому моменту.

Здесь они нашли девять осколочных клинков, вонзенных в камень. Брошенных. Навани прижала защищенную руку к губам: девять красивых клинков, каждый — целое состояние, и просто оставлены? Почему?

Далинар прошел сквозь тени, обогнул девять клинков. Еще один образ, который он неверно понял, когда пережил это видение впервые. Это не просто осколочные клинки.

— Очи Эш… — выдавила Навани, указывая пальцем. — Далинар, я узнаю этот меч. Он же…

— Тот самый, которым убили Гавилара. — Далинар остановился возле самого простого клинка, длинного и тонкого. — Оружие Убийцы в Белом. Это Клинок Чести. Как и все остальные.

— Это день, когда Вестники в последний раз вознеслись в Чертоги Спокойствия! — сказала Навани. — Чтобы продолжить битву там.

Далинар повернулся туда, где заметил мерцание в воздухе. Буреотец был рядом.

— Только вот… — продолжила Навани. — Это на самом деле был не конец. Потому что враг вернулся. — Она обошла кольцо мечей, остановилась возле пустого места. — А где десятый клинок?

— Предания ошибаются, не так ли? — спросил Далинар у Буреотца. — Мы не одержали окончательную победу над врагом, как заявили Вестники. Они… солгали.

Навани резко повернула голову и уставилась на Далинара.

Я долго их обвинял, — признался Буреотец, — за их бесчестие. Мне… трудно смириться с нарушенными клятвами. Я их ненавидел. А теперь, чем больше узнаю людей, тем больше вижу честь в тех беднягах-вестниках.

— Расскажи, что случилось, — попросил Далинар. — Что произошло на самом деле?

А ты готов услышать эту историю? В ней есть то, что тебе не понравится.

— Если я принял смерть бога, приму и падение его Вестников.

Побледневшая Навани села на камень поблизости.

Все началось с существ, которых вы зовете приносящими пустоту, — сказал Буреотец грохочущим голосом, который прозвучал тихо и будто издалека. Задумчиво? — Как я уже говорил, мои воспоминания о тех событиях искажены. Но я помню, что когда-то, задолго до дня, который ты видишь теперь, было много душ существ, которых убили, и эти души были рассержены, ужасны. Они получили великую силу от врага — того, кого именуют Враждой. С этого и начались Опустошения.

Ибо когда они умерли, то отказались покинуть этот мир.

— Это происходит сейчас, — пробормотал Далинар. — Паршуны меняются из-за существ, которые приходят с Бурей бурь. И эти существа… — Он сглотнул. — Души их мертвых?

Это спрены давно умерших паршунов. Они их короли, их светлоглазые, их отважные солдаты из давних, очень давних эпох. Случившееся далось им нелегко. Кое-кто из спренов теперь всего лишь сила природы, животные, фрагменты разумов, которым Вражда дал новую жизнь. Но другие в большей степени… осознают себя. Каждое перерождение сильнее ранит их разум.

Они перерождаются, используя тела паршунов, и так на свет появляются сплавленные. Еще до того, как сплавленные научились управлять потоками, люди не могли с ними сражаться. Нельзя победить существо, вновь оживающее после смерти. И потому возник Клятвенный договор.

— Десять человек, — сказал Далинар. — Пять мужчин, пять женщин. — Он посмотрел на мечи. — Они это остановили?

Они принесли себя в жертву. Как Вражда запечатан силами Чести и Культивации, ваши Вестники запечатали спренов мертвых в месте, которое вы зовете Преисподней. Вестники отправились к Чести, и он дал им это право, эту клятву. Они думали, так война закончится навсегда. Но они ошибались. Честь ошибался.

— Он сам был как спрен, — пробормотал Далинар. — Ты мне уже об этом говорил — и Вражда тоже.

Честь позволил силе ослепить себя и не увидел правды — если спрены и боги не могут нарушать клятв, то люди могут и делают это. Десять вестников были запечатаны в Преисподней, и с ними Приносящие пустоту находились в ловушке. Однако если один из них соглашался отступиться от клятвы и пропустить Приносящих пустоту, это открывало путь остальным. Они все возвращались мощным потоком.

— И начиналось Опустошение, — прошептал Далинар.

Начиналось Опустошение, — согласился Буреотец.

Клятва, от которой можно было отступить, договор, который можно нарушить. Далинар понял, что случилось. Это показалось ему таким очевидным.

— Их пытали, верно?

Жутким образом, те самые духи, которых они держали в плену. Они могли разделять боль благодаря своим узам, но рано или поздно кто-то всегда сдавался.

Стоило одному сломаться, и все десять Вестников возвращались на Рошар. Они бились. Вели за собой людей. Их Клятвенный договор не давал Сплавленным вернуться немедленно, однако всякий раз после Опустошения Вестники снова отправлялись в Преисподнюю, чтобы опять сдерживать врага. Чтобы прятаться, сражаться и в конце концов терпеть муки сообща.

Цикл повторялся. Сперва промежутки между Опустошениями были длинными. В сотни лет. Потом Опустошения отделяли друг от друга меньше десяти лет. А между двумя последними прошло меньше года. Души Вестников превратились в лохмотья. Они сломались, едва их поймали и подвергли пыткам.

— Что объясняет, почему на этот раз все так ужасно, — прошептала Навани со своего камня. — Общество переносило одно Опустошение за другим, разделенные короткими передышками. Культура, технологии… все было разрушено.

Далинар присел на корточки и потер ее плечо.

— Все не так плохо, как я боялась, — отозвалась она. — Вестники действительно были благородными. Пусть и не такими божественными, но я даже буду любить их сильнее, зная, что когда-то они были просто обычными мужчинами и женщинами.

Они сломались, — сказал Буреотец, — но я начинаю задумываться о том, чтобы простить их за нарушенные клятвы. Это… кажется мне сейчас разумным, как никогда раньше.

Его голос звучал удивленно.

— Приносящие пустоту, которые все это сотворили, — проговорила Навани. — Они возвращаются. Снова.

Сплавленные, души давно умерших, они вас ненавидят. Они не рациональны. Они пропитаны чистейшей ненавистью. Они уничтожат этот мир, чтобы расправиться с человечеством. И да, они вернулись.

— Ахаритиам, — добавил Далинар, — был вовсе не концом, а просто еще одним Опустошением. Только вот что-то изменилось для Вестников. Они бросили свои мечи?

После Опустошения Вестники возвращались в Преисподнюю. Если они умирали в бою, то попадали туда сразу же. А те, кто выжил, возвращались добровольно в конце сражения. Их предупредили, что, если один откажется, это может привести к катастрофе. Кроме того, им нужно было находиться в Преисподней вместе, чтобы разделить бремя пытки, если кого-то поймают. Но в тот раз случилось кое-что странное. Благодаря трусости или везению им удалось избежать смерти. Никто не погиб в бою — кроме одного.

Далинар взглянул на пустое место в круге мечей.

Девять поняли, что один из них никогда не ломался. Каждый из оставшихся хоть раз сдался и начал Опустошение, чтобы избавиться от боли. Они решили, что, возможно, всем возвращаться нет необходимости.

И остались здесь, рискуя положить начало вечному Опустошению, но надеясь, что тот, кого оставили в Преисподней, сумеет все удержать в одиночку. Им оказался тот, кто с самого начала не должен был к ним присоединяться. Тот, кто не был королем, ученым или военачальником.

— Таленелат, — пробормотал Далинар.

Испытавший муки. Тот, кого бросили в Преисподней. Тот, кому пришлось выносить пытки в одиночку.

— Всемогущий, всевышний… — прошептала Навани. — Сколько времени это продлилось? Больше тысячи лет, верно?

Четыре с половиной тысячи лет, — уточнил Буреотец, — четыре с половиной тысячелетия пыток.

Молчание воцарилось в маленькой нише, которую украшали серебристые клинки и удлиняющиеся тени. Далинар, испытывая слабость, опустился на землю рядом с камнем Навани. Он уставился на клинки и ощутил внезапную иррациональную ненависть к Вестникам.

Это было глупо. Как и сказала Навани, они действительно были героями. Вестники избавили человечество от нападений на многие годы, заплатив собственным рассудком. И все же он их ненавидел. За того, кого они бросили.

За того…

Далинар вскочил и воскликнул:

— Это же он! Безумец. Он действительно Вестник!

Он наконец-то сломался, — подтвердил Буреотец, — и присоединился к девятерым, которые все еще живы. На протяжении этих тысячелетий никто не умер и не вернулся в Преисподнюю, но это не имеет того значения, что раньше. Клятвенный договор ослабел и почти полностью уничтожен. Вражда сотворил свою бурю. Сплавленные не возвращаются в Преисподнюю, когда их убивают. Они возрождаются во время следующей Бури бурь.

Шквал. Как же победить такого врага? Далинар опять бросил взгляд на пустое место в круге мечей.

— Безумец, Вестник, он пришел в Холинар с осколочным клинком. Разве при нем не должно было быть Клинка Чести?

Да. Но меч, который тебе доставили, не его. Я не знаю, что произошло.

— Мне надо с ним поговорить. Он… он был в монастыре, когда мы выступили в поход. Не так ли? — Далинару требовалось спросить у ревнителей, кто вывез безумцев из военного лагеря.

— Это и заставило Сияющих взбунтоваться? — уточнила Навани. — Это те секреты, которые разожгли пожар Отступничества?

Нет. То была более глубокая тайна, которую я не раскрою.

— Почему? — удивился Далинар.

Потому что если ты узнаешь о ней, то откажешься от клятв, как это сделали древние Сияющие.

— Я так не поступлю.

Да неужели? — резко спросил Буреотец, повысив голос. — Готов дать слово? Не зная, о чем речь? Вестники дали слово, что будут сдерживать атаки Приносящих пустоту, и что с ними случилось?

Далинар Холин, нет на свете человека, который не нарушил бы ни одной клятвы. В руках твоих новых рыцарей души и жизни моих детей. Нет. Я не позволю вам сделать то же, что и ваши предшественники. Вам известно то, что имеет значение. Остальное к делу не относится.

Далинар глубоко вздохнул, но сдержал гнев. Буреотец был в некотором роде прав. Он не мог знать, как эта тайна повлияет на него или Сияющих.

И все же он предпочел бы знать. Далинар чувствовал себя так, словно повсюду ходит в сопровождении палача, готового отнять его жизнь в любой момент.

Он еще раз вздохнул, когда Навани встала и подошла к нему, взяв за руку.

— Я попробую по памяти нарисовать все Клинки Чести — или лучше пришлем сюда Шаллан с этой целью. Возможно, с помощью рисунков сумеем определить местонахождение остальных клинков.

У входа в маленькую нишу шевельнулась тень, и миг спустя появился юноша — бледный, со странными большими шинскими глазами и коричневыми кудрями. Он мог оказаться любым шинцем из тех, кого Далинару случилось повстречать в свое время, — прошли тысячелетия, но облик этого народа так и остался неизменным.

Юноша упал на колени, увидев чудо — брошенные Клинки Чести. Но миг спустя он посмотрел на Далинара и проговорил голосом Всемогущего:

— Объедини их.

— Неужели ты ничего не мог сделать для Вестников? — спросил Далинар. — Неужели их бог никак не мог это предотвратить?

Всемогущий, разумеется, не ответил. Он умер, сражаясь с существом, которое теперь им противостояло, — с силой по имени Вражда. В каком-то смысле он пожертвовал собой в тех же целях, что и Вестники.

Видение растаяло.

Шаллан может делать для нас заметки, — предложила Ясна.

Шаллан в синей хаве подняла взгляд от своей записной книжки. Она уселась на полу возле стены, покрытой изразцами, и собиралась на протяжении всей встречи делать наброски.

Минула неделя после того, как она пришла в себя и вслед за этим встретилась с Ясной возле хрустальной колонны. Девушка чувствовала себя все лучше, но в то же самое время все сильнее отдалялась от собственного «я». Это было ирреальное ощущение — повсюду следовать за Ясной, как будто ничего не изменилось.

Сегодня Далинар созвал своих Сияющих, и Ясна предложила провести собрание в подвальных помещениях башни, поскольку те были очень хорошо защищены. Она сильно беспокоилась о том, что за ними могут шпионить.

Библиотеку освободили от куч рухляди; стайка ученых Навани со всей тщательностью занесла в каталог каждую щепку. Пустота словно подчеркивала отсутствие сведений, на которые они так надеялись.

Теперь все пялились на Шаллан.

— Заметки? — спросила девушка. Она едва следила за разговором. — Можно позвать светлость Тешав…

Пока что группа была малочисленная. Черный Шип, Навани и их главные заклинатели потоков: Ясна, Ренарин, Шаллан и Каладин Благословенный Бурей, летающий мостовик. Адолин и Элокар отсутствовали: они отправились с визитом в Веденар, чтобы изучить военные возможности армии Таравангиана. Малата открыла для них Клятвенные врата.

— Нет нужды звать еще одну письмоводительницу, — возразила принцесса. — Я ведь обучила тебя стенографии. Хочу проверить, насколько хорошо ты усвоила этот навык. Пиши разборчиво; нам понадобится доложить моему брату о том, что будет решено здесь.

Все сидели на стульях, за исключением Каладина, который прислонился к стене. Суровый, как грозовая туча. Он убил Хеларана, ее брата. Вспыхнула некая эмоция, но Шаллан ее погасила и засунула в чулан разума. Каладина нельзя было в этом винить. Он просто защищал своего светлорда.

Девушка встала, чувствуя себя ребенком, которому сделали выговор. Тяжесть взглядов присутствующих вынудила ее подойти и сесть рядом с Ясной, открыв блокнот, с карандашом наготове.

— Итак, — начал Каладин, — согласно словам Буреотца, Всемогущий не просто умер, но обрек десять человек на вечные муки. Мы называем их Вестниками, и они не просто нарушили свои клятвы — они, скорее всего, обезумели. Один из них был у нас под опекой — вероятно, самый чокнутый из всей компании, — но мы его потеряли в суматохе переселения в Уритиру. Короче говоря, все те, кто мог бы нам помочь, сошли с ума, умерли, стали предателями или как-то сочетают в себе три этих свойства. — Он скрестил руки на груди. — Кто бы сомневался.

Ясна бросила взгляд на Шаллан. Та вздохнула и записала краткое содержание того, что он произнес. Пусть даже его речь сама по себе и была кратким изложением чужого рассказа.

— И что же нам делать с этими сведениями? — Ренарин сцепил пальцы и наклонился.

— Мы обязаны пресечь атаку Приносящих пустоту, — заявила Ясна. — Нельзя допустить, чтобы они слишком хорошо укрепили свои позиции.

— Паршуны нам не враги, — тихо возразил Каладин.

Шаллан посмотрела на него. Что-то крылось в его волнистых темных волосах, мрачном выражении лица. Он всегда был таким: серьезным, мрачным и напряженным. Как будто держал себя под строгим контролем, не давая разыграться собственным страстям.

— Конечно враги, — отрезала Ясна. — Они в процессе завоевания мира. Даже если, согласно твоему отчету, они не так склонны к разрушениям, как мы опасались, это племя все равно представляет собой огромную угрозу.

— Они просто хотят жить лучше, — упрямо сказал Каладин.

— Я могу поверить, — ответила Ясна, — что у обычных паршунов действительно такие невинные побуждения. Но их вожаки? Они-то как раз и желают нас уничтожить.

— Согласна, — поддержала ее Навани. — Их породило извращенное стремление покончить с человечеством.

— Паршуны — это ключ, — продолжила Ясна, листая какие-то заметки. — Судя по тому, что вы открыли, похоже, все паршуны могут в рамках естественного жизненного цикла создавать узы с обычными спренами. Те, кого мы называли Приносящими пустоту, на самом деле представляют собой сочетание паршуна и некоего враждебного спрена или духа.

— Сплавленные, — добавил Далинар.

— Отлично, — бросил Каладин. — Прекрасно. Так давайте же будем сражаться именно с ними. Зачем по ходу дела губить обычных… людей?

— Возможно, — проговорила Ясна, — тебе стоит посетить видение моего дяди и собственными глазами узреть последствия мягкосердечия. Увидев Опустошение воочию, ты можешь изменить свою точку зрения.

— Светлость, я видел войну. Я солдат. Проблема в том, что Идеалы расширили мой кругозор. Я не могу не видеть среди наших противников обычных людей. Они не чудовища.

Далинар вскинул руку, не давая Ясне ответить:

— Капитан, твои слова делают тебе честь. А твои отчеты были чрезвычайно своевременными. Ты действительно видишь здесь какой-то шанс на примирение?

— Не знаю, сэр. Даже обычные паршуны в ярости от того, что с ними сделали.

— Я не могу отказаться от войны, — напомнил Далинар. — Все, что ты говоришь, — правильно, но в этом нет ничего нового. Я еще не бывал в битве, где какие-нибудь бедные дурни с обеих сторон — люди, которым вовсе не хотелось там находиться, — не приняли бы на себя основной груз боли.

— Возможно, — заявил Каладин, — это должно заставить вас пересмотреть другие войны, а не использовать их ради оправдания этой.

У Шаллан перехватило дыхание. Такие вещи не говорят Черному Шипу.

— Капитан, я бы хотел, чтобы все оказалось так просто. — Далинар тяжело вздохнул, и Шаллан показалось, что он выглядит… усталым. — Скажу-ка я вот что: если мы и можем быть в чем-то уверены, так это в том, что нет ничего аморального в защите собственной родины. Я не прошу, чтобы ты отправился на войну, бездумно выполняя приказ, но прошу, чтобы ты защищал тех, кто в этом нуждается. Алеткар в осаде. Может, его осаждают невинные, но ими управляет зло.

Каладин медленно кивнул:

— Король попросил меня помочь ему открыть Клятвенные врата. Я согласился.

— Как только мы позаботимся о безопасности родного края, — продолжил Далинар, — обещаю сделать то, о чем я даже не думал до получения твоих отчетов. Я буду стремиться к переговорам; узнаю, есть ли какой-то способ выйти из этой ситуации, не сталкивая наши войска.

— Переговоры? — изумилась Ясна. — Дядя, это искусные древние и сердитые твари. Они тысячелетиями пытали Вестников лишь ради того, чтобы вернуться и уничтожить нас.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Далинар. — К несчастью, посредством видений мне не удалось связаться с кем-то из города. Буреотец обнаружил, что Холинар для него «темное пятно».

Навани кивнула:

— И похоже, это как-то связано с отказом даль-перьев в городе. Отчет капитана Каладина подтверждает то, что содержалось в последних сообщениях, полученных оттуда: враг собирает силы, чтобы атаковать столицу. Мы не можем узнать, каким будет статус Холинара к тому моменту, как туда прибудет наша ударная сила. Капитан, возможно, вам придется пробираться в оккупированный город.

— Только не это, — прошептал Ренарин, опустив глаза. — Сколько людей погибнет на тех стенах, сражаясь с ночными кошмарами…

— Нужно больше сведений, — решила Ясна. — Капитан Каладин, сколько людей ты сможешь взять с собой в Алеткар?

— Я планирую полететь впереди бури. Как сделал, возвращаясь в Уритиру. Поездка будет тряская, но, возможно, сумею взлететь выше ветров. Надо поупражняться. Так или иначе, думаю, смогу взять с собой небольшую группу.

— Много людей тебе не понадобится, — заметил Далинар. — Ты и несколько лучших твоих учеников. Я бы послал с тобой и Адолина, чтобы на крайний случай у вас был еще один осколочник. Может, шестеро? Ты, трое твоих людей, король, Адолин. Проберетесь мимо врага, проникнете во дворец и запустите Клятвенные врата.

— Простите, если это прозвучит грубо, — ответил Каладин, — но Элокар лишний. Почему просто не послать меня и Адолина? Король, скорее всего, нас замедлит.

— Король должен отправиться туда по личным причинам. Между вами двумя есть какая-то проблема?

— Сэр, я поступлю как надо, независимо от моих чувств. И… возможно, эти чувства уже в прошлом.

— Как-то слишком мелко, — пробормотала Ясна.

Шаллан вздрогнула и уставилась на нее:

— Слишком мелко?

— Недостаточно амбициозно, — пояснила Ясна чуть тверже. — Согласно объяснениям Буреотца, Сплавленные бессмертны. Ничто не остановит их перерождение теперь, когда Вестники потерпели неудачу. Вот в чем заключается наша истинная проблема. У врага почти бесконечный запас паршунских тел, в которые можно вселиться, и, судя по тому, что подтвердил на собственном опыте славный капитан, эти Сплавленные могут выполнять нечто вроде связывания потоков. Как нам с ними сражаться?

Шаллан подняла глаза от записной книжки, посмотрела на остальных в комнате. Ренарин по-прежнему сидел, наклонившись вперед, сцепив руки, глядя в пол. Навани и Далинар смотрели друг на друга. Каладин продолжал стоять, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, но он пошевелился, словно чувствуя неудобство.

— Что ж, — наконец произнес Далинар. — Будем разбираться с проблемами по одной. Сперва Холинар.

— Дядя, прошу прощения, я не согласна, — возразила Ясна. — Пусть я и не спорю с первым шагом, но сейчас не время думать лишь о ближайшем будущем. Если мы хотим избежать Опустошения, которое уничтожит мир, тогда надо воспользоваться прошлым в качестве образца и составить план.

— Она права, — тихо сказал Ренарин. — Мы столкнулись с тем, что убило самого Всемогущего. Мы сражаемся с ужасами, которые уничтожают разум людей и разрушают их души. Мы не можем сосредотачиваться на мелочах. — Он провел рукой по волосам, в которых было меньше белокурых прядей, чем у брата. — Всемогущий. Мы должны мыслить масштабно — но как с этим справиться и самим не обезуметь?

Далинар тяжело вздохнул:

— Ясна, у тебя есть предложения о том, с чего начать?

— Да. Ответ очевиден. Мы должны разыскать Вестников.

Каладин кивнул.

— Потом, — продолжила Ясна, — нам надо их убить.

— Что?! — рявкнул Каладин. — Женщина, ты сошла с ума?

— Буреотец все разъяснил, — невозмутимо сказала Ясна. — Вестники заключили договор. Когда они умирали, их души отправлялись в Преисподнюю и удерживали там души Приносящих пустоту, не давая вернуться в мир.

— Ага. И потом Вестников пытали, пока они не сломались.

— Буреотец сказал, их Договор ослабел, но не говорил, что он уничтожен, — напомнила Ясна. — Предлагаю, чтобы мы, по меньшей мере, проверили, не хочет ли кто-то из них вернуться в Преисподнюю. Возможно, они все еще в силах предотвратить перерождение вражеских душ. Или так, или мы полностью уничтожим паршунов, чтобы врагу не в кого было вселиться. — Она посмотрела Каладину в глаза. — Пред лицом такого выбора я бы сочла жертву в виде одного или нескольких Вестников скромной ценой.

— Клянусь бурей! — Каладин резко выпрямился. — Тебе знакомо слово «сопереживание»?

— Мостовичок, у меня его в избытке. К счастью, я разбавляю его логикой. Тебе бы не помешало приобрести ее хоть немного.

— Послушайте, светлость, — ядовито начал Каладин. — Я…

— Капитан, хватит, — перебил Далинар. Он посмотрел на Ясну. Оба замолчали, принцесса даже не пикнула. Шаллан еще не видела, чтобы она к кому-то относилась с таким почтением, как к Далинару.

— Ясна, даже если Договор Вестников еще в силе, — сказал Далинар, — мы не знаем, останутся ли они в Преисподней, мы вообще не понимаем, каким образом Приносящие пустоту там заперты. С учетом этого факта, их поиски выглядят отличным первым шагом; они должны многое знать из того, что пригодится нам. Я возлагаю на тебя составление плана, который позволит этого добиться.

— А как… как быть с Несотворенными? — спросил Ренарин. — Есть и другие, вроде того существа, которое мы обнаружили здесь, внизу.

— Навани их изучает, — напомнил Далинар.

— Дядя, мы должны пойти еще дальше, — предложила Ясна. — Нужно следить за перемещениями Приносящих пустоту. Наша единственная надежда — так разгромить их армии, что, даже если вожаки и будут возрождаться снова и снова, им не хватит живой силы, чтобы одержать над нами верх.

— Защита Алеткара, — настаивал Каладин, — не означает, что надо полностью уничтожить паршунов и…

— Капитан, если пожелаешь, — рявкнула Ясна, — я принесу тебе детенышей норки, чтобы ты с ними сюсюкался, пока взрослые занимаются планами. Никто из нас не хочет говорить о таких вещах, но от этого они не становятся менее неизбежными.

— С радостью, — не остался в долгу Каладин. — А вам, в свой черед, я принесу для сюсюканья выводок угрей. Будет в самый раз.

Удивительное дело, Ясна улыбнулась:

— Капитан, спрошу-ка я вот о чем. Ты считаешь, игнорировать передвижения войск Приносящих пустоту будет мудро?

— Видимо, нет, — признался Каладин.

— Возможно, ты думаешь, что мог бы натренировать своих учеников-ветробегунов летать высоко и проводить для нас разведку? Раз уж даль-перья оказались ненадежными, нам понадобится иной способ наблюдать за врагом. Я с радостью приласкаю небесных угрей, как ты предложил, если твои люди захотят потратить какое-то время, чтобы научиться им подражать.

Каладин посмотрел на Далинара, который признательно кивнул.

— Отлично, — бросила Ясна. — Дядя, твоя коалиция монархов — великолепная идея. Мы должны перекрыть путь врагу, не дать ему распространиться по всему Рошару. Если…

Она осеклась. Шаллан замерла и взглянула на каракули, которые рисовала машинально. Вообще-то, рисунок оказался чуточку сложнее каракулей. Это был… вроде как полный набросок лица Каладина, с сердитым взглядом и решительным выражением лица. Ясна заметила спрена творчества в виде маленького самосвета, который появился над верхней частью страницы. Шаллан, покраснев, прогнала его.

— Дядя, возможно, — проговорила Ясна, бросив взгляд на записную книжку Шаллан, — нам не помешает короткий перерыв.

— Как пожелаешь, — ответил он. — Я не прочь что-нибудь выпить.

Они разделились. Далинар и Навани, негромко переговариваясь, отправились в главный коридор, где ждали охранники и слуги. Шаллан с тоской проследила за ними взглядом, чувствуя приближение Ясны.

— Давай побеседуем-ка, — сказала принцесса, кивнув в сторону противоположного конца длинной прямоугольной комнаты.

Шаллан вздохнула, закрыла записную книжку и последовала за Ясной в указанное место, где на стене был мозаичный узор. Вдалеке от сфер, которые они принесли на свое совещание, комната была погружена в полумрак.

— Можно? — спросила Ясна, протягивая руку к блокноту Шаллан.

Та с неохотой его отдала.

— Отличное изображение молодого капитана, — язвительно похвалила Ясна. — Я тут вижу… три строчки заметок? После того, как тебе недвусмысленно наказали вести стенограмму.

— Надо было послать за письмоводительницей.

— Она у нас была. Делать заметки — не унизительное поручение. Ты вполне бы могла с этим помочь.

— Если это не унизительное поручение, почему вы не занялись этим делом сами?

Ясна закрыла блокнот и устремила на Шаллан спокойный немигающий взгляд. Тот самый, от которого Шаллан охватывала неловкость.

— Я припоминаю, — заявила Ясна, — нервную, отчаявшуюся девушку. Она так неистово желала заслужить мое расположение.

Шаллан не ответила.

— Понимаю, — продолжила принцесса, — ты распробовала вкус свободы. Твои достижения замечательны. Ты даже сумела завоевать доверие моего дяди — а это нелегкое дело.

— Тогда, возможно, объявим о завершении моего обучения, а? — предложила Шаллан. — Я же теперь полная Сияющая.

— Сияющая, да. Полная? Где твоя броня?

— Э-э… броня?

Ясна тихонько вздохнула и снова открыла блокнот.

— Шаллан, — проговорила она странно утешительным тоном. — Я потрясена. Правда потрясена. Но то, что я слышала о тебе в последнее время, меня тревожит. Ты вошла в доверие к моей семье и превратила формальную помолвку с Адолином в нечто весомое. Но взгляд твой блуждает, о чем свидетельствует этот набросок.

— Я…

— Ты пропускаешь собрания, которые созывает Далинар, — продолжила Ясна мягко, но неумолимо. — Когда приходишь, устраиваешься в заднем ряду и почти не обращаешь внимания на происходящее. Он сообщил мне, что в половине случаев ты находишь какой-нибудь предлог, чтобы уйти пораньше. Ты провела расследование и выявила присутствие в башне Несотворенной, а потом прогнала ее практически в одиночку. Но ты так и не объяснила, как нашла ее, когда это не удалось солдатам Далинара. — Она посмотрела Шаллан в глаза. — Ты всегда что-то от меня прятала. Некоторые твои секреты оказались очень опасными, и я не в силах поверить, что у тебя нет других таких же.

Шаллан прикусила губу, но кивнула.

— Это было приглашением, — сказала Ясна, — поговорить со мной.

Шаллан снова кивнула. Она же не работала с Духокровниками! Это все Вуаль. А Ясне не нужно знать про Вуаль. Ясна не должна узнать про Вуаль!

— Ладно, — согласилась Ясна со вздохом. — Твое ученичество не завершено и не завершится, пока ты не убедишь меня, что соответствуешь минимальным требованиям, предъявляемым к ученой, — таким, как овладение навыком стенографирования во время важных совещаний. Твой путь как Сияющей — это другое дело. Не знаю, могу ли я быть твоей наставницей; у каждого ордена был особый подход. Но как юноша не может пропускать уроки географии просто потому, что преуспел на занятиях с мечом, так и я не освобожу тебя от обязанностей моей ученицы лишь потому, что ты открыла в себе способности Сияющей.

Ясна вернула блокнот и пошла обратно к стульям, расставленным кругом. Уселась рядом с Ренарином и осторожными расспросами вынудила его заговорить. Он поднял голову впервые с начала собрания, кивнул и что-то пробормотал — Шаллан не расслышала, что именно.

— Мм… — проговорил Узор. — Она мудрая.

— Наверное, это меня сильнее всего бесит в ней, — ответила Шаллан. — Буря свидетельница, рядом с нею я чувствую себя ребенком.

— Мм.

— Хуже всего то, что она, видимо, права, — продолжила Шаллан. — Когда она поблизости, я действительно веду себя как дитя. Как будто часть меня хочет, чтобы Ясна обо всем позаботилась. И я ненавижу, страшно ненавижу эту свою часть.

— И как же быть?

— Понятия не имею.

— Может, тебе стоит… вести себя по-взрослому?

Шаллан спрятала лицо в ладонях, тихонько застонала и потерла глаза. Похоже, сама напросилась, не так ли?

— Идем, — позвала она. — Давай высидим до конца этого совещания. Пусть мне и хочется удрать отсюда под каким-нибудь предлогом.

— Мм… — заволновался спрен. — Что-то в этой комнате…

— Что?

— Что-то… — прожужжал Узор. — Шаллан, здесь есть воспоминания.

Воспоминания? Уж не Шейдсмар ли он имеет в виду? Она избегала путешествий в ту реальность — по крайней мере, хоть в этом слушалась Ясну.

Шаллан вернулась на свое место и, поразмыслив минутку, сунула Ясне записку: «Узор говорит, эта комната что-то помнит. Стоит ли изучить ее в Шейдсмаре?»

Ясна прочитала записку, а потом ответила: «Я обнаружила, что нам не следует игнорировать случайные замечания наших спренов. Расспроси его; я осмотрю это место. Спасибо за предложение».

Совещание продолжилось, и теперь они обсуждали отдельные королевства Рошара. Ясна уделяла особое внимание тому, как заставить шинцев присоединиться к ним. На Расколотых равнинах находились самые восточные из всех Клятвенных врат, и они уже были под контролем алети. Если бы у них получилось обрести доступ к самым западным, они смогли бы пересекать весь Рошар — от входной точки Великих бурь до входной точки Бури бурь — в мгновение ока.

В подробностях тактику не обсуждали; это было мужское искусство, и Далинар хотел, чтобы его великие князья и генералы говорили о том, что происходит на полях сражений. И все же Шаллан не упустила из виду, что Ясна время от времени делает замечания тактического свойства.

В таких вещах Шаллан с трудом понимала свою наставницу. В определенном отношении Ясна проявляла очень четкие мужские качества. Она изучала, что хотела, и говорила о тактике с той же легкостью, что и о поэзии. Могла быть агрессивной, даже хладнокровной — девушка видела, как она самым натуральным образом казнила воров, которые попытались ее ограбить. Помимо этого… но не стоило думать о ерунде, но люди ведь всякое болтали. Ясна отвергла всех до единого соискателей ее руки, включая некоторых весьма привлекательных и влиятельных мужчин. Люди удивлялись. Получается, ее это попросту не интересует?

Однако Ясна наносила отменный макияж, включая тени на веках и ярко-красные губы. Она покрывала защищенную руку и поручала парикмахеру весьма замысловато укладывать косы. Труды и разум принцессы превращали ее в истинный образец воринской женственности.

Рядом с Ясной Шаллан чувствовала себя бледной, глупой и плоской как доска. Каково же это, быть такой уверенной? Такой красивой — и одновременно такой непринужденной? Конечно, у Ясны Холин было куда меньше проблем. По крайней мере, она создала их для самой себя куда меньше, чем это получилось у Шаллан.

Тут девушка поняла, что прошла уже добрая четверть часа, а она опять не делала заметки, потому что все прослушала. Залившись краской, ссутулилась на своем стуле и приложила все силы к тому, чтобы больше не отвлекаться. В конце совещания она вручила Ясне лист с правильной стенограммой.

Та пробежалась по ней взглядом и приподняла безупречную бровь при виде строчки в центре — там, где Шаллан отвлеклась. «Далинар что-то сказал, — гласила эта строчка. — Всякие важные и полезные вещи; поэтому я не сомневаюсь, что вы их запомнили и не нуждаетесь в подсказке».

Шаллан виновато улыбнулась и пожала плечами.

— Пожалуйста, перепиши ее обычным письмом, — попросила Ясна, возвращая лист. — Пошли одну копию моей матери, а другую — главной письмоводительнице моего брата.

Шаллан решила, что это означает конец разговора, и поспешила прочь. Она чувствовала себя ученицей, которую только что отпустили с уроков, и это ее злило. В то же самое время, хотелось побежать и немедленно заняться тем, о чем распорядилась Ясна, чтобы укрепить веру наставницы в нее, — и это злило ее куда сильней.

Она одолела лестницу, ведущую из подвала башни, избавившись от усталости при помощи буресвета. Две стороны ее натуры сталкивались и грызлись внутри. Она представляла, как проводит месяцы под бдительной опекой Ясны и в конце концов превращается в робкую письмоводительницу, чего всегда желал ее отец.

Шаллан вспомнила те дни в Харбранте, когда была такой неуверенной в себе, такой скромной. Она не может к этому вернуться. И не вернется! Но как же ей поступить?

Когда девушка наконец-то добралась до своих комнат, Узор жужжал на нее. Она отшвырнула блокнот и сумку, разыскала плащ и шляпу Вуали. Вуаль точно знает, что делать.

Но к внутренней стороне плаща оказалась пришпилена записка. Шаллан застыла, потом с внезапной тревогой окинула взглядом комнату. Нерешительно вытащила булавку и развернула лист.

В его верхней части было написано:

Ты справилась с заданием, которое мы тебе поручили. Ты разобралась с Несотворенной и не только кое-что о ней узнала, то также спугнула. Как и было обещано, вот твоя награда.

Нижеследующее письмо содержит правду о твоем покойном брате, Нане Хеларане, аколите ордена Сияющих рыцарей-неболомов.

«На Рошаре есть еще по меньшей мере две крупные организации, помимо нашей, которые предсказали возвращение Приносящих пустоту и Опустошения, — гласило письмо. — С первой ты знакома — они называют себя Сынами Чести. Старый король Алеткара — брат Черного Шипа Гавилар Холин — был их движущей силой. Он привел Меридаса Амарама в их ряды.

Как ты, несомненно, обнаружила во время проникновения в особняк Амарама в военных лагерях, Сыновья Чести недвусмысленно трудились во имя возвращения Опустошений. Они верили, что только Приносящие пустоту вынудят Вестников появиться — и были убеждены, что Опустошение восстановит как Сияющих рыцарей, так и классическую мощь воринской церкви. Усилия короля Гавилара, направленные на то, чтобы вновь разжечь Опустошения, стали, скорее всего, истинной причиной его убийства. Впрочем, той ночью во дворце многие желали его смерти.

Другая группа, которая знала, что Опустошения могут вернуться, — это неболомы. Возглавляемые древним Вестником Налан’Элином — часто его называют попросту Нэйлом — неболомы стали единственным орденом рыцарей, который не предал свои клятвы во время Отступничества. С древности они неизменно продолжали свою деятельность, оставаясь в тени.

Нэйл верит, что люди, которые произносят обеты других орденов, приближают возвращение Приносящих пустоту. Мы не знаем, так ли это на самом деле, но Нэйл, будучи Вестником, владеет знаниями, которые нам недоступны.

Тебе следует знать, что Вестники больше не союзники человечества. Те, кто еще не до конца обезумел, сломлены. Сам Нэйл безжалостен, не знает ни милости, ни снисхождения. Он провел последние двадцать лет — скорее всего, намного больше, — расправляясь с любым, кто был близок к тому, чтобы сковать себя узами со спреном. Иногда он вербовал этих людей, сковывал их с высшими спренами и превращал в неболомов. Других устранял. Если жертва и спрен уже были скованы, Нэйл обычно разбирался с ними сам. Если нет, отправлял подручного.

Вроде твоего брата Хеларана.

У твоей матери была интимная связь с аколитом неболомов, и ты знаешь, чем закончились эти отношения. Твоего брата завербовали, потому что он сумел впечатлить самого Нэйла. Возможно, он узнал каким-то непостижимым для нас образом, что член твоей семьи близок к тому, чтобы связать себя узами со спреном. Если так, то они решили, что это Хеларан. Его заманили, поведав о великой силе и осколках.

Хеларан еще не показал себя достойным спрена. Нэйл требователен к рекрутам. Скорее всего, Хеларана послали убить Амарама в качестве испытания — или он сам взял на себя эту миссию, чтобы доказать, что достоин стать рыцарем.

Также вероятно, что неболомы знали: в армии Амарама есть тот, кто сближается со спреном, однако я верю, нападение на Амарама было просто выпадом в адрес Сынов Чести. Судя по шпионским донесениям относительно неболомов, мы можем сделать вывод, что единственный солдат Амарама, который связался со спреном, к тому моменту был уже давно устранен.

Насколько мы поняли, про мостовика они не знали. Если бы знали, его бы точно убили, пока он был рабом».

Как и с тобой.

Тефт проснулся. К сожалению.

Первым делом он почувствовал боль. Старую знакомую боль. Пульсацию за глазами, иголки, вонзающиеся в обожженные пальцы, неподатливость тела, пережившего свою полезность. Дыхание Келека… а он когда-нибудь был полезным?

Он перевернулся, застонал. Куртки нет, только тугая сорочка, грязная от лежания на земле. Тефт был в переулке между рыночными палатками Отломка. Высокий потолок исчезал во тьме. Неподалеку, в конце переулка, стоял гомон — люди болтали и торговались.

Бывший мостовик кое-как поднялся на ноги и едва не отлил на какие-то пустые ящики, но вовремя сообразил, что делает. Здесь не было Великих бурь, которые вымыли бы это место. Кроме того, разве он какой-нибудь грязный пьяница, чтобы мочиться в переулках?

Эта мысль сразу же напомнила ему о другой боли. Той, что превосходила ритмичный гул в голове или ноющие кости. Боли, которая была с ним всегда, словно настойчивый звон в ушах, и пронзала до нутра. Боли, которая его пробудила. Имя ей — жажда.

Нет, он не пьяница. Его дела намного, намного хуже.

Он выбрался из переулка, пытаясь пригладить волосы и бороду. Женщины, мимо которых он проходил, прижимали защищенные руки, закрывая рот и нос, отворачивались, словно им было стыдно за него. Наверное, хорошо, что он потерял куртку, — помоги буря, если кто-то узнает, кто он такой. Он опозорит всю команду.

«Тефт, да ты и так позор команды, и ты это знаешь, — подумал он. — На тебя и плевка тратить не надо».

Он добрел до колодца и пристроился в конце очереди. У воды он упал на колени и дрожащей рукой запустил в нее жестяную кружку. Стоило ему глотнуть прохладной воды, желудок немедленно свело судорогой и его едва не вырвало. Так всегда происходит, если всю ночь дышать этим мхом, поэтому Тефт знал, как справиться с тошнотой и судорогами.

Тефт ссутулился, держась за желудок, испугал людей в очереди позади себя. Из толпы — у колодца она была всегда, пусть и небольшая, — вышли какие-то мужчины в форме. Темно-зеленая. Люди Садеаса.

Они наполнили ведра, не обращая внимания на очередь. Когда человек в холиновской синей форме возразил, солдаты Садеаса подскочили к нему и принялись задираться. Холиновский солдат в конце концов отступил. Вот и молодец. Не нужна им еще одна драка с людьми Садеаса.

Тефт снова опустил кружку в воду, чувствуя, как утихает боль после первого глотка. А водоем-то глубокий. Поверхность воды рябила, но под нею крылась густая чернота.

Он едва не бросился туда. Если проснется завтра в Преисподней, будет ли его одолевать и там эта зудящая жажда? Приносящим пустоту даже не пришлось бы сдирать кожу с его души — пусть бы просто сказали, что он уже никогда не утолит свою жажду, а дальше можно наблюдать, как он корчится.

В воде появилось отражение: чье-то лицо над его плечом. Женщина с очень бледной кожей, слабо светящаяся, с волосами, которые парили вокруг ее головы, как облако.

— Оставь меня в покое, — проворчал он и ударил ладонью по воде. — Просто… просто найди того, кому не все равно.

Он тяжело поднялся, наконец-то уступая место кому-то другому. Вот буря, который час? Эти женщины с ведрами набирали воду для дневной работы. На смену толпам ночных пьянчуг пришли предприимчивые и трудолюбивые жители.

Он опять провел тут всю ночь. Келек!

Умный человек на его месте вернулся бы в казарму. Но как он предстанет перед остальными в таком виде? Тефт вместо этого принялся бродить по рынку, не поднимая глаз.

«Мне стало хуже». Тефт понимал это в глубине души. На протяжении первого месяца на службе у Далинара он, как правило, вполне успешно сопротивлялся жажде. Больше не был нищим мостовиком, у него снова появились деньги. Иметь деньги опасно.

Он справлялся, время от времени тратя вечер на мох. Но потом Каладин улетел, и они остались в этой башне, где все казалось таким неправильным… Эти чудища из тьмы, включая то, которое выглядело в точности как Тефт.

Чтобы с этим справиться, ему понадобился мох. Кто бы выдержал без мха? Он вздохнул. Потом поднял глаза и обнаружил перед собой спрена.

«Тефт, — прошептала она. — Ты же дал клятву…»

Дурацкие, глупые клятвы, которые он дал, когда надеялся, что, став Сияющим, избавится от нездоровой жажды. Он отвернулся от нее и пошел в палатку, приютившуюся между двумя тавернами. Утром заведения были закрыты, но это место — оно не имело имени и не нуждалось в таковом — работало. Оно всегда работало, как и те, которые Тефт посещал в военном лагере Далинара, а также в лагере Садеаса. Кое-где их было сложнее отыскать. Но они всегда существовали, безымянные и все же общеизвестные.

Сидевший у входа гердазиец, с виду настоящий бандит, взмахом руки предложил Тефту войти. Внутри было сумеречно, однако Тефт разыскал стол и рухнул перед ним без сил. Женщина в облегающей одежде и перчатке без пальцев принесла ему мисочку с огненным мхом. Денег не попросили. Все знали, что при нем нет ни одной сферы после прошлой ночи. Но, разумеется, они позаботятся о том, чтобы в итоге получить свое.

Тефт уставился на мисочку, презирая самого себя. И все же от запаха ее содержимого жажда умножилась десятикратно. Он издал всхлипывающий стон, а потом схватил огненный мох и растер между большим и указательным пальцами. Мох выпустил струйку дыма, и в тусклом свете центр щепотки замерцал, как уголек из костра.

Было больно, разумеется. Прошлой ночью он стер все мозоли и теперь растирал мох израненными пальцами, покрытыми волдырями. Но это была резкая, настоящая боль. Хорошая боль. Всего лишь физическая — признак жизни.

Прошла минута, прежде чем он почувствовал эффект. Его боль как рукой сняло, а решимость возросла. Тефт помнил, что огненный мох делал когда-то для него больше, — он помнил эйфорию, ночи, проведенные в головокружительном, чудесном дурмане, когда все казалось таким осмысленным.

А теперь он нуждался во мхе, чтобы чувствовать себя нормальным. Словно карабкаясь по мокрым камням, Тефт никак не мог достичь того места, где были все, — постоянно соскальзывал. Теперь он нуждался не в эйфории — просто хотел как-то жить дальше.

Мох смыл его бремя. Воспоминания о той темной версии самого себя. О том, как он выдал свою семью, назвав их еретиками, хоть на самом деле правда была на их стороне. Тефт был ничтожеством и трусом, он не заслуживал носить эмблему Четвертого моста. Все равно уже предал ту женщину-спрена. Лучше бы ей бежать.

На мгновение он сумел все это отдать огненному мху.

К несчастью, в Тефте что-то надломилось. Давным-давно он попробовал мох после уговоров соратников по взводу в армии Садеаса. Они растирали его и получали от этого какую-то пользу, все равно как другие жевали гребнекорник на дежурстве, чтобы не клевать носом. Огненный мох позволял чуть-чуть расслабиться, и потом все продолжали жить как обычно.

С Тефтом все получилось не так. Отодвинув в сторону свое бремя, он мог бы встать и отправиться обратно к мостовикам. Мог бы начать свой день.

Но, буря свидетельница, еще всего несколько минут Тефт никуда не пошел. Прикончил еще три мисочки, прежде чем яркий свет заставил его заморгать. Он оторвал лицо от стола, где, к его стыду, натекла лужица слюны. Сколько времени прошло и что это за жуткий, ужасный свет?

— Вот он, — раздался голос Каладина, и Тефт моргнул. Кто-то рядом присел на корточки. — Ох, Тефт…

— Он нам должен за три чаши, — сообщил хозяин притона. — Один гранатовый броум.

— Радоваться быть, — сказал кто-то с акцентом, — мы не отрывать куски от твоего тела и ими же тебе платить.

Ну что за буря. И Камень здесь? Тефт застонал, отворачиваясь.

— Не смотрите на меня, — каркнул он. — Не надо…

— Рогоед, наше заведение совершенно законное, — перебил хозяин притона. — Если нападешь, будь уверен, мы вызовем охрану и она нас защитит.

— Вот твои кровавые деньги, угорь, — сказал Каладин, сдвигая свет ближе к ним. — Камень, можешь его поднять?

Большие руки, чьи прикосновения были на удивление нежными, подхватили Тефта. Он расплакался. Келек…

— Тефт, где твоя куртка? — спросил Каладин из тьмы.

— Я ее продал, — признался Тефт и зажмурил глаза, чтобы не видеть порхающих вокруг спренов стыда в форме цветочных лепестков. — Я продал собственную куртку, забери ее буря.

Каладин промолчал, и Тефт позволил Камню вынести себя из притона. На полпути к казармам он наскреб в себе достоинство, которого хватило, чтобы пожаловаться на дыхание Камня и заставить их позволить ему идти самому — лишь слегка придерживая его под мышки.

Внутри все более знакомого видения Далинар аккуратно натянул тетиву, а потом выпустил стрелу с черным оперением в спину дикаря. Вопль противника затерялся в какофонии битвы. Впереди неистово сражались люди, которых оттесняли к краю скалы.

Далинар методично прицелился и выпустил вторую стрелу. Она тоже попала в цель, вонзившись в плечо противника. Тот упал, не закончив удар и не попав по темнокожему юноше, который лежал на земле. Почти мальчишка; он еще не избавился от неуклюжести, конечности у него были слишком длинными, а лицо — слишком круглым, чересчур детским. Далинар бы поручил ему носить сообщения, а не держать копье.

Возраст парнишки не стал препятствием к тому, чтобы его провозгласили Верховным акасиксом Янагоном Первым, правителем Азира, императором великого Макабака.

Далинар обосновался на скалах с луком в руках. Он не собирался повторять свою ошибку с королевой Фэн, которой пришлось самостоятельно разбираться с видением, но не хотел и допускать, чтобы Янагон перенес его без затруднений или напряжения. Была причина, по которой Всемогущий часто подвергал Далинара опасности в этих видениях. Важно нутром понять, что́ стоит на кону.

Он свалил еще одного врага, который подобрался к мальчишке. Стрелять с этой позиции вблизи от поля битвы было нетрудно; Далинар упражнялся в стрельбе — хоть в последние годы это происходило с так называемыми осколочными луками, фабриалевым оружием, которое изготавливалось с такой большой силой натяжения, что лишь человек в осколочном доспехе мог им пользоваться.

Было странно переживать эту битву в третий раз. Хотя каждое повторение чуть отличалось от предыдущего, что-то сохранялось. Запахи дыма и нечеловеческой крови, отдающей плесенью. То, как мужчина внизу упал, когда ему отсекли руку, и прокричал те же самые слова — наполовину молитву, наполовину осуждение Всемогущего.

Благодаря Далинару и его луку отряд защитников выстоял перед врагом до того, как Сияющий в светящемся осколочном доспехе вскарабкался по скале. Император Янагон плюхнулся на землю, когда другие солдаты сплотились вокруг рыцаря и отбросили врага.

Далинар опустил лук. Юноша дрожал от ужаса. Ему рассказывали о том, как их трясло после окончания битвы, когда с опозданием накатывал ужас.

Император наконец-то поднялся, опираясь на копье, как на посох. Он не заметил Далинара, даже не удивился тому, что из некоторых трупов торчат стрелы. Мальчик явно не был солдатом, — впрочем, Далинар иного и не ожидал. Его опыт подсказывал, что азирские генералы слишком прагматичны, чтобы желать трона, ведь такая власть связана с потворством чиновникам и иными издержками.

Юноша начал спускаться со скалы по тропинке, и Далинар последовал за ним. Ахаритиам. Люди, которым выпало жить в это время, думали, что наступил конец света. Разумеется, они предполагали, что вскоре попадут в Чертоги Спокойствия. Но как отнестись к известию, что после четырех тысячелетий человечеству по-прежнему не позволяли вернуться на небеса?

Мальчишка остановился у конца извилистой тропы, которая привела его к долине между скалами. Он смотрел, как мимо ковыляют раненые, опираясь на товарищей. Повсюду раздавались стоны и крики. Далинар собрался подойти и начать объяснять эти видения, но мальчишка направился к каким-то раненым и заговорил с ними.

Далинар, заинтригованный, последовал за ним, улавливая обрывки беседы. «Что здесь случилось? Кто вы такие? Почему сражаетесь?»

У мужчин не нашлось много ответов. Они были окровавлены, измождены, их сопровождали спрены боли. Но они все же сумели добраться до большой группы солдат, находившейся в той стороне, куда ушла Ясна в прошлый раз, когда Далинар посетил это видение.

Там собралась толпа вокруг человека, стоявшего на большом валуне. Высокий и уверенный, тридцати с чем-то лет, одетый в белый и синий цвета. Он походил на алети, но… не совсем. Его кожа была на тон темнее, и что-то смутно неправильное ощущалось в чертах лица.

И все-таки он казался Далинару немного… знакомым.

— Вы должны распространить это известие, — говорил он. — Мы победили! Наконец-то Приносящие пустоту потерпели поражение. Эта победа не принадлежит мне или другим Вестникам. Это ваша победа! Вы ее добились.

Кто-то из собравшихся закричал, ликуя. Но многие с помертвевшими лицами стояли молча.

— Я возглавлю бой за Чертоги Спокойствия, — продолжил речь мужчина на валуне. — Вы меня больше не увидите, но не стоит об этом и думать! Вы получили мир. Наслаждайтесь им! Восстановите утраченное. А теперь ступайте и помогите товарищам. Унесите с собой свет сказанного вашим королем-Вестником. Мы наконец-то одержали победу над злом!

Снова раздались крики, на этот раз — более воодушевленные.

«Клянусь бурей», — подумал Далинар, холодея. Это был Йезерезе’Элин, Вестник королей собственной персоной. Величайший из всех.

Стоп. У короля были… темные глаза?

Группа распалась, но молодой император замер, не сводя глаз с того места, где стоял Вестник. Наконец он прошептал:

— О Яэзир, король Вестников…

— Да, — подтвердил Далинар, шагнув к нему. — Ваше величество, это действительно был он. Моя племянница посетила это видение раньше и написала об этом.

Янагон схватил Далинара за руку:

— Что вы сказали? Вы меня знаете?

— Вы Янагон Азирский, — проговорил Далинар и кивнул, изображая подобие поклона. — Я Далинар Холин. Простите за то, что наша встреча проходит при столь необычных обстоятельствах.

Глаза юноши широко распахнулись.

— Я сперва вижу самого Яэзира, а теперь — моего врага.

— Я вам не враг… — со вздохом возразил Далинар. — И, ваше величество, это не просто сон. Я…

— О, я знаю, что это не сон, — перебил Янагон. — Поскольку я Верховный, чудесным образом возведенный на трон, Вестники могли избрать меня своим глашатаем! — Он огляделся по сторонам. — Этот день, который мы переживаем, — День Славы, не так ли?

— Ахаритиам, да.

— Почему они поместили тебя сюда? Что это означает?

— Меня сюда не помещали. Ваше величество, я сам вызвал это видение и привел вас сюда.

Мальчишка с недоверчивым видом скрестил руки на груди. Он был в кожаной юбке, как полагалось в видении, и оставил свое копье с бронзовым наконечником у ближайшего валуна.

— Вам говорили, — поинтересовался Далинар, — что я безумен?

— Ходят слухи.

— Ну вот это и было мое безумие. Во время бурь ко мне приходили видения. Пойдемте. Увидите сами.

Он повел юношу туда, откуда открывался лучший вид на поле трупов, простиравшееся от самого входа в каньон. Янагон последовал за Далинаром, и лицо его сделалось серым как пепел, когда он увидел всю картину. Наконец он спустился на главное поле битвы и двинулся вперед сквозь мертвецов, стоны и проклятия.

Далинар шел рядом. Столько мертвых глаз, столько лиц, искаженных от боли. Светлоглазые и темноглазые. С бледной кожей, как у шинцев, и несколько рогоедов. Темная кожа, как у макабаки. Многие могли оказаться алети, веденцами или гердазийцами.

Были и другие вещи, разумеется. Разрушенные гигантские каменные фигуры. Паршуны в боевой форме, с хитиновой броней и оранжевой кровью. Они прошли место, где лежала дымящаяся груда странных обгорелых кремлецов. Кто мог потратить время на то, чтобы собрать в кучу тысячу маленьких панцирных?

— Мы сражались вместе, — пробормотал Янагон.

— А как еще мы могли сопротивляться? Бороться с Опустошением в одиночку было бы безумием.

Янагон посмотрел на него:

— Ты хотел поговорить со мной без визирей. Тебе был нужен я один! И ты можешь просто… ты просто показываешь мне то, что укрепляет твои доводы!

— Если вы признаете, что у меня есть сила, позволяющая показывать эти видения, — согласился Далинар, — разве это само по себе не подразумевает, что вам следует ко мне прислушаться?

— Алети — опасный народ. Вам ведь известно, что произошло, когда алети в последний раз побывали в Азире?

— Правление Солнцетворца случилось давным-давно.

— Визири мне об этом рассказали. Всё рассказали! В тот раз все началось похожим образом — с военачальника, который объединил алетийские племена.

— Племена? — переспросил Далинар. — Сравниваете нас с кочевниками, которые бродят по Ту Байле? Алеткар — одно из самых развитых королевств на Рошаре!

— Вашему своду законов едва исполнилось тридцать!

— Ваше величество, — решил не спорить Далинар, переведя дух. — Не уверен, что наша беседа приняла верное направление. Оглянитесь вокруг. Посмотрите и узнайте, что принесет Опустошение.

Он взмахом руки указал на жуткое зрелище, и Янагон остыл. Столкнувшись с таким количеством смертей, нельзя было ощутить иное чувство, кроме скорби.

В конце концов правитель Азира повернулся и пошел в обратном направлении. Далинар последовал за ним, сцепив руки за спиной.

— Говорят, — прошептал Янагон, — что, когда Солнцетворец пересек горы и оказался в Азире, у него возникла неожиданная проблема. Он победил мой народ слишком быстро и не знал, как быть с пленными. Оставить в завоеванных городах боеспособное население было нельзя. Потому он убил многие тысячи мужчин. Время от времени Солнцетворец просто давал задание своим солдатам. Каждому полагалось убить тридцать пленных — так ребенку поручают собрать охапку хвороста, чтобы ему позволили вернуться к играм. В других местах Солнцетворец отдавал дело на волю случая. Допустим, убивать должны были каждого, у кого длина волос превосходила определенную величину. Прежде чем Вестники наслали на него болезнь, он прикончил десять процентов населения Азира. Говорят, Зофикс наполнился костями, которые Великие бури собрали в кучи высотой со здание.

— Я не мой предок, — тихо проговорил Далинар.

— Вы ему поклоняетесь. Алети почти боготворят Садеаса. У тебя его осколочный клинок, буря бы его побрала.

— Я его отдал.

Они остановились на краю поля боя. Характер у императора был твердый, но он не знал, как себя вести. Юноша сутулился и все время пытался сунуть руки в карманы, которые на этой древней одежде отсутствовали. Он был низкого происхождения, — впрочем, в Азире не уделяли должного внимания цвету глаз. Навани однажды предположила: это потому, что в Азире мало светлоглазых.

Сам Солнцетворец использовал это как повод для завоевания.

— Я не мой предок, — повторил Далинар. — Но у нас действительно много общего. Юность мы посвятили жестокости. Жизнь провели на войне. У меня есть одно преимущество по сравнению с ним.

— Это какое же?

Далинар посмотрел юноше в глаза:

— Я прожил достаточно долго, чтобы увидеть последствия своих поступков.

Янагон медленно кивнул.

— Ага, — пискнул кто-то. — Ты и впрямь старикан.

Далинар нахмурился и повернулся. Судя по голосу, это была какая-то девочка. Откуда взялся ребенок на поле боя?

— Я не ожидала, что ты окажешься таким старым, — заявила девчонка. Она сидела на большом валуне неподалеку, скрестив ноги. — И ты на самом деле не такой уж черный. Тебя называют Черным Шипом, но в действительности ты… Сильно-загорелый-шип. Гокс чернее тебя, и он ведь совсем коричневый.

Молодой император, удивительное дело, расплылся в улыбке.

— Крадунья! Ты вернулась!

И, забыв о приличиях, он принялся карабкаться на валун.

— Не совсем вернулась, — возразила она. — Чуток заблудилась. Но я уже близко.

— Что случилось в Йеддо? — спросил Янагон с нетерпением. — Ты мне почти ничего не объяснила!

— Эти люди лгут о своей еде, — сообщила она и с прищуром посмотрела на Далинара. В это время молодой император съехал по валуну и попытался забраться с другой стороны.

Это невозможно, — раздался в голове Далинара голос Буреотца. — Как она сюда попала?

— Ты ее не приводил? — тихо спросил Далинар.

Нет. Это невозможно! Как?..

Янагон наконец-то добрался до вершины валуна и обнял девушку. У нее были длинные черные волосы, почти белые глаза и загорелая кожа, хотя она вряд ли принадлежала к алети — слишком уж круглолицая. Может, реши?

— Он пытается убедить меня, что я должен ему доверять, — пожаловался Янагон, указывая на Далинара.

— Не надо, — сказала девчонка. — У него слишком хорошая задница.

— Что?! — Далинар закашлялся.

— У тебя слишком хорошая задница. У стариков не должно быть таких тугих ягодиц. Это значит, что ты чересчур много времени проводишь, размахивая мечом или отвешивая тумаки. У тебя должна быть старая дряблая задница. Тогда бы я тебе поверила.

— Она… увлекается задницами, — пояснил Янагон.

— Вот и нет. — Девчонка закатила глаза. — А если кто-то думает, что я странная, потому что говорю о задницах, то он завидует — в мою задницу шест не воткнули, в отличие от кое-кого. — Она хитро взглянула на Далинара, потом взяла императора за руку. — Идем.

— Но… — начал Далинар, вскинув руку.

— Видишь, ты уже начал учиться. — Она одарила его ухмылкой.

Потом они с Янагоном исчезли.

Буреотец раздраженно прогрохотал:

Что за женщина! Это творение специально предназначено для того, чтобы перечить моей воле!

— Женщина? — Далинар покачал головой.

Тот ребенок запятнан Ночехранительницей.

— В строгом смысле слова, я тоже.

Это другое. Это противоестественно. Она зашла слишком далеко.

Буреотец заворчал от недовольства и больше не пожелал беседовать с Далинаром. Он казался искренне расстроенным.

Далинар был вынужден сидеть и ждать, пока видение само не закончится. Он провел время, глядя на поле мертвых, обуреваемый зловещими мыслями по поводу будущего и прошлого.

Моаш ковырял густую кашу, которую Фебрт называл «рагу». На вкус все равно что крем.

Он уставился на спренов пламени в большом походном костре, пытаясь согреться, пока Фебрт — тайленец с удивительно рыжими, как у рогоеда, волосами — спорил с Грейвсом. Дым кружился в воздухе, и свет наверняка был виден на целые мили через все Мерзлые земли. Грейвсу было наплевать; он решил, что если Буря бурь не очистила этот край от бандитов, то двух осколочников более чем достаточно, чтобы расправиться с любым, кто остался.

«Осколочный клинок не остановит стрелу, выпущенную в спину, — подумал Моаш, чувствуя себя беззащитным. — Да и доспехи мы не надели». Его и Грейвса броня лежала в фургоне.

— Поглядите-ка, это Тройняшки! — Грейвс, взмахом руки указывал на скалы. — Они прямо здесь, на карте. Теперь нам надо на запад.

— Я тут уже был, — возразил Фебрт. — Нам надо продолжить путь на юг, понимаешь. А потом — на восток.

— Но карта…

— Не нужны мне твои карты, — заявил тайленец, скрестив руки на груди. — Мною руководят Стремления.

— Стремления? — переспросил Грейвс, вскинув руки. — Стремления?! Ты должен был отбросить все эти суеверия. Ты теперь принадлежишь Диаграмме!

— Меня хватит и на то и на другое, — мрачно ответил Фебрт.

Моаш сунул в рот еще одну ложку «рагу». Буря свидетельница, он ненавидел, когда приходила очередь Фебрта готовить. И когда готовил Грейвс. И Фиа. И… ну, стряпня самого Моаша на вкус была как приправленные помои. Никто из них как повар не стоил и тусклой сферы-осколка. В отличие от Камня.

Моаш опустил миску, расплескав кашу. Сорвал с ветки куртку и ушел во тьму. Было странно ощущать кожей холодный воздух, проведя столько времени у костра. Он ненавидел здешний холод. Прямо какая-то вечная зима.

Они вчетвером пережидали бури, прячась в тесном усиленном днище фургона, который цепями прикрепляли к земле. Бродячих паршунов спугнули осколочными клинками — эти существа оказались совсем не такими опасными, как он боялся. Но вот новая буря…

Моаш пнул булыжник, но тот примерз к земле, и он лишь ушиб палец. Выругался и бросил взгляд через плечо — там спор перешел в крики. Когда-то он восхищался утонченностью Грейвса. Это было до того, как им пришлось вместе пересекать пустошь на протяжении недель. Терпение у Грейвса было готово лопнуть от любого пустяка, а от его утонченности мало что осталось, после того как они начали питаться бурдой и отливать за холмами.

— Ну и как сильно мы заблудились? — поинтересовался Моаш, когда Грейвс присоединился к нему во тьме за пределами лагеря.

— Вовсе не заблудились. Просто этот идиот не хочет даже взглянуть на карту. — Он покосился на Моаша. — Я же тебе велел избавиться от куртки.

— Избавлюсь, — пообещал Моаш. — Когда мы не будем ползти через отмороженную задницу самой зимы.

— Ну хоть эмблему-то сними. Она нас выдаст, если повстречаем кого-то из военных лагерей. Сорви ее. — Грейвс повернулся и пошел обратно в лагерь.

Моаш пощупал нашивку Четвертого моста на плече. Она пробуждала воспоминания. О том, как он присоединился к Грейвсу и его банде, что собирался убить короля Элокара. О покушении, которое состоялось, когда Далинар отправился в поход к центру Расколотых равнин.

О противостоянии с Каладином, раненым и истекающим кровью.

«Вы. Его. Не. Получите».

Моаш покрылся холодным липким потом. Он вытащил нож из чехла на боку — все еще не привык, что теперь ему позволено носить такое длинное оружие. Когда ты темноглазый, от слишком длинного ножа могут быть неприятности.

Но Моаш больше не темноглазый. Он один из них.

Буря свидетельница, один из них.

Он срезал нитку, которой была пришита эмблема Четвертого моста. Сначала с одной стороны, потом — с другой. Как же все просто. От татуировки, которую сделал с остальными, будет сложнее избавиться, но у него она располагалась на плече, а не на лбу.

Моаш поднес нашивку к лицу, пытаясь в последний раз рассмотреть в свете костра, и не сумел заставить себя ее выбросить. Вернулся и сел у огня. Наверное, остальные сидят и смотрят, как Камень что-то готовит в котле? Смеются, шутят, спорят о том, сколько кружек эля может выпить Лопен? Подтрунивают над Каладином, пытаясь заставить его улыбнуться хоть уголком губ?

Моаш почти услышал их голоса и усмехнулся, воображая, что сам находится рядом. Потом представил себе, как Каладин сообщает им о его, Моаша, поступке.

«Он пытался меня убить, — скажет Каладин. — Он все предал. Свою клятву защищать короля, свой долг перед Алеткаром, но самое главное — нас».

Моаш ссутулился, продолжая держать нашивку в руке. Надо бросить эту штуку в огонь.

Вот буря. Лучше ему самому туда кинуться.

Он взглянул в небеса — туда, где располагались и Преисподняя, и Чертоги Спокойствия. Над ними зависла группка дрожащих спренов звезд.

А что это движется еще выше в небе?

Моаш вскрикнул, отскочил от костра, и тут четверо Приносящих пустоту опустились на маленький лагерь. Они рухнули на землю, держа в руках длинные изогнутые мечи. Не осколочные клинки — это было оружие паршенди.

Одно существо ударило туда, где только что сидел Моаш. Другое проткнуло Грейвса насквозь, вонзив ему меч в грудь, а потом выдернуло оружие и одним небрежным ударом его обезглавило.

Тело приятеля рухнуло на землю, и его осколочный клинок материализовался и со звоном упал рядом. У Фебрта и Фиа не было ни единого шанса. Другие Приносящие пустоту прикончили их, пролили кровь на эту холодную забытую землю.

Четвертый Приносящий пустоту ринулся на Моаша. Тот перекатился, ушел из-под удара. Меч твари высек из камней искры.

Моаш вскочил на ноги, и тренировки Каладина — те навыки, которые в него вдалбливали часами на дне ущелья, — дали о себе знать. Он отпрянул, повернулся спиной к фургону, и в его руке возник осколочный клинок.

Приносящая пустоту обошла костер, направляясь к Моашу, и отблески пламени играли на ее тугом, мускулистом теле. Эти четверо не были похожи на паршенди, которых он видел на Расколотых равнинах. У них были темно-красные глаза и красно-фиолетовый панцирь, отчасти прикрывавший и лица. У той, что противостояла ему, по всей коже вились вихревые узоры трех цветов. Красные, черные, белые.

Все они были окутаны странным темным светом. Грейвс упоминал об этих существах, называя их возвращение лишь одним из событий, предсказанных непостижимой Диаграммой.

Противница Моаша надвинулась на него, и он взмахнул клинком, вынуждая ее отступить. Она как будто скользила, едва касаясь ступнями земли. Трое других не обращали на него внимания — они были заняты обследованием лагеря и трупов. Один плавно взмыл на фургон и принялся копаться в его содержимом.

Воительница сделала еще одну попытку, аккуратно взмахнув длинным изогнутым мечом. Моаш отпрянул, держа осколочный клинок обеими руками, пытаясь перехватить ее оружие. Его движения казались неуклюжими по сравнению с грациозной мощью этого создания. Она скользнула в сторону — одежда всколыхнулась на ветру, дыхание облачком зависло в холодном воздухе. Существо не рисковало получить удар осколочным клинком и не ударило само, когда Моаш споткнулся.

Вот буря. Это оружие попросту было слишком неуклюжим. Шесть футов длины — трудно держать под нужным углом. Да, оно могло рассечь что угодно, однако ему надо было попасть, чтобы это имело значение. Управляться с этой штукой в осколочном доспехе куда проще. Без брони он чувствовал себя ребенком с оружием взрослого.

Приносящая пустоту улыбнулась. Потом ударила с такой скоростью, что меч превратился в размытое пятно. Моаш отпрянул, замахнулся, вынудил ее увести оружие в сторону. Он получил длинный порез на плече, но зато не дал ей себя проткнуть.

Рука полыхнула от боли, и он вскрикнул. Приносящая пустоту смотрела на него уверенно и многозначительно. Он труп. Может, стоит просто отдаться на милость судьбы?

Приносящий пустоту, занятый обыском телеги, что-то сказал возбужденно и обрадованно. Он нашел осколочный доспех. Разбросал другие вещи, пытаясь его достать, и что-то выпало из фургона, ударилось о камни. Копье.

Моаш посмотрел на свой осколочный клинок, богатство государственного масштаба, самую ценную вещь, какой только может обладать человек.

«Кого я обманываю? — подумал он. — С чего я вообще взял, что сумею кого-то обмануть?»

Приносящая пустоту бросилась в атаку, но Моаш отпустил свой осколочный клинок и метнулся прочь. Нападавшая от изумления поколебалась, и у Моаша появилось время, чтобы нырнуть за копьем и, перекатившись, вскочить на ноги. Сжимая в руке гладкое дерево, ощущая знакомый вес, он легко принял нужную стойку. В воздухе внезапно пахнуло влагой и гнилью — он вспомнил ущелья. Переплетение жизни и смерти, лоз и гнилья.

Он почти услышал голос Каладина: «Вы не можете бояться осколочного клинка. Вы не можете бояться светлоглазого всадника. Они сперва убивают страхом, и только потом — мечом. Не сдавайте позиции».

Приносящая пустоту ринулась на него, но Моаш не отступил. Он увел ее в сторону, приняв удар клинка на древко копья. Потом его тупым концом ткнул ей под мышку, когда она попыталась ударить слева.

Воительница ахнула от удивления, и тут Моаш выполнил захват, который отрабатывал в ущелье тысячу раз. Он ударил концом копья по ее лодыжкам и сбил ее с ног. Потом начал выполнять классический поворот с выпадом, чтобы воткнуть копье в ее грудную клетку.

К несчастью, Приносящая пустоту не упала. Она зависла в воздухе, вместо того чтобы рухнуть. Моаш успел это заметить и прервал свой маневр, чтобы парировать ее очередную атаку.

Приносящая пустоту скользнула назад и опустилась на землю на полусогнутых ногах, держа меч сбоку от себя. Потом прыгнула и схватила копье Моаша, когда тот попытался им отбиться. Вот буря! Она грациозно приблизилась к нему, находясь в пределах его досягаемости. От нее пахло мокрой тканью и чем-то чужим, плесневелым — запах паршенди.

Она прижала ладонь к груди Моаша, и темный свет перешел от нее к нему. Моаш почувствовал, как становится легче.

К счастью, Каладин успел это на нем опробовать.

Чувствуя, как тело стремится в полет, Моаш схватился одной рукой за ворот просторной рубахи, в которую была одета Приносящая пустоту.

Его внезапный рывок лишил ее равновесия, даже приподнял на несколько дюймов. Он потянул ее к себе одной рукой, другой сжимая копье, острием упиравшееся в каменистую почву. От этого они оба взлетели, кувыркаясь, и зависли в воздухе.

Она вскрикнула на чужом языке. Моаш бросил копье и схватил нож. Существо попыталось его снова оттолкнуть, применить сплетение — на этот раз более сильное. Моаш охнул, но удержался и вонзил нож ей в грудь.

На его руку хлынула оранжевая кровь паршенди, разлетелась брызгами в холодной ночи, пока они продолжали кувыркаться в воздухе. Моаш держался крепко и толкал лезвие все глубже.

Она не исцелилась, как это делал Каладин. Ее глаза перестали светиться, и темный свет погас.

Тело обмякло. Через некоторое время сила, что тянула Моаша вверх, иссякла. Он рухнул с пяти футов, и труп противницы смягчил его падение.

Его покрывала оранжевая кровь, от которой на холоде исходил пар. Он снова схватил копье скользкими от крови пальцами и ткнул им в сторону троих оставшихся Приносящих пустоту, которые потрясенно таращились на него.

— Четвертый мост, мерзавцы, — прорычал Моаш.

Двое Приносящих пустоту повернулись к третьей — еще одной женщине. Та окинула Моаша взглядом с ног до головы.

— Можете меня убить, — заорал Моаш и вытер ладонь об одежду, чтобы не скользила. — Но я заберу одного из вас с собой. По меньшей мере одного.

Они не выглядели сердитыми из-за того, что он убил их подругу. Вот буря, у этих тварей были хоть какие-то эмоции? Шэн часто сидел и пялился в пустоту. Моаш посмотрел в глаза женщины в центре. Кожа у нее была бело-красная, ни единого черного пятнышка. Белый цвет напомнил Моашу о шинцах, которые ему всегда казались болезненными.

— В тебе, — сказала она на алетийском с сильным акцентом, — есть пыл.

Один из Приносящих пустоту вручил ей клинок Грейвса. Она окинула оружие взглядом в свете костра. Затем поднялась в воздух.

— Выбирай, — предложила она Моашу. — Умри здесь или признай поражение и сдай оружие.

Моаш сжал копье в тени этой фигуры, чьи одежды развевались на ветру. Неужели они думают, что он им поверит?

Но… уж не вообразил ли сам, что выстоит против троих?

Пожав плечами, Моаш отбросил копье. Призвал клинок. После стольких лет мечтаний он наконец-то его получил. Каладин сделал ему такой подарок. И что хорошего из этого вышло? Ему явно не стоило доверять такое оружие.

Стиснув зубы, Моаш прижал ладонь к самосвету и усилием воли разорвал связь. Камень на эфесе мигнул, и по телу Моаша прошла волна ледяного холода. Он снова стал темноглазым.

Он бросил клинок на землю. Его подобрал один из Приносящих пустоту. Еще один улетел, и Моаш растерянно проследил за ним взглядом. Вскоре паршенди вернулся в сопровождении еще шестерых. Трое привязали веревки к узлам с осколочными доспехами, а потом полетели прочь, волоча за собой тяжелую броню. Отчего они не применили к ней сплетение?

Моаш на миг подумал, что его оставят в пустоши, но в конце концов двое других схватили его под мышки и подняли в воздух.

Вуаль бездельничала в палатке-таверне вместе со своими людьми. Закинув ноги в ботинках на стол, она раскачивалась на стуле и слушала, как вокруг бурлит жизнь. Кто-то трепался за выпивкой, кто-то прогуливался снаружи, громко болтал и сыпал шутками. Она наслаждалась теплым, обволакивающим гомоном соплеменников, которые превратили этот каменный склеп в нечто живое.

Ее по-прежнему обескураживали размеры башни. Ну как же мог кто-то построить такое огромное место? Уритиру бы «проглотил» большинство городов, где побывала Вуаль, даже не ослабив пояс.

Что ж, лучше о таком не думать. Надо избегать всех вопросов, которые увлекали письмоводительниц и ученых. Это единственный способ сделать что-нибудь полезное.

Взамен она сосредоточилась на людях. Их голоса сливались, и все вместе они выглядели безликой толпой. Но если сосредоточиться на отдельных лицах, то можно разглядеть их по-настоящему и обнаружить сокровищницу историй. Такие разные жизни, и каждая — отдельная маленькая загадка. С бесконечным количеством деталей, как Узор. Приглядевшись как следует к его фрактальным линиям, можно было обнаружить, что у каждой маленькой гряды своя структура. А присмотревшись к человеку, можно увидеть его уникальность — то, как он не вписывается полностью в любую категорию, куда первым делом хочется его определить.

— Итак… — раздался голос Рэда. Он разговаривал с Ишной. Вуаль привела сегодня с собой троих, чтобы шпионка их обучала. А сама Вуаль собиралась слушать, учиться и попытаться понять, достойна ли эта женщина доверия, или же ее кто-то подослал. — Это все очень здорово, — продолжил Рэд, — но когда же мы начнем учиться всяким штукам с ножами? Не то чтобы мне не терпелось кого-то убить. Просто… ну, ты понимаешь…

— Что я понимаю? — спросила Ишна.

— Ножи — это клево.

— Клево? — повторила Вуаль, открывая глаза.

Рэд кивнул:

— Клево. Ну, ты понимаешь. Невероятно, искусно, но при этом так изя-а-а-а-щно.

— Все знают, что ножи — это клево, — прибавил Газ.

Ишна закатила глаза. Невысокая девушка носила хаву, закрывавшую защищенную руку и слегка украшенную вышивкой. Ее манера держаться и платье указывали, что она — темноглазая относительно высокого положения в обществе.

Вуаль привлекала больше внимания, и дело не просто в белом жакете и шляпе. Мужчины прикидывали, стоит ли к ней подойти, чего никто не делал с Ишной. То, как она себя вела, ее аккуратная хава — все это их отпугивало.

Вуаль сделала глоток, наслаждаясь вином.

— Уверена, вы слышали всякие жуткие истории, — сказала Ишна. — Но искусство шпионажа не связано с поножовщиной в переулках. Я сама не знаю, что следует делать, если понадобится пырнуть кого-то. — Трое мужчин пали духом. — Шпионаж заключается в аккуратном сборе сведений. Вы должны все замечать так, чтобы вас никто не заметил. Нужно иметь достаточно приятный вид, чтобы с вами заговорили, но недостаточно интересный, чтобы вас запомнили.

— Ну, значит, Газ не подходит, — буркнул Рэд.

— Ага… — согласился Газ. — Настоящее проклятие быть таким, буря меня побери, интересным.

— Вы двое, не заткнетесь? — вмешался Ватах. Долговязый солдат подался вперед, его кружка с дешевым вином стояла нетронутая.

— Как? — спросил он. — Я высокий. Газ одноглазый. Нас запомнят.

— Вы должны научиться направлять внимание на те черты внешности, которые можно изменить, отвлекая его от тех, которые изменить нельзя. Рэд, если ты наденешь повязку через глаз, эта деталь застрянет у кого-то в памяти. Ватах, я могу научить тебя сутулиться так, чтобы твой рост не был таким явным, а если ты прибавишь к этому необычный акцент, люди о нем и вспомнят, описывая тебя. Газ, тебя я бы поместила в таверне изображать мертвецки пьяного. Никто и не заметит повязку; на тебя не обратят внимания, потому что примут за пьянчугу. Но это к делу не относится. Начинать надо с наблюдений. Если вы хотите быть полезными, то научитесь быстро оценивать местность, запоминать детали и докладывать о них. Закройте глаза.

Они с неохотой подчинились. Вуаль сделала то же самое.

— Теперь, — продолжила Ишна, — может ли кто-то из вас описать посетителей таверны? Не подглядывайте, пожалуйста.

— Э-э… — Газ почесал повязку. — У стойки есть одна милашка. Наверное, тайленка.

— Какого цвета ее блуза?

— Хм. Ну, она с низким вырезом, и у нее красивые… эмм… камнепочки.

— Тут есть один очень уродливый малый с повязкой на глазу, — сказал Рэд. — Коротышка, надоедливый такой. Пьет чужое вино, когда никто не видит.

— Ватах? — спросила Ишна. — А ты что скажешь?

— По-моему, у стойки есть какие-то парни в униформе… кажется, Себариаля. А в общем занята примерно половина столов. Но я не могу вспомнить, кто за ними сидит.

— Неплохо. Не думала, что вы с этим справитесь. Людям свойственно не обращать внимания на такие вещи. Но я вас обучу, так что…

— Постой, — перебил Ватах. — А как насчет Вуали? Что она запомнила?

— Трое мужчин у барной стойки, — рассеянно проговорила Вуаль. — Один постарше, седой, и два солдата — видимо, родственники, судя по крючковатым носам. Младший пьет вино; старший клеится к женщине, которую заметил Газ. Она не тайленка, но на ней тайленская одежда — темно-фиолетовая блуза и темно-зеленая юбка. Сочетание не очень, но ей оно, видимо, по нраву. Она уверена в себе, привыкла флиртовать с мужчинами. Но мне кажется, она кого-то ищет, потому что игнорирует солдата и все время озирается.

Бармен — мужчина постарше, довольно низкорослый, так что забирается на ящики, когда наполняет кружки. Похоже, недавно занялся этим делом. Он медлит, когда кто-то заказывает, и окидывает взглядом бутылки, читая глифы на этикетках, прежде чем находит нужную. Тут еще три официантки — у одной перерыв — и четырнадцать посетителей, не считая нас. — Она открыла глаза. — Могу описать каждого.

— Нет нужды, — сказала Ишна, а Рэд тихонько похлопал в ладоши. — Очень впечатляет, Вуаль, хотя должна заметить, что здесь пятнадцать посетителей, а не четырнадцать.

Вуаль вздрогнула, снова окинула взглядом палатку, считая, как она уже делала в уме минуту назад. Трое за столом… четверо вон там… две женщины у двери…

И еще одна, которую она пропустила, — за столиком в дальнем конце палатки. Она была в простом наряде — юбка и блуза, — как алетийская крестьянка. Нарочно выбрала одежду, которая позволяла слиться с белой палаткой и коричневыми столами? И что это она там делает?

«Что-то пишет», — подумала Вуаль, ощутив укол тревоги. Женщина осторожно спрятала на коленях небольшую записную книжку.

— Кто она такая? — Вуаль пригнулась. — Почему она за нами следит?

— Не за нами конкретно, — сказала Ишна. — Таких, как она, на рынке не одна дюжина — они шныряют, словно крысы, и собирают сведения, какие получается. Может, она сама по себе, продает лакомые кусочки, какие случится найти, но, скорее всего, ее нанял кто-то из великих князей. Я занималась такой работой. Судя по тому, за кем она следит, рискну предположить, что ей поручили узнать о настроениях в войсках.

Вуаль кивнула и продолжила внимательно слушать то, как Ишна обучала ее людей трюкам на запоминание. Она предложила им выучить глифы и использовать некоторые уловки — например, делать отметины на руках, — чтобы легче было запоминать сведения. Вуаль кое-что об этом слышала, включая так называемый дворец[1], о котором рассказала Ишна.

Наиболее интересными стали советы Ишны относительно того, о чем следовало докладывать и как это находить. Она говорила о том, как улавливать имена великих князей, и о простых словах, используемых в качестве замены для более важных вопросов, а еще о том, как прислушиваться к человеку, который выпил нужное количество спиртного, чтобы выболтать вещи, о которых следует молчать. Тон голоса, сказала она, — это ключ. Можно сидеть в пяти футах от человека, который делится важными секретами, но упустить их, потому что сосредоточен на ссоре за соседним столом.

Состояние, которое она описывала, было почти медитативным: сидишь себе, позволяя ушам внимать всему подряд, а уму — цепляться только за определенные разговоры. Вуаль нашла это очаровательным. Но примерно через час тренировок Газ пожаловался, что голова у него стала такая, словно он выпил уже четыре бутылки. Рэд кивал, и, судя по тому, как у него начали косить глаза, он был полностью разбит.

А вот Ватах… он закрыл глаза и выдавал Ишне описания всех, кто находился в комнате. Вуаль ухмыльнулась. За все время их знакомства с этим мужчиной он за каждое дело брался так, словно к его спине был привязан валун. Двигался медленно, зато быстро находил местечко, где можно было бы присесть и передохнуть. Нынешнее его воодушевление определенно внушало надежды.

Вообще-то, Вуаль так увлеклась, что полностью забыла о том, сколько времени прошло. Услышав рыночные колокола, тихонько выругалась:

— Вот я дура, забери меня буря.

— Вуаль? — встревожился Ватах.

— Мне пора, — пояснила она. — Шаллан назначила встречу.

Кто бы мог подумать, что ношение древней божественной мантии силы и почета влекло за собой столько совещаний?

— И она не справится без тебя? — удивился Ватах.

— Клянусь бурей, видел бы ты ее… Забыла бы собственные ноги, не будь они к ней прикреплены. Продолжайте тренироваться! Я встречусь с вами позже.

Она натянула шляпу и помчалась прочь с Отломка.

Приносящие пустоту перенесли Моаша в Револар, город в центральном Алеткаре. Они бросили его на землю за городом и тычками вынудили приблизиться к группе менее значимых паршунов.

Руки у него болели после полета. Отчего они не воспользовались своими силами, чтобы за счет верхнего плетения сделать легче, как поступил бы Каладин?

Моаш потянулся, озираясь. Он бывал в Револаре много раз, когда работал в обычном холинарском караване. К несчастью, это не значило, что он многое видел. В каждом крупном городе на окраине жались друг к другу здания, предназначенные для подобных ему: современных кочевников, которые водили караваны или доставляли посылки. Их порой называли «стоящими под карнизом». Эти мужчины и женщины держались достаточно близко к цивилизации, чтобы искать укрытия от разбушевавшейся стихии, но на самом деле не были ее частью.

Судя по всему, Револар теперь оказался на пороге катастрофы. Похоже, Приносящие пустоту захватили весь шквальный город, выгнав людей на окраины.

Паршенди отпустили его без единого слова, хотя и притащили на такое большое расстояние. Паршуны, которые здесь взяли его под опеку, выглядели помесью воинов-паршенди и обычных послушных паршунов, знакомых ему по многим путешествиям с караваном. Они разговаривали на безупречном алетийском, пока пихали его к группе людей в маленьком загоне.

Моаш покорился и решил ждать. Похоже, Приносящие пустоту организовали патрули, которые разведывали местность и задерживали всех людей, кто им попадался. В конце концов его и остальных погнали в сторону одного из буревых бункеров за городом — в них обычно во время великих бурь размещались солдаты или многочисленные караваны.

— Не скандалить, — велела паршунья, многозначительно глядя на Моаша. — Не драться, а то убьют. Не бежать, а то изобьют. Вы теперь рабы.

Несколько людей — судя по виду, фермеров — заплакали. Они прижимали к себе узлы со скудными пожитками, которые паршуны принялись обыскивать. Моаш видел их покрасневшие глаза и рваные вещи и понимал глубину их трагедии. Буря бурь стерла с лица земли их ферму. Они пришли в большой город в поисках убежища.

При нем не было ничего ценного, и паршуны отпустили его раньше остальных. Он вошел в бункер, ощущая нереальное чувство… покинутости? На протяжении всего путешествия сюда Моаш думал, что его либо казнят, либо станут допрашивать. Вместо этого его превратили в обычного раба? Даже в армии Садеаса он в строгом смысле слова не был рабом. Его отправили таскать мост, да. Отправили на смерть. Но никто не заклеймил его лоб. Он коснулся татуировки Четвертого моста под рубашкой, на левом плече.

Огромный буревой бункер с высоким потолком по форме напоминал громадный каменный батон. Моаш неторопливо прошелся по нему, сунув руки в карманы куртки. Сбившиеся в кучи люди бросали на него настороженные взгляды, хотя он был просто еще одним беженцем.

Буря свидетельница, куда бы Моаш ни пошел, его везде встречали враждебно. Когда он был юнцом, слишком крупным для своего возраста и явно слишком уверенным для темноглазого, его считали угрозой. Он пошел в караванщики, поощряемый бабушкой и дедушкой, чтобы делать что-то полезное. Их убили за добрые поступки, а Моаш… он так и жил, мирясь с этими взглядами.

Человек, предоставленный самому себе, тот, кого нельзя было контролировать, опасен. Он вызывал инстинктивный страх уже самим своим видом. И никто не хотел признавать его своим.

Кроме Четвертого моста.

Что ж, Четвертый мост был особым случаем, и это испытание Моаш провалил. Грейвс был прав, когда сказал, что он должен срезать нашивку. Вот кто он такой на самом деле. Человек, на которого все глядят с недоверием, прижимают к себе детей и кивком велят ему проваливать.

Он вернулся к центру здания. Постройка была такой большой, что для поддержки потолка требовались колонны. Они вздымались точно деревья, посредством духозаклятия связанные с камнем внизу. По краям бункера толпились люди, но центр был чист — его патрулировали вооруженные паршуны. Там стояло несколько фургонов, с крыши которых паршуны обращались к толпам. Моаш подошел к одному.

— Если мы кого-то пропустили, — кричал паршун, — опытным фермерам следует доложиться Бру в передней части помещения. Он направит вас на работу. Сегодня нам также нужны те, кто будет разносить по городу воду и разбирать завалы после последней бури. И тех и других беру по двадцать человек.

Люди начали галдеть, что готовы. Моаш нахмурился, наклонился к своему соседу и спросил:

— Нам предлагают работу? Разве мы не рабы?

— Ага, — ответил тот. — Рабы, которые не едят, если не работают. Они позволяют нам выбирать, чем заниматься, хотя выбор, буря свидетельница, невелик. Не одна тяжелая работа, так другая.

Вздрогнув, Моаш осознал, что у говорившего бледно-зеленые глаза. И все же он поднял руку и вызвался носить воду — раньше это считалось работой для паршунов. Что ж, от такого его настроение не могло не улучшиться. Моаш снова сунул руки в карманы и продолжил бродить по бункеру, проверив каждый из трех фургонов, где паршуны предлагали работу.

Что-то в этих паршунах с их безупречным алетийским не давало ему покоя. Приносящие пустоту оказались такими, какими он ожидал их увидеть, с чужеродным акцентом и впечатляющими силами. Но обычные паршуны — теперь многие из них выглядели как паршенди с их более стройными телами — казались в той же степени сбитыми с толку внезапной сменой ролей, как и люди.

Каждый из трех постов занимался разной категорией труда. На том, что в дальнем конце бункера, искали фермеров, швей и башмачников. Еда, униформа, обувь. Паршуны готовились к войне. Моаш поспрашивал и узнал, что они уже забрали кузнецов, мастеров по изготовлению луков и оружейников, — и, если кто-то скрывал, что обладает каким-то из этих трех навыков, всей его семье урезали пайку вдвое.

На среднем посту искали людей для повседневных нужд: таскать воду, прибираться, готовить. Последний оказался самым интересным для Моаша. Здесь направляли на тяжелые работы.

Там он задержался, слушая, как паршун вызывает добровольцев, согласных таскать фургоны с припасами, когда армия выступит в поход. Судя по всему, для того, что надвигалось, не хватало чуллов, чтобы передвигать фургоны.

Никто не поднял руки. Работа ужасная, не говоря уже о том, что она означала отправку на войну.

«На эту работу придется отправлять насильно, — подумал Моаш. — Может, соберут несколько светлоглазых и заставят их тащиться по камням, словно тягловых животных». Он бы хотел такое увидеть.

У последнего поста Моаш заметил группу людей с длинными посохами. Крепкие ботинки, мехи с водой в чехлах, прикрепленных к бедру, и походный набор, пришитый к штанам с другой стороны. Он по собственному опыту знал, что туда входит. Миска, ложка, кружка, нитка с иглой, заплатки, а также кремень и трут.

Караванщики. Длинные посохи предназначались для того, чтобы подгонять чуллов. Моаш так одевался много лет в караванах, с которыми работал, хотя там вместо чуллов фургоны тянули паршуны. Они двигались быстрее.

— Эй, — окликнул он, приблизившись к караванщикам. — А Гафф все еще здесь?

— Гафф? — переспросил один. — Старый колесный мастер? Ростом в полтростинки? Любит сквернословить?

— Он самый.

— Кажется, он там. — Молодой караванщик указал посохом. — В палатках. Но там, друг, работы нет.

— Панцирные башки собираются в поход. — Моаш указал большим пальцем себе за спину. — Им понадобятся караванщики.

— Места заняты, — возразил другой мужчина. — За эту работу дрались. Все остальные будут тянуть фургоны. Не привлекай слишком много внимания, а не то на тебя наденут упряжь. Помяни мое слово.

Они дружелюбно улыбнулись Моашу, и он ответил им старым приветствием караванщиков — оно походило на грубый жест, с которым все прочие его путали, — а потом пошел в указанном направлении. Все как обычно. Караванщики были большой семьей — и по-семейному часто скандалили друг с другом из-за пустяков.

«Палатки» на самом деле представляли собой пространство, огороженное тканью, что тянулась от стены до шестов, воткнутых в каменные ведра, чтобы не переворачивались. В своеобразном туннеле из ткани кашляло и шмыгало носом множество стариков. Вокруг царил полумрак, и лишь время от времени сфера-осколок на перевернутом ящике давала свет.

Моаш разыскал караванщиков по акценту. Он спросил про Гаффа — он его когда-то знал, — и ему разрешили пройти дальше по сумеречному лабиринту. В конце концов Моаш нашел старину Гаффа. Тот сидел посреди коридора, как будто сторож, не дающий людям пройти дальше. Он шлифовал кусок дерева — судя по виду, ось.

Когда Моаш приблизился, колесный мастер уставился на него с прищуром.

— Моаш? — удивился он. — Да ладно? Какой шквальной бурей тебя сюда принесло?

— Ты не поверишь, если я расскажу, — проговорил Моаш, присаживаясь на корточки рядом со стариком.

— Ты был с караваном Джема, — вспомнил Гафф. — Вы ушли на Расколотые равнины; я думал, ты погиб. И тусклого осколка не поставил бы на твое возвращение.

— Достаточно мудрая ставка. — Моаш подался вперед, держа руки на коленях. В этом туннеле шум людей снаружи казался далеким, хотя их разделяла всего лишь ткань.

— Парень, почему ты здесь? — спросил Гафф. — Чего хочешь?

— Я просто хочу стать тем, кем был.

— В этом столько же смысла, сколько в шквальном Буреотце, играющем на флейте. Но ты не первый, кто отправился на эти Равнины и вернулся не в себе. Совсем не первый. Это, шквал бы побрал Буреотца, шквальная правда.

— Меня пытались сломать. Клянусь Преисподней, и меня сломали. Но потом он меня собрал и сделал новым человеком. — Моаш помедлил. — А я от всего отказался.

— Ну да, ну да.

— Я всегда так делаю, — прошептал Моаш. — Гафф, почему мы так часто получаем что-то ценное, а потом вдруг начинаем это ненавидеть? Как будто своей чистотой оно напоминает, как мало мы его заслуживаем. Копье было в моих руках, и я проткнул им самого себя…

— Копье? — перебил Гафф. — Парень, так ты солдат, шквал тебя побери?

Моаш вздрогнул, посмотрел на него, а потом встал во весь рост и продемонстрировал свою форменную куртку без нашивки.

Гафф прищурился во тьме:

— Идем со мной.

Старый колесный мастер с трудом поднялся и положил свою деревяшку на табурет. Он повел Моаша, ковыляя, дальше по туннелю из ткани, и они вошли в огороженное пространство в дальнем углу бункера, которое больше походило на комнату. Здесь на поставленных рядом стульях сидели где-то с дюжину людей и вели разговор вполголоса.

Когда Гафф вошел, мужчина у двери схватил его за руку:

— Гафф? Ты должен быть на страже, дурень.

— Я на страже, шквальный ты засранец, — возмутился Гафф, выдергивая руку. — Светлость хотел узнать, не обнаружили ли мы солдат. Ну так вот, я обнаружил шквального солдата, так что иди ты в бурю.

Охранник обратил внимание на Моаша, потом его взгляд метнулся к плечу куртки.

— Дезертир?

Моаш кивнул. Это было правдой более чем в одном смысле.

— Что там еще? — Один из говоривших, высокий мужчина, встал. Что-то в его облике, лысой голове и покрое одежды…

— Дезертир, светлорд, — доложил охранник.

— С Расколотых равнин, — прибавил Гафф.

«Светлорд Паладар, — понял Моаш. — Родственник Вамы. Регент — человек, славившийся своей суровостью. В прошлом он едва не сравнял город с землей, изгнав многих темноглазых, у которых было право путешествовать. Ни один караван не проходил без того, чтобы кто-то не пожаловался на жадность и взяточничество Паладара».

— С Расколотых равнин, говоришь? — повторил Паладар. — Отлично. Расскажи-ка мне, дезертир, какие новости от великих князей? Они знают о моем бедственном положении? Могу я вскоре ожидать помощи?

«Они поставили его во главе», — осознал Моаш, заметив и других светлоглазых. Все были хорошо одеты — не в шелка, разумеется, но в аккуратно пошитую униформу. Отличные ботинки. В задней части этой комнаты имелось достаточно много провизии, в то время как остальные снаружи вынуждены браться за любую тяжелую работу.

У него родилась надежда… Но, разумеется, это глупо. Прибытие Приносящих пустоту не положило конец правлению светлоглазых; те несколько, которых Моаш увидел снаружи, были всего лишь жертвами. Темноглазые лизоблюды на периферии это подтверждали. Солдаты, охранники, несколько избранных купцов.

Чтоб они все провалились в Преисподнюю! Им дали шанс избавиться от светлоглазых, а они лишь с удвоенной силой стали выслуживаться! В тот момент в окружении ничтожеств, принадлежавших к тому же племени, что и он сам, Моаша озарило.

Он не сломлен. А вот все они — да. Все члены алетийского общества, светлоглазые и темноглазые. Может, все человечество.

— Ну? — требовательно спросил регент. — Говори!

Моаш молчал, ошеломленный. Он не был исключением из-за того, что всегда губил дарованный ему шанс. Люди вроде Каладина — вот это исключение! Очень-очень редкое исключение.

И те, кого он сейчас видел, это доказали. Не было никаких причин подчиняться светлоглазым. У них не было ни силы, ни власти. У людей был шанс, а они его бросили в крем.

— Светлорд, сдается мне, с ним что-то не так, — заметил охранник.

— Ага, — согласился Гафф. — Наверное, надо было предупредить: этот шквальный засранец, забери его буря, теперь с причудами.

— Тьфу! — воскликнул регент, указывая на Моаша. — Вышвырните его прочь. У нас нет времени на глупости, если мы хотим восстановить мой город. — Он ткнул пальцем в сторону Гаффа. — Кед, этого высечь — и поставь достойного охранника в следующий раз, а не то и тебе достанется!

Старый Гафф закричал, когда его схватили. Моаш только кивнул. Да. Ну конечно. Именно так они и должны были поступить.

Охранники взяли его под руки и потащили к стене палатки. Там они отвели в сторону ткань и выволокли его наружу. По пути им встретилась растерянная молодая женщина, которая пыталась поделить одну лепешку между тремя плачущими детьми. Наверное, их плач был слышен в палатке светлорда, где хлеб лежал кучами.

Охранники выкинули его обратно на «улицу», которая рассекала огромный бункер надвое. Велели держаться подальше, но Моаш едва расслышал. Он поднялся, отряхнулся и направился к третьему рабочему посту — тому, где набирали людей на тяжелый труд.

Там он вызвался добровольцем на самую трудную работу, какая была, — таскать фургоны с припасами для армии Приносящих пустоту.

Мостовик по имени Скар взбежал по одному из уклонов снаружи Уритиру, и его дыхание облачками пара зависало в холодном воздухе, пока он беззвучно считал шаги, чтобы сохранить концентрацию. Здесь, в Уритиру, воздух более разреженный, и оттого бегать было сложнее, хотя он по-настоящему заметил это лишь снаружи.

Он был в полном походном обмундировании: пайка, снаряжение, шлем, жилет и щит, привязанный к спине. Скар нес копье и даже поножи, прикрепленные к ногам. Все это весило почти столько же, сколько и он сам.

Мостовик наконец-то добрался до вершины платформы Клятвенных врат. Вот буря, центральное строение казалось дальше, чем он запомнил. Скар попытался все равно прибавить ходу и помчался изо всех сил, бряцая ранцем. Обливаясь потом и еле дыша, достиг контрольного здания и влетел внутрь. Наконец-то остановился, выронил копье и уперся ладонями в колени, судорожно втягивая воздух.

Бо́льшая часть Четвертого моста ждала здесь, кое-кто светился от буресвета. Из всех товарищей Скар был единственным, кто — несмотря на две недели тренировок — не смог до сих пор научиться его втягивать. Ну, еще были Даббид и Рлайн.

Сигзил сверился с часами, которые ему выделила Навани Холин, — это было устройство размером с коробочку.

— Примерно десять минут, — сообщил он. — Почти уложился.

Скар кивнул, вытирая пот со лба. Он бежал больше мили от центра рынка, потом пересек плато и поднялся по уклону. Вот буря, слишком выложился.

— Сколько времени, — задыхаясь проговорил он, — ушло у Дрехи?

Они выбежали вместе.

Сигзил посмотрел на высокого мускулистого мостовика, который все еще светился остаточным буресветом.

— Меньше шести минут.

Скар застонал и сел.

— Базовый уровень в равной степени важен, — заметил Сигзил, вписывая глифы в свой блокнот. — Мы должны знать, каковы способности обычного человека, чтобы делать сравнения. Не переживай. Я уверен, ты скоро разберешься с буресветом.

Скар лег на спину, уставился в потолок. Там разгуливал Лопен. Буря бы побрала этого гердазийца.

— Дрехи, ты воспользовался четвертью основного плетения, как это называет Каладин? — продолжил Сигзил, все еще делая заметки.

— Ага, — ответил Дрехи. — Я… я знаю точный размер. Это странно.

— От этого ты сделался наполовину легче обычного, что мы установили, когда взвесили тебя в той комнате. Но почему четверть сплетения уменьшает вес в два раза? Ведь он должен уменьшиться на двадцать пять процентов!

— А это имеет значение? — спросил Дрехи.

Сигзил посмотрел на него как на безумного:

— Ну конечно имеет!

— Хочу в следующий раз попробовать плетение под углом, — сообщил Дрехи. — Поглядим, смогу ли я добиться ощущения, что бегу вниз по склону, куда бы на самом деле ни бежал. Возможно, это пригодится. Когда удерживаю буресвет… мне кажется, я могу бежать вечно.

— Что ж, это новый рекорд, — пробормотал Сигзил, продолжая писать. — Ты побил время Лопена.

— А мое тоже побил? — спросил Лейтен с другой стороны комнатки, где он изучал плитку на полу.

— Лейтен, ты остановился по пути, чтобы купить еды, — сказал Сигзил. — Даже Камень тебя обогнал, а он последнюю треть пропрыгал как девчонка.

— Рогоедский танец победы быть, — пояснил Камень, стоявший рядом с Лейтеном. — Очень мужественно быть.

— Мужественно или нет, ты испортил мне результаты, — возразил Сигзил. — Скар, по крайней мере, готов соблюдать правильную процедуру.

Скар лежал на полу, пока остальные болтали; предполагалось, что Каладин придет и доставит их на Расколотые равнины, поэтому Сигзил решил устроить несколько испытаний. Каладин, как часто бывало, опаздывал.

Тефт сел рядом со Скаром, изучил его своими темно-зелеными глазами, под которыми были мешки. Каладин назвал их обоих лейтенантами, вместе с Камнем и Сигзилом, но на самом деле их роли никогда не соответствовали этому рангу. А Тефт безупречно соответствовал тому, каким должен быть взводный сержант.

— Вот, Лейтен принес еды. — Тефт вручил Скару чуту — мясные шарики, завернутые в лепешку, по-гердазийски. — Поешь что-нибудь, парень.

Скар заставил себя сесть.

— Тефт, я не настолько моложе тебя. Вряд ли меня можно назвать парнем.

Тот кивнул, жуя свою чуту. Наконец Скар принялся за еду. Чута была хороша, не такая пряная, как большинство алетийских блюд, но все равно хороша. Вкусная.

— Все мне говорят, что я скоро пойму, в чем суть, — проворчал Скар. — Но если не пойму? У ветробегунов не будет места для лейтенанта, который вынужден всюду ходить пешком. В итоге я буду стряпать обеды, как Камень.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть в команде поддержки.

— Прости, сержант, но шло бы все в бурю! Знаешь, как долго я ждал, чтобы взять в руки копье? — Скар дотянулся до оружия, лежавшего рядом с его ранцем, и положил поперек колен. — Я с ним хорош. Я могу сражаться. Только вот…

Лопен покинул потолок, перевернулся ногами вниз и изящно спланировал на пол. Он рассмеялся, когда Бисиг, в свою очередь, попытался взлететь к потолку и врезался в него головой. Бисиг вскочил на ноги и смущенно посмотрел на них сверху. Но разве у него был повод смущаться? Он же стоял на потоке!

— Ты раньше служил в армии, — предположил Тефт.

— Нет, но не потому, что недостаточно пытался. Слышал про «черных шапок»?

— Личная гвардия Аладара.

— Скажем так, их не впечатлило мое заявление.

«Да, мы принимаем темноглазых. Но не недомерков».

Тефт хмыкнул, жуя чуту.

— Они добавили, что могут передумать, если я добуду снаряжение, — продолжил Скар. — Знаешь, сколько стоит броня? Я был глупцом-камнеломом, мечтавшим о боевой славе.

Раньше они не говорили о своем прошлом. Теперь все иначе, хотя Скар не смог бы определить, когда это началось. Слова лились из него, как часть очищения души, пока он становился кем-то более значимым.

Тефт пристрастился ко мху. Дрехи поднял руку на офицера. Эта поймали, когда они с братом собирались дезертировать. Даже простак Хоббер умудрился поучаствовать в пьяной драке. Зная Хоббера, он, скорее всего, поддался общему настроению взвода, но в итоге убил человека.

— Думается, — пробормотал Тефт, — наш великий и могучий предводитель мог бы уже сюда добраться. Клянусь, Каладин своим поведением с каждым днем все больше смахивает на светлоглазого.

— Смотри, чтобы он не услышал, — заметил Скар.

— Буду говорить что хочу, — огрызнулся Тефт. — Если этот парень не придет, может, мне стоит уйти. У меня есть дела.

Скар нерешительно взглянул на Тефта.

— Да я не об этом! — зарычал тот. — Я уже много дней не прикасался к зелью. Можно подумать, никто из вас никогда не пьянствовал ночь напролет!

— Тефт, я ни слова не сказал.

— Зная, через что мы прошли, было бы безумием думать, что нам не понадобится какая-нибудь поддержка, чтобы проживать день за днем. Проблема — не мох. Проблема в том, что весь шквальный мир сходит с ума. Вот в чем дело-то.

— Ты прав.

Тефт посмотрел на Скара, а потом вперил взгляд в свою свернутую чуту:

— Ну так… как давно парни знали? Кто-то из них…

— Недавно, — быстро проговорил Скар. — Никто об этом даже и не думает.

Тефт кивнул и проглотил ложь. Правда заключалась в том, что почти все заметили, как Тефт ускользает время от времени, чтобы растереть немного мха. В армии это не было чем-то необычным. Но то, что делал он — пропускал дежурства, продавал униформу, спал в переулке, — это совсем другое дело. За такое в лучшем случае увольняли. А в худшем… ну, могли и отправить на мосты.

Проблема заключалась в том, что они больше не были обычными солдатами. Но и светлоглазыми тоже не стали. Они превратились в нечто странное, никому не понятное.

— Не хочу об этом говорить, — буркнул Тефт. — Послушай, мы ведь уже не раз обсуждали, как сделать так, чтобы ты засветился? Вот это и есть проблема, которую надо решать.

Не успел он надавить сильней, как Каладин Благословенный Бурей наконец-то соблаговолил появиться и привел с собой разведчиц и соискателей из других мостовых отрядов, которые пытались втягивать буресвет. Пока что ни у кого, за исключением членов Четвертого моста, это не получилось, но они включали и тех, кто на самом деле не носил мосты: Уйо и Пунио — кузены Лопена, — а также ребята вроде Коэна из старой Кобальтовой гвардии, которого завербовали в Четвертый мост пару месяцев назад. Так что сохранялась надежда, что у остальных получится.

Каладин привел около тридцати человек помимо тех, кто уже тренировался с их отрядом. Судя по нашивкам, эти тридцать были из других армий — и среди них встречались светлоглазые. Каладин упоминал о том, что попросил генерала Хала собрать самых многообещающих рекрутов по всей армии алети.

— Все здесь? — спросил Каладин. — Хорошо.

Он направился к Клятвенным вратам, закинув на плечо мешок заряженных самосветов. В его руке появился великолепный осколочный клинок, который он вложил в «замочную скважину».

Каладин запустил древний механизм, толкая меч, — и вся внутренняя стена сдвинулась до особого положения, отмеченного фресками. Пол засветился, и снаружи вокруг всего каменного плато вихрем поднялся буресвет.

Каладин закрепил клинок на отметине на полу, соответствующей Расколотым равнинам. Когда свечение померкло, они прибыли в Нарак.

Сигзил оставил ранец и броню у стены и вышел наружу. Насколько они могли определить, вся каменная верхушка платформы переместилась вместе с ними, поменявшись местами с той, что обычно находилась здесь.

По уклону, ведущему к платформе, на ее край забралась группа встречающих. Невысокая алети по имени Ристина посчитала мостовиков и солдат, пока те шли мимо, и сделала отметки в журнале.

— Светлорд, у вас ушло много времени, — заметила она, обращаясь к Каладину, чьи глаза излучали слабое синее свечение. — Торговцы жалуются.

Чтобы запускать устройство, требовался буресвет — некоторые самосветы в мешке Каладина должны были иссякнуть вследствие этой процедуры, — но, что интересно, на перемещение двух групп одновременно не уходило намного больше, чем на путешествие одной. Поэтому они старались запускать Клятвенные врата, когда по обе стороны были люди, желающие поменяться местами.

— Скажите торговцам, когда они в следующий раз прибудут, что Сияющие рыцари им не привратники, — отрезал Каладин. — Пусть привыкают ждать, если сами каким-то образом не дадут клятвы.

Ристина ухмыльнулась и все записала, как будто собиралась передать сообщение дословно. Скар улыбнулся. Приятно взглянуть на письмоводительницу с чувством юмора.

Каладин повел их через город Нарак — некогда твердыню паршенди, а теперь — все более важный перевалочный пункт для людей, странствующих между военными лагерями и Уритиру. Дома здесь были на удивление крепкие: хорошо построенные из крема и резных панцирей большепанцирников. Скар всегда считал, что паршенди — вроде бродяг, которые странствуют между Азиром и Йа-Кеведом. Он представлял себе их дикими и жестокими, нецивилизованными и думал, что бури они пережидают в пещерах.

Но вот перед ним стоял хорошо построенный и аккуратно спланированный город. Они нашли в одном здании множество картин в стиле, который озадачил письмоводительниц алети. Искусство паршунов! Они рисовали даже во время войны. Совсем как… ну, совсем как обычные люди.

Он посмотрел на Шена — нет, Рлайна, пусть это и было сложнее запомнить, — который шел, держа копье на плече. Скар бо́льшую часть времени не помнил, что паршун рядом, и от этого ему сделалось стыдно. Ведь Рлайн был таким же членом Четвертого моста, как и все прочие! Может, и ему хотелось рисовать картины, а не сражаться?

Позади остались сторожевые посты, где было много воинов Далинара, а также других, в красном и светло-голубом — цвета Рутара. Далинар направлял на дежурства и других солдат, стараясь предотвратить новые ссоры между военными из разных княжеств. Без битв на Расколотых равнинах, которые не давали расслабиться, мужчины становились беспокойными.

Они миновали большую группу солдат, которые тренировались носить мост на ближайшем плато. Скар не сдержал улыбку, когда увидел их черную униформу и шлемы. Вылазки с мостами начались опять, но были лучше организованы, и добыча делилась между великими князьями.

Сегодня пришел черед Черных шапок. Скар спросил себя, узнает ли его кто-то из них. Скорее всего, нет, пусть даже он устроил в их рядах немалый переполох. Существовал только один логичный способ получить снаряжение, которое требовалось ему для заявления: он украл все необходимое у интенданта Черных шапок.

Скар думал, его похвалят за находчивость. Он так хотел стать одним из Черных шапок, что на многое пошел ради того, чтобы присоединиться к ним.

Он ошибся. Его наградой стало рабское клеймо, и в конце концов его продали армии Садеаса.

Скар провел кончиками пальцев по шрамам на лбу. Буресвет исцелил отметины других мужчин — пусть они и были уже скрыты татуировками, — но в его случае это была еще одна маленькая траншея, отделявшая от остальных. Прямо сейчас из всех бойцов Четвертого моста только у него оставалось рабское клеймо.

Точнее, у него и Каладина, чьи шрамы почему-то не заживали.

Они достигли тренировочного плато, пересекли мост номер четыре, который удерживали на месте направляющие столбы из духозаклятого камня. Каладин созвал совещание офицеров, пока несколько детей Камня устанавливали пункт выдачи воды. Высокий рогоед был в необыкновенном восторге, оттого что теперь семья работала с ним.

Скар присоединился к Каладину, Сигзилу, Тефту и Камню. Хотя они стояли рядом, на том месте, где должен был находиться Моаш, зияла дыра. Казалось неправильным, что один из членов Четвертого моста совершенно не учитывается, и молчание Каладина по этому вопросу повисло над ними, словно топор палача.

— Я тревожусь, — заговорил Каладин, — что никто из упражнявшихся с нами так и не начал дышать буресветом.

— Сэр, прошло всего две недели, — напомнил Сигзил.

— Верно, однако Сил считает, что некоторые «подходят», хотя она не говорит, кто именно, поскольку, по ее же словам, может ошибаться. — Каладин взмахом руки указал на новичков. — Я попросил Хала послать мне новую партию желающих, поскольку решил, что чем больше людей у нас будут, тем выше шансы найти новых учеников. — Он помедлил. — Я не предупредил, что они не должны быть светлоглазыми. Видимо, стоило.

— Сэр, не вижу причин, — вмешался Скар и указал пальцем на одного из соискателей. — Это капитан Колот — славный малый. Он помогал нам с разведкой.

— Просто будет неправильно, если в нашем отряде появятся светлоглазые.

— Кроме вас? — уточнил Скар. — И Ренарина. И, ну, любого из нас, кто получит собственный клинок, и кроме Камня, — сдается мне, у своего народа он светлоглазый, пусть у него и темные…

— Ладно, Скар, — перебил Каладин. — Понял. Так или иначе, у нас осталось мало времени, прежде чем я улечу вместе с Элокаром. Я бы хотел нагрузить рекрутов посильнее, посмотреть, сумеют ли они на самом деле дать клятву. Есть идеи?

— Спихнуть их с плато, — предложил Камень. — Тех, кто полетит, берем.

— Есть серьезные предложения? — опять спросил Каладин.

— Давай я отработаю с ними кое-какие построения, — предложил Тефт.

— Неплохая идея. Буря свидетельница, хотел бы я знать, как Сияющие решали вопрос с приемом новичков. Были ли у них какие-то кампании по вербовке, или они просто ждали, пока кто-то сблизится со спреном?

— Но от этого он не стал бы оруженосцем, — заметил Тефт, потирая подбородок. — Стал бы полным Сияющим, верно?

— Хороший довод, — признал Сигзил. — У нас нет доказательств, что оруженосцы — это те, кто сделал шаг к превращению в полных сияющих. Может, мы всегда будем вашей командой поддержки — и в этом случае важен не конкретный навык, но волевое решение. Не исключаю — решение спрена. Его выбирают, он служит — а потом начинает втягивать буресвет.

— Ага, — поддержал Скар, испытывая неудобство. Все посмотрели на него. — Первый, кто скажет что-нибудь утешительное, получит по роже. Или под дых, если я не дотянусь до шквальной физиономии дурня-рогоеда.

— Ха! — воскликнул Камень. — Ты мочь ударить меня по физиономия. Я видеть, как высоко ты прыгать. Когда ты так делать, то быть почти такого же роста, как обычный человек.

— Тефт, — велел Каладин, — ступай и прогони этих потенциальных новобранцев через построения. А остальным скажи, чтобы следили за небом; я переживаю, как бы не случились новые рейды против караванов. — Он покачал головой. — Что-то не складывается с этими рейдами. Паршуны из военных лагерей, по всем донесениям, ушли маршем в Алеткар. Но с чего вдруг эти Сплавленные продолжают нас грабить? У них нет войск, которые могли бы воспользоваться преимуществом, то есть вызванными ими проблемами со снабжением.

Скар покосился на Сигзила, тот пожал плечами. Каладин иногда разговаривал вот так, не похоже на них. Капитан обучил их построениям и владению копьем, и они могли с гордостью называть себя солдатами. Но на самом деле сражались всего-то несколько раз. Что они знали о стратегии и тактике на поле боя?

Командиры разделились. Тефт побежал трусцой тренировать потенциальных рекрутов. Каладин занялся обучением Четвертого моста полетам. Они отрабатывали приземление, а потом носились наперегонки в воздухе, строем летали туда-сюда, привыкали быстро изменять направления. Было трудно не замечать светящиеся линии, которые вспыхивали в небе.

Скар помогал Каладину, пока тот надзирал за рекрутами, выполняющими построение. Светлоглазые ни разу не пожаловались из-за того, что очутились в одном строю с темноглазыми. Каладин и Тефт… точнее, все они… вели себя так, словно каждый светлоглазый в каком-то смысле был королем. Но куда чаще они занимались обычными работами; впрочем, стоило признать, что платили им за тот же самый труд больше, чем темноглазым.

Каладин бросил взгляд на Четвертый мост в небе.

— Скар, мне вот интересно, — проговорил он. — Насколько важными будут для нас построения дальше? Можем ли мы придумать новые, чтобы использовать их в полете? Все меняется, когда враг может атаковать со всех сторон…

Примерно через час Скар отправился за водой и удостоился добродушного подтрунивания от тех, кто спускался, чтобы утолить жажду. Он не возражал. Стоило быть повнимательнее в те моменты, когда Четвертый мост тебя не мучил.

Остальные взлетели через некоторое время, и Скар проследил взглядом за тем, как они взмыли в небеса. Сделал большой глоток напитка, который Камень предложил на этот раз в качестве освежающего, — рогоед называл его чаем, но на вкус это было вареное зерно — и вдруг почувствовал себя бесполезным. Неужели эти новички начнут светиться и кто-то из них займет его место в Четвертом мосту? Неужели его переведут на другую должность, пока кто-то иной будет смеяться с командой и слышать насмешки из-за своего роста?

«Пошло все в бурю, — подумал он, отбрасывая кружку. — Ненавижу себя жалеть». Он не унывал, когда Черные шапки его отвергли, и не станет унывать сейчас.

Скар покопался в кармане в поисках самосветов, решив еще немного потренироваться, как вдруг заметил, что на валуне неподалеку сидит Лин и наблюдает за тем, как рекруты отрабатывают построения. Девушка ссутулилась, и по осанке он читал досаду. Да уж, знакомое чувство.

Скар положил копье на плечо и неторопливо подошел к ней. Остальные разведчицы отправились освежиться; Камень расхохотался, когда одна из них что-то ему сказала.

— Не присоединишься? — спросил Скар, кивком указав на марширующих мимо рекрутов.

— Я не знаю построений. Никогда не участвовала в отработках — даже шквальное копье никогда в руках не держала. Я ношу послания и выхожу в разведку на Равнинах. — Она вздохнула. — Похоже, недостаточно быстро учусь, верно? Он набрал новых людей, раз уж я потерпела неудачу.

— Не говори ерунды, — бросил Скар, садясь рядом с нею на валун. — Тебя никто не выгоняет. Каладин просто хочет набрать как можно больше рекрутов.

Она покачала головой:

— Все знают, что мы теперь живем в новом мире — мире, где ранг и цвет глаз не имеют значения. Это нечто славное. — Она посмотрела в небо, на людей, которые там тренировались. — Скар, я хочу быть частью этого. Так сильно хочу!

— Ага…

Она перевела взгляд на него и, наверное, прочитала правду в глазах. То же самое чувство.

— Вот буря. Скар, я не подумала. Тебе, должно быть, еще хуже.

Он пожал плечами и вытащил из кошелька изумруд размером с большой палец. Камень даже в ярком свете дня неистово сиял.

— Ты когда-нибудь слышала о том, как капитан Благословенный Бурей в первый раз втянул свет?

— Он нам рассказал о том дне, когда понял, на что способен, Тефт ему объяснил. И…

— Я о другом дне.

— Ты имеешь ввиду, когда он исцелился? — проговорила она. — После Великой бури, когда его подвесили снаружи.

— И не об этом дне, — возразил Скар, поднимая самосвет. Сквозь него он видел мужчин, которые бегали строем, и представлял себе, что они несут мост. — Я там стоял, во втором ряду. Это была вылазка с мостом. Плохая. Мы бежали в атаку на плато, где обосновалось множество паршенди. В первом ряду они убили всех, кроме Каладина. Я оказался беззащитен, прямо рядом с ним. В те дни у тех, кто бежал ближе к передней части, шансов было маловато. Паршенди хотели, чтобы мост опрокинулся, и стреляли по нам. В том числе по мне. Я знал, что уже труп. Был уверен! Видел, как летят стрелы, и выдохнул молитву, надеясь, что в следующей жизни будет не так плохо. А потом… потом стрелы сдвинулись. Лин, шквальные стрелы повернули к Каладину. — Он покрутил изумруд в пальцах и покачал головой. — Есть особое плетение, которое делает так, что предметы меняют курс в воздухе. Каладин руками вымазал доску над собой буресветом и притянул стрелы к себе, вместо меня. Потому я и говорю, что в тот раз впервые понял: происходит нечто особенное. — Он опустил самосвет и вложил в ее ладонь. — В тот раз Каладин все сделал, сам того не понимая. Может, мы с тобой просто слишком сильно стараемся?

— Но это бессмысленно! Они твердят, что надо «втянуть» буресвет. Что это вообще значит?

— Понятия не имею, — признался Скар. — Каждый описывает это на свой лад, а я ломаю голову, пытаясь понять, что к чему. Они твердят, что надо резко вдохнуть — но не воздух.

— Да уж, яснее не придумаешь.

— Расскажи мне об этом, — предложил Скар, постучав по самосвету в ее ладони кончиком пальца. — У Каладина лучше всего получалось, когда он не напрягался. И тяжелее — когда сосредотачивался на том, что должно было случиться.

— Итак, я должна случайно и преднамеренно вдохнуть что-то, но не воздух, и к тому же не прилагая слишком много сил?

— А тебе не хочется от этого просто взять да и подвесить всю компанию на время бури? Хотя их советы — все, что у нас есть. И поэтому…

Она уставилась на камень, затем поднесла его к лицу — это, похоже, было не важно, но повредить не могло — и вдохнула. Ничего не произошло, так что она попыталась опять. И опять. Так прошло добрых десять минут.

— Скар, я не знаю, — наконец сдалась Лин, опуская камень. — И все думаю: может, это не мое место? Если ты еще не заметил, ни у одной из женщин ничего не вышло. Я вроде как сама напросилась, и никто не предупредил…

— Погоди-ка, — перебил он, взяв изумруд и вновь держа его перед нею. — Ни слова больше. Хочешь быть ветробегуньей?

— Больше всего на свете, — прошептала девушка.

— Почему?

— Потому что хочу летать.

— Этого недостаточно. Вот Каладин, он не думал о том, что останется один, или о том, что летать будет очень здорово. Он думал о том, как спасти остальных. Спасти меня. Почему ты мечтаешь стать частью ветробегунов?

— Я хочу помогать! Что-то делать, а не стоять без толку и ждать, когда нагрянет враг!

— Что ж, Лин, у тебя есть шанс. Шанс, которого никто не имел веками, шанс на миллион. Или ты за него ухватишься и тем самым решишь, что этого достойна, или сдашься и уйдешь. — Он снова вложил самосвет в ее ладонь. — Но если уйдешь, не жалуйся. Пока ты не оставляешь попыток, шанс есть. А когда сдаешься? В тот момент и умирает мечта.

Она посмотрела ему в глаза, сомкнула пальцы вокруг самосвета и вдохнула резко и отчетливо.

И засветилась.

Девушка вскрикнула от удивления, разжала кулак и увидела, что самосвет погас. Она посмотрела на Скара с благоговением:

— Что ты сделал?

— Ничего, — ответил мостовик. В этом и заключалась проблема. И все-таки он понял, что не может завидовать. Вероятно, таков его жребий — помогать другим становиться Сияющими. Он инструктор, посредник?

Тефт увидел, что Лин светится, метнулся к ним и начал ругаться — но это были «хорошие» ругательства. Он схватил ее за руку и потащил к Каладину.

Скар вздохнул, глубоко и удовлетворенно. Что ж, если считать Камня, он помог двоим. Он… сможет с этим смириться, не так ли?

Скар вернулся к кухне и взял еще кружку.

— Камень, как называется эта мерзкая жидкость? — спросил он. — Ты же не перепутал чай с помоями, верно?

— Старый рогоедский рецепт быть, — ответил тот. — Гордая традиция иметь.

— Вроде прыжков на одной ножке?

— Вроде официальных военных танцев. И бития по башке мостовиков, которые не выказывать должного уважения и потому раздражать.

Скар повернулся и, упершись одной рукой о стол, принялся наблюдать за восторженной Лин, которую окружили разведчицы из ее отряда. От того, что он сделал, ему было хорошо — на удивление хорошо. Скар даже чувствовал ликование.

— Камень, кажется, я скоро привыкну к вонючим рогоедам. Подумываю о том, чтобы присоединиться к твоему отряду поддержки.

— Полагать, я тебя пустить к котлу?!

— Возможно, я так и не научусь летать. — Он задавил в себе ту часть, которая при этих словах всхлипнула. — Надо с этим смириться. Так что я должен придумать, как быть полезным по-другому.

— Ха. А то, что ты прямо сейчас светиться от буресвета, никак не повлиять на решение?

Скар застыл. Потом уставился на свою руку с кружкой прямо перед лицом. От кожи поднимались, завиваясь, мельчайшие струйки буресвета. Он с воплем выронил посудину и выудил из кармана несколько тусклых сфер-осколков. Свой изумруд, предназначенный для тренировок, он отдал Лин.

Он перевел взгляд на Камня и расплылся в широкой, почти безумной улыбке.

— Полагать, — продолжил рогоед, — тебя можно приставить мыть посуду. Но ты все время швырять мои кружки на землю. Совсем не быть должного уважения…

Он замолчал, когда Скар повернулся и побежал к остальным, вопя от восторга.

Я Таленель’Элин, Вестник войны.

Время Возвращения, Опустошение, почти наступило. Мы должны подготовиться. Вы многое забыли за прошедшие тысячелетия.

Калак научит вас лить бронзу, если вы забыли, как это делается. Мы сотворим для вас металлические слитки напрямую, с помощью духозаклинания. Я бы хотел научить вас изготовлению стали, но духозаклинание намного легче ковки, а вам требуется то, что мы можем произвести быстро. Ваши каменные орудия не помогут против того, что грядет.

Ведель обучит ваших лекарей, а Йезриен преподаст вам урок лидерства. Столь многое утрачено между возвращениями. Я буду учить ваших солдат. Времени должно хватить. Ишар постоянно говорит о том, как уберечь знания от утраты из-за Опустошения. И вы должны были совершить неожиданное открытие. Мы этим воспользуемся. Заклинатели потоков будут защитниками… Рыцарями…

Грядущие дни тяжелы, но с нашим обучением человечество выживет. Вы должны привести меня к вашим правителям. Другие Вестники скоро к нам присоединятся.

Кажется, на этот раз я опоздал. Кажется… Буря, боюсь, я потерпел неудачу. Нет. Это неправильно, ведь так? Сколько времени прошло? Где я?

Я… Таленель’Элин, Вестник войны.

Время Возвращения, Опустошение, почти наступило…

Ясна читала слова безумца с трепетом. Она перевернула страницу и обнаружила, что следующую покрывают схожие идеи, повторяющиеся снова и снова.

Это не могло быть совпадением, и слова были уж очень конкретными. Брошенный Вестник прибыл в Холинар, где его сочли безумцем.

Она откинулась на спинку кресла, и Айвори — в полном размере, ростом с человека — подошел к столу. Он был одет в свой обычный строгий костюм, руки сцепил за спиной. Одежда спрена была совершенно черной, как и кожа, хотя на ней и мелькали радужные переливы. Как будто черный мрамор покрыли пленкой масла, которая поблескивала скрытым цветом. Он потер подбородок, читая слова.

Ясна отказалась от красивых комнат с балконами на внешнем краю Уритиру — слишком очевидным входом для убийц или шпионов. Ее маленькая комната в центре владений Далинара была куда более безопасной. Вентиляционные отверстия она забила тряпками. Притока воздуха из коридора для этой комнаты хватало, а она хотела быть уверена, что никто их не подслушивает через шахты.

В углу комнаты неустанно работали три даль-пера. Ясна арендовала их за большие деньги в ожидании возможности приобрести собственные. Перья были сопряжены с инструментами в Ташикке, которые доставили в один из лучших — и самых надежных — центров осведомления в княжестве. Там, на расстоянии многих миль от Уритиру, письмоводительница внимательно переписывала каждую страницу ее заметок, отосланных принцессой туда, чтобы сохранить.

— Этот говорящий… — Айвори постукивал кончиком пальца по листу, который она только что прочитала. У спрена был резкий, серьезный голос. — Тот, кто произнес эти слова. Он на самом деле Вестник. Наши подозрения оправдались. Вестники живы, включая и павшего.

— Мы должны его найти, — сказала Ясна.

— Надо обыскать Шейдсмар, — предложил Айвори. — В этом мире люди легко могут спрятаться, но по другую сторону нам видно сияние их душ.

— Если только кто-то не выяснил, как их спрятать.

Айвори посмотрел на растущую гору заметок в углу; одно из перьев закончило писать. Ясна встала, чтобы заменить бумагу; Шаллан спасла один из ее сундуков с заметками, но два других утонули с кораблем. К счастью, принцесса отослала запасные копии.

Был ли в этом какой-то смысл? Лист, зашифрованный ее личным кодом, содержал множество сведений, описывающих связи между паршунами и Приносящими пустоту. Когда-то она надрывалась над каждым абзацем, выдирая сведения из хроник. Теперь об этом знал каждый. В один миг вся ее компетентность растаяла.

— Мы потеряли так много времени, — пробормотала она.

— Да. Необходимо наверстать упущенное.

— А враг?

— Он взволнован. И сердит. — Айвори покачал головой и присел рядом на корточки, пока она меняла бумагу. — Ясна, мы ничто пред ним. Он обратит в пыль и мой род, и твой.

Даль-перо закончило писать, а другое начертало первые строки мемуаров, над которыми Ясна с перерывами работала всю жизнь. Она забраковала с дюжину разных попыток и, перечитывая эту, последнюю, обнаружила, что и эта тоже не нравится.

— Что ты думаешь о Шаллан? — обратилась она к Айвори, качая головой. — О человеке, которым она стала.

Айвори нахмурился, поджал губы. Его резкие черты, слишком угловатые для человеческих, выглядели так, словно он был грубой версией статуи, которую скульптор поленился закончить.

— Она… меня тревожит.

— Это не изменилось.

— Она нестабильна.

— Айвори, ты всех людей считаешь нестабильными.

— Не тебя, — возразил он, вздернув подбородок. — Ты как спрен. Мыслишь, опираясь на факты. Ты не меняешься из-за простых прихотей. Ты такая, какая есть.

Она посмотрела на него с каменным лицом.

— Большей частью, — признался спрен. — Большей частью. Это правда. По сравнению с другими людьми ты будто изваяние!

Она вздохнула, встала и прошла мимо него к своему письменному столу. Записанные речи Вестника пугали прозорливостью. Ясна села, чувствуя усталость.

— Ясна? — спросил Айвори. — Я… допустил ошибку?

— Айвори, я не такая непробиваемая, как тебе кажется. Иногда я только хочу быть такой.

— Эти слова тебя тревожат. — Он вновь приблизился и опустил совершенно черные пальцы на бумаги. — Почему? Ты читала много тревожных вещей.

Ясна откинулась на спинку стула, прислушиваясь к шороху трех даль-перьев по бумаге: они писали заметки, которые, как предполагала принцесса, были в основном бессмысленны. Что-то шелохнулось глубоко внутри нее. Воспоминания о темной комнате и крике до хрипоты. О перенесенном в детстве недуге, про который все забыли, несмотря на то что он с ней сделал.

Он ее научил тому, что те, кого она любит, все равно могут причинить ей боль.

— Айвори, ты когда-нибудь задавался вопросом о том, каково это — потерять рассудок?

Он кивнул.

— Да, я об этом думал. Разве могло быть иначе? Учитывая то, каковы наши древние отцы.

— Ты называешь меня логичной, — прошептала Ясна. — Но это неправда, поскольку я в той же степени позволяю страстям руководить мною, как и прочие люди. Однако в периоды спокойствия мой разум — единственное, на что я могу полагаться. — Не считая одного случая. Она покачала головой и опять взялась за свои бумаги. — Айвори, я боюсь его утратить. Это приводит меня в ужас. Каково это, сделаться таким же, как Вестники? Чувствовать, как твой разум постепенно становится ненадежным? Или они зашли уже слишком далеко и не понимают этого? А может, у них бывают моменты ясности, когда они напрягаются и перебирают воспоминания… неистово выясняя, какие из них верные, а какие — выдумки…

Она содрогнулась.

— Древние, — опять отозвался Айвори, кивая. Он нечасто говорил о спренах, павших во время Отступничества. Тогда Айвори и его товарищи были всего лишь детьми — ну, спренским эквивалентом. Они провели годы, века без старших спренов, которые бы их вырастили и направили. Чернильные спрены лишь сейчас начали восстанавливать культуру и общество, которые утратили, когда люди отказались от своих обетов.

— Твоя ученица, — вернулся к теме Айвори. — Ее спрен. Он криптик.

— Это плохо?

Айвори кивнул. Он предпочитал простые, недвусмысленные жесты. Принцесса ни разу не видела, чтобы Айвори пожал плечами.

— Криптики — настоящая проблема. Они обожают ложь. Питаются ею. Скажи на собрании одно лживое слово, и вокруг тебя сгрудятся семеро криптиков. Будут жужжать тебе в уши.

— Вы с ними воевали?

— С криптиками не воюют, как со спренами чести. У криптиков всего один город, и они не желают расширять свои владения. Им нравится просто слушать. — Он побарабанил по столу кончиками пальцев. — Может, этот лучше остальных, с учетом уз.

Айвори был единственным чернильным спреном нового поколения, который сковал себя узами с Сияющим. Многие его товарищи скорее убили бы Ясну, чем позволили ему рисковать, поступая таким образом.

Спрен выглядел благородно: с гордой осанкой, с командным голосом. Он мог по желанию изменять свой размер, но не форму, за исключением моментов, когда пребывал полностью в этой реальности и превращался в осколочный клинок. Он взял для себя имя Айвори как символ непокорности[2]. Он был не таким, каким его считали соплеменники, и не собирался принимать предначертанное судьбой.

Различие между высшим спреном вроде него и обычным спреном эмоций заключалось в способности решать, как поступить. Живое противоречие. Совсем как человек.

— Шаллан больше меня не слушается, — пожаловалась Ясна. — Она восстает против каждого пустяка, который я ей говорю. Эта девочка изменилась за те несколько месяцев, что провела сама по себе.

— Ясна, она никогда не подчинялась как положено. В этом ее суть.

— В прошлом она хоть притворялась, что мои наставления ей не безразличны.

— Но ты же сама сказала, что все больше людей должны задаваться вопросом о своем месте в жизни. Разве ты не твердила, что они слишком часто принимают на веру то, что им подают как правду?

Она пробарабанила по столу кончиками пальцев:

— Ты прав, разумеется. Пусть лучше она проверяет свои границы на прочность, чем счастливо живет в их рамках, не так ли? Подчиняется она мне или нет, не так уж важно. Но я все-таки переживаю из-за ее способности управлять положением, а не позволять неосознанным побуждениям руководить собой.

— Если ты права, как это изменить?

Отличный вопрос. Ясна переложила бумаги на своем столике. Она собирала донесения осведомителей в военных лагерях — тех, кто выжил, — по поводу Шаллан. Девушка и впрямь отлично справлялась в отсутствие Ясны. Возможно, она нуждалась не в упорядоченности, но в новых вызовах.

— Все десять орденов снова существуют, — проговорил позади нее Айвори. На протяжении многих лет они с Ясной были только вдвоем. Айвори не давал прямого ответа на вопрос о том, каковы шансы, что другие разумные спрены восстановят свои ордена.

Однако он всегда с уверенностью твердил, что спрены чести — и, соответственно, ветробегуны — ни за что не вернутся. Их попытки захватить власть в Шейдсмаре, похоже, не вызвали у других рас теплых чувств.

— Десять орденов, — повторила Ясна. — И все кончилось смертью.

— За исключением одного ордена, — уточнил Айвори. — Они жили в смерти.

Ясна повернулась, и их взгляды встретились. В глазах спрена не было зрачков, только пленка масла, переливающаяся над чем-то непроницаемо-черным.

— Айвори, мы должны сообщить остальным, что выяснили у Шута. В конце концов, все должны узнать эту тайну.

— Ясна, нет! Это будет конец. Новое Отступничество.

— Меня истина не уничтожила.

— Ты особенная. Нет такого знания, которое может уничтожить тебя. Но другие…

Ненадолго удержав его взгляд, Ясна собрала в стопку разложенные на столе листы.

— Посмотрим, — буркнула она, а потом унесла бумаги на другой стол, чтобы сшить их и сделать книгу.

Моаш пыхтел, пересекая холмистую местность, волоча толстый узловатый канат, переброшенный через плечо. Как выяснилось, у Приносящих пустоту закончились фургоны. У них было слишком много припасов и слишком мало транспорта.

По крайней мере, с колесами.

Моаша приписали к саням — вместо рассыпавшихся колес к телеге приделали длинные стальные полозья. Его поставили первым в колонне, тянувшей канат. Надзиратель-паршун счел его наиболее полным энтузиазма.

А почему бы и нет? Караваны двигались в медленном темпе чуллов, которые тянули примерно половину обычных фургонов. У него имелись крепкие ботинки и даже пара перчаток. По сравнению с мостовыми отрядами это был почти рай.

Пейзаж оказался еще лучше. Центральный Алеткар был куда плодороднее Расколотых равнин, и земля здесь кишела камнепочками и корявыми древесными корнями. Сани прыгали и с хрустом давили и то и другое, но, по крайней мере, ему не надо было тащить транспорт на плечах.

Вокруг сотни людей тянули фургоны или сани, доверху заполненные провизией, свежей древесиной или выделанной кожей свиней и угрей. В первый же день после выхода из Револара многие рабы потеряли сознание. Приносящие пустоту разделили их на две группы. Тех, кто старался, но на самом деле был слишком слаб, отослали обратно в город. Нескольких притворщиков высекли и перевели с фургонов на сани.

Жестоко, но справедливо. В самом деле, по мере того как поход продолжался, Моаш был удивлен тем, насколько хорошо относятся здесь к людям. Хоть Приносящие пустоту и были суровыми и безжалостными, они понимали: чтобы как следует трудиться, рабам нужна хорошая еда и достаточно времени для ночного отдыха. Их даже не приковывали цепями. Под зорким взглядом Сплавленных, которые умели летать, побег был лишен смысла.

Моаш обнаружил, что недели пешего хода и тягания саней ему нравятся. Они изнурили его тело, приглушили мысли и позволили уловить спокойный ритм. Это уж точно было куда лучше, чем дни в качестве светлоглазого, на протяжении которых он неустанно тревожился из-за заговора против короля.

Было славно просто выполнять приказы.

«То, что случилось на Расколотых равнинах, — не моя вина, — убеждал он себя, пока тащил сани. — Меня заставили. Меня нельзя винить». Эти мысли его успокаивали.

К несчастью, он не мог игнорировать их явный пункт назначения. Он ходил этой дорогой десятки раз, водил караваны с дядей еще в юности. Через реку, прямо на юго-восток. Через поле Ишар, мимо поселка под названием Чернильница.

Приносящие пустоту собирались взять Холинар. В караване были десятки тысяч паршунов, вооруженных топорами или копьями. Они приняли облик, который, как теперь знал Моаш, назывался боеформой: с панцирем и сильным телосложением. Опыта у них не было — наблюдая за их ночными тренировками, он понял, что они, в общем-то, равнозначны темноглазым, завербованным в армию по деревням.

Но они учились, и у них были Сплавленные. Эти существа носились в воздухе или шли рядом с телегами, могущественные, властные и окруженные темной энергией. Похоже, их было несколько разновидностей, но все выглядели грозно.

Все силы стягивались к столице. Должно ли это его тревожить? В конце концов, что хорошего Холинар ему сделал? Там его бабушку и дедушку обрекли на смерть в холодной и одинокой тюремной камере. Там проклятый король Элокар веселился, глядя сквозь пальцы на то, как хорошие люди гниют заживо.

А заслуживало ли человечество собственного королевства?

В юности Моаш слушал странствующих ревнителей, которые сопровождали караваны. Он знал, что давным-давно человечество одержало победу. Ахаритиам, последнее столкновение с Приносящими пустоту, случился тысячи лет назад.

И что они сделали с той победой? Придумали себе фальшивых богов — людей, чьи глаза напоминали им о Сияющих рыцарях. Жизнь человечества на протяжении веков была не более чем длинной чередой убийств, войн и воровства.

Приносящие пустоту явно вернулись из-за того, что люди подтвердили свою неспособность управлять самими собой. Вот почему Всемогущий наслал на них эту кару.

В самом деле, чем дольше длился поход, тем сильнее Моаш восхищался Приносящими пустоту. Их армии были хорошо подготовлены, солдаты быстро учились. Караваны были снабжены как следует; когда надзиратель увидел, что ботинки Моаша износились, тем же вечером у него появилась новая пара.

К каждому фургону или саням приставили по два надзирателя-паршуна, но им приказали не усердствовать с кнутами. Их тайно обучили для этой должности, и Моаш как-то подслушал разговор между надзирателем — бывшим рабом-паршуном — и невидимым спреном, который давал тому указания.

Приносящие пустоту были умны, решительны и искусны. Если Холинар падет под натиском такой силы, значит человечество это заслужило. Да… наверное, время людей прошло. Моаш подвел Каладина и остальных, но лишь потому, что все люди стали такими в этот век упадка. Его нельзя винить. Он продукт своей культуры.

Лишь небольшая странность влияла на его суждения. Приносящие пустоту казались значительно лучше людских армий, в которых он успел послужить… за исключением одного.

У них была группа паршунов-рабов.

Они тянули одни из саней и всегда шли отдельно от людей. Они сохранили трудоформу, хотя во всем прочем выглядели в точности как остальные паршуны, с такой же мраморной кожей. Почему их заставили работать наравне с поверженными противниками?

Сперва, пока Моаш тащился по бесконечным равнинам центрального Алеткара, он находил их вид воодушевляющим. Это означало, что Приносящие пустоту могут быть поборниками равноправия. Хотя, вполне вероятно, у них попросту слишком мало рабов, которым хватает сил тащить сани.

Но если это так, почему же с паршунами, волокущими сани, обращались так плохо? Надзиратели почти не скрывали свое отвращение, и им было разрешено стегать бедняг плетками без ограничений. Моашу редко случалось взглянуть в их сторону без того, чтобы увидеть, как кого-то бьют, орут на него или как-то иначе издеваются.

От того, что Моаш видел и слышал, у него сжималось сердце. Все прочее представилось очень слаженным, вся армия выглядела почти безупречной. За исключением этого.

Кто же эти бедолаги?

Далинар сжал пальцы и потер ими, растирая сухой красно-коричневый мох. Скрежещущий звук неприятно напоминал тот, с которым нож продвигается вдоль кости.

Он сразу же почувствовал тепло, словно разгорались угли. Тонкая струйка дыма поднялась от его мозолистых пальцев, застряла у носа, а потом разделилась и поплыла по обе стороны лица.

Все стало приглушенным: шум от большого количества мужчин в одной комнате, мускусный запах их тел, прижатых друг к другу. Его захлестнула эйфория, похожая на внезапный солнечный свет в пасмурный день. Он с удовольствием вздохнул. Даже не рассердился, когда Башин случайно толкнул его.

В большинстве мест он, как великий князь, заслужил бы пятачок свободного пространства, но за испачканным деревянным столом в плохо освещенном логове никого не интересовало его социальное положение. Здесь, с хорошей выпивкой и небольшой порцией спасения, зажатой между пальцами, он мог наконец-то расслабиться. Никого не волновало, насколько представительно он выглядит и не выпил ли слишком много.

И ему не приходилось выслушивать сообщения о восстаниях и воображать себя там, на полях, где проблемы решались напрямую. Меч в руке, Азарт в сердце…

Он энергичнее потер мох. «Не думай о войне. Просто живи сейчас», — как всегда говорила Эви.

Хавар вернулся с напитками. Худой бородатый мужчина изучил переполненную скамейку, поставил кружки и спихнул задремавшего пьяного с его места. Он втиснулся рядом с Башином. Хавар — светлоглазый, из хорошей семьи. Он был одним из элитных солдат Далинара в те времена, когда это что-то значило, хотя теперь владел собственными землями и получал хороший доход. Он был одним из немногих, кто не отдавал Далинару честь так рьяно, чтобы это слышали все.

А вот Башин… Ну, Башин был странным. Темноглазый первого нана, грузный, он объездил половину мира и уговаривал Далинара отправиться с ним поглядеть на вторую половину. Он по-прежнему носил свою дурацкую шляпу с широкими и мягкими полями.

Хавар хмыкнул, передавая напитки:

— Башин, втиснуться рядом с тобой было бы куда легче, если бы твое брюхо не простиралось до следующей недели.

— Светлорд, я всего лишь пытаюсь исполнить свой долг.

— Долг?

— Светлоглазым нужно, чтобы люди им подчинялись, верно? Я позаботился о том, чтобы служащие вам имели вес — по крайней мере, в стоунах.

Далинар взял кружку, но не выпил. Огненный мох делал свое дело. Его струйка дыма в этой тускло освещенной каменной комнате была не единственной.

Гавилар ненавидел это зелье. Впрочем, брату-то нравилась его новая жизнь.

В центре тусклой комнаты два паршуна отодвинули столы и начали раскладывать бриллиантовые фишки на полу. Все попятились, освобождая место для большого светящегося круга. Сквозь толпу протолкались двое голых по пояс мужчин. Общая атмосфера нескладных бесед уступила место ревущему волнению.

— Мы будем делать ставки? — поинтересовался Хавар.

— Конечно, — ответил Башин. — Я поставлю три гранатовые марки на того, который ниже ростом.

— Принимаю ставку, — сказал Хавар, — но не денежную. Если я выиграю, хочу твою шляпу.

— Заметано! Ха! Так ты наконец-то признаешь, насколько она лихая?

— Лихая? Башин, клянусь бурей. Я окажу тебе услугу и сожгу эту дрянь.

Далинар откинулся на спинку скамьи, отупев от огненного мха.

— Сожжешь мою шляпу? — переспросил Башин. — Да что за буря. Это жестоко. Ты просто завидуешь моему мужественному виду.

— Она вынуждает женщин лихо удирать от тебя, только и всего.

— Она экзотичная! С запада! Все знают, что мода приходит с запада.

— Ну да — из Лиафора и Йезира. А эту шляпу ты где приобрел?

— На Чистозере.

— А-а, в том бастионе культуры и моды! В следующий раз закупаться будешь в Бавии?

— Трактирным служанкам все равно, — проворчал Башин. — Так или иначе, мы можем просто посмотреть состязание? Я собираюсь выиграть у тебя марки. — Он глотнул из кружки, но встревоженно пощупал шляпу.

Далинар закрыл глаза. Он как будто погружался в дремоту, — может, и впрямь стоило поспать, не беспокоясь об Эви и не мечтая о войне…

На ринге звучно столкнулись двое.

Этот звук — натужное кряхтение, с которым борцы пытались выпихнуть друг друга за границы освещенного ринга, — напомнил ему о битве. Далинар открыл глаза, выронил мох и подался вперед.

Тот борец, что был ниже ростом, изящно выскользнул из хватки противника. Они закружились, согнув ноги в коленях, держа руки наготове. Когда же опять сцепились, коротышка заставил противника пошатнуться. «Лучшая стойка, — подумал Далинар. — Держится низко. Тот высокий парень слишком долго полагался на силу и размеры. У него ужасная форма».

Двое напряглись, отступая к краю ринга, прежде чем высокий сумел повалить обоих. Далинар встал, когда другие, опередив его, подняли руки и разразились подбадривающими криками.

Состязание. Борьба.

«Из-за этого я едва не убил Гавилара».

Далинар снова сел.

Коротышка победил. Хавар со вздохом отдал Башину несколько светящихся сфер.

— В следующем раунде удваиваем или пропустим?

— Не-а, — отказался Башин, взвешивая марки на ладони. — Этого хватит.

— На что?

— Чтобы подкупить несколько влиятельных молодых щеголей попробовать такие же шляпы, как моя, — заявил Башин. — Помяни мое слово, как только разойдутся слухи, их будут носить все.

— Ты болван.

— Зато одет по моде.

Далинар наклонился и подобрал с пола пучок огненного мха. Бросил на стол, поглядел на него, а потом глотнул вина. Начался следующий поединок, и он поморщился, когда борцы столкнулись. Вот же буря. Почему он все время оказывается в такой ситуации?

— Далинар, — окликнул его Хавар. — Есть известия о том, когда мы отправимся в Разлом?

— Разлом? — переспросил Башин. — А что там?

— Ты тупой? — поинтересовался Хавар.

— Нет, — ответил Башин. — Но я, возможно, пьяный. Так что случилось в Разломе?

— Ходят слухи, они намерены возвести на трон собственного великого князя, — напомнил Хавар. — Сына старого… как там его звали…

— Таналан, — сказал Далинар. — Но мы не поедем в Разлом.

— Но ведь король точно не может…

— Мы не поедем, — повторил Далинар, сделав ударение на первом слове. — Тебе надо обучать людей. А я… — Далинар выпил еще вина. — Я стану отцом. Брат разберется с Разломом путем дипломатии.

Хавар откинулся назад, легкомысленно толкнув кружку на столе.

— У короля не получится разобраться с открытым бунтом с помощью политики.

Далинар сомкнул кулак вокруг огненного мха, но не стал его растирать. Какая доля его интереса в Разломе была связана с долгом защищать королевство Гавилара, а какая — с желанием снова ощутить Азарт?

Проклятие. В последнее время он чувствовал себя наполовину мужчиной.

Один из борцов вытолкнул другого с ринга, нарушив линию огней. Объявили о проигравшем, и паршун тщательно восстановил кольцо. Пока он этим занимался, к Далинару подошел старший слуга.

— Светлорд, простите, — прошептал он, — но вам следует знать. Главный поединок придется отменить.

— Что такое? — спросил Башин. — Что случилось? Макх не будет драться?

— Прошу прощения, — повторил старший слуга. — Но у его противника нелады с желудком. Поединок придется отменить.

Судя по всему, новости распространились по комнате. Толпа проявила свое неодобрение свистом и проклятиями, криками и пролитой выпивкой. Сбоку от ринга стоял высокий лысый мужчина, голый по пояс. Он спорил с несколькими светлоглазыми организаторами, указывая на ринг, и вокруг него на полу кипели спрены гнева.

Для Далинара эта шумиха звучала как зов битвы. Он закрыл глаза и вдохнул ее, ощущая эйфорию, намного превосходящую огненный мох. Вот буря. Надо было напиться сильней. Он сейчас совершит ошибку.

Что ж, зачем терять время. Он отшвырнул огненный мох и встал, потом снял рубаху.

— Далинар! — воскликнул Хавар. — Что ты творишь?

— Гавилар говорит, мне надо больше беспокоиться о печалях нашего народа, — заявил Далинар, забираясь на стол. — Похоже, у нас тут полный зал печальных людей.

Хавар разинул рот от изумления.

— Ставьте на меня, — крикнул Далинар. — Как в старые добрые времена. — Он спрыгнул со стола и пробился сквозь толпу. — Кто-нибудь, сообщите Макху, что я бросаю ему вызов!

Тишина распространялась вокруг него, словно дурной запах. Далинар оказался на краю ринга в комнате, где царило молчание, хотя она была битком набита светлоглазыми и темноглазыми, которые совсем недавно вели себя буйно. Борец — Макх — шагнул назад, его темно-зеленые глаза широко распахнулись, спрены гнева исчезли. У него было мощное телосложение, на руках выпирали раздутые мышцы. Ходили слухи, что он никогда не проигрывал.

— Ну? — поторопил его Далинар. — Тебе требовалась драка, а мне нужна разминка.

— Светлорд, — осторожно пояснил борец. — Это должен быть произвольный бой, все удары и захваты разрешены.

— Отлично! Что такое? Переживаешь, как бы не ранить своего великого князя? Обещаю помилование за все, что ты мне причинишь.

— Не ранить вас?! — переспросил борец. — Буря свидетельница, я боюсь не этого. — Он заметно содрогнулся, и какая-то тайленка — наверное, она руководила его боями — шлепнула его по руке. Решила, что он грубит. Борец лишь поклонился и попятился.

Далинар повернулся и окинул взглядом море лиц, на которых отразилось внезапное смущение. Он только что нарушил какое-то правило.

Толпа разошлась, паршуны собрали с пола сферы. Кажется, Далинар слишком поспешно решил, что ранг здесь неважен. Они терпели его как зрителя, но он не должен был становиться участником.

Преисподняя! Он тихо зарычал, возвращаясь к скамье, и спрены гнева следовали за ним по полу. Князь взмахнул рукой, забирая у Башина рубаху. Когда у него был элитный отряд, любой — от последнего копейщика до первого капитана — мог с ним устроить тренировочный бой или поединок врукопашную. Буря, да он и с поваром несколько раз дрался, к вящему удовольствию всех присутствующих.

Далинар сел и надел рубаху, продолжая кипятиться. Он оборвал пуговицы, сняв ее так быстро. В комнате стало тихо, поскольку люди продолжали уходить, и Далинар просто сидел себе, напряженный, — его тело все еще ждало драки, которой не суждено было случиться. Никакого Азарта. Ничто не сможет его наполнить.

Вскоре они с друзьями остались в зале одни, обозревая пустые столы, брошенные кружки и лужи пролитых напитков. Теперь, когда здесь не было толпы посетителей, это место каким-то образом пахло еще хуже.

— Светлорд, вероятно, это к лучшему, — утешил его Хавар.

— Я хочу снова быть среди солдат, — прошептал Далинар. — Снова идти в поход. Лучше всего мужчине спится после долгого перехода. И, клянусь Преисподней, хочу сражаться. И чтобы мой противник не трусил, оттого что перед ним великий князь.

— Далинар, тогда давай разыщем такой бой! — воскликнул Хавар. — Король ведь точно нас отпустит. Если не в Разломе, то в Гердазе или на одном из островов. Мы можем добыть для него земли, славу, честь!

— Тот борец, — вспомнил Далинар, — в его словах было… что-то. Он не сомневался, что я причиню ему боль. — Князь побарабанил пальцами по столу. — Он испугался из-за моей репутации в целом или есть что-то более конкретное?

Башин и Хавар обменялись взглядами.

— Когда? — спросил Далинар.

— Драка в таверне, — напомнил Хавар. — Две недели назад.

Далинар вспомнил, как туман однообразия в его жизни нарушил свет, всплеск цвета. Эмоции. Он выдохнул.

— Ты меня заверил, что они в порядке.

— Они выжили, — уточнил Хавар.

— Один… из драчунов, с которыми ты сразился, больше не будет ходить, — признался Башин. — Другому пришлось отрезать руку. Третий лепечет как младенец. У него голова больше не варит.

— Это далеко от «порядка»! — рявкнул Далинар.

— Прости, Далинар, — отрезал Хавар. — Но тому, кто выходит против Черного Шипа, на большее рассчитывать не стоит.

Далинар скрестил руки на столе, заскрежетал зубами. Огненный мох не действовал. Да, он получил быстрый прилив эйфории, но это лишь заставило его желать большего опьянения Азартом. Даже теперь он был на грани — ему хотелось разбить и этот стол, и все в зале. Князь был готов к поединку; он поддался искушению, а потом удовольствие у него украли.

Он целиком и полностью чувствовал позор от утраты самоконтроля, но не ощутил удовлетворения от самой драки.

Далинар схватил кружку, но она оказалась пустой. Буреотец! Он отшвырнул ее и встал, вопль бешенства рвался из его груди.

К счастью, его отвлекли: задняя дверь, ведущая в логово борцов, приоткрылась, и показалось знакомое бледное лицо. Тох теперь носил одежду алети, один из новых костюмов, которые предпочитал Гавилар, но ему это было не к лицу. Он был слишком тощим. Никто бы не принял Тоха — с его чрезмерно осторожной походкой и невинным взглядом широко распахнутых глаз — за солдата.

— Далинар? — окликнул он, окидывая взглядом пролитую выпивку и запертые сферные лампы на стенах. — Охранники сказали, я могу найти тебя здесь. Э-э… тут была вечеринка?

— А-а, Тох, — проговорил Хавар, откидываясь назад. — Как же мы могли устроить вечеринку без тебя?

Взгляд Тоха метнулся к кусочку огненного мха, который лежал неподалеку на полу.

— Далинар, я никогда не пойму, что тебя притягивает в таких местах.

— Светлорд, он просто знакомится с обычными людьми, — пояснил Башин, забирая огненный мох и пряча в карман. — Вы же знаете, мы, темноглазые, погрязли в пороках. Нам нужны хорошие образцы для подражания…

Он осекся, когда Далинар поднял руку. Великому князю не требовалось заступничество подчиненных.

— Тох, что случилось?

— Они собирались послать гонца, — начал объяснять ририец, — но я решил доставить новость сам. Видишь ли, моя сестра. Еще немного рано, однако повитухи не удивлены. Они говорят, это естественно, когда…

Далинар ахнул, как будто его ударили кулаком в живот. «Рано. Повитухи. Сестра».

Он рванулся к двери и не услышал, что еще бормотал Тох.

Она еще молода, и — в качестве меры предосторожности — ей привили мощную, непреодолимую неприязнь к тебе.

Полет показался Далинару очень похожим на путешествие по океану на корабле.

Было что-то глубоко тревожное в том, чтобы находиться в океане, во власти ветров и течений. Люди не контролировали волны, они просто отправлялись в путь и молились, чтобы океан их не поглотил.

Двигаясь в небе рядом с капитаном Каладином, Далинар испытывал похожие чувства. С одной стороны, вид на Расколотые равнины был великолепен. Он чувствовал, что почти может увидеть узор, о котором говорила Шаллан.

С другой стороны, такой способ перемещения был абсолютно неестественным. Ветра толкали их, и стоило шевельнуть руками или выгнуть спину в неправильном направлении, как тебя уносило в сторону от всех остальных. Каладину приходилось все время метаться туда-сюда, возвращая на курс тех, кого сдуло. А если посмотреть вниз и уделить минуту размышлениям о том, как высоко на самом деле ты находишься…

Что ж, Далинар не был робким человеком, но все же он радовался, что Навани держит его за руку.

По другую сторону от него летел Элокар, а за королем — Кадаш и милая молодая ревнительница, одна из ученых Навани. Их пятерых сопровождали Каладин и десять его учеников. Ветробегуны неустанно тренировались на протяжении нескольких недель, и Каладин наконец-то — после тренировочных полетов групп солдат в военные лагеря и обратно — согласился устроить Далинару и королю экзотическое путешествие.

«Ощущения и впрямь как на корабле», — подумал Далинар. А каково находиться здесь во время Великой бури? Так Каладин собирался доставить отряд Элокара в Холинар — полететь вместе с ними на переднем краю Великой бури, чтобы его запас буресвета постоянно обновлялся.

Ты думаешь обо мне, — проговорил Буреотец. — Я это чувствую.

— Я думаю о том, как ты относишься к кораблям, — прошептал Далинар, и звук его голоса затерялся среди ветров, но смысл сказанного беспрепятственно достиг Буреотца.

Люди не должны пребывать на воде во время бури, — ответил тот. — Люди не принадлежат волнам.

— А небу? Небу они принадлежат?

Кое-кто, — с неохотой признался спрен.

Далинар мог лишь представить себе, какие ужасные испытания преодолевают моряки в открытом море во время бури. Он совершал лишь недолгие путешествия на корабле вдоль берега.

«Нет, погоди-ка, — подумал он. — Было еще одно, разумеется. Путешествие в Долину…»

То странствие он едва помнил, хотя в этом была виновата не только Ночехранительница.

Приблизился Каладин. Он был единственным, кто по-настоящему контролировал свой полет. Даже его люди больше походили на падающие камни, чем на небесных угрей. Им не хватало его изящества и контроля. Хотя остальные могли помочь, если бы что-то пошло не так, лишь Каладин был тем, кто удерживал сплетения Далинара и его спутников. Он сказал, что хочет потренироваться, чтобы потом отправиться в Холинар.

Каладин коснулся Элокара, и король начал замедляться. Потом капитан перешел к следующему и так замедлил всех, одного за другим. Затем поднял их выше и приблизил друг к другу чтобы можно было поговорить. Его солдаты остановились и зависли неподалеку.

— Что случилось? — спросил Далинар, пытаясь не обращать внимания на то, что он висит в сотнях футов над землей.

— Все в порядке, — ответил Каладин и указал куда-то.

Из-за ветра в лицо Далинар не заметил военные лагеря: десять похожих на кратеры углублений, расположенных вдоль северо-западного края Расколотых равнин. Очевидно, когда-то они были куполами. Их стены изгибались характерным образом, словно пальцы, тянущиеся из-под земли, чтобы сомкнуться.

Два лагеря все еще были полностью заселены, и Себариаль держал там отряды, которые должны были заявить права на близлежащий лес. Собственный военный лагерь Далинара был менее людным, но там находились несколько взводов солдат и какие-то рабочие.

— Мы прибыли так быстро! — воскликнула Навани. От ветра ее волосы взлохматились, аккуратная коса почти расплелась. Элокар выглядел не лучше — его волосы торчали, словно навощенные тайленские брови. Двое ревнителей, разумеется, были лысыми и могли о таких вещах не тревожиться.

— Действительно, быстро, — согласился Элокар, заново застегивая несколько пуговиц на униформе. — Очень многообещающе для нашей миссии.

— Да, — согласился Каладин. — Я все-таки хочу еще раз все проверить, двигаясь перед бурей. — Он взял короля за плечо, и Элокар начал медленно опускаться.

Каладин отправил их вниз по очереди, и когда его ступни наконец-то коснулись камня, Далинар вздохнул с облегчением. Они были всего в одном плато от военного лагеря, где солдат на сторожевом посту махал им уж очень энергично. Через несколько минут их окружил отряд холиновских солдат.

— Светлорд, мы проводим вас за стены, — сказал их капитан, держа руку на навершии меча. — Панциреголовые все еще здесь.

— Они нападали так близко к военным лагерям? — с удивлением спросил Элокар.

— Нет, но это не означает, что не нападут, ваше величество.

Далинар не так уж сильно волновался, но промолчал, когда солдаты провели его и остальных в военный лагерь, где светлость Джасалай — высокая, статная женщина, которую Далинар поставил во главе поселения, — встретила их и сопроводила дальше.

Проведя так много времени в чуждых коридорах Уритиру, Далинар по пути через военный лагерь, который служил ему домом на протяжении пяти лет, немного расслабился. Отчасти потому, что все осталось почти нетронутым; поселение довольно хорошо перенесло Бурю бурь. Здания большей частью представляли собой каменные бункеры, и западный край бывшего купола служил надежным ветроломом.

— Я беспокоюсь лишь о снабжении, — признался он Джасалай после короткого обхода. — Это долгий поход от Нарака и Клятвенных врат. Боюсь, разделив свои силы между Нараком и Уритиру, мы увеличиваем нашу уязвимость.

— Это правда, светлорд, — согласилась женщина. — Я лишь предлагаю варианты.

К сожалению, это место должно было им понадобиться для фермерства, не говоря уже о древесине. Вылазки на плато за светсердцами не могли вечно поддерживать население города-башни, особенно с учетом предположений Шаллан о том, что они, видимо, почти полностью истребили ущельных демонов.

Далинар посмотрел на Навани. Его жена думала, что они должны основать новое королевство здесь, на Расколотых равнинах и вблизи от них. Привезти фермеров, отправить в отставку пожилых солдат, заняться производством в куда большем масштабе, чем они когда-либо пробовали раньше.

Другие возражали. Имелась причина, по которой Ничейные холмы не были густо заселены. Жизнь здесь не из легких — камнепочки росли маленькими, поля давали меньший урожай. И разве можно основывать новое королевство во время Опустошения? Лучше защищать то, что у них есть. Алеткар, скорее всего, способен прокормить Уритиру — но это зависело от того, смогут ли Каладин и Элокар отвоевать столицу.

Обход закончился трапезой в бункере Далинара, в его бывшей гостиной, которая теперь выглядела голой, потому что бо́льшую часть мебели и ковров перевезли в Уритиру.

После перекуса он подошел к окну, чувствуя себя до странности неуместным. Он покинул этот военный лагерь всего десять недель назад, тут все было очень знакомым — и одновременно чужим.

Позади Навани и ее письмоводительница ели фрукты и тихонько обсуждали какие-то наброски, сделанные его супругой.

— Ох, светлость, думаю, другие тоже должны это испытать! — воскликнула письмоводительница. — Полет был замечательным. По-вашему, как быстро мы перемещались? Я считаю, мы могли набрать скорость, какой не достигал ни один человек с самого Отступничества. Подумайте об этом! Безусловно, мы были быстрее самой проворной лошади или корабля.

— Рушу, сосредоточься, — одернула ее Навани. — Мой набросок.

— Светлость, не думаю, что расчеты правильные. Нет, такой парус никогда не будет стоять.

— Они и не должны быть совершенно точными, — возразила Навани. — Это просто концепция. Я спрашиваю: она может сработать?

— Понадобятся крепления. Да, крепления точно будут нужны. И рулевой механизм… определенно есть над чем поработать. Это весьма разумно, светлость. Фалилар должен это увидеть; он скажет, можно такое построить или нет.

Далинар отвернулся от окна, поймав взгляд Навани. Та улыбнулась. Она всегда называла себя не ученой, а покровительницей ученых. Навани говорила, что ее роль — воодушевлять и направлять настоящих ученых. Любой, увидев свет в ее глазах, когда она взяла чистый лист и начала набрасывала свою идею в развитии, понял бы, что она чересчур скромна.

Его жена рисовала новый эскиз, но потом глянула в ту сторону, где установила даль-перо. Рубин мигал.

«Фэн!» — подумал Далинар. Королева Тайлены попросила, чтобы во время утренней бури Далинар наслал на нее видение Ахаритиама, о котором она знала из опубликованных описаний видений Далинара. Он с неохотой отправил ее туда одну, без присмотра.

Они ждали, что королева думает об увиденном. Утром она не ответила на их просьбы о беседе.

Навани подготовила даль-перо и позволила ему начать писать. Оно замерло почти сразу.

— Коротко. — Далинар шагнул к жене.

— Всего одно слово, — сказала Навани и посмотрела на него. — Да.

Далинар перевел дух. Она согласилась посетить Уритиру. «Наконец-то!»

— Сообщи, что мы отправим ей Сияющего. — Он отошел от окна, наблюдая за тем, как Навани отвечает. В ее блокноте он заметил какую-то штуковину, похожую на корабль, но с парусом на днище. Это еще что такое?

Фэн, похоже, не собиралась продолжать разговор, и Навани вернулась к инженерной теме, так что Далинар тихонько ускользнул из комнаты. Он прошел через свой бункер, который казался опустевшим. Как кожура плода, из которого выскребли всю мякоть. Никаких бегающих слуг, никаких солдат. Каладин и его люди куда-то отправились, а Кадаш, видимо, был в местном монастыре. Он хотел туда попасть, и Далинар был благодарен ему за готовность лететь с Каладином.

После стычки в тренировочном зале они мало разговаривали. Что ж, может быть, увидев силу ветробегунов собственными глазами, Кадаш изменит мнение о Сияющих к лучшему.

Далинар был удивлен — и втайне доволен — тем, что у задней двери бункера не было охранников. Он вышел наружу один и направился в монастырь военного лагеря. Князь не искал Кадаша; у него была другая цель.

Монастырь выглядел так же, как почти все сооружения в военном лагере, — скопищем зданий одинаковой гладкой, округлой конструкции. Созданы из воздуха алетийскими духозаклинателями. Здесь было несколько маленьких, построенных вручную домов из каменных блоков, но они больше походили на бункеры, чем места для религиозных церемоний. Далинар хотел, чтобы его люди никогда не забывали: они на войне.

Он прошелся по территории монастыря и понял, что без проводника не отыщет нужную дорогу среди почти одинаковых строений. Князь остановился во внутреннем дворе между двумя зданиями. После Великой бури в воздухе пахло влажным камнем, а справа от него вздымалась красивая группа скульптур из сланцекорника, по форме напоминающая штабели квадратных пластин. Единственным звуком был стук капель, падающих с карнизов зданий.

Вот буря. Неужто он не сможет найти дорогу в собственном монастыре? «А как часто ты бывал здесь за все годы в военном лагере?» Далинар собирался приходить почаще и беседовать с ревнителями избранной обители. Но всегда находились более важные дела, и к тому же ревнители сами подчеркивали, что ему не надо присутствовать. Они молились и жгли охранные глифы от его имени; для этого великие князья и держали ревнителей.

Даже во время самых темных дней войны они заверяли Далинара, что, следуя своему Призванию — возглавляя армии, — он служит Всемогущему.

Князь пригнулся и вошел в здание, которое было разделено на множество небольших комнат для молитв. Он шел по коридору, пока не попал через буревую дверь в атриум, в котором все еще слабо пахло благовониями. Казалось безумием, что ревнители сердятся на него теперь, после того как всю жизнь учили делать, что захочется. Но он нарушил равновесие. Раскачал лодку.

Он шел среди жаровен, наполненных влажной золой. Всем понравилась существующая система. Светлоглазые жили без бремени и вины, всегда уверенные в том, что действуют по воле бога. Темноглазые получали свободный доступ к обучению множеству навыков. Ревнители могли заниматься исследованиями. Лучшие из них проводили жизни в служении. Худшие — в праздности… но как еще влиятельные светлоглазые семьи могли поступить с детьми, которые не желали ничем заниматься?

Его внимание привлек шум, и он покинул внутренний двор, заглянул в темный коридор. Из комнаты в другом конце лился свет, и Далинар не удивился, обнаружив внутри Кадаша. Ревнитель складывал какие-то книги из стенного сейфа в мешок на полу. На столе поблизости строчило даль-перо.

Князь вошел в комнату. Ревнитель со шрамом на голове вздрогнул, потом расслабился, когда увидел, кто его потревожил.

— Далинар, нужно ли нам возвращаться к прежнему разговору? — спросил он, опять поворачиваясь к своему мешку.

— Нет, — сказал Далинар. — На самом деле я не тебя искал. Я хочу найти того, кто жил здесь. Сумасшедшего, который утверждал, что является одним из Вестников.

Кадаш склонил голову:

— Ах да. Тот, у кого был осколочный клинок?

— Все прочие пациенты монастыря в Уритиру в безопасности, но этот каким-то образом исчез. Я надеялся увидеть, нет ли в его комнате каких-то улик относительно того, что с ним стало.

Кадаш посмотрел на Далинара, оценивая его искренность. Потом вздохнул и поднялся.

— Это не моя обитель, — напомнил он. — Но у меня здесь есть записи о пациентах. Я могу сообщить, в какой комнате он находился.

— Благодарю.

Кадаш просмотрел стопку бумаг.

— Строение «шаш», — наконец сказал он, рассеянно ткнув пальцем в окно. — Это вон там. Комната тридцать семь. Отделением руководила Инса; ее записи будут содержать подробную информацию о лечении безумца. Если ее отъезд из военного лагеря был хоть немного похож на мой, она оставила бо́льшую часть бумаг. — Он указал на сейф и мешок.

— Спасибо, — поблагодарил Далинар и собрался уйти.

— Ты… думаешь, что безумец на самом деле был Вестником, не так ли?

— Я думаю, что это вероятно.

— Он говорил с акцентом, как деревенщина-алети.

— А выглядел как макабаки. Это само по себе странно, не находишь?

— Семьи иммигрантов не так уж редки.

— С осколочными клинками?

Кадаш пожал плечами.

— Допустим, я найду настоящего Вестника, — проговорил Далинар. — Допустим, мы подтвердим его личность и ты примешь это доказательство. Ты поверишь ему, если он скажет то же самое, что и я?

Кадаш вздохнул.

— Кадаш, ведь если Всемогущий мертв, ты хотел бы об этом узнать. Скажи мне, что я ошибаюсь.

— Ты понимаешь, что это будет означать? Что не существует духовной основы для вашего правления.

— Знаю.

— А то, что ты сделал, завоевывая Алеткар? — продолжил Кадаш. — Далинар, у тебя не было божественного мандата. Все принимают твои поступки, потому что твои победы были доказательством благосклонности Всемогущего. Без него… что ты такое?

— Скажи мне, ты бы правда предпочел не знать?

Кадаш посмотрел на даль-перо, которое перестало писать. Он покачал головой:

— Я в смятении. Это, конечно, было бы проще.

— Разве это не проблема? Что-нибудь из этого когда-либо требовалось от мужчин вроде меня? Что требовалось хоть от кого-то из нас?

— Быть теми, кто вы есть.

— И это стало самоцелью, — указал Далинар. — Ты был мечником. Разве ты бы мог стать лучше, не имея противников, с которыми можно сразиться? Разве ты бы стал сильнее, не поднимая гири? Ну так вот, в воринизме мы на протяжении веков избегали противников и гирь.

Кадаш снова покосился на даль-перо.

— Что там? — спросил Далинар.

— Я оставил большую часть своих даль-перьев, — объяснил Кадаш, — когда отправился с тобой к центру Расколотых равнин. Взял только дно, связанное с пересадочной станцией ревнителей в Холинаре. Думал, этого будет достаточно, однако оно больше не работает. Мне пришлось использовать посредников в Ташикке.

Кадаш поднял на стол ящик, открыл. Внутри было еще пять даль-перьев с мигающими рубинами, которые указывали, что кто-то пытается связаться с Кадашем.

— Это связь с главами воринизма в Йа-Кеведе, Гердазе, Харбранте, Тайлене и Новом Натанане, — растолковывал Кадаш, пересчитывая даль-перья. — Сегодня у них было совещание при посредстве фабриалей, они обсуждали природу Опустошений и Бури бурь. И возможно, тебя. Я упомянул, что сегодня верну свои даль-перья. Видимо, после совещания всем очень захотелось задать мне новые вопросы.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина, которую измеряли пять мигающих красных огоньков.

— А то, которое пишет? — уточнил Далинар.

— Линия связи с Паланеумом и тамошними главами воринских изысканий. Они работают над Напевом Зари, используя подсказки, которые дала им светлость Навани, основываясь на твоих видениях. Они прислали мне соответствующие отрывки из текущих переводов.

— Доказательство, — понял Далинар. — Ты хотел убедительных доказательств того, что я видел реальные вещи. — Он шагнул вперед, схватил Кадаша за плечи. — Ты ждал, что напишет это даль-перо, прежде чем отвечать лидерам воринизма?

— Я хотел, чтобы у меня в руках были все факты.

— То есть ты знаешь, что мои видения реальны!

— Я давным-давно признал, что ты не безумец. Теперь вопрос заключается скорее в том, кто на тебя влияет.

— С какой стати Приносящим пустоту посылать мне эти видения? — удивился Далинар. — С какой стати им даровать нам великую силу вроде той, которая позволила прилететь сюда? Кадаш, это неразумно!

— То же самое можно сказать о твоих речах про Всемогущего. — Ревнитель вскинул руку, не давая Далинару себя перебить. — Я не хочу об этом спорить опять. Ты ведь просил у меня доказательств того, что мы следуем заповедям Всемогущего?

— Я просил только правды, и лишь она мне нужна.

— Она у нас уже есть. Я тебе покажу.

— Жду с нетерпением, — сказал Далинар, направляясь к двери. — Но, Кадаш? Мой болезненный опыт подсказывает, что истина может быть простой, но это не значит, что ее легко принять.

Далинар пересек внутренний двор, вошел в соседнее здание и отсчитал нужную дверь. Буря свидетельница, он как будто попал в тюрьму. Большинство дверей были распахнуты, и за каждой скрывалась однообразная комната: с маленьким окном, каменной плитой вместо кровати и толстой деревянной дверью. Ревнители знали, что требуется больным, — у них был доступ к новейшим исследованиям всего мира во всех областях, — но неужели и впрямь нужно так запирать безумцев?

Палата номер тридцать семь была все еще закрыта на засов. Далинар постучал, потом ударил дверь плечом. Вот буря, толстая. Он бездумно отвел руку в сторону и попытался призвать осколочный клинок. Ничего не произошло.

Что ты делаешь? — резко спросил Буреотец.

— Извини, — ответил Далинар, тряхнув рукой. — Привычка.

Он присел и попытался заглянуть под дверь, затем позвал, ужаснувшись внезапной мыслью о том, что они могли просто оставить безумца здесь умирать от голода. Этого не могло случиться, не так ли?

— Мои силы, — сказал Далинар, поднимаясь. — Могу ли я ими воспользоваться?

Связывание вещей? — уточнил Буреотец. — И как это откроет дверь? Ты узокователь; ты сводишь вещи воедино, а не разделяешь их.

— А мой другой поток? Сияющий в видении сделал так, что камень деформировался и подернулся рябью.

Ты не готов. Кроме того, этот поток будет действовать для тебя не так, как для камнестража.

Что ж, насколько Далинар мог судить по щели внизу, в комнате был свет. Может быть, в ней было окно, выходящее наружу.

По пути из здания он заглянул в покои ревнителей и в конце концов нашел кабинет, похожий на кабинет Кадаша. Ключей там не было, но на столе по-прежнему нашлись перья и чернила. Отсюда ушли в спешке, и потому существовала большая вероятность, что в стенном сейфе лежат записи, но, разумеется, Далинар не мог до них добраться. Вот буря. Ему не хватало осколочного клинка.

Он обошел вокруг здания, чтобы проверить окно, и тотчас же почувствовал себя глупо из-за того, что протратил так много времени, пытаясь открыть дверь. Кто-то уже вырезал дыру в каменной стене — судя по удивительно чистым линиям разреза, воспользовавшись осколочным клинком.

Далинар вошел, пробираясь через разбитые куски стены, которые упали внутрь — это указывало на то, что осколочник резал снаружи. Естественно, он не отыскал сумасшедшего. Ревнители, вероятно, увидели эту дыру, но продолжили вывозить других пациентов. Новости о странной дыре, должно быть, даже не дошли до главных ревнителей.

Он не обнаружил ничего, что могло бы указать, куда подевался Вестник, но, по крайней мере, теперь знал, что в случившемся замешан осколочник. Кто-то могущественный желал попасть в эту комнату, что придавало еще больше веса заявлениям сумасшедшего о том, что он Вестник.

Но кто же его забрал? Или с ним что-то сделали? Что происходит с телами Вестников, когда те умирают? Не мог ли кто-то другой прийти к тому же выводу, что и Ясна?

Уже собираясь уходить, Далинар заметил что-то на полу рядом с кроватью. Он присел, отогнал кремлеца и подобрал маленький предмет. Это был дротик, зеленый и обвернутый желтым шпагатом. Далинар нахмурился, вертя штуковину в пальцах. Потом поднял глаза, услышав, что издалека кто-то зовет его по имени.

Он пошел на голос и обнаружил Каладина во внутреннем дворе монастыря. Далинар вручил ему дротик:

— Капитан, ты когда-нибудь такое видел?

Каладин покачал головой. Он понюхал наконечник и поднял брови:

— Смазано ядом. Какая-то производная черногибника.

— Уверен? — спросил князь, забирая дротик.

— Да. Где вы его нашли?

— В камере, где размещался вестник.

Каладин хмыкнул:

— Вам нужно больше времени для поисков?

— Немного, впрочем, ты мог бы помочь, призвав свой осколочный клинок…

Спустя недолгое время Далинар передал Навани записи, которые взял из сейфа ревнителя. Дротик он положил в мешочек и также отдал, предупредив ее об отравленном наконечнике.

Одного за другим Каладин отправил их в небо, где его мостовики их поймали и с помощью буресвета остановили полет. Далинар был последним, и, когда Каладин к нему потянулся, он взял капитана за руку.

— Ты хочешь отработать полет впереди бури, — сказал Далинар. — А до Тайлены можешь добраться?

— Возможно, если выберу точку для закрепления плетения на юге и буду лететь так быстро, как только смогу.

— Тогда отправляйся туда, — велел Далинар. — Если хочешь, возьми кого-нибудь с собой, чтобы проверить, каково это — лететь с другим человеком впереди бури, но доберись до Тайлена. Королева Фэн готова к нам присоединиться, и я хочу, чтобы тайленские Клятвенные врата заработали. Капитан, мир переворачивался с ног на голову прямо у нас под носом. Боги и Вестники воевали друг с другом, а мы были так сосредоточены на своих мелких проблемах, что даже ничего не заметили.

— Я полечу со следующей Великой бурей, — согласился Каладин и отправил Далинара в небо.

Паршунам новой команды Моаш не нравился. Его это не беспокоило, поскольку в последнее время он и сам себе не очень-то нравился.

Мостовик не ждал от них восхищения и не нуждался в нем. А еще — знал, каково это, когда тебя избивают и презирают. Когда с тобой обращались так, как обращались с паршунами десятки лет, людям доверять не станешь. Наоборот, ты спросишь себя, что этот человек пытается от тебя получить.

Они вместе тащили сани несколько дней, прежде чем пейзаж изменился. Открытые равнины перешли в обработанные холмы. Армия миновала огромные, широкие выступы — искусственные каменные хребты. Такие получались благодаря установленным крепким деревянным барьерам, которые в бури обрастали кремом. Крем твердел, медленно наращивая холм с наветренной стороны. Через несколько лет верхнюю часть барьера поднимали.

Чтобы такие заграждения выросли до нужных размеров, требовались поколения, но здесь — в старейших и самых населенных частях Алеткара — они встречались повсеместно. Барьеры казались застывшими каменными волнами, строгими и прямыми с запада, наклонными и гладкими — с востока. В их тени рядами простирались обширные сады, в которых большинство деревьев вырастало не выше человеческого роста.

Западные оконечности этих садов выглядели неровными из-за сломанных деревьев. Теперь заграждения придется возводить и там.

Он думал, что Сплавленные сожгут сады, но нет. Во время небольшого привала Моаш как следует рассмотрел одну из них — высокую женщину, которая зависла в дюжине футов над землей, пальцами ног указывая вниз. Ее лицо было более угловатым, чем у паршунов. Она напоминала спрена тем, как висела там, и это впечатление усиливалось из-за ее развевающихся одежд.

Моаш прислонился к саням и глотнул воды из меха. Неподалеку одна из надзирательниц наблюдала за ним и паршунами из его отряда. Она была новенькой — взамен того, которого он ударил. Еще несколько Сплавленных проехали мимо верхом, подгоняя лошадей, — для них это было явно привычно.

«Эта разновидность не летает, — подумал Моаш. — Они могут окружать себя темным светом, но он не дарует им сплетения. А что же тогда? — Он посмотрел на ту, что зависла поблизости. — Но вот эти почти не ходят. Это тот же вид, как и те, которые взяли меня в плен».

Каладин не смог бы оставаться в воздухе так долго, как они. У него бы закончился буресвет.

«Она изучает сады, — подумал Моаш. — И выглядит впечатленной».

Сплавленная развернулась в воздухе и взмыла; длинное одеяние развевалось у нее за спиной. Эти чрезмерно длинные одежды для кого-то еще были бы неудобными, но для существа, которое почти всегда летало, эффект был завораживающим.

— Так не должно было случиться, — пробормотал Моаш.

Вблизи один из паршунов из его отряда хмыкнул:

— Да что ты говоришь, человек.

Моаш посмотрел на паршуна, который устроился в тени их саней, нагруженных бревнами. Высокий, с грубыми руками, его кожа была большей частью темной с красными разводами. Остальные звали его Сах — простое имя темноглазого алети.

Моаш дернул подбородком, указывая на Приносящих пустоту:

— Они должны были нахлынуть беспощадной волной, уничтожая все на своем пути. Они же в буквальном смысле воплощение разрушения.

— И что? — удивился Сах.

— И то, что она, — Моаш указал на улетающую Сплавленную, — обрадовалась, обнаружив здесь сады. Они сожгли всего-то несколько городков. Похоже, они намерены сохранить Револар, развивать его. — Моаш покачал головой. — Предполагалось, что это будет апокалипсис, но во время хаоса никто не занимается фермерством.

Сах снова хмыкнул. Похоже, он знал о происходящем не больше Моаша. Он, видимо, вырос в деревне где-то в Алеткаре. Все известные ему сведения об истории и религии он подслушал у людей.

— Человек, ты не должен так небрежно говорить о Сплавленных, — предупредил Сах, вставая. — Они опасны.

— Я в этом не уверен, — ответил Моаш, пока еще двое пролетели над ним. — Та, которую я убил, оказалась не такой уж крепкой — хотя, наверное, она просто не ожидала, что я дам отпор.

Он отдал свой мех надсмотрщице, которая как раз подошла к ним, и глянул на Саха, который таращился на него разинув рот.

«Наверное, не стоило упоминать о том, что я убил одного из их богов», — спохватился Моаш, возвращаясь к своему месту в веренице — последнему, ближе всего к саням, так что он весь день пялился на потную спину паршуна.

Они снова пустились в путь, и Моаш ожидал еще одного долгого дня работы. Эти сады означали, что до Холинара осталось чуть больше дневного перехода в легком темпе. Он полагал, что Приносящие пустоту заставят их поднапрячься, чтобы прибыть к столице до наступления темноты.

К его удивлению, армия отклонилась от прямого маршрута. Они виляли между какими-то холмами, пока не достигли городка — одного из предместий Холинара. Он не помнил названия. Таверны здесь были удобные и гостеприимные к караванщикам.

Очевидно, что через Алеткар продвигались и другие армии Приносящих пустоту, потому что город явно захватили много дней — если не недель — назад. Его патрулировали паршуны, и единственные замеченные им люди уже работали на полях.

Как только армия достигла цели, Приносящие пустоту снова удивили Моаша, выбрав некоторых рабов, тянувших фургоны, и освободив их. Это были самые слабые — те, кому труднее всех пришлось в пути. Надзиратели отправили их напрямую к Холинару, который по-прежнему был слишком далеко, чтобы его увидеть.

«Они пытаются заполонить город беженцами, — понял Моаш. — Теми, кто больше не подходит для работы или сражений».

Основное войско разместилось в больших буревых бункерах, расположенных в пригороде. Паршуны не собирались нападать на город немедленно. Приносящие пустоту хотели дать солдатам отдохнуть, подготовиться — и уже потом перейти к сражению.

В юности он задавался вопросом, отчего ближайшие к Холинару пригороды расположены не менее чем в дне пути. Между городскими стенами и этим местом не было ничего, лишь пустынные равнины — даже холмы срыли до основания много веков назад. Теперь он понял. Если кто-то намеревался осадить Холинар, этот городок был ближайшим местом, где он мог разместить армию. Под стенами города нельзя было разбить лагерь: его снесло бы первой же бурей.

В городе сани с припасами разделили, кого-то послали по одной улице — которая показалась Моашу зловеще пустой, — в то время как его направили по другой. Они действительно проехали мимо его любимой таверны, «Падающей башни»; он увидел глиф на камне с подветренной стороны.

Наконец его команде приказали остановиться, и он отпустил веревку, потянулся и вздохнул с облегчением. Их послали на большой двор возле каких-то складов, где паршуны рубили бревна.

«Лесной склад?» — подумал Моаш и почувствовал себя глупо. Он преодолел такой путь, волоча сани с бревнами, и рассчитывал на что-то другое?

И все же… лесной склад. Совсем как те, что в военных лагерях. Он засмеялся.

— Человек, не надо так веселиться, — презрительно бросил один из надзирателей. — Ты проведешь здесь следующие несколько недель за постройкой осадного снаряжения. А когда начнется атака, будешь в первом ряду — понесешь лестницу к печально известным стенам Холинара.

Моаш захохотал еще сильней. Смех поглотил его, сотряс, он не мог остановиться. Он беспомощно содрогался, пока не начал задыхаться и не опустился без сил на спину, на жесткую каменистую почву, и слезы струились по его лицу.

Мы изучили эту женщину, — говорилось в новом письме Мрейза, которое получила Шаллан.

Ишна преувеличила свою важность для тебя. Она действительно участвовала в шпионаже для дома Хамарадин, как и сказала тебе, но была всего лишь помощницей истинных шпионов.

Мы определили, что она безопасна, — можешь ее приблизить, но не слишком полагайся на ее преданность. Если ты ее устранишь, мы поможем скрыть исчезновение, по твоей просьбе. Но мы не возражаем против того, чтобы ты пользовалась ее услугами.

Шаллан вздохнула, откинулась на спинку кресла, в котором ждала Элокара в его комнате для аудиенций. Она неожиданно обнаружила это послание в своей сумке.

Ах, если бы у Ишны оказалась полезная информация о Духокровниках, которой Шаллан могла бы воспользоваться. Письмо так и сочилось собственничеством. Они «позволяют» ей приблизить Ишну? Вот буря, ведут себя так, словно она им принадлежит.

Шаллан покачала головой, потом порылась в сумке и достала мешочек для сфер. Он бы показался непримечательным любому, кто его осматривал, ибо этот человек не знал бы, что она преобразовала вещицу с помощью простой иллюзии. Хотя мешочек выглядел фиолетовым, на самом деле он был белым.

Его интересная особенность заключалась не в иллюзии как таковой, но в том, как Шаллан ее питала. Ранее она уже тренировалась, прикрепляя иллюзию к Узору или к какому-либо месту, но ей всегда приходилось питать ее собственным буресветом. А эту иллюзию она прикрепила прямо к сфере в мешочке.

Прошло уже четыре часа, на протяжении которых светоплетению не требовалась подпитка ее буресветом. Понадобилось лишь создать его и прикрепить к сфере. Свет медленно покидал сапфировую марку — иллюзия осушала ее, в точности как фабриаль осушает свой самосвет. Шаллан даже ушла ненадолго, оставив мешочек в комнате, и иллюзия так и не исчезла, когда она вернулась!

Это началось как эксперимент, целью которого было помочь Далинару создавать иллюзорные карты мира, не требовавшие постоянного присутствия Шаллан на собрании. Теперь, однако, девушка видела множество вариантов применения.

Открылась дверь, и Шаллан спрятала мешочек обратно в сумку. Старший слуга вывел нескольких купцов из королевских апартаментов; потом поклонился Сияющей и взмахом руки предложил войти. Она нерешительно ступила в комнату для аудиенций: там был красивый синий с зеленым ковер и много мебели. А еще Элокар приказал, чтобы стены покрасили, скрыв рисунок напластования. В лампах светились бриллианты.

Сам король в синей холиновской униформе разворачивал карту на большом столе в боковой части комнаты.

— Хелт, там есть еще кто-то? — окликнул он старшего слугу. — Я думал, на сегодня… — Тут он повернулся и осекся. — Светлость Шаллан! Вы ждали там? Могли бы войти сразу же!

— Я не хотела причинять беспокойство, — сказала Шаллан, подойдя к нему, пока старший слуга занимался приготовлением освежающих напитков.

Карта на столе изображала Холинар: великий город, который выглядел таким же впечатляющим, как Веденар. Стопка бумаг рядом, судя по всему, представляла собой последние донесения, переданные с помощью городских даль-перьев, и рядом сидел иссохший от старости ревнитель, готовый читать королю или делать заметки по его просьбе.

— Я думаю, мы почти готовы, — объяснил король, отметив ее интерес. — Промедление было почти невыносимым, но необходимым, уверен. Капитан Каладин в самом деле хотел отработать полеты с другими людьми, прежде чем взяться за мою королевскую персону. Я в силах отнестись к этому с уважением.

— Он попросил меня полететь с ним над бурей в Тайлен, — сообщила Шаллан, — чтобы открыть местные Клятвенные врата. Он неимоверно переживает из-за того, что может кого-то уронить, — но если такое случится со мной, я владею собственным буресветом и должна пережить падение.

— Отлично! — обрадовался Элокар. — Да, прекрасное решение. Но вы же не об этом пришли поговорить. Что вы хотели у меня попросить?

— На самом деле… — начала Шаллан. — Ваше величество, мы можем поговорить наедине?

Он нахмурился, но затем приказал своим людям выйти в коридор. Когда два охранника из Тринадцатого моста поколебались, король проявил твердость:

— Она Сияющий рыцарь. Что, по-вашему, может со мной произойти?

Они вышли вереницей, оставив их вдвоем у стола. Шаллан перевела дух.

И изменила свое лицо.

Она не стала Вуалью или светлостью Сияющей — незачем раскрывать секреты, — но примерила на себя иллюзорную маску Адолина. Делать это в присутствии постороннего было на удивление неудобно. Она продолжала твердить всем, что принадлежит к ордену инозвателей, как Ясна, чтобы никто не знал о ее способности превращаться в других людей.

Элокар вздрогнул.

— А-а, — протянул он. — Да, точно.

— Ваше величество, — проговорила Шаллан, чье лицо и тело теперь выглядели так же, как у горничной, которую она нарисовала чуть раньше. — Я переживаю, что ваша миссия окажется не такой простой, как вы думаете.

Письма из Холинара — последние из тех, что они получили, — были полны страха и беспокойства. В них говорилось о бунтах, о тьме, о спренах, которые принимали особые формы и мучили.

Шаллан изменила лицо на лицо солдата.

— Я готовила команду шпионов, — объяснила она. — Они умеют внедряться и собирать сведения. По очевидным причинам я держала свое занятие в секрете. Мне бы хотелось предложить вам свои услуги ради вашей миссии.

— Я не уверен, — нерешительно пробормотал Элокар, — что Далинар позволит мне забрать сразу двух его Сияющих.

— От того, что я здесь сижу, для него мало пользы, — возразила Шаллан, все еще с лицом солдата. — Кроме того, это его миссия? Или ваша?

— Моя, — ответил король. И опять поколебался. — Но давайте не будем себя обманывать. Если он не захочет, чтобы вы отправлялись…

— Я не его подданная. И пока что не ваша. Я свободная женщина. Сами мне скажите, что случится, если вы доберетесь до Холинара и окажется, что Клятвенные врата захватил враг? Вы позволите мостовику прорываться с боем, и все? Или, быть может, найдется вариант получше?

Она «одела» лицо паршуньи с одного из старых набросков.

Элокар кивнул и обошел вокруг нее:

— Вы говорите, команда. Шпионов? Это интересно…

Далинар вернулся в лагерь очень усталым, подозревая, что лишь мощь доспеха позволяет ему держаться на ногах. Каждый глоток спертого воздуха внутри шлема туманил металл, который — как обычно — становился в какой-то степени прозрачным, едва опускалось забрало.

Он сокрушил гердазийцев — отбросил их, вынудил начать междоусобную войну, обеспечил безопасность земель алети на севере и завоевал остров Акак. Сейчас же двигался на юг, чтобы атаковать веденцев у границы. На Гердаз ушло намного больше времени, чем ожидал Далинар. Его военная кампания длилась вот уже четыре года.

Четыре славных года.

Далинар направился прямиком к палатке оружейников, притягивая по пути прислужников и посланников. Когда полководец проигнорировал их вопросы, они устремились следом, точно кремлецы за большепанцирником с добычей, выжидая момент, чтобы выхватить лакомый кусочек.

В палатке он простер руки в стороны и позволил оружейникам начать снимать с себя доспехи, открывая стеганую кожаную куртку, которую он носил под доспехом. Когда сняли шлем, воздух показался слишком холодным для его липкой и влажной от пота кожи. Нагрудник треснул слева, и оружейники что-то невнятно бормотали про ремонт. Как будто им и впрямь нужно было что-то делать, а не просто зарядить доспех буресветом и позволить восстановиться самостоятельно.

В конце концов остались только ботинки, из которых он вышел, сохраняя военную осанку исключительно волевым усилием. Когда Далинар лишился поддержки доспеха, спрены изнеможения начали выстреливать вокруг него, словно маленькие струйки пыли. Он сел, опираясь на разложенные походные подушки, а потом вздохнул и закрыл глаза.

— Светлорд? — спросил один из оружейников. — Э-э… мы ведь там разложили…

— Это теперь моя палатка для аудиенций, — перебил Далинар, не открывая глаз. — Заберите то, что абсолютно необходимо, и оставьте меня.

Позвякивание брони прекратилось, пока рабочие переваривали услышанное. Они поспешно ушли, о чем-то перешептываясь, и никто больше не тревожил его на протяжении благословенных пяти минут — пока поблизости не раздались шаги. Полог палатки зашуршал, а затем хрустнула кожа, когда кто-то присел на корточки рядом с ним.

— Светлорд, вот последнее боевое донесение. — Голос Кадаша. Ну конечно, это один из его офицеров, забери их буря. Далинар слишком хорошо их обучил.

— Говори, — велел он, открыв глаза.

Кадаш достиг среднего возраста — он был, наверное, на два-три года старше Далинара. Его лицо и голову теперь уродовал кривой шрам от удара копьем.

— Светлорд, мы их полностью разгромили, — доложил Кадаш. — Лучники и легкая пехота вслед за нами пошли в атаку. Мы убили, по предварительным подсчетам, две тысячи — почти половину. Могли прикончить и больше, если бы загнали их в тупик на юге.

— Кадаш, никогда не загоняй врага в тупик. Пусть у него остается путь к отступлению, иначе он будет сражаться насмерть. От разгрома нам больше пользы, чем от истребления. Скольких мы потеряли?

— Меньше двух сотен.

Далинар кивнул. Минимальные потери при нанесении сокрушительного удара.

— Сэр, — продолжил Кадаш, — я бы сказал, что с этим боевым отрядом покончено.

— Мы еще многих должны выцарапать из укрытий. Это продлится годы.

— Если только веденцы не пошлют целую армию, чтобы встретить нас во всеоружии.

— Этого не будет. — Далинар потер лоб. — Их король слишком умен. Он не хочет настоящей войны; он лишь планировал проверить, не перестанет ли какая-нибудь оспариваемая земля быть таковой.

— Да, светлорд.

— Спасибо за донесение. А теперь убирайся отсюда и поставь каких-нибудь шквальных охранников у входа, чтобы я мог отдохнуть. Никого не впускайте, даже саму Ночехранительницу.

— Да, сэр. — Кадаш пересек палатку и остановился у полога. — Э-э… сэр, на поле боя вы были невероятны. Как ураган.

Далинар просто закрыл глаза и откинулся на подушки, вознамерившись заснуть в одежде.

Сон, к несчастью, не шел. Донесение вынудило его разум заняться обдумыванием последствий.

В его войске был только один духозаклинатель, на крайний случай, если что-то произойдет с поставкой провизии. Приграничные земли обширны и холмисты, а у веденцев военачальники лучше, чем у гердазийцев. В таких обстоятельствах победа над врагом представлялась нелегким делом, что подтвердила эта первая битва. Понадобится планирование, маневрирование и стычка за стычкой, чтобы обнаружить разные группы веденцев и вынудить их вступить в настоящий бой.

Черный Шип тосковал по тем ранним дням, когда битвы были шумными, беспорядочными и не такими скоординированными. Что ж, он больше не юноша, и в Гердазе ему стало понятно, что для рутинной работы Гавилар больше не требуется. Далинару приходилось самому заботиться о снабжении лагерей, провианте для солдат и транспорте. Это было почти так же плохо, как сидеть в городе и слушать разговоры письмоводительниц об устройстве канализации.

За исключением одного отличия: здесь у него была награда. После планирования, разработки стратегии и дебатов с генералами являлся Азарт.

На самом деле, невзирая на изнеможение, он с удивлением обнаружил, что чувствует Азарт до сих пор. Глубоко внутри, словно тепло от камня, который недавно побывал в огне. Далинар радовался, что боевые действия затянулись на годы. Радовался, что гердазийцы попытались захватить ту землю и теперь веденцы хотели его испытать. Радовался, что другие великие князья не посылали помощь, но выжидали, желая поглядеть, на что он способен сам по себе.

Больше всего он радовался тому, что, несмотря на сегодняшнюю важную битву, конфликт не закончился. Буря свидетельница, Черный Шип любил это чувство. Сегодня сотни людей пытались его прикончить, но он превратил их в мертвецов с пепельными лицами.

Снаружи у входа в палатку всех, кто требовал его внимания, заворачивали одного за другим. Далинар старался подавлять удовольствие от битв. Он ответит на их вопросы в конце концов. Просто… не сейчас.

Когда хватка тяжких раздумий наконец-то ослабела, Далинара начало клонить ко сну. Пока один неожиданный голос не заставил его встряхнуться и резко сесть.

Эви.

Он вскочил. Азарт снова забурлил внутри, преодолев собственную дремоту. Далинар распахнул полог и уставился на стоявшую у входа белокурую женщину в воринской хаве, из-под которой выглядывали крепкие походные ботинки.

— А-а, вот и муж мой, — протянула Эви.

Она окинула его взглядом с ног до головы, и выражение ее лица сделалось кислым, а губы надулись.

— Неужели здесь нет никого, кто в состоянии устроить ванну для него? Где слуги, которые помогут раздеться как полагается?

— Что ты здесь делаешь?! — прорычал Далинар. Он не собирался говорить с ней в таком тоне, но так устал и был так потрясен…

Эви от его вспышки попятилась и широко распахнула глаза.

Далинару на миг стало стыдно. Но с чего это вдруг? Это его военный лагерь — здесь он Черный Шип. Это место, где домашняя жизнь не должна на него влиять! Придя сюда, она посягнула на его территорию.

— Я… — забормотала Эви. — Я… Другие женщины находятся в лагере. Другие жены. Нет ничего необычного в том, что женщины отправляются на войну…

— Алетийские женщины, — огрызнулся Далинар, — которых к этому готовят с детства, привычные к военной жизни. Эви, мы это обсуждали. Мы…

Он осекся, вспомнив про охранников. Те смущенно переминались с ноги на ногу.

— Эви, заходи внутрь, — пригласил Далинар. — Давай обсудим это наедине.

— Ладно. А дети?

«Ты привезла наших детей на фронт?!» Вот буря, ей даже не хватило ума оставить их в городе, который армия использовала в качестве долгосрочного командного пункта?

— Я…

— Внутрь! — Далинар ткнул в сторону палатки.

Эви приуныла и поспешно подчинилась, а проходя мимо него, съежилась. Зачем она приехала? Разве он не приезжал в Холинар погостить? Ну… это ведь было совсем недавно, Далинар не сомневался…

Или, может быть, не так уж недавно. Далинар ведь получил несколько писем от Эви, которые ему прочитала жена Телеба, и еще несколько лежали непрочитанными. Он бросил полог, позволив ему закрыться, и повернулся к Эви, решив не поддаваться своей издерганности.

— Навани посоветовала мне поехать, — сказала Эви. — Она сочла постыдным то, что между твоими визитами проходит так много времени. Адолин не видел тебя почти год. А маленький Ренарин и вовсе никогда не встречался с отцом.

— Ренарин? — переспросил Далинар, пытаясь выговорить имя. Он его не выбирал. — Рекер… нет, Ре…

— «Ре», — повторила Эви. — Это из моего языка. «Нар» — «вслед за отцом». «Ин» — «рожденный для чего-то».

Буреотец, ну что за издевательство над языком. Далинар забормотал, пытаясь разобраться. «Нар» означало «уподобленный чему-то».

— Что означает «Ре» на твоем языке? — уточнил Далинар и поскреб щетину.

— Ничего не означает. Это просто имя. Имя нашего сына — то, что он есть.

Далинар тихонько застонал. Итак, мальчика назвали «уподобленный тому, кто родился таким, какой есть». Восхитительно.

— Ты не ответил, — напомнила Эви, — когда я спросила тебя об имени через даль-перо.

Как же Навани и Йалай допустили эту пародию на имя? Вот буря… зная обеих, они, скорее всего, поддержали идею. Это они заставляли Эви быть более настойчивой. Далинар собрался налить себе выпить, но потом вспомнил, что на самом деле это не его палатка. Здесь нечего было пить, кроме масла для брони.

— Тебе не следовало приезжать, — сказал Далинар. — Здесь опасно.

— Я хочу быть более алетийской женой. Хочу, чтобы ты сам хотел видеть меня рядом!

Он поморщился и повалился на подушки:

— Хотя бы детей не надо было привозить. Они наследники княжества — при условии, что этот план Гавилара с Землями Короны и его собственным троном сработает. Они должны оставаться в Холинаре, в безопасности.

— Я думала, ты захочешь их увидеть. — Эви подошла к нему. Несмотря на суровые речи Далинара, она расстегнула верх его поддоспешной куртки, сунула руки внутрь и начала растирать ему плечи.

Ощущение было замечательное. Он почувствовал, как тает гнев. Действительно, хорошо иметь жену рядом, чтобы она все записывала как положено. Далинар просто сожалел о том, что почувствовал себя таким виноватым, увидев ее. Он был не тем человеком, каким Эви хотела его видеть.

— Слышала, ты одержал сегодня великую победу, — негромко проговорила Эви. — Ты оказываешь королю большую услугу.

— Тебе бы это вряд ли понравилось. Я убил сотни людей. Если останешься, тебе придется выслушивать военные донесения. Сообщения о смертях, многие из которых будут от моей руки.

Она немного помолчала.

— А ты не можешь… позволить им сдаться тебе?

— Веденцы здесь не для того, чтобы сдаться. Они испытывают наши силы на поле боя.

— А отдельные люди? Им есть дело до таких причин, когда они умирают?

— Хочешь, чтобы я останавливался и просил сдаться каждого, на кого замахнулся мечом?

— А это…

— Нет, Эви. Это не сработает.

— Ох.

Он встал, ощутив внезапное волнение:

— Давай-ка посмотрим на мальчиков.

Покидая палатку и проходя через лагерь, Далинар едва переставлял ноги, — казалось, они заключены в блоки затвердевшего крема. Он не смел сутулиться, поскольку всегда старался производить впечатление сильного человека, но не мог ничего поделать с тем, что его стеганая одежда была измята и покрыта пятнами от пота.

Земля здесь была плодородной в сравнении с Холинаром. Из густой травы поднимались рощицы крепких деревьев, спутанные лозы покрывали западную сторону скал. Дальше, в Йа-Кеведе, были места, где и шагу нельзя было ступить без того, чтобы у тебя под ногами не извивались лозы.

Сыновья дожидались возле фургонов Эви. Маленький Адолин наводил страх на одного из чуллов, забравшись на его панцирь и размахивая деревянным мечом перед несколькими охранниками, которые послушно хвалили его движения. Он каким-то образом собрал «доспех» из жил и сломанных раковин камнепочек.

«Буря свидетельница, как он вырос!» — подумал Далинар. Когда он в последний раз видел сына, тот еще выглядел малышом и говорил-то с трудом. И вот немногим больше года спустя мальчик четко — и с выражением — расписывал своих павших врагов. Ими были, судя по всему, злобные летающие чуллы.

Он умолк, когда увидел Далинара, а потом взглянул на Эви. Она кивнула, и ребенок спустился с чулла — Далинару трижды показалось, что его сын вот-вот упадет. Но Адолин благополучно справился и подошел.

И отдал честь.

Эви просияла.

— Он спросил, как лучше говорить с тобой, — прошептала она. — Я объяснила ему, что ты генерал, предводитель всех солдат. Он сам это придумал.

Далинар присел на корточки. Маленький Адолин сразу же попятился, потянулся к юбкам матери.

— Боишься меня? — поинтересовался Далинар. — Разумно. Я опасный человек.

— Папа? — выговорил мальчик, держась за юбку одной рукой с побелевшими костяшками, но не прячась.

— Да. Разве ты меня не помнишь?

Мальчик с пестрой шевелюрой нерешительно кивнул:

— Помню. Мы говорим о тебе каждый вечер, когда возжигаем молитвы. Чтобы ты был в безопасности. И сражался с плохими людьми.

— Предпочитаю быть в безопасности и от хороших, — усмехнулся Далинар. — Но возьму, что дают.

Он встал, чувствуя… что? Стыд — из-за того, что не виделся с мальчиком так часто, как должен был? Гордость — за то, как его сын вырос? Азарт все еще клокотал где-то глубоко внутри. Отчего он не рассосался после битвы?

— Адолин, а где твой брат? — спросил Далинар.

Мальчик указал на няню, которая несла малыша. Далинар ожидал увидеть младенца, но ребенок уже начал ходить, что продемонстрировала няня, когда опустила его на землю и с нежностью наблюдала за тем, как тот неуклюже сделал несколько шагов, а затем сел и попытался схватить травинки, которые попрятались в норы.

Ребенок не издавал никаких звуков. Он просто спокойно глядел на травинки и пытался их схватить одну за другой. Далинар жаждал ощутить волнение, которое почувствовал раньше, когда впервые увидел Адолина… но, буря, он так устал!

— Можно мне увидеть твой меч? — раздался голос Адолина.

Далинар больше всего на свете хотел спать, но все-таки призвал осколочный клинок и вонзил в землю. Глаза мальчика широко распахнулись.

— Мамочка говорит, мне еще нельзя получить мой доспех, — сообщил он.

— Доспех нужен Телебу. Ты его получишь, когда повзрослеешь.

— Хорошо. Он мне нужен, чтобы добыть клинок.

Рядом Эви тихо щелкнула языком, покачивая головой.

Далинар улыбнулся, присел на корточки у своего клинка и положил руку на плечо маленького мальчика:

— Сынок, я добуду его в войне для тебя.

— Нет, — возразил Адолин, вздернув подбородок. — Я хочу выиграть свой собственный. Как ты.

— Достойная цель, но солдат должен быть готов принять помощь. Тебе нельзя быть упрямым; гордость не побеждает в битвах.

Мальчик нахмурился и склонил голову:

— А у тебя голова не твердая? — Он постучал костяшками пальцев по собственной голове.

Далинар улыбнулся, затем встал и отпустил Клятвенник. Последние угли Азарта наконец-то исчезли.

— Это был долгий день, — сказал он Эви. — Мне нужно отдохнуть. Обсудим твою роль здесь позже.

Эви проводила мужа к постели, устроенной в одном из ее буревых фургонов. И Далинар наконец-то смог заснуть.

Древняя династия Силн была основана в Йа-Кеведе после смерти короля Нанхета. Никакие свидетельства современников не сохранились; лучшее, что было, датировалось двумя столетиями спустя. Автор этого текста — Натата Вед, которую современники частенько называли Маслоглазой, — настаивала, что ее методы строги, хотя по современным меркам историческая наука в тот период находилась в зачаточном состоянии.

Ясна давно интересовалась личностью Нанхета, потому что он правил лишь три месяца, на протяжении которых его неоднократно пытались убить. Нанхет взошел на трон, когда предыдущий король, его брат Нанхар, заболел и умер во время кампании где-то в районе нынешнего Триакса.

Было странно, что за короткий промежуток правления Нанхет пережил шесть покушений. Первое затеяла его сестра, которая хотела возвести на трон мужа. Пережив отравление, Нанхет предал обоих смерти. Вскоре после этого их сын попытался убить дядюшку в его собственной постели. Нанхет, по-видимому, спал чутко: он сразил племянника мечом.

Следующую попытку устроил двоюродный брат Нанхета — после этого нападения король ослеп на один глаз, — а за ним пришел черед следующего брата, дяди и, наконец, родного сына Нанхета. По истечении трех невыносимых месяцев, как сообщает Маслоглазая, «величественный, но усталый Нанхет созвал всех своих домашних. Он собрал их на большой праздник, пообещав лакомства из далекого королевства Аймиа. Но когда все собрались, Нанхет казнил родственников одного за другим. Тела сожгли на огромном костре, на котором было приготовлено мясо для пира, и он ел один за столом, накрытым на две сотни человек».

Натата Маслоглазая, как известно, была склонна драматизировать. Текст звучал почти восторженно, когда она повествовала, как король подавился едой на том самом пиру и рядом не оказалось никого, чтобы ему помочь.

Подобные случаи повторялись на протяжении долгой истории воринских земель. Правители терпели неудачу, и трон занимали их братья или сыновья. Даже претенденты без истинной родословной могли заявить о своем родстве, опираясь на косвенные и выдуманные генеалогические оправдания.

Ясну эти хроники одновременно очаровывали и тревожили. Вот и на этот раз она отчего-то думала о них, спускаясь в подвал Уритиру. Что-то в прочитанном накануне вечером заставило ее вспомнить именно эту историю.

Бывшая библиотека под Уритиру — обе комнаты по сторонам коридора, ведущего к хрустальной колонне, — теперь были полны ученых, которые трудились за столами. Мебель сюда принесли солдаты.

Далинар послал экспедиции в туннель, через который сбежала Несотворенная. Разведчики доложили о длинной сети пещер. Следуя за подземной рекой, они шли много дней и в конце концов обнаружили выход в предгорья Ту-Фалья. Было приятно узнать, что на крайний случай имеется еще один выход из Уритиру — и альтернативный Клятвенным вратам способ снабжения.

Далинар приказал выставить дозорных в верхних туннелях, и пока что в подвале казалось довольно безопасно. Потому Навани и переделала подвал в научный институт. Теперь ученые должны были решать проблемы Далинара, снабжать его информацией, разрабатывать полезные технологии и заниматься чистыми исследованиями. Спрены концентрации колыхались в воздухе точно волны — в Алеткаре они были редкостью, но здесь распространились, — и среди них метались спрены логики, похожие на миниатюрные тучи.

Ясна не смогла сдержать улыбку. Более десяти лет она мечтала объединить лучшие умы королевства и скоординировать их усилия. Ею пренебрегли; люди желали обсуждать лишь ее отказ от бога. Что ж, теперь они сосредоточены. Оказалось, конец света должен был на самом деле наступить, чтобы люди отнеслись к нему серьезно.

Ренарин стоял в углу, наблюдал за работой. Он регулярно присоединялся к ученым, но все еще носил форму с нашивкой Четвертого моста.

«Кузен, ты не сможешь вечно парить между мирами, — подумала она. — В конце концов нужно будет решить, какому из них ты хочешь принадлежать». Жизнь становилась намного сложнее, но потенциально намного насыщеннее, когда ты находил в себе смелость выбирать.

Книга о старом веденском короле Нанхете натолкнула Ясну на тревожные мысли: часто самой большой угрозой для правящей семьи являются ее собственные члены. Почему история многих древних королевских родов сплеталась в паутину убийств, жадности и распрей? И что особенного было в нескольких исключениях?

Она поднаторела в защите своей семьи от опасности извне, аккуратно устраняя вероятных посягателей. Но как обеспечить защиту изнутри? В ее отсутствие монархия уже пошатнулась. Ее брат и дядя — которые, как она знала, очень сильно друг друга любили — не могли состыковать свои желания, как две неверно подобранные шестерни.

Ясна не допустит, чтобы ее семья рухнула под гнетом внутренних проблем. Если Алеткар переживет Опустошение, ему понадобится стабильный трон.

Сестра короля перешагнула порог библиотеки и подошла к своему пюпитру. Его установили таким образом, чтобы Ясна могла наблюдать за остальными, стоя спиной к стене.

Принцесса вытащила из сумки и установила две доски с даль-перьями. Одно даль-перо ранее уже мигало, и она повернула рубин, давая понять, что готова. В ответ пришло сообщение: «Начнем через пять минут».

Ясна провела это время, внимательно изучая различные группы в комнате, читая по губам тех, кого могла видеть, и рассеянно все записывала. Она переходила от разговора к разговору, черпая понемногу из каждого и отмечая имена говоривших.

…тесты подтверждают, что здесь имеется некое отличие. На других близлежащих вершинах той же высоты температурные значения намного ниже…

…мы вынуждены предположить, что светлорд Холин не вернется к вере. Что дальше?..

…не знаю. Возможно, если бы мы нашли способ сопряжения фабриалей, мы смогли бы имитировать этот эффект…

…мальчик хорошо бы дополнил наши ряды. Он проявляет интерес к нумерологии и спросил меня, действительно ли мы можем предсказать события. Я поговорю с ним снова…

Последнее было от бурестражей. Ясна поджала губы.

— Айвори? — прошептала она.

— Я за ними прослежу.

Он покинул ее, сжавшись до размеров пылинки. Ясна сделала заметку: побеседовать с Ренарином. Она не позволит ему тратить время на кучу дураков, которые вообразили, будто могут предсказывать грядущее по завиткам дыма от погашенной свечи.

Наконец ее даль-перо проснулось.

«Светлость, я связалась для вас с Йочи из Тайлены и Этид из Азира. Вот их коды. Далее последуют исключительно их реплики».

«Отлично», — написала в ответ Ясна, подтверждая два кода. Потеря ее даль-перьев на утонувшей «Усладе ветра» стала сильным ударом. Она теперь не могла напрямую общаться с важными коллегами или осведомителями. К счастью, Ташикк был создан для решения подобных ситуаций. Всегда сохранялась возможность купить новые даль-перья, связанные с печально известными центрами осведомления, расположенными в этом княжестве.

На практике можно было общаться с кем угодно, если ты доверяешь посреднику. Чтобы обеспечить секретность, Ясна работала с той, с кем побеседовала лично — и кому хорошо платила. По завершении разговора посреднику надлежало сжечь все копии. Система была настолько безопасна, насколько принцесса могла это обеспечить, учитывая все обстоятельства.

К посреднику Ясны в Ташикке теперь присоединились еще два человека. Эту троицу окружали шесть даль-перьев: по одному для получения реплик их хозяев и еще по одному для того, чтобы передавать весь разговор в реальном времени, включая замечания двух других его участников. Таким образом, каждый собеседник мог видеть постоянный поток комментариев, не останавливаясь и не выжидая перед тем, как ответить.

Навани размышляла о том, как это улучшить, — о даль-перьях, которые можно было бы регулировать, подключаясь к разным собеседникам. Но Ясне не хватало времени, чтобы изучить эту область науки.

Ее даль-перо, принимающее сообщение, начало писать реплики двух коллег.

«Ясна, ты жива! — написал Йочи. — Вернулась из мертвых. Замечательно!»

«Поверить не могу, что ты подумал, будто она умерла, — ответила Этид. — Ясна Холин? Утонула? Уж скорее мы обнаружим, что умер Буреотец».

«Этид, твоя уверенность утешает», — написала Ясна на доске для отправки сообщений. Миг спустя эти слова скопировала письмоводительница, и они появились в общем разговоре через даль-перья.

«Ты в Уритиру? — поинтересовался Йочи. — Когда я могу его посетить?»

«Как только позволишь всем узнать, что ты не женщина», — написала в ответ Ясна. Весь мир считал Йочи продвинутой дамой, необычным философом, но это был псевдоним пузатого мужчины за шестьдесят, которому принадлежала кондитерская в городе Тайлен.

«О, я уверен, что ваш замечательный город нуждается в выпечке», — весело ответил Йочи.

«Пожалуйста, можно мы обсудим твою глупость позже? — написала Этид. — У меня новости». Она была отпрыском — кем-то вроде письмоводительницы религиозного толка — в королевском дворце Азира.

«Тогда хватит тратить время! — написал Йочи. — Я люблю новости. Отлично сочетаются с пончиком с начинкой… нет-нет, с пышной булочкой».

«Что за новости?» — тотчас же вмешалась Ясна с улыбкой. Эти двое учились вместе с ней у одного и того же наставника — они были вериститалианами, чей ум отличался особой остротой, каким бы ни казался Йочи.

«Я следила за человеком, который, по моему мнению, может быть Вестником Накку, Судией, — написала Этид. — Налан, как вы его называете».

«О, мы теперь делимся детскими сказками? — спросил Йочи. — Вестники? Ты серьезно, Этид?»

«Если ты еще не заметил, — парировала Этид, — Приносящие пустоту вернулись. Сказки, которым мы не придавали важности, достойны переоценки».

«Согласна, — написала принцесса. — Но что заставило тебя думать, будто ты обнаружила одного из Вестников?»

«Сочетание многих вещей. Этот человек напал на наш дворец. Он пытался убить некоторых воров — новый Верховный один из них, но придержи это в рукаве. Мы делаем все возможное, чтобы представить его простонародное происхождение в лучшем свете, не выделяя тот факт, что он намеревался нас ограбить».

«Вестники живы и пытаются убивать людей! — написал Йочи. — А я-то думал, моя новость о том, что я видел Аксиса Собирателя, покажется вам интересной».

«Это еще не все, — продолжила Этид. — Ясна, у нас тут есть Сияющая. Гранетанцор. Или… ну, она у нас была».

«Была? — переспросил Йочи. — Вы ее не туда положили?»

«Она сбежала. Она еще ребенок. Реши, выросшая на улице».

«Думаю, мы с нею встречались, — написала Ясна. — Мой дядя увидел некую интересную персону в одном из недавних видений. Удивлена, что вы позволили ей удрать».

«А ты пыталась когда-нибудь удержать гранетанцора? — поинтересовалась в ответ Этид. — Она погналась за Вестником в Ташикк, но Верховный утверждает, что теперь она вернулась — и избегает меня. В любом случае с человеком, которого я считаю Наланом, что-то не так. Не думаю, что Вестники смогут нам помочь».

«Я предоставлю вам наброски внешности Вестников, — сказала Ясна. — У меня есть рисунки их настоящих лиц, полученные из неожиданного источника. Этид, ты права на счет Вестников. Они нам не помогут; они сломлены. Ты читала отчеты о видениях моего дяди?»

«У меня где-то есть копии, — подтвердила Этид. — Они настоящие? Большинство источников сошлись во мнении, что он… нездоров».

«Он вполне здоров, уверяю тебя, — написала Ясна. — Видения связаны с его орденом Сияющих. Я пришлю вам несколько последних; они имеют отношение к Вестникам».

«Вот буря! — написала Этид. — Черный Шип на самом деле Сияющий? Годы засухи, и теперь они появляются, как камнепочки».

Этид была не очень высокого мнения о тех, кто заработал репутацию завоеваниями, хотя изучение таких людей являлось краеугольным камнем ее научных изысканий.

Разговор продолжался еще некоторое время. Йочи, сделавшись непривычно серьезным, заговорил без обиняков о положении Тайлены. Каждый новый приход Бури бурь наносил тяжелый удар по стране; целые кварталы столицы лежали в руинах.

Ясну больше всего интересовали тайленские паршуны, которые украли корабли, пережившие бурю. Их исход — в сочетании с взаимодействием Каладина Благословенного Бурей с паршунами в Алеткаре — рисовал новую картину того, чем и кем были Приносящие пустоту.

Разговор продолжался, и Этид написала об интересной истории, которую она обнаружила в старой книге об Опустошениях. Потом они принялись обсуждать переводы Напева Зари, в особенности те, которые выполняли ревнители из Йа-Кеведа, опережая ученых Харбранта.

Ясна окинула взглядом библиотечный зал, высматривая мать; та сидела рядом с Шаллан, они обсуждали приготовления к свадьбе. Ренарин продолжал прятаться в дальней части комнаты, бормоча себе под нос. Или, возможно, он разговаривал со спреном? Она машинально принялась читать по его губам.

«…исходит отсюда, — сказал Ренарин. — Где-то в этой комнате…»

Ясна сузила глаза.

«Этид, — написала она, — ты ведь собиралась сконструировать изображения спренов, привязанных к каждому ордену Сияющих?»

«Вообще-то, я в этом довольно далеко продвинулась, — пришло в ответ. — Я собственными глазами видена спрена гранетанцора, когда потребовала, чтобы он показался мне на миг».

«А что с правдоглядами?»

«О! Я нашел упоминание о них, — вмешался Йочи. — Предположительно, спрены выглядели как свет, отраженный на поверхности после того, как он прошел через некое подобие кристалла».

Ясна на миг задумалась, после чего объявила, что ненадолго покидает беседу. Йочи ответил, что ему все равно нужно в уборную. Принцесса соскользнула со стула и пересекла комнату, пройдя мимо Навани и Шаллан.

— Дорогая, я вовсе не хочу на тебя давить, — убеждала Навани. — Но в эти неопределенные времена ты, конечно же, хочешь стабильности.

Ясна остановилась, без особых причин положив руку на плечо Шаллан. Девушка встрепенулась, потом проследила за взглядом Ясны, устремленным на Ренарина.

— Что случилось? — прошептала Шаллан.

— Я не знаю, — пробормотала Ясна. — Что-то странное…

Что-то в том, как юноша стоял, какие слова он произнес. Ей по-прежнему казалось, что без очков он выглядит неправильно. Как совершенно другой человек.

— Ясна! — Шаллан внезапно напряглась. — Посмотрите на дверь!

От тона девушки Ясна втянула буресвет и, отвернувшись от Ренарина, посмотрела на дверной проем. Там стоял высокий мужчина с квадратной челюстью. Он был одет в цвета Садеаса, темно-зеленый и белый. В общем-то, он и был теперь Садеасом, поскольку являлся регентом княжества.

Для Ясны он навсегда останется Меридасом Амарамом.