Бартоломей Хоар и Элеонора Грейвс впервые встретились на восточном берегу полуострова Портленд-Билл, над парой лежащих на земле тел. Это случилось сумрачным днем в середине июня 1805 года — года Трафальгарской битвы.

За неделю до этого водоналивной лихтер, снабжавший водой блокирующие Брест корабли, вернулся в порт с баркасом «Сципиона». 74-пушечный линейный корабль «Сципион» вышел из Плимута пять недель тому назад для несения службы по блокаде Бреста, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Баркас был пустой, залитый водой, местами обуглившийся и сильно помятый. «Сципион» выходил в мореходном состоянии, полностью укомплектованный экипажем, и в районе его плавания плохой погоды не наблюдалось.

Состояние этого баркаса привлекло внимание Хоара. Кроме того, он в мае был ознакомлен с содержанием одного странного, добротно сделанного бочонка. Этот бочонок — небольшой, на десять галлонов, известный в виноторговле под названием «анкерок» — был подобран людьми из береговой охраны на сельской дороге неподалеку от Корфа. Возможно, от ночного каравана местных контрабандистов отбился пони, со спины которого свалился плохо закрепленный бочонок. Но гораздо больше его принадлежности кому бы то ни было правительство его величества ( и сам Хоар) заинтересовалось его содержимым — вместо обычного бренди в нем находились детали часовых механизмов.

В узких пазах между просмоленными клепками анкерка он обнаружил забившиеся туда частички мелкого серого песка и взял их образцы. Сам анкерок у Хоара изъяли и отправили, как он полагал, в Лондон. Когда же он сложил вместе два кусочка информации — содержимое анкерка и разрушенный баркас, — то представил свои соображения адмиралу сэру Джорджу Хардкастлу, командующему военно-морской базой в Портсмуте. Спустя час Хоар отправился в утомительное четырнадцатичасовое плавание на своей крошечной яхте — пинасе «Непостижимая», захватив с собой образцы песка.

Ночью он прибыл в Лайм-Регис и провел большую часть дня в разговорах со старым Ричардом Ди, стараясь выяснить, в каком месте бочонок был переправлен на берег. Старина Ди, как узнал Хоар с год назад, продал свое суденышко и рыбацкие снасти из-за усиливавшегося ревматизма и поселился на заброшенной барже в окрестностях Лайма. Он заявлял, что по горсти песка может определить место, откуда он взят — при условии, что это место находится на побережье между мысом Лендс-Энд и Дувром.

Хоару нелегко было понять старину Ди. Для его уха дорсетский диалект не содержал ничего кроме звуков «з» и «с». Этот человек звучал как гигантская допотопная пчела. Более того, так как голосовые связки Хоара в битве «Славное Первое Июня» были повреждены вражеской пулей, а старина Ди был весьма глуховат, то слабый голос Хоара был совершенно бесполезен.

Значит, для общения надо было найти переводчика. Юная Мэри, внучка старика, имела кое-какое образование; она могла выслушать шепот Хоара, транслировать его дедушке и перевести его жужжащие ответы. Хоар был ею доволен, хотя и ее, не столь заметный, акцент он порой улавливал с трудом.

Начал он с тестирования разрекламированного умения, используя образцы песка в аптекарских пузырьках, взятые из известных ему мест. Старик с честью справился с заданием. Хоар даже попытался поставить ловушку старине Ди, смешав песок, взятый из разных мест: один, совершенно белый, он взял на месте высадки Вильгельма-Завоевателя подле Певенси, и другой, кроваво-красный, он взял во время недавнего перехода из Корнуолла у подножия утеса в Гунхилли-Даунс. Ди всмотрелся в розоватую смесь, покатал ее между большим и указательным пальцами, понюхал и хихикнул.

— Дедушка сказал: «Дикона Ди так легко не обманешь, сэр».

Когда спец по песку точно определил места, из которых были взяты обе пробы, Хоар вынужден был признать свою никчемную хитрость. В качестве епитимьи он выставил старому рыбаку вторую пинту перед тем, как представить тому образец, который он действительно хотел идентифицировать.

— Базз. Ооо. Зазз.

— Он говорит: «Вы хотите сказать, что подобрали это по пути после Веймута, сэр», — перевела девушка. — «Но это не так. Этот песок походит с восточного берега полуострова Портленд-Билл. С его середины, где течение поворачивает в сторону берега», сказал он.

На этот раз Хоар полностью поверил старине Ди. Дав чаевые юной Мэри и поставив старику третью пинту, Хоар погрузил свое долговязое тело на борт «Непостижимой» и отвалил от каменного пирса Лайма.

Когда предупредительный слуга провел его в гостиную Грейвзов (после довольно долгой прогулки по выложенной булыжником улице Хай-Стрит), Хоар обнаружил, что два других гостя были уже там. Миссис Грейвз представила его даме, назвав ее мисс Остин, приятельницей, нанесший визит из Бата. Как всякая надлежащим образом вышколенная благородная леди, мисс Остин прямо сидела в кресле, как будто оно было пыточным инструментом, не прикасаясь стройной спиной к спинке, которая бесстыдно предлагала ей опору. Если не считать ее пронзительных любознательных черных глаз, ее внешность была еще менее примечательна, чем внешность миссис Грейвз. Хоар расшаркался перед ней и тут же забыл о ее существовании.

С джентльменом все было иначе. Хоар не мог точно определить его возраст. Он  мог быть тридцатилетним с солидным гаком или же хорошо сохранившимся пятидесятилетним; такого же роста, как и Хоар, но массивнее, с квадратной фигурой; румяное безгубое лицо и низкий лоб; длинные, жесткие черные волосы, собранные на затылке в старинном стиле. Кожа на его лице плотно обтягивала широкие скулы, как будто она обтягивала костяшки пальцев плотно сжатого кулака. Если бы не его серые глаза, Хоар без сомнения посчитал бы его одним из тех краснокожих, которых он видел на улицах Галифакса.

— Лейтенант Бартоломей Хоар… Мистер Эдвард Морроу, — доктор Грейвз представил их друг другу. — Я не знаю, кто из вас выше по положению, так что надеюсь, что оскорбленная сторона проглотит обиду.

— Наш хозяин говорил мне, что вы посещали Нью-Йорк, сэр, — сказал Морроу.

— В самом деле, был, — ответил Хоар, — и я невыразимо сожалею о разделении наших стран.

— Ну, наши страны пока еще едины, мистер Хоар. По крайней мере, последние известия из Монтриэла говорят об этом. — Он произнес название города на английский манер.

— Прошу прощения, сэр. Я думал, что вы американец.

— А разве лояльные подданные короля к северу от Святого Лаврентия не имеют права называть себя американцами, сэр? В конце концов, некоторые из нас прибыли в Америку раньше, чем янки, а предки моей матери уже находились на родных им берегах и приветствовали первых европейских поселенцев. Приветствие, о котором, между прочим, многие из них горько пожалели.

Хоар почувствовал, как его уши вспыхнули. Он не имел намерения оскорбить собеседника. Неужели этот внушительного вида человек хотел затеять ссору?

— Спокойствие, мистер Морроу, спокойствие, — произнесла миссис Грейвз. Шелковое платье цвета оконной замазки не подходило ни к ее фигуре, ни к цвету ее лица. Сидевшая на круглой низенькой оттоманке, она напоминала куропатку еще сильнее, чем это было днем на побережье. Куропатка, высиживающая яйца у подножия грушевого дерева, подумал Хоар.

— Из всех присутствующих лиц вы, разумеется, имеете наибольшее право называться американцем, — сказала она мистеру Морроу, вставая со своего гнезда. Но яиц в нем не оказалось.

— Мистер Хоар, — обратился к нему доктор, — у меня к вам просьба. Вы мне позволите auscult ваше горло?  

 — Aus… ? — Хоар никогда прежде не слышал этого слова.

— Прошу прощения, сэр. Я не люблю щеголять профессиональным сленгом, как, к сожалению, имеют привычку делать многие люди моей профессии. Попросту говоря (мне следовало сразу так выразиться), я хотел бы послушать звуки, издаваемые вашим горлом, когда вы пытаетесь говорить. Вы не возражаете?

Хоар не выносил назойливого сования носа в его недостаток, но доктор Грейвз был хозяином дома и, кроме того, человеком талантливым и пожилым, так что Хоар чувствовал себя обязанным ему. Он согласился.

— Отлично, — произнес Грейвз. Он ловко подъехал к этажерке красного дерева в дальнем конце зала, выбрал два инструмента и прикатил назад.

— Итак, сэр. Не будете ли вы любезны ослабить свой шейный платок и наклониться ко мне? Или нет, поскольку миссис Грейвз весьма вовремя освободила диванчик, присядьте на него.

Хоар послушно снял платок и сел на место Элеоноры. Оно было еще теплым от ее присутствия.

— Очень хорошо, — сказал доктор.

Одним из его инструментов был восемнадцатидюймовый конус из глянцевой кожи и с расширением на узком конце. Умеренно гибкий, как дубленый бычий пенис, он вполне мог быть одним из тех рупоров, которыми пользуются полноценные офицеры с голосами получше, чем его собственный.

Мистер Морроу и жена доктора наблюдали, как тот приложил один конец слуховой трубки к шраму на горле Хоара и произнес:

— Дышите, пожалуйста.

Хоар задышал.

— Скажите: Боже, храни короля.

— Боже, храни короля, — прошептал Хоар.

— Теперь пропойте это.

— Но я не умею петь, — запротестовал Хоар.

— Сделайте вид, что умеете, сэр.

Хоар постарался. Он издал пронзительный звук, напоминающий крик коростеля, покраснел и замотал головой.

— Очень хорошо, — повторил доктор. Он уселся поудобнее в своей инвалидной коляске. — Надеюсь, вы не будете возражать против еще одного эксперимента.

Он отложил трубку и закрепил другой инструмент на своем лбу с помощью ленты, концы которой миссис Грейвз завязала на его затылке. Этим инструментом оказалось зеркало. Вогнутое зеркало с круглым отверстием в центре напоминало Хоару зеркальную внутреннюю поверхность среза пустотелой сферы.

— Будьте любезны, откройте рот и наклонитесь вперед. Очень хорошо.

Доктор Грейвз опустил со лба зеркало так, что Хоар мог видеть глаз в отверстии зеркала.

— Теперь пойте. Все равно что; не подбирайте слов, просто старайтесь пропеть А-а-а-а с открытым ртом.

Хоар издал еще один ужасный пронзительный крик, и доктор откинулся на спинку коляски.

— Так-так. Очень хорошо, — произнес он, пока Хоар неистово откашливался. — Вернее, боюсь, что не очень хорошо. Вы можете снова надеть ваш шейный платок, сэр.

— Теперь вы можете объяснить, сэр, что все это значит? — спросил Хоар, повязывая платок.

 — Понимаете, сэр, с одной стороны, это мое непростительное любопытство, а с другой — надежда, что я смогу помочь вам, восстановив хотя бы частично голосовые связки. Достаточно хорошо, возможно, чтобы вы могли командовать на море. Видите ли, я проявляю особый интерес к аномалиям певческих голосов.

Хоар затаил дыхание. Ведь именно потеря голоса привела его к береговой службе: никакой морской офицер не мог командовать шепотом. Возвращение голоса могло значить для него возвращение на море, возможно даже в ранге кэптена, не полученном им из-за ранения. Это было его самым заветным желанием.

— И что же, сэр? Каков ваш вердикт?

— Боюсь, что голосовые связки в вашем случае так повреждены, что никто из современных хирургов не сможет их восстановить. Разве что мсье Дюпюйтрен… но нет, вряд ли даже он. Кроме того, Дюпюйтрен француз и вряд ли захочет нанести обиду своему императору, вернув талантливого офицера в боевой строй против французского флота. Более того, связки сильно атрофированы. Я удивлен, что вы до сих пор не имеете трудностей при глотании. Мне очень жаль.

— В любом случае, примите мою благодарность, — прошептал Хоар.

— Это могло бы хоть как-то отблагодарить вас за спасение миссис Грейвз, — сказал доктор. Он посмотрел на жену и положил ладонь на ее руку, лежащую на его плече. Затем он протянул ей трубку и зеркало.

— Меня очень заинтересовала эта трубка, сэр, — произнес мистер Морроу. — Раньше вы мне ее не показывали. Вы не могли бы сейчас продемонстрировать ее использование?

— О, разумеется. Наиболее часто она применяется для прослушивания сердцебиения. Мсье Лаэннек — старый друг и, боюсь, еще один француз — изобрел эту штуку для облегчения диагностики болезней сердца и легких. Будучи любителем всяких новшеств, как вы знаете, я несколько усовершенствовал его изобретение. Можете испробовать трубку на мне, а также на мистере Хоаре, если он не откажется подвергнуться еще одному испытанию. Затем, в свою очередь, мистер Хоар может испробовать ее на вас, если пожелает.

—  С превеликим удовольствием, — ответил Хоар.

— А я ограничусь наблюдением, — заметила миссис Грейвз. Мисс Остин согласно кивнула.

— Но подождите, — вмешалась миссис Грейвз, — я вижу Агнессу в дверях. Уверена, она пришла от миссис Беттс сказать, что морской язык остывает. Не стоит ее расстраивать, давайте отложим демонстрацию на время после ужина. Мистер Хоар, не проводите ли вы меня в столовую, а доктор последует за нами в компании мисс Остин и мистера Морроу.

Когда хозяин дома разворачивал свою коляску в сторону столовой, Хоар уловил, как тот пробормотал:

— Джек Спрэт не терпит жирного, его жена не ест постного…[1]

Мисс Остин что-то прошипела, Хоар сдержал улыбку, мистер Морроу никак не отреагировал.

— Я сравнил внешность мистера Хоара и миссис Грейвз, идущих впереди нас, — объяснил доктор нормальным голосом. — Не напоминает ли вам контраст между их фигурами старую песенку, которую пели детям няни?

— Да-да, конечно, — с готовностью ответил мистер Морроу. Здесь происходит что-то странное, подумал Хоар.

Во время обсуждения достоинств морского языка миссис Грейвз, периодически вставляя замечания касательно предмета общего разговора, объясняла Хоару, что мистер Морроу является сыном английского торговца мехами, который обосновался в Монреале после сдачи французами провинции Квебек в 63 году, где неплохо преуспел. Морроу-старший взял в жены дочь вождя племени кри, что объясняло, почему его сын выглядел бы более естественным у костра в североамериканской глуши, чем за столом у Грейвзов.   

Но Эдвард Морроу предпочел дикой жизни цивилизованную и, получив в наследство небольшое состояние, вернулся на родину отца. Он приобрел небольшую мраморную каменоломню в окрестностях Веймута, стал мировым судьей и завел тесную дружбу с сэром Томасом Фробишером.

Хоар слушал все это с вежливым вниманием, но его интересовало кое-что иное. Он обратился к хозяйке в то время, когда ее муж резал жаркое:

— Миссис Грейвз, где вы научились обращаться с пращой, да еще так метко попадать в цель?  

— Братья, сэр, братья — и отсутствие матери, — ответила она. — Три брата: один большой и умный не по годам, второй задира, третий слабенький. Джеральд постоянно изводил маленького Джуда и меня, пока Джек не научил, как защищаться от него. К счастью, обе мои руки одинаково развиты; я могу писать любой из них — даже одновременно, и если желаете, покажу вам после ужина. Джек так натренировал меня, что одной суровой зимой, когда отец был в отъезде, а времена были тяжелые, семья кормилась чуть ли не исключительно дичью, которую я добывала пращой.

Хоар заметил, что мистер Морроу с интересом прислушивался к рассказу хозяйки дома. Было видно, что он не осведомлен о недавних приключениях миссис Грейвз. Хоар рассказал о них.

— Я был глубоко поражен, сэр, — заключил он. — Мне бы не хотелось иметь врагом нашу хозяйку — по крайней мере, когда у нее под рукой имеется  камень-другой.    

— Эта история произвела бы впечатление на племя моей матери, — обратился Морроу к миссис Грейвз. — Любой воин много бы дал за жену, которая может защитить себя подобным образом. Я весьма удивлен, что вы не упали в обморок.

— Вы льстите мне, сэр, — ответила она тоном, который сказал Хоару, что она не относится к подобным женщинам. — Что касается обморока — что хорошего он принес бы мне? Если бы не своевременное прибытие мистера Хоара, он оставил бы меня на милость этих грабителей, или насильников, или кто они там.

— Вы должны знать меня лучше, — заключила она и сменила тему разговора на популярного в то время лорда Нельсона. Всем было известно, что этот герой недавно покинул берега Англии и прочесывает Атлантику в поисках эскадры Вильнева. Как считает Хоар, удастся адмиралу, наконец, поймать лягушатников?

В ответ Хоар мог предложить только банальность: как только Нельсон настигнет противника, он вцепится в него как истинный британский бульдог и уже не отпустит.

Это все верно, сказал сам себе Хоар, но наш герой имеет обыкновение гнаться за врагом в неправильном направлении, что, безусловно, мешает его флоту найти француза. Когда же он его настигнет, то враг, конечно, будет обречен.

   Продолжая беседовать с хозяйкой дома, Хоар улавливал обрывки разговора, который вели остальные джентльмены. Он имел странный, вызывающий характер, более подходящий, по мнению Хоара, разговору между политическими (и даже персональными) оппонентами.

— Я уже говорил вам, Морроу, — завершил доктор Грейвз довольно раздраженно, — что я врач и естествоиспытатель, а не промышленник. Вам следует поискать в другом месте — например, в заведении мистера Хантера в Полл-Молле. При существующих обстоятельствах я, конечно, не могу рекомендовать никого из континентальных изготовителей.

Чтобы его не заподозрили в подслушивании, Хоар перенес свое внимание к собеседнице по правой стороне.

— Давно ли вы знакомы с миссис Грейвз? — спросил он.

—  В Бате нас было две неэлегантные дамы, — ответила мисс Остин отстраненно, — но она уехала в Веймут, оставив меня в Бате неэлегантничать в одиночестве.

— В одиночестве, Джейн? Нонсенс, — возразила миссис Грейвз. —  Одиночество, сопровождаемое — дайте посчитать — вашей матерью, отцом, сестрой и бог знает сколькими племянниками и племянницами? Не пытайтесь нас разжалобить.

Мисс Остин рассмеялась несколько печально. До окончания ужина она не проронила ни слова. Так как повод для ужина был неформальный, то леди не удалились, а вместе с джентльменами остались закусить стильтоном[2] и орехами. Когда с теми было покончено — «уничтожены дотла, как французы и испанцы», по выражению доктора Грейвза, — миссис Грейвз повела мисс Остин и джентльменов назад в гостиную, где Агнесса расставила подносы для чаепития. Доктор Грейвз задержался в дверях и отвел Хоара в сторону, явно желая поговорить с ним наедине.

— Я заметил, что мое легкомысленное замечание о внешнем облике моей жены поразило вас, мистер Хоар. Позвольте разубедить вас. Я продекламировал этот детский стишок намеренно, с целью узнать получше сердце мистера Морроу — не в медицинском, а в философическом смысле. Мой небольшой тест показал, что у него отсутствует чувство юмора, желание посмеяться над шуткой; то, что миссис Грейвз и я — а также и вы, как я заметил — разделяем в полной мере. Что же касается миссис Грейвз, то она не только внушительная личность, что вы уже, несомненно, узнали. У нее истинно добрая, любящая и нежная душа, хотя она будет горячо отрицать само наличие души у нее. Она в прямом смысле моя лучшая половина, и мы очень любим друг друга.

Сказав это, доктор жестом попросил Хоара вкатить его в гостиную. Пока миссис Грейвз разливала чай, ее муж расстегнул сюртук и предложил гостям испробовать трубку Лаэннека на нем самом.

Хоар отметил явную разницу звуков, которые он услышал в груди остальных мужчин. Сердцебиение канадца звучало так, как тот внешне выглядел — ровно, сильно, резко и глубоко. А у доктора сердце билось тоже ровно и сильно, и вместе с тем слышался отзвук — мягкий, шелестящий, почти музыкальный. Хоар так и сказал доктору Грейвзу.

— Да, мистер Хоар, — ответил доктор. — Это одно из немногих преимуществ пожилого возраста. У человека появляется внутренняя музыка. Она очень личная, разумеется, и только немногие могут подслушать ее.

— Именно поэтому я предпочитаю не участвовать в подобных играх, — отозвалась миссис Грейвз. — Я никому, кроме доктора Грейвза, не разрешаю слушать звуки моего сердца. Оно принадлежит только ему.

— Похоже, у мистера Хоара превосходные часы, — заметил Морроу, в свою очередь принявшийся выслушивать других. — Они издают четыре тиканья на каждое его сердцебиение.

— Могу сказать из собственного опыта, что так идут хронометры высокого качества, — отозвался доктор.

Когда канадец забросал доктора вопросами об использовании этого инструмента вне медицинских целей, тот ничем не смог ему помочь. Тогда он вытащил свои часы, приложил к ним трубку и слушал с довольной улыбкой.

— Благодарю вас, сэр, — наконец сказал он, возвращая трубку ее владельцу. — Очень интересно. Весьма познавательно. Вы никогда мне не показывали ее прежде.

Мистер Морроу был так заинтересован, подумал Хоар, что он повторил — разве что не слово в слово — замечание, которое сделал перед ужином.

— У меня не было случая показать ее раньше, мистер Морроу, — мягко произнес хозяин дома.

Хоар напомнил хозяйке, что она предлагала продемонстрировать ее умение писать обеими руками. Она улыбнулась — впервые Хоар заметил ямочки на ее щеках (их было две по обе стороны рта, словно скобки) — и предложила ему заменить чайный поднос конторкой, откуда она вынула бумагу, чернила, песок и два пера — каждое из разных крыльев птицы. Сначала она взяла перо в правую руку и распорядилась:

— Начинайте диктовать, сэр.

— “Когда ход событий приводит к тому…” — начал Хоар и продолжил цитирование.

— Измена, сэр, измена! — воскликнул Морроу, в то время как миссис Грейвз начала записывать вызывающее послание мистера Джефферсона правительству его величества. Она, не обращая внимания на слова Морроу и не останавливая письма, переменила руку и продолжила записывать диктовку Хоара. Заглядывая ей через плечо, Хоар смог заметить лишь слабую разницу в ее аккуратном почерке. Хоар не стал завершать диктовку и остановился на том месте, где начиналось перечисление обид.

— Теперь следите внимательно, джентльмены, — сказал ее муж.

Миссис Грейвз взяла другой лист бумаги, положила его рядом с первым и продолжила писать. Ее обе руки двигались синхронно по бумаге, несколько медленнее, но почерк оставался неизменным.

И, наконец, она положила правую руку на левый край страницы, а левую на правый, и быстро набросала следующее: “ Тебя любить не мог бы я столь сильно, когда б превыше не любил я честь”.

Строки под ее левой рукой были зеркальным отражением строк под ее правой рукой.

— Бесполезно, но забавно, — произнес доктор Грейвз со скрытым удовлетворением, откинувшись в инвалидной коляске. — И достойно уважения.

Очевидно, мисс Остин использовала свое длительное молчание для составления Высказывания. Она покашляла для привлечения внимания и начала:

— Весьма интересная форма разговора, — произнесла она высоким, напряженным голосом. — Обычно при встречах относительно незнакомых людей — в данном случае исключая меня и мою дорогую Элеонору — разговор состоит преимущественно в обмене литературными вызовами. Если ответ корреспондирует с тем же источником, или другим подходящим тропом, то собеседники рады узнать, что они члены одного и того же социального круга. Если ответ не соответствует ожидаемому, то бросивший вызов должен повести себя так, чтобы не вызвать смущения у собеседника и ублажить его — возможно, комплиментами, не выглядящими явно покровительственными. Уютная игра, не так ли?

— Да, — произнес мистер Морроу ровным тоном.

Хоар решил, что их вечерний разговор вряд ли подходил под описание, данное мисс Остин. В гостиной воцарилась напряженная тишина. Леди жалобно улыбнулась; ее лицо вспыхнуло непривлекательными пятнами. В уголках ее глаз показались слезы, покатились по щекам и упали на подол платья.

Молчание было счастливо нарушено появлением горничной с посланием для миссис Грейвз.

— От сэра Томаса, мэм, — сказала Агнесса.

Сломав печать, миссис Грейвз прочла записку, и румянец, и так слабый, покинул ее лицо.

— Сэр Томас сообщает мне, что один из нападавших скончался, не приходя в сознание, — произнесла она и уронила записку на пол. — Итак, на моих руках смерть человека.

— В состоянии самообороны, мэм, — возразил Хоар.

Ее супруг согласно кивнул; Морроу просто поднял брови, как бы удивляясь ее явному испугу.

— О, дорогая! — вскричала мисс Остин, мгновенно забыв свое неловкое изыскание, и бросилась к подруге с распростертыми объятиями.

— Не надо меня жалеть, Джейн, — скомандовала миссис Грейвз, выпрямившись на оттоманке. — Я не терплю жалости.

Хоар счел случай подходящим, чтобы удалиться, и мистер Морроу присоединился к нему. Из-за позднего часа, сказал канадец, он тоже предпочитает переночевать в «Миске килек» вместо того, чтобы ехать домой четыре мили в темноте по косогорам за пределами города. Хозяева одолжили им фонарь, чтобы осветить дорогу до таверны.

Очутившись на склоне, ведущим от парадной двери Грейвзов, Хоар обернулся и еще раз прошептал слово благодарности хозяевам дома, силуэты которых виднелись в освещенном дверном проеме.

— Замечательная пара, не так ли? — сказал Морроу по ходу их спуска по каменистому склону сквозь легкий туман.

— В услышанной нами истории много недосказанного, — согласился Хоар. — Например, чем объясняется такая значительная разница в их возрасте? Что там с братом-задирой? И что за пасынки-близнецы, о которых она упомянула сегодня днем?..

— Осторожно, канава! — добавил он погромче, схватив Морроу за рукав.

 — Спасибо, сэр, я чуть не оступился, — поблагодарил Морроу. — Так случилось, что я могу просветить вас кое в чем, так как я знаком с Грейвзами с тех пор, как поселился неподалеку. Доктор Грейвз был так добр, что время от времени помогал мне своим даром изобретательства новых инструментов. Что же касается большой возрастной разницы, думаю, вам уже известно, что нынешняя миссис Грейвз является третьей женой доброго доктора. Два пасынка, они не близнецы, но выросли и разлетелись. Один из них армейский капитан при штабе Артура Уэлсли, в настоящее время находится в бараках Альдершота; второй в госпитале Вифлием — в качестве аспиранта-психиатра, заметьте, не пациента. Близнецы, которых вы упомянули, были рождены второй женой доктора. Они оказались мертворожденными, и их мать последовала за ними спустя несколько часов, как мне было сказано.

К этому времени идущая пешком пара подошла к «Миске кильки».

— Я попрошу вас продолжить, мистер Морроу, — прошептал Хоар, — пока мы выпьем по рюмочке на ночь. За мой счет, разумеется.

— Возвращаясь к разнице в возрасте, — продолжил Морроу, глядя на Хоара сквозь графин мутного портвейна. — После похорон своей второй жены доктор Грейвз, видимо, собирался умереть холостяком. Ко времени моего прибытия в окрестности он стал вполне процветающим и хорошо известным в своей профессии. Кроме того, ему прочили рыцарство в недалеком будущем в благодарность за то, что он вылечил одного из королевских ужасных сыновей от сильного заикания. Итак, сэр, где-то через месяц-другой после нашего знакомства он возвращался от пациента такой же ночью. Его повозка перевернулась и погребла его под собой. К утру он был парализован ниже пояса. Так как его лечение было длительным (и к тому же неполным), несколько окрестных дам взялись быть по очереди сиделками. Среди них оказалась мисс Элеонора Сван, как ее тогда называли. Ее многочисленные умения для пожилого джентльмена, видимо, выглядели достаточно привлекательными для того, чтобы просить ее руки. Они обвенчались в церкви св. Ниниана два года назад в августе. И это стало, сэр, «счастливым выходом из всех их бедствий», за что мы должны молиться каждое воскресенье, — заключил он свой рассказ.

— Вы можете предположить, почему напали на миссис Грейвз? — спросил Хоар.

Мистер Морроу учтиво пожал плечами, почти как истинный француз.

— Мне представляется, что это была случайная встреча, сэр, — сказал он, — и эта двойка увидела возможность ограбить одинокую женщину и, возможно, изнасиловать ее. Что же еще? Миссис Грейвз — талантливая женщина, как вы сами могли это увидеть, но склонна, похоже, к не свойственному женщине необдуманному поведению. Доктору Грейвзу следует запретить ей ходить на пляж без хотя бы одного слуги мужского пола для ее защиты.

Внутренне Хоар сомневался, что миссис Грейвз настолько податлива, что сможет подчиниться любым ограничениям своей свободы на передвижение со стороны любого человека, даже своего мужа. Но он оставил свои сомнения при себе.

— Вы прибыли в Веймут на собственном судне, — сказал Морроу. — То есть, вы не просто моряк, но и яхтсмен?

— Вряд ли можно назвать меня яхтсменом, мистер Морроу. Да и моя «яхта» — это просто переделанный пинас без всяких претензий, кроме того, что я могу по своей прихоти менять ее название время от времени.

Морроу рассмеялся:

— О да. Я слышал, что в этом отношении она скорее хамелеон, чем пинас. «Неизбежная», не так ли?

— Не сегодня, сэр. Сейчас она «Непостижимая».

Морроу снова засмеялся:

— Вам известно, что я сам что-то вроде яхтсмена?

Хоар изобразил молчаливое удивление.

— Именно так. Я взялся за это дело там, в стране моего рождения, когда я обнаружил, что очень удобно иметь собственное средство передвижения по реке Св. Лаврентия и ее притокам в деловых поездках, связанных с меховой торговлей. Здесь в Веймуте у меня удобная в управлении шхуна, «Мари-Клер». Я выбираюсь на ней иногда. Ее экипаж состоит из выходцев с Джерси, и благодаря протекции со стороны сэра Томаса они освобождены от вербовки на флот. Мы можем устроить гонки в ближайшие дни. Поставим по несколько гиней, а?

— Как-нибудь, с удовольствием, сэр, — ответил Хоар.

На этом они расстались.

Отец Бартоломея Хоара, Джоэль Хоар, походил из викингов. Мальчишкой-сиротой он спустился с Оркнейских островов на юг, и успешно защищал свое доброе имя в течение всей своей карьеры. От палубного юнги через якорный клюз[3] он поднялся до подштурмана, а впоследствии и до кэптена.

Оба его сына снова и снова защищали это доброе имя кулаками и ногами, пока не достигали совершеннолетия. Старший брат Бартоломея, Джон, получил серьезное увечье во время одной из подобных стычек и с тех пор хромал по семейному владению в Шропшире, навсегда отрезанный от моря.

Бартоломей, перед тем как кэптен Хоар устроил младшего сына мичманом на 60-пушечный «Центурион», столовым ножом порезал бедро насмехавшегося над ним одноклассника. Теперь, спустя тридцать лет, только безрассудный человек мог позволить себе насмехаться над именем Бартоломея Хоара: хотя он и не убил никого, но в поединках ранил многих то пистолетом, то шпагой, то саблей.

Как и приличествовало потомку викингов, Бартоломей стал не только бойцом, но и умелым моряком. Еще будучи только мичманом, он остался единственным палубным офицером брига «Биттл», пережившим сильнейший ураган сентября 81 года. Тогда разбушевавшееся море смело с квартердека всех находившихся там офицеров и матросов. Той ночью он возглавил оставшихся в живых членов экипажа и сумел отвести бриг от кипящих скал островов Шоулз.

Но мало этого; ведя поврежденный бриг с временной оснасткой в Галифакс, он с помощью военной хитрости захватил небольшой американский приватир — его шкипер направил большую часть команды на захваченные перед тем призы — и триумфально привел его в Галифакс. На борту этого приватира находилась звонкая монета с одного из его призов. Более того, флот купил это судно, и на долю Хоара пришлась одна восьмая за всех погибших офицеров и одна тридцать вторая как мичману — одному из четырех выживших уоррент-офицеров.

Таким образом, задолго до того, как он был произведен в лейтенанты в 1783 году, Хоар приобрел солидную репутацию — как на поле чести, так и на поле брани. Также он получил солидные — особенно для простого мичмана, стоящего на нижней ступени флотской карьеры — деньги. Эта сумма, шесть тысяч сто двадцать семь фунтов, пять шиллингов и восемь пенсов, так ошеломила Хоара, что он отступил от привычного поведения типичного мичмана и инвестировал через Барклай-банк в различные фонды, ожидая, без всяких усилий со своей стороны, увеличения состояния, владелец которого займется утомительной работой — продвижением по карьерной лестнице.

Но мушкетная пуля на излете, прилетевшая со стороны «Эола» первого июня 94 года, поставила крест на его морской карьере. Так как любой корабельный офицер должен быть способен докричаться до грот-марса во время самого сильного шторма, то капитан «Стегхаунда» с сожалением отправил на берег своего безголосого первого лейтенанта, снабдив его письмом с наилучшими рекомендациями, подписанным самим лордом Хоу. С тех пор Бартоломей Хоар выходил в море на любом судне (кроме своего собственного) лишь в качестве молчаливого, расстроенного пассажира.

Но, по счастью, Хоары имели некоторое влияние среди власть имущих. Кэптен Джоэль Хоар, будучи членом парламента, все еще имел вес среди их сиятельств — лордов адмиралтейства, а дядя Клавдий, брат покойной матери Бартоломея, был женат на леди Джессике, старшей дочери Джефри, третьего барона Уитли. Потребовались обе эти связи и драгоценное письмо лорда Хоу для того, чтобы определить отчаявшегося Хоара в штаб адмирала — командующего военно-морской базой в Портсмуте.

— Дьявольщина! О чем думают их светлости? Что я буду делать с безголосым лейтенантом? — спрашивал этот адмирал, прохаживаясь взад-вперед перед раненым лейтенантом.

— Говорите по-французски?

— Да, сэр.

— Понимаете в бухгалтерских книгах?

— Да, сэр.

— Бросать лот, брать рифы, держать курс?

— Да, сэр.

— Окликнуть марсовых?

— Нет, сэр.

Адмирал расхаживал перед ним, выстреливая вопросы как бортовые залпы каждый раз, когда проходил мимо потеющего Хоара.

Очевидно, он прошел это испытание, так как адмирал назначил его порученцем на побегушках по распоряжениям либо комиссионера (который командовал портсмутскими верфями), либо самого адмирала, командующего всеми кораблями, находящимися на верфях или в Спитхеде, за пределами собственно порта. На практике, Хоар выполнял многочисленные поручения портовых чиновников: капитана порта, вербовочного офицера, местных представителей флотской, оружейной, продовольственной и транспортной коллегий. Он бегал по их поручениям и принимал участие во множестве проектов, доступных безголосому офицеру. Служебные обязанности держали Хоара вдали от сельской местности, где находилось поместье Хоаров; вообще он находил вонь льял и крысиную беготню предпочтительнее вони свиного навоза и мельтешения цыплят.

 Постепенно он близко познакомился с причудливой, полной тонкостей и хитросплетений, работой так называемой «молчаливой» службы. Он, очевидно, был признан полезной для нее, так как, даже когда сэр Перси поднял флаг на «Агамемноне» — вышел наконец в море, оставив несчастного Хоара страдать на берегу, — то сменивший его на посту командующего базой адмирал и его преемники продолжали держать его в штате, стареющего, но не обрастающего мхом. К настоящему времени ему исполнилось сорок три года.

В отличие от многих береговых офицеров — да и плавающих тоже, — Хоар поддерживал физическую форму. Он регулярно посещал salle d’armes[4] Марка-Антуана де Шатильона де Барсака, французского эмигранта и превосходного фехтовальщика. Он усердно работал над совершенствованием своего умения пользоваться любым оружием, включая такое, которое никогда не увидят на поединках чести, так как оно недостойно руки джентльмена. Он также успешно улучшал свой разговорный французский.

Пользуясь любой возможностью, он облазил все южное побережье Англии на своей странной маленькой яхте. Работа с жестким брезентом и шершавой пенькой не только укрепляла его мускулы, но и оттачивала его мореходные навыки.

Пару лет назад прибыль, полученную в результате удачного вложения в фонд Лонг-Румз, он использовал на покупку этого небольшого судна. Хотя он и был привязан к берегу на половинном лейтенантском жаловании, призовые деньги, полученные во время службы на «Биттле», оставались нетронутыми.   

  У «Невыносимой» имелось достаточно пространства, чтобы разместить его самого и случайного гостя, вооружение, кое-какое оборудование, недельные запасы и небольшую камбузную плиту. Местом ее обычной стоянки была излучина Иннер-Камбер в южной части портсмутской верфи, которую она покидала не только по личным делам своего владельца, но и по особым миссиям, поручаемым Хоару. Именно по этой причине Хоар и держал на борту только что разграбленное оружие.

Какое бы имя ни носила яхта в данный момент, Хоар почти всегда управлял ей в одиночку. Парусное вооружение её было своеобразным: треугольный парус, нижняя шкаторина которого была принайтовлена к гику, а топ крепился к самой вершине мачты-однодеревки, и фор-стаксель. Она могла легко обойти любую из неуклюжих судовых шлюпок или барок, снующих по портсмутской гавани, а на воскресных гонках опережала всех соперников на полчаса.

Хоар оборудовал яхту спорной новинкой — выдвижным килем, отягощенным свинцовыми пластинами. Будучи выдвинутым, этот киль уменьшал дрейф судна при курсах круто к ветру, а при подходе к мелким местам он поднимался, избегая таким образом повреждения о грунт. Длинный ящик, в котором гнездился поднятый киль, делил каюту пополам, но это не мешало Хоару, так как он служил опорой для продолговатого стола, по обеим сторонам которого размещались два рундука со спальными местами поверх них.

К четырем склянкам послеполуденной вахты[5] Хоар привел свое суденышко в Иннер-Камбер.

 Мистера Беннетта, в его черном одеянии юриста, было невозможно не заметить. Он стоял аккуратным черным пятном среди синевы и золота флотских офицеров, разбавленных местами алым великолепием офицеров морской пехоты. Не будучи уже действующим офицером, он все еще ухитрялся совмещать подтянутость бравого флотского офицера с величавой манерой поведения успешного адвоката. Он выглядел неброско, но элегантно. Питер Гладден стоял уже рядом с ним. Они приветствовали Хоара и вместе с ним пошли представиться хозяину и хозяйке приема.

— Итак, джентльмены, вы встретились, — осмотрел их адмирал сэр Джордж Хардкастл из-под нависающих кучковатых черных бровей. Его парик был, возможно, устаревшим, но на нем выглядел вполне к месту. — Что ж, неплохо, но не ожидайте значительных результатов ваших усилий, мистер Хоар. Боюсь, ваш клиент… — проворчал он и замолк. Леди Хардкастл отняла свой острый локоть от руки супруга и ласково улыбнулась брату обвиняемого человека.

— Так приятно увидеть вас здесь, мистер Гладден. Как поживают ваша дорогая матушка и сэр Ральф?

Так, подумал Хоар. Вот как Гладден добился от адмирала моей помощи. Он вращается среди власть имущих.

— Сэр, могу ли я убедить вас… — начал он.

Сэр Джордж опередил его:

— Нет, мистер Хоар. Четверг. Половина капитанов, заседающих в трибунале, имеют приказы присоединиться к эскадре Нельсона — это не секрет — и рвутся выйти в море. Нет.

Гладден извинился перед собеседниками и отправился на поиски мисс Фелиции Хардкастл, коренастой, прыщеватой, но популярной дочери адмирала. Хоар и Беннетт взяли по бокалу пунша у неуклюжего лакея, на красном потеющем лице которого был как бы выбит штамп — «боцманмат»[8], и двинулись гулять по залу.

Хоар молчал и слушал. В шуме окружающих разговоров его шепот было бы невозможно услышать, и ему пришлось бы прибегать к своим табличкам, что повлекло бы за собой необходимость объяснений. Больше всего говорили о слухе, по которому приватир видел большую французскую эскадру, следовавшую в восточном направлении через день после того, как он салютовал Нельсону, шедшему на запад.

— С ним опять повторился такой же конфуз, какой случился перед Нилом, — говорил какой-то офицер с бледным лицом. — Если бы его нос имел такой же хороший нюх в погонях, как его удача в битвах… Я всегда говорил, что он бульдог, а не гончая.

— Ха, я полагаю, ему никак не обойтись без вашего носа, — встрял дородный мужчина, уставившись на выдающуюся деталь бледнолицего офицера. Его собственное багровое лицо дисгармонировало с алым цветом мундира морской пехоты, сам он покачивался из стороны в сторону, как если бы он находился на палубе раскачивающегося корабля, но скорее, он просто перебрал портвейна за адмиральским столом.

— О, его сиятельство не нуждается в моей помощи, — ответил бледнолицый офицер. — Кроме того, продовольственная коллегия считает меня очень ценным приобретением.

— У-у-у, — насмешливо усмехнулся «омар» и, отвернувшись, отправился гулять в поисках более подходящей добычи, на которую он мог бы излить свое сдерживаемое недовольство миром.

Прогуливаясь по ярко освещенному душному залу, Хоар и Беннетт смогли обнаружить место, где разговоры велись о несчастном событии на «Вантидже». Оттуда все взгляды были устремлены на них.

Беннетт был заинтригован предполагаемой ролью Хоара в предстоящем заседании военного трибунала и уверил его, что к концу вечера он приготовит документ, дающий право опрашивать любого члена экипажа «Вантиджа», кого он только пожелает. Они уже расставались, когда на хрупкое плечо Беннетта легла тяжелая ладонь. Это был все тот же покачивающийся морской пехотинец.

— Эй, эй! — закричал он голосом, полным грубого пьяного добродушия. — Мы не должны секретничать — здесь и сейчас! Познакомите меня с вашим шепчущим другом, да, Беннетт?

— А, Уоллес, — сказал Беннетт. — Лейтенант Джордж Уоллес с «Вантиджа» — Бартоломей Хоар со штаба командующего. — И сделал движение, чтобы удалиться.

— Шлюха, да?[9] — Покачивающийся морпех наконец настиг свою добычу. — Сколько за раз и сколько за ночь?

Он разразился смехом, и тут же получил стандартную реакцию Хоара на подобного рода выпады. Он плеснул вино в лицо обидчика, тот поперхнулся и что-то невнятно забормотал. Хоар прошептал:

— Утром на рассвете вы получите бесплатно, глупец.

— Вы не откажетесь быть моим секундантом, Френсис? — спросил Хоар Беннетта, пока красномундирник вытирал лицо и решал, что ему следует сделать.

— Разумеется, Барт, — ответил флотский юрист и обратился к морпеху нетерпеливым тоном:

— Найдите секунданта, человече, если у вас есть друзья – в чем я сомневаюсь, и пришлите его ко мне. Я хочу закончить с этим делом как можно скорее. Завтра у нас много дел.

— Посмотрим, как вы со своим мистером Шлюхой будете заняты после нашей небольшой встречи, — произнес Уоллес через плечо, продираясь сквозь собравшихся зевак в поисках своего секунданта. Он выглядел немного протрезвевшим, но был охвачен гневом.

— Как странно, — печально произнес Хоар, — но ничего более не привлекает внимания, чем сказанное шепотом.

— Парадоксально, — согласился Беннетт.

— Ну что ж, до завтра, в таком случае, — сказал Хоар. — Я ухожу. Мне надо еще приготовиться.

— Я буду в «Якоре» за полчаса до восхода солнца, — сообщил Беннетт.

Он обернулся поприветствовать другого, более юного офицера морской пехоты, который подходил с официальным видом, но с горящими глазами. Это был секундант своего сослуживца.

Как бы отнесся доктор Саймон Грейвз, подумал Хоар, к взглядам Хопкина на содержание хирургических инструментов. С видимым облегчением отпустив его, Хоар составил список персон, которых следует сегодня опросить на борту «Вантиджа». В список были включены: его недавний противник Уоллес, офицер морской пехоты; Джон МакХейл, штурман; Патрик Линч, квартирмейстер; и Майкл Дойл, сержант морской пехоты. Он послал Прикетта за тремя последними; к Уоллесу он сходит сам.

В момент убийства капитана мистер МакХейл и квартирмейстер стояли на расстоянии всего одного фута друг от друга, рядом со световым люком каюты капитана, расположенной непосредственно под ними. От места преступления их отделяла одна тонкая палуба[10]. Однако показания этих двоих прямо противоречили друг другу. Пристально глядя на Хоара, мистер МакХейл заявил, что в предполагаемое время совершения преступления, между шестью и семью склянками второй «собачьей» вахты, он слышал только обычные звуки корабельной жизни.

С другой стороны, Линч описывал слышанное им полными мелодрамы словами.

— Капитан начал кричать на мистера Гладдена сразу же, как только я услышал стук закрываемой им двери. Он называл того наглецом, прерывающим его ужин, лентяем и тому подобными словами — я не запомнил их все. Некоторые из них я слышал ранее, но он использовал другие, которые я не хотел бы снова услышать. Ужасные, ужасные слова. Капитан говорил, что мистер Гладден потерял контроль над своим подразделением и не поддерживает своих унтер-офицеров, что ему следовало делать по должности. Он начал давать указания мистеру Гладдену проводить больше тренировок на высоте, обзывать его еще более плохими словами. Затем мистер Гладден заговорил, визгливо так, начал отругиваться. И потом я услышал, как капитан взревел, послышались звуки ударов и рева, и после этого вопль. Это был предсмертный крик капитана, я в этом уверен. Это было ужасно. У меня волосы дыбом встают при воспоминании об этом.

— Вы же не ирландец, Линч, — произнес Хоар. — Я думаю, что вы родились под звуки лондонских колоколов.

— Колоколов ---, сэр. Но мой отец был дублинцем — так мне всегда говорила матушка. Хотя не могу понять, откуда это ей было известно.

— Оставим эту тему, — сказал Хоар. — Вы знаете, что мистер МакХейл заявил? Он совершенно не слышал ту перебранку, о которой вы говорите.

— Пере… что, сэр?

— Спор. Ссора. Драка, если желаете.

Линч стоял на своем.

— Я рассказал вам то, что слышал, сэр, и не отступлю. О том, что слышал мистер МакХейл, мне нечего сказать.

Он уперся и больше не сказал ничего.

В отличие от Линча, сержант Дойл был настолько явным ирландцем, что Хоару было трудно понять его. Дойл подтвердил, что часовые всегда выставлялись у каюты капитана и у кладовой спиртного. Он сам поставил туда часового при смене вахт. Дойл извинился, что не может назвать имя часового, который должен был стоять на посту в то время — весь состав был только что назначен на судно, они даже друг друга еще не знали. Дойл только запомнил, что он был выше всех из морских пехотинцев. Видно было, что ему не улыбалось выслушать мнение мистера Уоллеса по этому поводу.

Но показания клерка о том, что, когда пробили семь склянок, часового у дверей не было, Дойл более или менее подтвердил. По крайней мере, когда мистер МакХейл позвал его, у дверей никого не было. И опять ему было жаль, что он не провел перекличку как следует: сначала он насчитал сорок одного человека, а повторно — тридцать девять. Он доложил своему офицеру число сорок, но не готов присягнуть на этом перед судом. Он снова напомнил своему слушателю, что морские пехотинцы, как и вся команда «Вантиджа», были вновь прибывшими и по большей части незнакомы друг с другом.

— Не пропал ли у вас мундир морпеха? — спросил Хоар.

Дойл посмотрел на него как на провидца. В самом деле, один из его рядовых пожаловался на пропажу мундира. Дойл отругал его, удержал деньги из его жалования и отправил к боцману, чтобы тот поставил его гальюнщиком до тех пор, пока не приобретут новый мундир.

— Займитесь поиском мундира, — распорядился Хоар, — включая льяла и межшпангоутные пространства. Если найдете, пришлите мне с надежным посыльным в гостиницу «Проглоченный якорь». Надежным, понятно?

Прикетт провел Хоара к узенькой каюте обок кают-компании, где в облаке ромового перегара лежал, похрапывая, мистер Уоллес.

— Сэр! Сэр! — крикнул Прикетт. — К вам мистер Хоар, он хочет поговорить с вами об убийстве капитана Хэя!

— О, мой бог! — простонал Уоллес. — Неужели ваша честь еще не удовлетворена? — Он попытался сесть в своей постели, но рухнул назад, скрипнув зубами от боли. — Ну что ж, говорите, Хоар. Я в вашей власти.

— Просто расскажите, что случилось в тот вечер убийства, если не возражаете.

Уоллес не мог ничего добавить к сказанному сержантом Дойлом. Его даже не было на борту «Вантиджа» во время убийства, хотя он вернулся на судно в пределах часа и приказал Дойлу провести перекличку. К стыду Уоллеса, он еще меньше сержанта был знаком с людьми своего подразделения. Все были новыми.

Когда Хоар уже собрался уходить, Уоллес откашлялся:

— Я должен принести вам свои извинения, сэр.

Его шепот был не на много громче, чем у Хоара.

— Нет необходимости в извинениях, мистер Уоллес, — ответил Хоар. — Удовлетворение уже получено.

— Признаюсь, я был пьян прошлым вечером, — продолжил Уоллес. — Я был дважды неправ: сначала переврал ваше имя, затем издевался над вашим шепотом. Мне тогда не были известны обстоятельства, при которых вы потеряли голос. Я не забуду вашего урока. В самом деле, я буду помнить его при взлете и при падении — или как там правильно звучит эта фраза… эх!

Хоар не мог сдержать молчаливой улыбки, но Уоллес еще не закончил:

— Вы пожмете мне руку, сэр?

— Конечно.

В среду после полудня боязливая вонючая портовая крыса принесла в «Якорь» мокрый сверток. Сюзанна, розовощекая девица, доставила и крысу, и сверток Хоару и Гладдену. Мистер Прикетт, который теперь не отходил ни на шаг от своего немого лейтенанта, широко раскрыв глаза, с восхищением смотрел на эти зловонные объекты. Оба они, завернутые в хлам цвета овсяной каши, были пропитаны портовым илом. Из них двоих — курьера и свертка — Хоара интересовал только один объект. Другому он дал шиллинг и отправил его восвояси. Существо с благодарностью бросилось прочь, унося свой запах и громко превознося щедрость господина.

Хоар вынул нож для бумаг и разрезал бечевку, обвязывавшую сверток. Пропитанное водой алое одеяние упало на пол. Хоар заулыбался, как будто увидел слиток золота.

Хоар поднес воротник мундира к носу и понюхал его. Затем он сделал то же самое с обшлагами. Он вынул из кармана белый носовой платок и протер им внутреннюю часть воротника, где тот соприкасался с шеей владельца; затем повторил это действие с внутренней частью обшлагов. Он кивнул своим мыслям и вручил мундир маленькому мичману.

— Заберите это, мистер Прикетт, — прошептал он, — и прикрепите к нему бирку со словами: «Мундир, найденный в портсмутской гавани». Поставьте сегодняшнюю дату. Да, и это тоже возьмите.

Он протянул Прикетту носовой платок.

— Снабдите его биркой: «Платок с субстанцией, взятой с мундира морского пехотинца, найденного в портсмутской гавани». Поставьте дату… Итак, Гладден. Мы можем быть практически уверены, что последним, кто носил этот мундир, не был морпехом «Вантиджа».

— Как вы смогли определить это? — изумился Гладден.

— Поработал мозгами, сэр. Мозгами.

Назвав себя похожему на кролика клерку, сидевшему у входа в кабинет сэра Джорджа, Хоар нашел себе место в углу, подальше от прохода, где он мог расслабиться в ожидании того, как адмирал соблаговолит вызвать его, и незаметно наблюдать за своими сослуживцами. Он подозревал, что ожидание будет долгим.

Кроме нескольких лиц, присутствовавших здесь по служебным делам, остальные, толпившиеся у дверей кабинета сэра Джорджа, являлись оптимистически настроенными лейтенантами, надеявшимися получить место на новеньком «Вантидже». У каждого в руках были драгоценные, незаменимые рекомендательные письма, некоторым из которых по виду было не менее десятка лет. Каждый был одет в самое лучшее и держался бодро; каждый пожирал глазами своих конкурентов. Среди них Хоар насчитал троих бывалых служак, старше его самого лет на десять и более, и двоих юнцов с лицами, почти не тронутыми бритвой, с новыми сверкающими пуговицами на лацканах и обшлагах. Остальная шестерка представляла собой потрепанных службой, но вполне пригодных, в отличие от него, к службе на море офицеров. Из всех одиннадцати трое были уже налиты спиртным.

Один из них раздобыл в соседней комнате ночной горшок и, расстегивая на ходу ширинку, направился в угол, где сидел Хоар.

— Попрошу вас найти другое место для оправки, сэр, — жестким тоном прошептал Хоар. — Я не желаю быть забрызганным.

Тот отпрянул и задумался, как бы решая, обидеться или нет. Оценив негативные последствия столкновения с Хоаром, он пробормотал извинения и отправился на поиски более подходящего места.

Оставалось еще три кандидата на «Вантидж», когда похожий на кролика клерк, повинуясь вызову, зашел в кабинет адмирала. Он вернулся, выглядя взволнованным.

— Лейтенант… э-э… Хоар? Мистер… джентльмен с таким именем присутствует здесь?

Хоар проигнорировал ожидаемое хихиканье, прошел сквозь поредевшую толпу и подошел к кролику.

— Я сообщил вам свое имя два часа назад, — сказал он.

— О боже! Сэр Джордж очень недоволен. О боже! — Создалось впечатление, что уши кролика повисли. Он поспешил открыть дверь и пропищал имя Хоара.

На дворе, конечно, было начало июля, но от сэра Джорджа веяло морозом. Создавалось впечатление, что носимый им на приемах парик под цвет его седых волос, был покрыт инеем. Естественно, трое других, находившихся в кабинете, уловили настроение адмирала. Среди них был кэптен с одним эполетом на правом плече. Это означало, что оный кэптен носил свое звание менее трех лет. Кроме того, там были томный, элегантный офицер в таком же мундире, как и у Хоара, и худой, бледный человек в цивильном платье. Это были капитан «Вантиджа» Кент, флаг-лейтенант сэра Джорджа и его секретарь. Хоар оказался под прицелом четырех пар осуждающих глаз.

— Прошу простить меня, джентльмены… — начал сэр Джордж, и, когда его собеседники начали вставать, добавил: — Нет, нет, прошу потерпеть немного, пока я разберусь с этим офицером. Итак, сэр, вы чертовски медлительны в выполнении полученных приказов. Вы заставили меня ждать не только одно утро, но целых два дня. Такое поведение не приличествует офицеру, преданному нашему флоту. Объяснитесь, сэр.

— Я недавно вернулся с моря, сэр, — прошептал Хоар. — Был в краткосрочном отпуске для лечения голосовых связок.

— В таком случае, вам, очевидно, требуется дополнительный отпуск, — вмешался кэптен, и привлек на себя часть адмиральского холода.

— Дела мистера Хоара вас не касаются, сэр, — произнес сэр Джордж.

Кэптен покраснел и умолк.

— А почему вы задержались этим утром?

— Я явился в вашу приемную более двух часов назад, через час после швартовки.

— Хмм. Пока мы отложим рассмотрение вашей медлительности. Обратимся к делу, ради которого я требовал вашего незамедлительного прибытия два дня назад… — Сэр Джордж принял объяснения, но, тем не менее, не собирался забыть о неудобствах, вызванных отсутствием Хоара.

Адмирал стал перелистывать бумаги, лежавшие перед ним на столе, но секретарь быстро сориентировался.

— Вот бумаги, которые вы ищете, сэр Джордж, — произнес он самодовольно.

— Черт побери, Паттерсон, вы смеете решать за меня, что я ищу. Вы считаете, что я тупица? — Сэр Джордж резко вырвал пакет из рук своего помощника.

— Вот, мистер Хоар, — сказал он. — Вам, вероятно, уже передали, что этот тип Кингсли был найден этим утром убитым.

Хоар кивнул.

— Вполне очевидно, что Кингсли убили для того, чтобы заставить его молчать. Учитывая то, что история его адюльтера с женой своего капитана уже распространилась, да и в любом случае рогоносец мертв, вряд ли эта связь могла послужить мотивом убийства. Он, должно быть, обладал другим, более важным секретом… чем-то, что оправдывало такой радикальный метод. Вопрос, мистер Хоар, стоит так: что за секрет? И чей он? Возможно, ответ содержится в этих бумагах. Я не знаю ничего другого, что могло бы помочь. Они находились при нем, когда его схватили. Некоторые из них принадлежали самому Хэю. Часть из них, относящуюся к делам фрегата, я передал его преемнику. Остальное здесь.

Адмирал помолчал.

—  Кажется, я еще не представил вас друг другу, — произнес он, в то время как Хоар засунул пакет себе подмышку. — Кент, мистер Бартоломей Хоар является офицером моего штаба — более или менее, когда он соизволяет появиться здесь. Хоар, это Джон Кент, капитан фрегата «Вантидж».

— К вашим услугам, сэр, — сказал Хоар.

Капитан Кент ответил на холодный поклон Хоара коротким кивком. Будет неблагоразумным искать место на «Вантидже», решил Хоар.

— Как я уже сказал, Хоар, — продолжил адмирал, — Кингсли явно был убит не случайно. Кем-то, кто опасался того, что тот мог рассказать военному трибуналу. Я желаю, чтобы вы нашли, кто, и что он хотел скрыть. Начнете с того, что прочитаете, изучите и осмыслите содержимое бумаг и доложите мне свои соображения. Паттерсон говорит, что часть их выглядит сугубо личными — и вызывающими осуждение. А другая часть зашифрована. Заберите их куда-нибудь, и занимайтесь ими столько времени, сколько необходимо. Явитесь ко мне сюда к восьмой склянке послеполуденной вахты.

Утром Хоар нашел мистера Уатта в состоянии глубокого уныния. Он, должно быть, прокрался в гостиную Хоара на рассвете или даже раньше, так как на рабочем столе видны были пустая чашка чая и кусочек хлеба. Он заканчивал копировать последнее из таинственных посланий.

— Мне не удалось сломать этот код, или, скорее, шифр, — сказал он. — Это может быть одним из тех шифров, ключ к которым находится на определенных страницах книги, имеющейся у всех посвященных в секретное дело. Для такой цели часто используется библия, что вам, разумеется, известно, и, учитывая библейские имена отправителя и получателя, вероятность использования именно этой книги весьма высока. Зачастую шифровальщик в первой или в первых двух группах дает главы и страницы, которые следует использовать при дешифровке. Здесь все три сообщения начинаются двумя сериями цифр, так что можно предположить именно это. В таком случае, мистер Хоар, у нас нет ключа — какое издание, какие страницы использовались и как. Однако я предлагаю следующее: я возьму с собой копии записок и поработаю с ними во время перехода «Вантиджа» на юг, и дам вам знать по флотской почте о своих успехах. Но, по правде говоря, я не претендую быть экспертом в искусстве шифрования. В Уайт-холле имеются люди, посвятившие всю свою жизнь этому предмету. Думаю, вам следует отправить эти шифровки туда.

Произнеся это, мистер Уатт поднялся и собрался уходить.

— «Вантидж» уже на отходе, — добавил он, — и я не намерен совершить акт дезертирства, пусть даже и непреднамеренного. Этот фрегат, в конце концов, только мой второй корабль, и мне еще предстоит сделать себе имя.

— Я сам отвезу вас, — неожиданно для самого себя произнес Хоар.

На этом оба мужчины отправились на причал, где стояла «Проворная». Хоар отчалил, поставил парус и направился через Солент к Спитхеду. Попытки маленького клерка помогать ему почти никак не мешали Хоару в его работе.

В самом деле, на фрегате были видны все признаки скорого отплытия. Когда Хоар подвел «Проворную» к его подветренному борту, уже раздавался визгливый звук скрипки, означающий  команду «С якоря сниматься!», и новенький якорный канат пополз наверх, подчиняясь вращению кабестана. Забортный трап был уже убран, и Хоар использовал свой боцманский свисток, чтобы люди на палубе вывесили его снова, если капитан Кент желает иметь на борту своего клерка.

— Хорошей погоды и попутного ветра! — как можно громче прошептал Уатту завистливый Хоар, помогая своему пассажиру подняться на борт фрегата. Ему будет не хватать клерка, как и восторженного маленького мистера Прикетта.

Хоар сказал себе, что должен проводить «Вантидж». Он привелся к ветру и лег в дрейф. Показался шток якоря фрегата и засиял на утреннем солнце; марсели зашелестели и наполнились ветром, унося «Вантидж» прочь со спитхедского рейда. Он набирал ход при легком утреннем бризе — новенький, красивый, сияющий. «Проворная» шла параллельным курсом, держась под ветром на расстоянии около одного кабельтова. Недолгий ливень пролился на оба судна, и вновь засияло солнце.

Хоар услышал глухой хлопок. Штурвал «Вантиджа» и его рулевые взлетели в воздух вместе с куском грот-марса-рея и упали в воду между фрегатом и «Проворной».

— Аварийная тревога! — донеслось с фрегата. — Вооружить шланги! Затопить погреба!

Хоар повернул румпель под ветер и подобрал шкоты грота и стакселя, ложась круче к ветру, чтобы приблизиться к фрегату.

Вспышка желто-оранжевого цвета ошеломила его; сильный подводный толчок потряс весь рейд. «Проворная» сильно накренилась и легла почти на борт. И наконец раздался ошеломляющий гром — взорвался пороховой погреб «Вантиджа» и разнес фрегат на части.

Пробиваясь сквозь ужасный дождь деревянных обломков, кусков такелажа, металла и частей человеческого тела, Хоар попал в мутную, заполненную обломками кораблекрушения область воды диаметров в кабельтов вокруг места взрыва. Воздух вокруг резко пах сгоревшим порохом, как будто Хоар снова очутился на поле боя противоборствующих флотов.

Он заметил, проплывая, торчащую из воды руку и схватил ее. Но оказалось, что рука не соединялась ни с чем, и он отбросил ее.

Здесь плавала шляпа, похожая на игрушечную маленькую лодочку; кусок рангоута (похоже, часть грота-марса), за который цеплялся обнаженный черный человек. Хоар бросил ему конец и помог перевалиться через широкий планширь своего суденышка. При этом он увидел, как черная кожа сползала с тела — это не был ее натуральный цвет. У вытащенного человека горлом хлынула кровь, и он умер тотчас же на палубе «Проворной».

Хоар инстинктивно схватил еще один кровоточащий мягкий предмет, но тут же отбросил его. Палуба «Проворной» была недостаточно обширна даже для живых, и мертвым на ней не было места.

Он услышал, как кто-то хрипит: «О боже, о боже, о боже!», и осознал по боли в горле, что хрипел он сам.

Хоар вытащил еще двенадцать человек, кроме первого обожженного, когда к нему присоединились несколько ближайших рыбацких лодок. Чуть позже — слишком поздно, чтобы спасти кого-нибудь живым — к ним присоединилась флотилия шлюпок со стоявших на рейде кораблей. Из 327 душ экипажа «Вантиджа» остальные спасатели подняли живыми только девять человек.

Возвратившись с перегрузом в Портсмут, Хоар высадил спасенных на пристань Хард, где собралась толпа любопытных и обеспокоенных — кто пришел оказать помощь живым, кто оплакивать погибших. Когда вернулись остальные плавсредства, измученный, задерганный офицер, руководивший всей операцией, сообщил Хоару, что он насчитал всего двадцать четыре оставшихся в живых человека. В основном это были марсовые — большинство из них обожжены, переломаны, или и то, и другое вместе. Среди спасенных из числа находившихся на квартердеке Хоар не услышал ни одного знакомого ему имени.

Через час в гостинице «Проглоченный якорь» появился секретарь адмирала Паттерсон. Он передал просьбу сэра Джорджа прибыть в штаб незамедлительно.

Адмиральский ручной кролик был, по всей видимости, заранее предупрежден, так как он без слов отворил дверь, ведущую в кабинет адмирала, как только Хоар появился в приемной.

— Я не собирался так скоро вызвать вас, мистер Хоар, — адмирал оторвался от кучи беспорядочно разбросанных по столу бумаг. Его лицо, обычно невозмутимое, выглядело усталым и опечаленным. — Надеюсь, у вас есть прогресс в деле, которое мы обсуждали на прошлой встрече?

 — С сожалением должен сообщить, что нет, сэр, — ответил Хоар. — Мистер Уатт получил приказ вернуться на борт «Вантиджа» до того, как он смог добиться успеха. Он оставил шифрованные послания у меня, что весьма кстати, учитывая утреннюю катастрофу.

— Действительно. Упокой его душу, Господь, его и всех его соплавателей. Именно об этом инциденте я и хочу поговорить с вами. Паттерсон, выйдите и прикройте за собой дверь. Вернетесь через десять минут.

Когда обиженный Паттерсон закрыл за собой дверь, адмирал продолжил:

— То, что я открою вам, сэр, не должно выйти за пределы этих четырех стен. Вы, конечно, в курсе потери «Сципиона». Ваше последнее посещение Веймута было связано с ней. Но известно ли вам, что и потерянный «Сципион», и взорванный «Вантидж» являются только двумя звеньями в цепи нескольких подобных событий?

— Нет, сэр, не известно.

— Хорошо. Это дело является совершенно секретным. Если известия о нем распространятся по всему действующему флоту… Я ужасаюсь подумать о последствиях. Спитхэд и Нор [19] будут детскими шалостями по сравнению с этим. 2 июня 18-пушечная шхуна «Мисчиф» взорвалась прямо среди кораблей флота Канала. Она едва успела показать свой позывной 84-пушечному флагману «Ванжанс» по прибытию на новое место службы. 32-пушечный фрегат «Мегара», также вышедший из Портсмута, уже на четыре недели просрочил свой прибытие к Кальдеру в Бискайском заливе.

— В самом деле, ужасные новости, сэр, — прошептал Хоар.

 — Более того, — продолжил адмирал, — от их светлостей я получил известие о смерти Оглторпа, командира «Ройал-Дюк». Конечно, ему было семьдесят шесть, и он недавно потерял жену, да и едва ходил. Вы знали Оглторпа?

Хоар покачал головой. Он ничего не понимал. Что общего у него было с Оглторпом? Неужели он должен был заменить покойного капитана? Вряд ли. Лейтенант не может занять место кэптена, разве что в ходе сражения.

— Нет, сэр.

— А о «Ройал-Дюке» что вам известно?

— Ничего, сэр.

— Хорошо. Хоть это осталось в секрете. «Ройал-Дюк» — яхта адмиралтейства с шестью… не важно. Она носит вычурное имя, еще более вычурное, возможно, чем «Непостижимая», «Невыносимая» или «Проворная». Да-да, юный Гладден, который обнюхивает мою бедную толстую Фелицию как кобель сучку, рассказал мне о вашей тайной призрачной флотилии. Так что и у других подобные имеются. Оглторп и его команда служит — вернее, служил — под руководством адмирала Аберкромби.

По крайней мере, сэра Хью Аберкромби, рыцаря ордена Бани, вице-адмирала белого флага, Хоар знал. Но сэр Хью давно уже не командовал соединениями в море, и Хоар не имел ни малейшего понятия, какую роль он играл в королевском флоте. Вроде, сидел где-то в адмиралтействе. Во всяком случае, сэр Джордж, казалось, не собирался просвещать Хоара.

— В настоящее время, — сказал сэр Джордж, — вам не следует знать больше об адмирале Аберкромби, о кэптене Оглторпе и о «Ройал-Дюке». В надлежащее время вы сможете познакомиться с ними — кроме, конечно, бедного Оглторпа. Проблема в том, что Оглторп умер тогда, когда его таланты понадобились нам как никогда. Сейчас, хотя вы и продемонстрировали подобные таланты, сэр, я с трудом могу представить вас, в вашем нежном возрасте, на месте Оглторпа.

— Сэр? — Хоар не имел ни малейшего понятия о том, к чему клонит адмирал, и явно занервничал.

— Выискивать, вынюхивать как хорек, мистер Хоар, идти по следу  как гончая с высунутым языком. Собирать факты как белка свои орехи. Вы раскопали подноготную этого Кингсли как боров, вынюхавший трюфеля. Ну и ранее, конечно, то дело «Амазонки».

Если хорошо подумать, размышлял Хоар, то пусть сэр Джордж называет его белкой, боровом, да хоть незаконнорожденной илистой черепахой, коль скоро эти эпитеты звучат похвалой и одобрением. Куда девался мрачный непреклонный флаг-офицер, которого он привык побаиваться?

— Я хочу, чтобы вы нашли причины этих взрывов, мистер Хоар, — продолжил адмирал, — и немедленно издам приказ на эту тему.

— Паттерсон! — проревел он. — Живо сюда со своими перьями!

— Итак, Паттерсон, вот эти указания изложите в соответствующей форме; зарегистрируйте и подшейте оригинал; аккуратную копию мне на подпись.

— Впредь до получения следующих распоряжений, мистер Хоар, — продолжил он, — вам следует обратить все силы и умения на поиск причин этих потерь. В решении этой задачи вам предоставляется право требовать любые разумные суммы от властей Портсмута и любую рабочую силу и оборудование, находящиеся под рукой. Вы можете обращаться ко мне с жалобой на любого флотского чиновника, который будет препятствовать вам или не оказывать требуемую помощь.

— Паттерсон, обеспечьте получение Хоаром нескольких открытых проездных бланков. На этом все. Подождите в приемной, пока Паттерсон закончит свою писанину.

В приказе, который ему, наконец, вручил Паттерсон, не было слов «разумные» и «находящиеся под рукой», но Хоар не стал препираться. Его обязанности приучили его приступать к розыскам без проволочек; его любопытство добавляло срочности. Слова адмирала Хардкастла послужили шпорами для уже нетерпеливой лошади. Хоар при желании мог понять его слова как намек, что, после некоторого периода службы, за который он — подобно Гераклу — вычистит достаточно конюшен и убьет достаточно чудовищ, адмирал найдет ему местечко на каком-нибудь корабле. Хоар предпочел понять их именно так. Кроме того, он сам желал кому-то отплатить за сожженных и изувеченных людей, которых он вытаскивал из воды этим утром.

Он покинул штаб адмирала, чувствуя себя таким же беспощадным, как и сам адмирал Хардкастл.

Хотя Хоар знал многих офицеров-сослуживцев, которые чувствовали себя верхом на лошади так же комфортно, как и на квартердеке корабля, сам он лошадей презирал. В отличие от тех, кто находил параллели между благородными скакунами полей и белокрылыми колесницами морей, он находил этих животных неопрятными, необузданными, непредсказуемыми, готовыми гадить и портить воздух где угодно, оставляющими свое дерьмо там, где можно в него вляпаться. Хотя его отец позаботился по крайней мере о том, чтобы он научился — нравится ему или нет — управлять этими глупыми существами, не выставляя себя последним дураком.

И вот он шел рысью на гнедой лошадке сквозь легкий туман в сторону Уэллса, как какой-нибудь тупой сквайр по дороге на воскресную заутреню. Он нанял лошадь, вместо того, чтобы воспользоваться регулярной почтовой каретой от Портсмута к Бату, а оттуда почти назад в Уэллс. Он предпочел верховую езду тряске в раскачивающейся карете под управлением какого-нибудь алчного пьяного извозчика. Какой бы неуклюжей ни была эта лошадка, здесь он — Хоар — был командиром. Надо было только ясно показать ей, что мятежное поведение приведет ее к самым ужасным последствиям.

Скотинка стучала подковами по камням, и Хоар поводьями направлял ее в нужную сторону, как будто он правил «Проворной» при шквалистом ветре в Соленте. Он был вполне доволен собой. Впервые он испытал благодарность кэптену Джоэлю Хоару за то, что тот заставлял его провести немало утренних часов, заполненных падениями со спин этих существ.

Лошадь пошлепала по луже, остановилась, широко расставила ноги и пустила густую долгую струю. Именно такое поведение и раздражало Хоара в лошадях — ни одному судну не придет в голову привестись к ветру по собственному желанию во время плавания.

Поведение лошади наткнуло Хоара на подобную мысль. Он спешился и, держа поводья гнедой в руке, добавил свою, более скромную, струю.

Снова пошел дождь. Натянув на свою вторую лучшую шляпу чехол из промасленной парусины, он взгромоздился на лошадку и продолжил путь. В который раз во время поездки он размышлял о своих действиях. Он надеялся — со всем надлежащим благочестием, само собой, — что планируемый им допрос будущего преподобного Артура Гладдена принесет свои плоды, и время, потраченное на это путешествие, не пропадет даром.

     При въезде в Уэллс туман сгустился, на шляпу и спину лошади стали падать более тяжелые капли дождя. Расспросив случайного прохожего, Хоар нашел гостиницу «Митра», которую рекомендовал Хакинг, хозяин «Якоря». Хоар сказал мальчишке-конюху позаботиться о гнедой и приготовить ее к обратной поездке следующим утром. Он и не собирался сам ухаживать за животным, хотя Хоар-старший учил его, что настоящий всадник считает делом чести заботу о своей лошади. Но это была наемная лошадь, а паренек наверняка знает свое дело.

Следующим утром Хоару не понадобилось расспрашивать, где найти кафедральный собор, так как его башня возвышалась над старым городом, как линейный корабль первого ранга над флотилией судовых шлюпок. Кроме того, его  мощные колокола отмечали каждый час, начиная с самого рассвета. Ему повезло, что Артур Гладден оказался знаком привратнику собора, и скоро он увидел его самого. Бывший лейтенант задумчиво двигался в его сторону под крытой аркадой, уткнувшись в небольшую черную книгу, не обращая внимания на окружающую обстановку. Этот — дьякон? послушник? — был уже одет в униформу его новой службы. Сутана шла ему лучше, чем морская форма, и, как показалось Хоару, он выглядел умиротворенным, а не опустошенным как прежде. И брюки под сутаной наверняка не запачканы.

Гладден поднял голову посмотреть, кто преградил ему путь, моргнул и улыбнулся, узнавая. Он поприветствовал Хоара мягким рукопожатием клирика.

— Мистер Хоар! Я и не надеялся, что вы сможете найти время повидаться со мной, но я молился об этом, и — вот чудо! — мои молитвы осуществились.

Хоар никогда не ожидал услышать от кого-либо сказанное вслух «Вот чудо!» Ради благополучия паствы, которую Гладден готовился возглавить, Хоар надеялся, что после посвящения тот станет несколько менее ревностно проявлять свое благочестие.

— По правде говоря, Гладден, я здесь только для того, чтобы задать вам пару вопросов, если позволите.

— Что угодно, мистер Хоар, что угодно. В конце концов, я обязан вам жизнью. Давайте присядем на этой удобной скамейке.

Хоар сел на указанное место.

— Должен сначала сказать, что я принес плохие новости. Вы знаете, что «Вантидж» взорвался и затонул несколько дней назад, унеся с собой жизни почти всего экипажа, кроме двадцати четырех человек?

— Боже мой! – У Гладдена побледнели даже губы. – Спаслось только двадцать четыре человека? Кто? Как?

— Как – пока не известно, фрегат взорвался через полчаса после съемки с якоря. Я все это видел с борта моей яхты.

Гладден склонил голову – в молитве, предположил Хоар, в свете его призвания. Изумленный Хоар увидел, как на сутану скатилось несколько слез, где они сверкали под солнечным светом, пока не впитались в тонкую черную шерсть.

Наконец Гладден поднял голову. Он сунул руку в карман сутаны, вытащил носовой платок и громогласно высморкался.

— Простите, сэр, — сказал он. — Я всегда был склонен к слезам в моменты стресса. И, хотя я не могу сказать, что имел душевных друзей на борту «Вантиджа», но они были моими сослуживцами, в конце концов, и братьями во Христе. Мистер Уоллес, морпех?

— Погиб.

— Мистер МакХейл? Мистер Куртни? Хопкин? Малолетний Прикетт?

— Погибли… все погибли.

— Я не спрашиваю о мистере Кингсли. Я слышал, что его схватили, что он умер. Господь да сжалится над его заблудшей душой. — Гладден весь сотрясся как промокший пес. — Но у вас есть ко мне вопросы?

— Да. Именно о Кингсли. Вы теперь единственный оставшийся в живых офицер «Вантиджа», и только вы можете поделиться со мной своими впечатлениями о нем.

— Что вы хотите знать?

— Все, что придет вам в голову.

— О нем нелегко говорить, мистер Хоар, — сказал Гладден. De mortuis, знаете ли. Я знал его еще до назначения на «Вантидж». Полагаю, он был опытным офицером, хотя своим служебным обязанностям он уделял мало времени. Как ему удавалось получать разрешения капитана на многочисленные отлучки с борта, я не мог понять. В конце концов, фрегат готовили к предстоящей кампании. Возможно, это миссис Хэй удавалось убедить своего мужа?

Он был отъявленным бабником, как вы знаете. Но кроме своих любовниц, он много времени посвящал общению с командирами кораблей, прибывающими в Спитхэд. Выглядело так, как будто он был посланником доброй воли портового адмирала, так как, едва появлялся корабль его величества, он спешил к нему на нанятой лодке с какими-то подарками.

Я часто задавался вопросом — почему? Может быть…  он мало интересовался службой, и наверняка знал, что это вредит его карьере. Кое-кто в кают-компании насмехался над его манерами, подлизыванием к каждому капитану, до которого мог добраться. Его частная жизнь была безнравственной и беспутной, его поведение в обществе было подобострастным, с подчиненными он обращался унизительным образом. Да простит меня Господь, я не любил его.

Это все, что я могу сказать вам, мистер Хоар. Новый корабль, большинство офицеров были практически незнакомы друг с другом. Кингсли был заблуждающимся грешником. Это все, что я знаю.

— Вам было известно о связи Кингсли с миссис Хэй?

Будущий священник поджал губы.

— Я не знал об этом наверняка, но, признаюсь, находил их поведение вызывающим. Фактически, я… но нет, определенно нет.

— Что вы хотели сказать? — надавил Хоар.

—  Я подумал — знал ли капитан Хэй о том, что между теми что-то происходит.

В заключение Гладден добавил:

— Мне жаль, что вам пришлось так далеко добираться, чтобы получить такие крохи информации. И я надеюсь, что вы будете присутствовать на завтрашней службе. После церемонии последует небольшой прием. — Он робко взглянул на Хоара.

— С превеликим удовольствием, сэр, — прошептал Хоар.

Он подумал, что, судя по спокойному и понятному анализу характера покойного сослуживца, из Гладдена может получиться, в конце концов, толковый священник.

Хоар считал, что устройства, приводившие к взрывам на кораблях флота, были, скорее всего, доставлены на них в Портсмуте. Но, сказал он себе (как и ранее сэру Джорджу), миссис Грейвз, возможно, сможет расшифровать сообщения, которые не поддались попыткам мистера Уатта. Она видела «небольшой нечитаемый документ» на столе своего мужа, который потом исчез. Кроме того, напомнил он себе, таинственный анкерок — бочонок, который привел его в Лайм-Реджис — был выгружен на берег Портленд-Билла. Так сказал старый Ди. Таким образом, его решение еще раз направиться на  «Невообразимой» на запад к Веймуту могло и не иметь ничего общего с просьбой вдовы, а быть продолжением служебного расследования.

Ранее он не видел в дневное время дом покойного доктора. При солнечном свете стояла изящная кирпичная постройка, соответствующая жилищу успешного терапевта, который владел им. Входная дверь и окна первого этажа были драпированы черно-багровыми занавесями. В тех же цветах была одета печальная горничная Агнесса, которая провела Хоара в гостиную, где доктор Грейвз демонстрировал слуховую трубку и где он сначала подал, а затем разрушил надежды Хоара на восстановление его голоса. Миссис Грейвз уже поджидала его там, сидя на своей оттоманке. Этим утром, в черном блестящем траурном одеянии, она походила не на куропатку, а на грача или небольшого ворона. Ее мрачное лицо выражало зловещую беспощадность в еще большей степени, чем лицо Хардкастла. Его сердце не просто застучало, а прямо-таки ринулось к ней.

Миссис Грейвз прервала его слова соболезнования чуть ли не прежде, чем он начал их произносить.

— Благодарю вас, мистер Хоар, за то, что вы откликнулись на мое письмо, — сказала она. — Не будем тратить время на пустые любезности. Скажите, сэр, чем я могу быть полезна в вашем расследовании?

— Расскажите мне в малейших деталях все то, что случилось в ночь смерти доктора Грейвза.

— Но я изложила все в моем письме, сэр.

Хоар покачал головой:

— Нет, миссис Грейвз. Это невозможно даже для профессионального наблюдателя. Например, вы не указали время, когда вас разбудил выстрел. Как был одет ваш муж? Каково было освещение в его комнате? И так далее.

Он приостановился, чтобы успокоить горло, затем продолжил:

—  Вас не затруднит воспроизвести события, произошедшие  той ночью?

— Если под словом «затруднит» вы подразумеваете «всколыхнет болезненные воспоминания», то ни в коей мере. Память о моем муже всегда со мной.

Она закашлялась, но справилась и продолжила:

— И я не боюсь призраков. Кроме того, я уверена, что призрак Саймона, если таковой появится, будет добрым… ко мне, по крайней мере.

Она поднялась и направилась в сторону прихожей.

— Вы желаете начать с моей спальни, — произнесла она, не оборачиваясь, — где меня разбудил выстрел? Или достаточно будет начать с подножия лестницы?

Хоар почувствовал странное волнение при мысли о посещении ее покоев.

Он прошептал:

— Мы можем начать отсюда.

— Отлично. Вы спрашивали меня о времени происшествия. Хотя часы под лестницей и издают сигнал, я боюсь, что была слишком возбуждена, чтобы заметить время. Могу только прикинуть приблизительно. Когда появился сэр Томас, пробило четыре, так что, думаю, все произошло около трех часов утра.  

Хоар кивнул.

— Как я написала в письме, — продолжила она, — меня разбудил выстрел. Одновременно я услышала внизу шум падения. Когда муж работал в своем кабинете, я не гасила свечу, чтобы не тратить время в случае необходимости. Я взяла ее, чтобы осветить спуск по лестнице. И я могла видеть свет, падающий сквозь открытую дверь его кабинета.

Миссис Грейвз вошла в кабинет, который располагался напротив гостиной. Хоар увидел его впервые. Это было необычное помещение — наполовину библиотека, наполовину мастерская. По одной стороне на низких прилавках стояли разнообразные инструменты и сосуды, некоторые из которых выглядели, по мнению Хоара, довольно устрашающе. Он смог опознать реторты, мерные стекла, микроскопы. Прекрасный телескоп Гершеля поджидал покойного хозяина в углу на футляре красного дерева. Назначение некоторых предметов он не мог себе даже представить; другие блистали какой-то особенной красотой. Они сверкали в солнечном свете подобно небольшому кладу драгоценностей.

В сторонке, у высокого, выходящего на северную сторону окна стоял стол со множеством мелких, чистеньких инструментов, среди которых был, как полагал Хоар, миниатюрный токарный станок. В белом фарфоровом блюдце лежали возможные продукты производства этой машины — крохотные шестеренки и передаточные механизмы, которые не могли быть ничем иным, как частью часовых механизмов. Рядом на подставках стояли увеличительные стекла. Центр стола был пуст, чтобы дать достаточно места для работы экспериментатора.

— Свои исследования доктор производил за этим столом? — спросил Хоар.

— Нет. Этот стол появился только три месяца назад. Мой муж принялся за изучение принципа мистера Уитни, в его приложении к часовому производству.

— Принцип мистера Уитни?

— Это американец по имени Эли Уитни, мистер Хоар. Я не много о нем знаю — только то, что рассказывал Саймон. Ему удалось наладить массовое производство оружейных замков, изготовляя идентичные взаимозаменяемые детали. Помнится, Саймон рассказывал, что этот человек удивил группу оружейных мастеров, собирая замки из деталей, лежавших в разных кучках. По правде говоря, больше я ничего не знаю.

Другая, литературная часть помещения выглядела более знакомой Хоару. Ряды заполненных книгами полок поднимались до самого потолка. Сами полки были весьма необычны. Доктор, будучи обезноженным, не мог подниматься по переносным библиотечным лесенкам, поэтому он придумал устройство с парой цепей Галля, между которыми и были подвешены полки на кардановых подвесах, что обеспечивало их прямое положение.

Очевидно, доктор мог управлять цепями, не вставая с кресла, и таким образом обеспечивал себе доступ к любой полке. Хоар почувствовал искушение самому опробовать этот механизм, но это, конечно, было бы не ко времени.

Между этими двумя частями помещения находились низкая кровать с блестящими медными поручнями (используя которые, доктор мог перемещаться с кресла в кровать и обратно) и письменный стол. На поверхности стола лежали только письменные принадлежности и лупа. В трех футах от стола стояло инвалидное кресло. На полу между креслом и столом виднелись пятна крови. Такие же пятна находились и на поверхности стола.

— Я обнаружила Саймона склонившимся вперед в его кресле, — продолжила миссис Грейвз. — Его голова лежала лбом на поверхности стола. Бумаги были забрызганы каплями крови. Я сразу поняла, что он мертв. Но рана на лбу не была причиной смерти. Как я уже говорила, звук, разбудивший меня, был выстрелом. Мой муж сидел за столом, обращенный спиной к открытому окну, и кто-то, стоя в проулке позади дома, прицелился и произвел выстрел. Пуля пробила спинку кресла — видите, вот здесь дырка от нее — и вошла в спину Саймона. Толчок от поразившей его пули и привел к тому, что Саймон ударился лицом о стол. Я побежала в заднюю прихожую и закричала, будя прислугу. Затем я уселась на пол около бедного мужа и взяла в руки его голову.

— Вы упоминали какой-то документ, — сказал Хоар, желая перевести разговор в другое русло.

 — Он был написан другим почерком, не Саймона. Насколько я помню, буквы были очень прямые. Рядом лежал лист, на котором писал Саймон в момент убийства. Брызги чернил от выроненного им пера были на этом листе. Честно сказать, мистер Хоар, в тот момент я едва заметила расположение предметов на столе — мысли путались. Когда появилась прислуга, я послала нашего слугу Тома к сэру Томасу и доктору Морроу с известием о случившимся. Они оба прибыли почти одновременно.

— Кто из джентльменов прибыл первым? — спросил Хоар.

Миссис Грейвз покачала головой:

— Боюсь, я не запомнила, сэр. Полагаю, они сказали соответствующие слова и сделали то, что положено в таких случаях, но к этому времени я была не совсем в себе. Кто-то из них — думаю, сэр Томас, как старший из судей — принял на себя руководство. Должно быть, он распорядился переложить тело Саймона на кровать. Стыдно сказать, но с этого момента до утра следующего дня — среды — я ничего не помню. Я проснулась в собственной кровати, не помня, как туда попала. Собственно, я плохо помнила и другие события, предшествующие отходу ко сну. Похоже, Агнесса — разумеется, из лучших побуждений — дала мне снотворное, не зная, что мистер Морроу уже сделал для меня то же самое.

— Мистер Морроу? Как он мог найти…?

— Мистер Морроу был слишком хорошо знаком с рабочим пространством моего мужа. Думаю, будет правильным обратить на это ваше внимание, мистер Хоар.

Это замечание заставило подскочить Хоара.

— Я вас не понимаю, мэм, — протестующе воскликнул он.

— Саймон почти ничего не говорил мне о проекте, которым он занимался совместно с мистером Морроу, — сказала вдова. — Он вообще мало распространялся о своей работе, будь то работа врача или естествоиспытателя — или механика, если вы предпочитаете этот термин. Но он дал мне понять, что они экспериментировали с немедицинским использованием того слухового аппарата, который так заинтересовал мистера Морроу, когда вы ужинали с нами две недели назад.

Такое объяснение было не хуже любых других. Хоар сам тогда заметил заинтересованность американца этим устройством. Он перешел к более насущным вопросам.

— Что касается записки… Когда вы заметили, что она исчезла? — прошептал он.

— Утром в среду, когда я пришла в себя, — ответила миссис Грейвз. — Я вернулась в это место, где мы сейчас стоим, чтобы побыть с покойным мужем. Слуги отнеслись ко мне милосердно, они приличествующим образом помыли тело и уложили его на койку. Я присела рядом с ним и предалась последним общим воспоминанием. Затем я вспомнила о своих обязанностях и пошла к письменному столу, чтобы начать информировать тех, кого следует… его сыновей, в первую очередь, и нескольких дальних родственников. Именно тогда я обнаружила, что документ, заинтересовавший вас, исчез со стола. Также исчез и лист, на котором писал Саймон. А вот библия как лежала, так и лежит до сих пор.

— Библия?

—  Разве я не упоминала о ней? Вот она. — Вдова взяла стандартный черный томик и протянула его Хоару. Тот пролистал книгу.

— Но она написана по-французски! — воскликнул он.

— Что, надо сказать, вдвойне странно, — заметила она. — Доктора Грейвза с трудом можно было представить читающим библию, тем более на французском языке. Боюсь, что он был не более религиозен, чем я. В церкви св. Ниниана на нас смотрели с подозрением. По правде говоря, я была удивлена тому, что мистер Визерспун согласился отпевать его. Тем не менее, мой муж знал святое писание не хуже какого-нибудь епископа. И он владеет — владел — французским так же хорошо, как вы или я — английским. В любом случае, я считала необходимым узнать, чем занимался Саймон в последние минуты своей жизни, поэтому на похоронах я улучила возможность спросить мистера Морроу и сэра Томаса, что им известно об этих документах. Никто из них не мог мне ничего сказать. Более того, именно тогда сэр Томас предположил, что они мне почудились. Он напомнил мне, весьма в мягкой форме, что я была в смятении и упала в обморок. Мистер Морроу — оба джентльмена были вместе — согласился с этим суждением. Но я не падала в обморок, мистер Хоар. Я никогда не падаю в обморок. Мне всучили снотворное.

— Снотворное, мэм?

— Да, как я вам уже говорила несколько минут назад. Мистер Морроу взял седативное средство с полок моего мужа, а моя верная служанка добавила — из лучших побуждений, разумеется. Я… никогда… не падаю… в обморок.

— Понимаю, мэм, — произнес Хоар, стараясь, чтобы его слабый шепот звучал как можно более успокаивающе.

К его удивлению, миссис Грейвз улыбнулась. Впервые с того вечера он увидел ее ямочки — того вечера в этом самом доме, когда она показывала свое умение писать обеими руками.

Она посмотрела на него насмешливо:

— Вам кто-нибудь говорил, мистер Хоар, что вы могли бы сделать состояние на сцене?  Выражение вашего лица — как и движения вашего тела — дают замечательно четкую картину состояния вашего ума. Возможно, это утонченный способ передать то, что шепот не может… своего рода компенсация, как вы думаете?..

— Простите меня, сэр, — добавила она, — я становлюсь раздражительной от мужчин, которые считают, что, если я женщина, я не только слаба, но и глупа. А я не та и не другая. Возвращаясь к вопросу о записке: несмотря на уверения сэра Томаса и мистера Морроу, существует ясное свидетельство того, что во время убийства моего мужа на письменном столе находились бумаги, которые позднее исчезли. Посмотрите. — Она указала на стол. — Брызги крови были вытерты с поверхности стола, но следы крови остались, впитавшись в дерево. При свете свечей на полировке их было трудно заметить, но они имеются. Видите ли вы то же, что и я?

Хоар кивнул. Теперь, когда миссис Грейвз показала на них, он увидел, что не все темные пятна были округлыми. Часть из них была полукруглая, как будто часть крови упала на другую поверхность, которая затем была удалена. Призрачные очертания двух листов бумаги бросились ему в глаза так же ясно, как если бы эти листы все еще лежали на столе.

— Сказать вам то, что я думаю, мистер Хоар?

Хоар снова кивнул.

— Я считаю, что один из двух посетителей той ночью забрал записку по каким-то своим соображениям. А поскольку Эдвард Морроу имел общие дела с моим мужем, то я подозреваю, что, скорее всего, это сделал он. О причине, по которой он вел себя так необычно, мы можем только предполагать, но она может быть связана с исследованиями, которые он и мой муж проводили совместно. Возможно, записка была связана с каким-нибудь ценным открытием, которое мистер Морроу решил присвоить себе единолично. Но это, как я уже сказала, только предположение, и, высказывая его, я, вполне возможно, очерняю репутацию безупречного человека.

Хоар отметил в уме этот момент. Он уже перед этим решил, что должен задать вопросы как сэру Томасу, так и мистеру Морроу. В отношении мистера Морроу, по крайней мере, появилась дополнительная причина.

— Не поможет ли ваше колдовское владение пером описать содержание записки? — спросил он.

— Я не владею колдовством, — печально ответила миссис Грейвз. — Ни одна метла меня не выдержит — я слишком массивна.

И снова прямое высказывание вдовы заставило замереть Хоара.

— Однако давайте попробуем, — добавила она. — Будьте любезны принести мне кресло… Нет, нет, не это на колесиках. Возьмите другое, пожалуйста.

Когда она села за письменный стол, лучи летнего солнца пронзили ее прическу. Хоар заметил несколько новых белых прядей по сравнению с тем, что он видел при первой встречи на Портленд-Билле. Она взяла чистый лист бумаги и начала писать.

— Я не смогу восстановить слова, — сказала она. — В действительности, я сомневаюсь, что там были слова в обычном понимании — они были какие-то однообразные.

Заглядывая ей через плечо, Хоар смотрел, как «слова» обретали форму. Не так давно он уже видел подобные формы на тонкой бумаге сообщений, которые безуспешно изучал мистер Уатт.

— Единственное слово, которое я смогла разобрать, стояло в конце текста, — продолжая писать, произнесла миссис Грейвз.

— Ииуй! — Торжествующее восклицание Хоара слышалось как придушенное фырканье.

— Вы чихнули, сэр?

Хоар засмеялся. Знакомые с ним женщины описывали его смех как звук, издаваемый хлопающими ресницами.

— Нет, мэм. Я сказал «Ииуй», пока вы писали это слово.

— Да, так и есть, — ответила она. — Безумный возница, знаете ли. Четвертая книга царств, глава 9, стих 20, насколько я помню.

— Я еще не говорил вам, миссис Грейвз, но несколько документов с такой же подписью попали ко мне при подозрительных обстоятельствах. Скажите, а у вас есть талант к шифрованию и расшифровке секретных кодов?

Она покачала головой:

— Нет, сэр. 

После паузы:

— Конечно! — воскликнула она. — Этот документ зашифрован, и Саймон начал переводить его в читаемую форму.

— Я полагаю… — начал Хоар, но миссис Грейвз перебила его. Она протянула Хоару свое творение, и он положил бумагу в карман.

— О боже, почему мистер Морроу забрал ее? И, в первую очередь, как она оказалась у Саймона?

Хоар пожал плечами:

  — Сейчас мы не можем даже предположить, мэм. Посмотрим, как будут развиваться события.

— Это не все, мистер Хоар. Давайте перейдем в мою гостиную, там уютней и не так болезненно восприятие окружающего.

Усевшись на свою любимую оттоманку, она продолжила:

— Так как вы являетесь не просто морским офицером, но и явно занимаетесь конфиденциальными делами время от времени, то я решила, что не нанесу вреда Англии тем, что сообщу вам о деятельности, в которую был вовлечен мой муж в интересах нашей страны. Он поклялся соблюдать секретность. Также как и я.

Хоар подался вперед.

— Несколько месяцев назад к Саймону обратился агент английской разведывательной службы. Он узнал, что Саймон, помимо того, что был довольно известным врачом, также занимался изобретением разных механизмов в научных целях — например, часовых, планетарных и тому подобных. Он спросил мужа, может ли тот создать надежный, точный механизм, который подаст сигнал в заданное время, вплоть до года спустя с момента настройки. Он сказал, что такой механизм будет использован для уточнения долготы места судна, определенной существующими способами. Признаюсь, мне не понятно, как это может быть сделано, но ведь я не навигатор. Без сомнения, для вас это очевидно, мистер Хоар.

— Должен сказать, что это не так. Я никогда вплотную не изучал этого искусства. Как всякого мичмана, меня обучили определять местоположение судна с помощью квадранта, часов, азимутов, но не более того. И даже этот мой опыт устарел уже на добрый десяток лет.

— Во всяком случае, Саймон сконструировал первую пробную модель, затем вторую с улучшенными качествами. Насколько я знаю, он сделал всего пять или шесть приборов.

— Вам известно, кем был этот английский агент? — спросил Хоар.

— Нет, Саймон держал эту информацию при себе, а я не расспрашивала.

— Разумеется, нет, — произнес Хоар упавшим тоном. — Благодарю за доверие. Я отнесусь к этой информации с надлежащей ей конфиденциальностью.

По его просьбе миссис Грейвз созвала других свидетелей — небольшую группу домашней прислуги, а сама удалилась в гостиную, чтобы не подавлять тех своим присутствием. Хоар быстро увидел, что горничная Агнесса и миссис Беттс, повариха, не могли ничего добавить, кроме слезливых слов скорби.

Том, слуга Грейвзов, смог рассказать кое-что интересное.

— Кажется, я слышал что-то похожее на выстрел, но я так устал, что повернулся на другой бок и снова заснул до тех пор, пока хозяйка не разбудила нас всех окриком с задней лестницы. Ну, я оделся, обулся и пошел вниз в мастерскую хозяина. Хозяйка сидела на полу посреди комнаты и держала в руках голову хозяина. «Поспеши, Том», сказала она, «и уведомь сэра Томаса и мистера Морроу». Ну я и пошел, сначала к сэру Томасу — он был уже в постели, а потом поднялся на холм к мистеру Морроу. А потом вернулся.

— Мистер Морроу тоже уже спал?

— Не скажу точно, но он был в рубашке и бриджах, сэр.

— Благодарю, Том. Ты правильно действовал, — прошептал Хоар.

Он выпроводил Тома из мастерской доктора и прошел в гостиную.

— Думаю, что здесь я с делами покончил, — сообщил он. — Мне осталось переговорить с сэром Томасом и мистером Морроу и опросить городского медика... доктора Олни, не так ли?

— Мистера Олни, сэр, — сказала она. — Он хирург, если вы помните, а не терапевт. Что касается этих двух джентльменов... могу я вас предостеречь?

— Конечно.  

— Мистер Морроу — человек основательный и гордый. Он добился значительного состояния исключительно своими способностями. И он не был первым, кто обнаружил, что наше поместное дворянство испытывает отвращение к заработанным деньгам. А он свои заработал, а не получил по наследству. Поэтому он ценит то, что ему удалось быть принятым в наше скромное провинциальное общество, и будет сопротивляться любому, кто поставит под угрозу его с трудом завоеванное положение. Сэра Томаса я знаю гораздо дольше, чем мистера Морроу. Он гордится своим происхождением не меньше, чем мистер Морроу своими достижениями. Я полагаю, он считает цвет своей крови даже более голубым, чем у некоторых, сидящих в Виндзоре и Уайтхолле. И он убежден, что заслуживает более высокого поста, чем тот, который он сейчас занимает. И он не допустит чьего-либо вмешательства в свои прерогативы в Веймуте и окрестностях. Ну вот, а теперь можете смеяться над моими предположениями.

— Это не предположения, мэм. Это звучит как осмысленные рассуждения.

— Благодарю вас, мистер Хоар, — сказала она. — Прошу, будьте откровенны со мной. Готовы ли вы помочь мне в поисках убийцы моего мужа?

— Настолько, насколько позволят мои служебные обязанности, мэм. Эта шифровка приводит меня к мысли, что существует определенная связь между вашим покойным мужем и делами некоторых не столь почтенных персон в Портсмуте.

Хоар немедленно пожалел об этих словах, так как в глазах миссис Грейвз появился лед:

— Этого не может быть, сэр. Дело даже не в его инвалидности. Хотя он и получил образование во Франции, он всегда был истинным англичанином. Соизвольте объясниться.

— Я не знал, что доктор Грейвз учился во Франции.

Из голоса миссис Грейвз пропала всяческая сердечность, как и ямочки на ее щеках:

— В Лионе, Тулузе и Сорбонне. Он учился вместе с Дюпюйтреном и Лаэннеком, это общеизвестно. Но боюсь, вы тут по недоразумению. Я пригласила вас в надежде на вашу помощь в поисках убийцы моего мужа, а не для очернения его имени как лояльного британского подданного. Полагаю, выход из дома вам известен. Желаю доброго дня, сэр.

Хоар не мог не попытаться объясниться:

— Я понимаю вашу озабоченность, мэм, — прошептал он. — Я не считаю, что он осознанно участвовал в антианглийской деятельности. Но шифр, который вы видели на его рабочем столе с подписью Ииуй, связывает его каким-то образом с покойным лейтенантом Кингсли, а тот не был достойным человеком.

Он мучительно прокашлялся:

— Оказалось, что Кингсли, которого считали простым развратником, был замешан в заговор определенного сорта. Вполне возможно, что кто-то использовал как его самого, так и таланты доктора Грейвза под каким-то предлогом. Моей обязанностью является выяснить, так ли это. Если да, я приложу все усилия, чтобы виновный или виновные были преданы в руки закона.

К этому моменту миссис Грейвз тоже поднялась на ноги. Она уже не выглядела куропаткой — это была пустельга, с яростью взирающая на Хоара.

— Если вам удастся выполнить свою миссию, не запятнав доброго имени Саймона — что ж, я буду вашим должником. Но если вы изваляете его имя в грязи, то будете иметь дело со мной. Я буду вашим врагом. Более я вас не задерживаю. Всего доброго.

Ее голос сломался, она упала на кушетку и закрыла лицо руками.

— Вы не имеете права, — всхлипывала она. — Не имеете. Прошу вас, мистер Хоар, уходите и оставьте меня наедине с моим горем.

— Убирайтесь сейчас же, зэр, — как эхо повторил слуга Том, стоявший у двери. Он с каменным лицом проследил, как опечаленный Хоар вышел из дома.

Раздосадованный, Хоар прошагал добрую милю на север от городка. Он заплатил пенни на заставе и побрел по крутому склону к комфортабельному дому мистера Морроу, стоявшему на вершине холма. У входа в дом на солнцепеке стояла унылая оседланная лошадь. Он пожалел, что у него не было лошади — почти часовая прогулка, к тому же все время в гору, заставила его вспотеть, хотя дыхание оставалось ровным. Он назвал себя слуге и был впущен в дом. Мистер Морроу появился после небольшой задержки, обутый в верховые сапоги со шпорами. Хоар изложил ему причину своего появления.  

  — Откровенно говоря, сэр, — ответил Морроу, — я удивлен цели вашего появления в Веймуте, не говоря уже о любопытстве в отношении моих дел. Простите за прямоту, но неужели вам нечем занять свое время, кроме как надоедать мирным гражданам, предпочитающим заниматься своими собственными делами?

— Я беспокою вас не из праздного любопытства, мистер Морроу, — произнес Хоар самым мягким шепотом, который он сумел изобразить, — но по серьезному делу, имеющему отношение к флоту.

Он продолжал сидеть, вопросительно глядя на Морроу.

Тот ожидал некоторое время более полной информации, но напрасно. Наконец Морроу сказал:

— Ну хорошо, мистер Хоар, не вижу вреда в том, что я посвящу вас в мои дела. Я обращался к доктору Грейвзу с намерением узнать, можно ли использовать его чудесную трубку — ту, которой он развлекал нас в первую встречу — в моем производстве. Давно известно, что камень с трещинами и повреждениями при ударе об него издает иной звук, чем целый, годный кусок мрамора. С прибором доктора мои люди могли бы успешнее делать выбор подходящих камней.

— Значит, вам хорошо знаком рабочий кабинет доктора, сэр? — спросил Хоар.

— Более или менее, сэр.

— Миссис Грейвз сообщила мне, что видела какие-то документы на рабочем столе мужа, когда она вошла первый раз… а на следующее утро, когда она вернулась в кабинет, их не было.

— Ага. Именно здесь собака зарыта, не так ли? — сказал Морроу ровным голосом. — Вдова обвиняет меня в похищении одного из открытий доброго доктора. По крайней мере, я вижу только такое объяснение, и думаю, что обвинение идет не от вас. Надеюсь, я могу быть уверен, что вы, как офицер и джентльмен, не намекаете… — Он многозначительно замолчал.

— Я не сомневаюсь ни в ваших словах, ни в вашей честности, мистер Морроу. — Пока, ловкий сукин сын, добавил про себя Хоар.

Морроу строго посмотрел на него, как будто стараясь смутить:

— Этот разговор занял больше времени, чем я ожидал, сэр. Прошу извинить, я покину вас на несколько секунд — мне надо отправить срочное сообщение в каменоломню. Располагайтесь поудобнее.

Морроу был верен своему слову и вскоре вернулся.

— В сущности, — продолжил он более вежливо, как будто не прерывал разговор, — боюсь, что я сам частично виноват в заблуждении миссис Грейвз. Когда я увидел ее в полном отчаянии, то позволил себе дать ей настойку опия, которую обнаружил на полке докторской аптечки. Наверное, от этого произошла путаница в ее голове. Я встревожился, узнав, что горничная Агнесса по глупости сделала то же самое, что на несколько часов оставило бедную женщину без сознания. К счастью, эффект был преходящим, и лекарство не повредило ей — за исключением убеждения, что я украл какие-то секреты ее мужа. Если вам интересно знать, то и сэр Томас Фробишер такого же мнения.

С этими словами мистер Морроу поднялся на ноги со значительным видом. Хоару пришлось последовать его примеру.

— А теперь, сэр, — сказал американец, — я должен извиниться перед вами. Как я уже сказал, меня ждет важное и срочное дело в каменоломне, и я тотчас туда отправляюсь.

Уже стоя в дверях, он добавил:

— Давайте не забудем о нашем уговоре касательно яхтенных гонок, мистер Хоар. «Мари-Клер» с экипажем готова, как только вам будет удобно. Видите? Вон там она стоит.

Мистер Морроу произнес это с гордостью. И он имел на это право, подумал Хоар. С вооружением шхуны и в полтора раза длиннее «Невообразимой»,  шикарная яхта «Мари-Клер», легко видимая с вершин холма, стояла на якоре вблизи берега.

— Как-нибудь в другой раз, сэр, — ответил Хоар. — Мне понадобится пригласить на борт пару-другую рук, чтобы не осрамиться.

— Расскажи мне поподробнее о Кингсли, — обратился Хоар к Янусу Джаггери двумя днями позже.

Они грелись на солнышке в заднем дворике «Виноградной грозди». Скамейка стояла вдали от ушей других посетителей мистера Гринлифа, а окружавшие ее деревья были усыпаны цветами, ароматы которых заглушали вонь гниющих кухонных отходов. Неподалеку юная Дженни устраивала «чаепитие» для себя и трех существ, которых ее папаша довольно ловко сплел из соломинок, чтобы они составили ей компанию.         

 — Да мне и сказать-то нечего, мистер ‘Оар. Он всегда был пронырливым парнем со своими подношениями тем, которых он считал полезными для своей карьеры. Он мог лизать задницы нужным людям, а уж каким мотом был… И откуда только деньги у него были, а? Всем на флоте было известно, что он стремился пробиться в джентри[25], но на том, чем мы торговали, много не заработаешь. И еще: он любил угрожать. А главная причина, по которой я покинул флот — это угрозы и запугивание.

— Чем еще ты ему помогал? — спросил Хоар.

— Ну, — неохотно ответил Джаггери, — иногда я помогал ему раздобыть что-нибудь из роскошных товаров с другого берега Ла-Манша — типа, отрез шелка для одной из его девок. Еще было бренди. Много. В анкерках. Он сам их принимал, лично, не позволял мне и дотронуться к ним… Ну, поначалу.

— И где же вы обтяпывали свои гнусные делишки?

— У меня есть приятель, ваша честь. Он служит ночным сторожем на складе Арроусмита — вы должны знать этого шипшандлера. Он разрешал нам пользоваться складом, но так, чтобы мы ничего не прихватили с самого склада. Да и товар наш занимал немного места.

— Много или мало, но ты прекрасно знаешь, что это нелегальное распоряжение собственностью его величества. Если тебя поймают на этом, то свистнуть не успеешь, как загремишь в Ботани-бей. И что тогда случится с твоей маленькой Дженни?

При этих словах Джаггери невольно окинул взглядом небольшой дворик. Дженни нигде не было.

Из-за стены позади их скамейки донесся визг. Бесшумно, как кот, Хоар бросился к двери, ведущей на кухню, и распахнул ее. Изнутри послышался вопль боли, грохот падающей посуды и топот ног убегающего человека. Хоар рванулся в дверной проем, чуть не сбив с ног малышку Дженни, которая, в свою очередь, хотела выбежать наружу.

— Я укусила его, па! — пронзительно кричала она. — Я укусила! — На бледном лице ребенка ярко блестели черные глаза.

На фоне дальней двери, ведущей в бар, на долю секунды появился темный силуэт. Снова послышался грохот, за которым последовал яростный рев Гринлифа. Хоар пересек бар и выглянул в парадную дверь. По мощеному булыжником проходу бежал мужчина, продираясь сквозь толпу как вспугнутый заяц сквозь густые заросли. Предмет, который он держал одной рукой, зацепился за столбик навеса. Мужчина бросил его и продолжил бегство. Хоар подобрал предмет. Это была гибкая труба конической формы, точь-в-точь как та, которую демонстрировал доктор Грейвз тем вечером в Веймуте.

Начали складываться следующие разрозненные кусочки головоломки: интерес, который проявлял Морроу к этой трубе; шифрованные записки в корреспонденции Кингсли и подобная запись, набросанная миссис Грейвз по памяти; происхождение Морроу; удивительно знакомый акцент тех говорящих по-французски людей, которые напали на него и избили несколько дней назад; только что сделанное Янусом Джаггери признание об анкерках с «бренди». Сопоставленные первый раз вместе, эти факты сплавились в твердую уверенность: человеком, стоящим за всей этой загадочной историей, был Эдвард Морроу.

Хоар прекратил преследование. В свои сорок три года он не имел никаких шансов догнать человека, который его подслушивал. Более того, он почувствовал намного лучшую возможность — опередить беглеца в его стремлении доложить о произошедшем своему хозяину. Если он хотел добиться исполнения этой возможности, не следовало терять ни минуты.

Но как? Было похоже, что беглец направлялся в гавань. Это предполагало, что он попытается бежать морем. Однако вполне возможно, что это ложный след, а сам он изменит путь и доберется до заранее выбранного места, где его ожидает лошадь.

Хоара раздирали сомнения. Следует ли вести преследование по суше? Он не мог сказать точно, сколько времени понадобится группе всадников, чтобы преодолеть расстояние в восемьдесят миль от Портсмута до Веймута. Он сомневался, что куча всадников будут иметь возможность менять верховых лошадей так, как это делают одиночные посыльные или регулярные кареты. К тому же он предполагал, что те не захотят передвигаться ночью. Так что быстрее двух дней у них не получится. К этому времени беглец — который не будет терять ни минуты, кроме как на смену лошадей — давно уже доберется до Веймута и предупредит Морроу. Преследование по суше обречено на неуспех.

Нет, единственный шанс успеть вовремя — это путь морем. При дующем сейчас северном ветре «Непостижимая» могла покрыть это расстояние меньше чем за день, но тогда она прибудет с небольшими силами. Учитывая свои отношения с Томасом Фробишером, Хоар вряд ли сможет набрать подкрепление в Веймуте или его окрестностях. А чтобы яхта сохранила ходкость, ему следует взять с собой не более двух человек. Значит, это должны быть лучшие бойцы, сказал себе Хоар. Он поспешил в штаб адмирала, чтобы подобрать себе команду.

 Уже направляясь к месту стоянки «Непостижимой» с двумя опытными, выглядевшими толковыми матросами, Хоар решил сначала осмотреть гавань с возвышенного места на Коммон-Харде — вдруг среди оживленного движения в портовых водах он сможет обнаружить беглеца. Дав знак матросам обождать, он позаимствовал зрительную трубу у пожилого джентльмена, похожего на отставного флотского офицера. С ее помощью он стал осматривать все небольшие плавсредства, которые выходили из гавани на юг в сторону пролива Солент.

— Глянь-ка, Сирил! — раздался рядом женский голос. — Посмотри, как наш славный защитник отечества орлиным взором ищет врагов его величества, чтобы разгромить их наголо!

Хоар не смог удержаться и взглянул в сторону голоса. Он увидел просто одетую женщину примерно его возраста, обращавшуюся к ребенку лет шести. Заметив, что привлекла к себе внимание, она жеманно улыбнулась и пошла прочь, оглядываясь по-вдовьи назад. Хоар продолжил свой поиск.

В южной половине горизонта, почти исчезая за Госпортом, стройная шхуна как раз ставила бом-кливер. Для рыбака она выглядела слишком лощеной, да и ее наклонные мачты говорили сами за себя. Кроме того,ни один рыбак не побеспокоился бы поднятием такого носового платка как бом-кливер. Хоар узнал ее: это была яхта, на которую показывал Морроу со своего крыльца — яхта «Мари-Клер».

Хоар с громким стуком сложил зрительную трубу и вернул ее ошарашенному владельцу с неискренне извиняющейся улыбкой. Кивнув спутникам, он почти бегом направился в сторону верфи. К тому времени, когда он взойдет на палубу «Непостижимой», «Мари-Клер» будет опережать его минут на тридцать. Ветер бакштаг для шхуны является самым благоприятным. Тем не менее, думал Хоар, тяжело дыша на бегу, до Веймута свыше девяноста миль, и при спокойном море и умеренном бризе «Непостижимая» имела хорошие шансы. Морроу — а точнее, его яхта — дождалась, наконец, их состязания. Но нельзя было терять ни секунды.

Хоар предусматривал возможность взятия на борт военных моряков, поэтому такелаж был уложен в соответствии с издавна заведенными флотскими порядками. Так что любой толковый моряк вмиг бы разобрался со всеми концами без всякой заминки. Его пара матросов вели себя так, как будто пробыли целый месяц на борту яхты. За несколько минут с помощью берегового сторожа Гилфорда все швартовы были отданы, выбраны и уложены. Высокий треугольный грот «Непостижимой» заставил их призадуматься на мгновенье, но так как простое парусное вооружение яхты могло быть понятным и восьмилетнему пацану, они мигом разобрались, и суденышко быстро оказалось на ходу, бойко разрезая форштевнем волну, как бы показывая свою полную уверенность в исходе парусной гонки.

К тому времени, когда «Непостижимая» вошла в пролив Солент, «Мари-Клер» уже лежала на курсе к Каусу. Хоар видел, как она повернула влево, обтянула шкоты, и слегка уменьшила крен. Их разделяло добрых три мили. Такой курс относительно ветра для шхуны был идеальный, и их ждала долгая погоня без смены курса, если, конечно, ветер не зайдет на вест — что было бы мало вероятно.

Хоар исподволь осмотрел свою сборную команду. Хотя один из них и был краснощеким, а другой — черномазым, оба они были сделаны из одного и того же человеческого материала: крепкие, с мозолистыми руками и одинаковыми косичками, в чистых нательных рубахах. Свои тяжелые башмаки они скинули сразу же, только вступив на палубу яхты, показав сильные, словно приспособленные для хватания ступни, такие же мозолистые, как и их руки. Закончив несложную постановку двух парусов, они тут же принялись наводить порядок на безупречно чистой палубе «Непостижимой». Хоар жестом подозвал их к себе на корму.

— Меня зовут Хоар, — прошептал он. — Не вздумайте посмеиваться, парни. Я известен тем, что стираю улыбку с лица, зачастую со всей остальной частью головы. — Он улыбнулся, показывая, что не вполне серьезен, и оба матроса заметно расслабились. — Мое суденышко слишком мало для соблюдения всех формальностей, так что, парни, чувствуйте себя как дома. Я не могу говорить громко, так что смотрите одним глазом на меня, а другим на «Непостижимую».

Он остановился перевести дыхание, затем продолжил:

— И одним глазом следите за той шикарной шхуной, что впереди нас. Мне надо захватить ее, если получится, или затопить. На ней трое французов, а может и больше. Я подозреваю, что они из тех, что взрывали корабли его величества. Во всяком случае, так думаю я, и так думает адмирал. А больше вам и не надо ничего знать. Но я все же расскажу вам еще кое-что. Отнеситесь с терпением к тому, что мне придется прерываться, чтобы промочить горло.

После этого Хоар рассказал им о своих подозрениях. Закончив с тем, как он обнаружил в последний раз слуховое устройство, он принялся опрашивать матросов:

— А теперь представьтесь, и расскажите о себе.

— Меня зовут Боулд, сэр, — отозвался негр. — Старшина разъездного катера сэра Джорджа. Дерзость — мое имя[26], хватка — моя натура. Ха, ха, ха. А этого остроумного парня зовут Стоун, его только что назначили ко мне загребным. И мы знаем, кто вы. Вы тот джентльмен, который разыскал всех мичманов с «Амазонки».

— Так точно, зэр, — подтвердил Стоун. — Еще вы вытащили меня из воды, зэр, после взрыва на «Вантидже», за что я вам премного благодарен, зэр.

— А теперь скажите, кого из вас назначить здесь штурманом, а кого констапелем?

— Сэр, Стоун командовал карронадой на «Вантидже».

— В таком случае, Боулд — ты штурман, а Стоун — констапель. По очереди сядьте за румпель, чтобы привыкнуть к повадкам яхты. Следовало бы дать вам поманеврировать, но у нас нет времени — мы не должны упустить «Мари-Клер».

Когда Стоун встал из-за румпеля, Хоар оставил Боулда управлять «Непостижимой», а сам повел вниз «констапеля». Он хотел привести в порядок свое странное вооружение.

— Первым делом, Стоун, — сказал Хоар, — вынь заряды из всех видов оружия. Они, должно быть, промокли, когда недавно внутрь поступила вода. Осмотри и заряди все, что есть, из этого бочонка.

Стоун закатал рукава и принялся за работу. Хоар вернулся на палубу.  

 Спустя некоторое время в просвете люка показалась голова Стоуна. В руках он держал бочонок с порохом.

— Ничего хорошего, зэр. Порох промок.

— Полностью промок? — с тревогой в голосе прошептал Хоар.

— До последнего зернышка, зэр. Все двадцать фунтов. Посмотрите, этот комок из самой середины бочонка.

— Пистолеты? Вертлюжка? — жалобно спросил Хоар. — Арбалет?

— Про арбалет не знаю, зэр. Никогда их прежде не видел. А в другом оружии — как вы и сказали, все подмочено.

— Гранаты?

— Не могу сказать, зэр. Там все закрытое, сами знаете. Но вот запалы…

Голова в люке исчезла, и Хоар услышал, как Стоун роется в оружейке.

— Ничего хорошего, зэр. Все запалы подмочены, — донеслось, наконец, снизу.

Хоар был готов биться головой о мачту. Когда он привел полузатопленную яхту домой, он первым делом осушил ее, а затем пополнил припасы и заменил такелаж — и стоячий, и бегучий; для камбузной печки он заменил уголь и растопку. В отношении бочонка с крупнозернистым порохом и фляжки с запальным порохом он был полностью уверен в их герметичности. Он не проверил. Он оказался неспособным держать порох сухим. Без огнестрельного оружия как можно взять «Мари Клер» на абордаж? Об этом не может быть и речи. У нее на борту было по меньшей мере столько же людей, как и у него, и они наверняка неплохо вооружены — по крайней мере, пистолетами.

Какое-то время Хоар обдумывал мысль прекратить погоню и вернуться в Портсмут, чтобы лучше подготовиться и снова возобновить. Он посмотрел на шедшую впереди шхуну. Если на ее борту находятся только подручные Морроу, он хотел бы схватить хоть одного. Если сам Морроу на борту — тем лучше.   

По почтительному тону одного из двух вторгшихся на его яхту той туманной ночью Хоар был уверен, что вторым был сам Морроу. Так что за ним был должок. Хоар перестал думать о повороте назад.

Он видел, что «Мари Клер» обошла Каус на приличном расстоянии, чтобы избежать гряды подводных рифов, лежащих мористее городка. Паруса «Мари-Клер» сверкали на утреннем солнце до тех пор, пока не скрылись за небольшим мысом, на котором стоял Каус. Она не стала сворачивать на юг, в эстуарий Ньюпорта. Следовательно, скорее всего она ляжет на прямой курс, ведущий в Веймут.

Это значило, что Морроу — или тот, кто управлял сейчас шхуной — знал местные воды. Сам он мог поднять выдвижной киль и пройти над рифами: только что наступила полная вода. Хотя без киля увеличится боковой снос, но в расстоянии получится выигрыш.

Пройдя над рифами, они снова увидели «Мари-Клер». Шхуна шла курсом на Нидлс, заметно меньше кренясь под слабым и переменным ветром. Она подняла еще и гафельные топсели. Это ей мало поможет, подумал Хоар: его единственный грот был выше грота шхуны на добрых пару футов.

Морроу мог быть предателем, но, тем не менее, яхту он выбирал как эксперт. Под всеми парусами, сверкающими под полуденным солнцем, с радугой, появляющейся в ореоле брызг над ее длинным бушпритом, «Мари-Клер» была прекрасна. Так как ветер, наконец, установился, то ожидалась гонка на прямом курсе до траверза мыса Дарлстон-Хед, затем до мыса Сент-Олбанс-Хед, а от него прямо к бухте Веймут-бей. Маловероятно, что, даже и без Морроу, экипаж «француза» совершит такую ошибку, которая позволит челюстям «Непостижимой» вцепиться в «Мари-Клер». Да и в любом случае, к стыду Хоара, эти челюсти оказались беззубыми.

— Думаю, мы их настигаем, сэр, — произнес Боулд из-за спины. — Я могу различить их команду — некоторых, по крайней мере.

Хоар в подзорную трубу насчитал, вроде, четверых. Он передал трубу Боулду для уточнения.

— Выглядит, что их четверо, сэр, — подтвердил Боулд. — И мы догоняем их медленно, но верно, как я уже сказал. Эта ваша безумная оснастка…

— Все равно, — ответил Хоар, — будет уже совсем темно, когда мы сблизимся. К тому же нас только трое. Проверим, верно ли говорят, что настоящий британский матрос высечет троих лягушатников.

— Ха, ха, ха, — отозвался Боулд.

Его товарищ оказался более общительным:

— Большинство моих приятелей погибли на «Вантидже». Коли прикажете, я не прочь отплатить этим гомикам за них.

— Что ж, отлично, — подвел итог Хоар, — так и поступим.

 — Как вам удалось напасть на мой след, мистер Хоар? — спросил Морроу. — Можете не торопиться с ответом, и давайте своему горлу отдыхать столько, сколько понадобится. Ветер все еще очень слабый, и нам потребуется несколько часов, чтобы добраться до гавани. Что касается вашей смешной импровизированной галеры…

Морроу указал жестом на пинас Хоара. «Непостижимая» лежала без движения темным силуэтом в сумерках, ее носовой такелаж — фор-штаг и кливер-фал — был в полном беспорядке, высокий грот хлопал и свободно болтался, весла, торчавшие из импровизированных портов, перекатывались и долбили ее нежные борта. Она выглядела полной развалиной. Сердце Хоара рвалось к ней. Между тем, паруса «Мари-Клер» были наполнены ветром, она следовала в Веймут, оставляя позади другое суденышко.

Морроу заметил эмоции Хоара:

— Возможно, я вернусь завтра, возьму ее на буксир и включу в свой флот. В конце концов, вы убили с ее помощью моего человека, Лекомта. Так что вы у меня в долгах. Как вы, англосаксы, называете это — вергельд[28], не так ли?

Он усмехнулся и ударил Хоара ладонью по лицу. Инстинктивно Хоар попытался уклониться, но мужчины держали его крепко.

— Садитесь, прошу вас, — сказал Морроу. Он подал знак своим людям, и Хоара с силой швырнули на палубу. — Я повторяю: как вам удалось понять, что я в это замешан?

— Я сложил два и два, мистер Морроу, — ответил Хоар.

Морроу наклонился и снова ударил его по лицу — в этот раз уже кулаком.

— Вы неправильно произносите мое имя, мистер Хоар. Меня зовут Жан Филипп Эдуард Сен-Эспри Моро.

— Слишком длинное имя для метиса, сына торговца мехами, мсье Моро.

Последовал очередной удар.

— Торговец мехами, мсье? Мой отец им никогда не был. Он не стал бы пачкать руки каким-нибудь ремеслом. Мой отец, Жан-Франсуа Бенуа Филипп Луи Моро, был племянником архиепископа и сеньором Монманьи. Его владение простиралось от Реки[29] на юг до Сен-Маглуар и на восток до Сен-Дамаз-дез-Ольнэ — на много, много арпанов[30], мсье. Когда монсеньор мой отец  умер, я унаследовал половину этих земель. Они до сих пор мои.

— И Лекомт, которого вы убили, и Дюга, которого мне пришлось прикончить после того, как его ранила мадам Грейвз, и Фортье, который рядом — все они росли вместе со мной, — с гордостью добавил он. — Мы почти братья. Я даже разрешил им обращаться ко мне как мсье, а не как монсеньор. Только они удостоены этой чести. А теперь в третий раз спрашиваю — как вам удалось напасть на мой след?

Удар.

— Первый раз я попал в Веймут, — прошептал Хоар, когда его голова прояснилась после полученного удара, — идя по следу «адской машинки», на которую наткнулись таможенники неподалеку отсюда. Затем я не мог не заметить ваш интерес к увлечению доктора Грейвза точными механизмами. Между прочим, на меня произвела впечатление простая и ясная причина, которую вы придумали при заказе часовых механизмов — «для британской секретной службы», ха!

  Он напрягся в ожидании очередного удара. Когда тот не последовал, он осмелился задать свой вопрос:

— Что, в таком случае, заставило вас покинуть свое поместье?

— То, что я метис, вам хорошо известно. Для простого народа наличие индейской крови ничего не значит. Более того, вот Бессак — он на четверть наскапи, и горд этим, также как я горжусь тем, что являюсь потомком вождей племени кри. Но что касается аристократов — с ними все по-другому. Для них важна кровь! Меня не принимали в соседских поместьях, и мне нельзя было ухаживать за их дочерьми.

В голосе Морроу-Моро все явственней прорезался французский акцент:

— А потом пришли англичане! О, мсье Хоар, вы, англичане, сделали нашу жизнь невыносимой! Вы презираете Святую Церковь; вы украли наши занятия; вы развратили наших женщин.

Хоар с трудом сдерживался. Он никак не «развращал» свою дорогую покойную Антуанетту; он обожал ее и добивался ее руки способом, приличествующим джентльмену.

— Еще хуже стало, — продолжил Моро, — когда монсеньор — мой отец — решил, что, коль скоро англичане пришли навсегда, один из его сыновей — младший, то есть я — должен быть образован как англичанин, и послал меня в Квебек, в английскую школу. Вряд ли я должен говорить вам, английскому офицеру, что избиения и запугивания — это такое обращение, которое не должен испытывать ни один джентльмен. Но я выдержал это, мсье! Я научился быть англичанином не хуже какого-нибудь милорда! Ведь вы приняли меня за англичанина, не так ли?

Но никто, подумал Хоар, не научил юного Моро стишкам и сказкам, слышанным английскими детьми от своих нянь. Поэтому он и не понял тот шутливый стишок о Джеке Спрэте, который доктор Грейвз процитировал тем вечером, когда Хоар впервые встретил Элеонору Грейвз. Именно тогда Хоар начал подозревать, что Эдвард Морроу не тот человек, за которого он себя выдает.

До Хоара внезапно дошло, что именно в тот вечер он, Барт Хоар, влюбился в жену хозяина дома.

— Мне следовало сразу понять ваш акцент, как только я впервые услышал вас говорящим по-французски.

В первый раз Моро выглядел удивленным:

— По-французски? Когда вы слышали, что я говорю по-французски?

— Тогда, когда вы и ваш человек — Бессак? — взяли меня на абордаж и, как вы думали, убили меня. Причем из моего собственного ружья, — с горечью произнес Хоар, и наудачу решил продолжить. — Как вы понимаете, я тоже учился в английской школе. Уверяю вас, сэр, что парень с моим именем тоже сталкивался с массой проблем. И, однако, так ненавидя нас, англичан, вы решили поселиться среди нас.

Многие люди, узнав, что Хоар не может громко говорить, ошибочно считают, что он и слышит плохо, поэтому разговаривают между собой, считая его чем-то вроде мебели. Иногда Хоар находил такое отношение весьма полезным, пусть и оскорбительным, и всячески способствовал ему. И сейчас он поступил подобным образом, оставаясь молчаливым и стараясь выглядеть как принадлежность шхуны — кофель-планка там, или швабра.

Моро попался на эту удочку и полностью заглотнул наживку.

В 1794 году, рассказывал он Хоару, в Канаду тайно проникли представители молодой французской республики. Они нашли молодого Моро, с его отношением к англичанам, готовым рекрутом. Любое дело, которое обещало возврат потерянной Новой Франции, было делом, за которое он готов был умереть. Это его качество, вкупе с совершенным английским языком, делало его подходящим на роль тайного агента в Англии. Таким образом, Жан Филипп Эдуард Сен-Эспри Моро стал Эдвардом Морроу и отправился в метрополию.

Как Хоару уже было известно от доктора Грейвза, его супруги, да и от самого Моро, Эдвард Морроу, с его манерами и его деньгами, не имел трудностей с внедрением в светское общество Дорсета.

Моро прервался, чтобы зажечь огонь в нактоузе. Его лицо приобрело задумчивое выражение.

— А что с Кингсли? — напомнил о себе Хоар.

— Кингсли?

Моро помедлил, криво усмехнулся и пожал плечами:

— А, этот легкомысленный лейтенант…

Моро встретил Перегрина Кингсли в игорном доме в Портсмуте, когда тот находился на половинном жаловании, задолго до его назначения вторым лейтенантом «Вантиджа». Моро заметил, как Кингсли слишком вольно обращается с игральными картами. Наведя справки, Моро выяснил, что этот лейтенант был невероятно амбициозным, беспринципным и по уши в долгах, к тому же глубоко увязшим в отношениях с несколькими женщинами, как высокого, так и низкого происхождения, одновременно. Моро был уверен, что сможет его использовать, как только придет время.

Примерно в то же самое время Моро узнал об изобретательском даре доктора Саймона Грейвза и смог его использовать, заставив доктора поверить, что его работа поможет кораблям королевского флота в определении места в море, в то время как в действительности он помогал Моро уничтожать их. Так как Моро не всегда имел возможность контактировать с доктором, он посвятил того в секрет шифра, которым он был снабжен.

— Перестановочный шифр, как называл его Грейвз, — задумчиво продолжал Моро. — Темура, или что-то вроде этого. Из еврейской каббалы, насколько я помню. К счастью, он, как… — тут он прервал себя.

Конечно. Это объясняло, почему в момент убийства в руках доктора Грейвза находилась французская библия. Также возможно, что это объясняло тот факт, почему мистеру Уатту не удалось взломать шифр — он был написан не на английском, а на французском языке. Но… что чуть не высказал вслух Моро?

«Он, как…» — на этом тот остановился. Как кто — или как что?

Но, продолжал Моро, когда доктор Грейвз отказался производить серию одинаковых устройств, он стал представлять опасность. Чтобы обеспечить надежную поставку устройств, Моро отправил в английском анкерке одну из машинок во Францию, чтобы ее там скопировали в необходимом количестве. Эта  вполне, как он полагал, нормальная операция превратилась в огромное фиаско.

— Я понял, в чем была ошибка. Для контрабандистов подобные бочонки должны ввозиться, а не вывозиться из вашей своеобразной страны. Поэтому бочонок с часовыми механизмами доктора Грейвза вернули назад. А когда кто-то из них вздумал проверить его содержимое, он обнаружил, что в бочонке вместо ожидаемого бренди находятся какие-то железки, и выбросил этот бочонок.

— А что с доктором и его супругой? — прошептал Хоар.

— Мне нужно было чем-то надавить на калеку, чтобы управлять им. За неимением другого источника поставок он все еще был нужен мне живым. Я послал Дюга — моего доброго Дюга — с местным головорезом с целью захватить эту женщину, которая имела глупость бродить одной по пляжам Портленд-Билла. Конечно, ей ничего не грозило с моей стороны. Она достойна уважения, хотя и излишне тучна. Я бы изолировал ее на моем карьере или здесь, на борту «Мари-Клер», и держал бы ее заложницей моих требований к доктору.

Моро помолчал и продолжил:

— Я недооценил ее. Она не кроткая натура, а весьма норовистая. Своими проклятыми камнями она раскроила голову бедного Дюга, а из-за вашего вмешательства он попал в руки англичан. Даже Фробишер… оставим это. Дюга слишком много знал, чтобы позволить ему находиться во вражеских руках. Я сожалею о нем, также как и о смерти честного доктора. Он был искренне…

— Mais qu’est-ce que vous dites, monsieur?[31] — донесся до слуха Хоара испуганный голос Фортье. Моро замолчал на какое-то время.

— Итак, — наконец произнес он. — Я рассказал вам все это для того, чтобы вы смогли поразмышлять об услышанном за то время, пока будете тонуть… За борт его! Немедленно!

Оба мужчины, державшие Хоара, были здоровенными лбами, и их хватка не давала ни малейших шансов Хоару, особенно учитывая его возраст и состояние. Он оказался поднятым за руки и за ноги в воздух. Повинуясь легкому пренебрежительному взмаху руки Моро, они швырнули Хоара через низенький фальшборт «Мари-Клер». Тот едва успел набрать воздуха в легкие перед тем, как удариться о воду.

«Ирландские вымпелы» — волочащиеся по воде за бортом судна концы тросов и линей, случайно оставленные небрежными матросами — служили ярким показателем неряшливости в морском деле, и Хоар, как и другие флотские офицеры, преследовал их с такой страстью, как будто они несли признаки чуть ли не содомии, творящейся на борту. Но в данном случае, однако, он благодарил судьбу за то, что Моро, судя по всему, был чужд такой пунктуальности. С кофель-планки под игрушечную кормовую галерею «Мари-Клер» спускался полудюймовый линь, добрых три сажени которого змеились в кильватерном следе. Хоар ухватился за него разбитыми пальцами. Должно быть, это был фалинь оторвавшегося ялика, так как конец был не оплетен, а размочален. Чем бы он ни был, он стал подарком фортуны.

Хоар сбросил ботинки и, насколько мог бесшумно, стал подтягиваться на фалине. Он приподнялся из воды и ухватился одной рукой за релинг кормовой галереи. Резная конструкция была единственным излишеством, которое придавало более шикарный вид маленькой шхуне. Она была достаточно прочна, чтобы выдержать часть его веса, но когда он попытался бесшумно подтянуться, держась за релинг, тот издал треск, негромкий, но выходящий за рамки обычных судовых шумов.

Осторожно двигая ногой, он нащупал какую-то вертикальную поверхность. Это было перо руля, петли которого слабо скрипели в штырях рудерпоста, когда рулевой подправлял курс. Здесь Хоар держался в темноте, дрожа от холода, но пока в безопасности, и размышлял, что ему еще подкинет судьба.

Он мог слышать, как наверху разговаривают по-французски. Голоса то приближались, то отдалялись.

— Мне надо… Лондон как только… закрыть… вам следует… Джаггери в Портс… отделаться… — Это был голос Моро.

— … в Лондон, сэр?.. Луи… — Голос одного из людей Моро звучал так, как будто он называл кого-то — возможно, человека Моро или его начальника — в Лондоне. «Луи». Как Хоар ни напрягал слух, он не смог уловить остальной части имени.

— Неважно кто. Занимайся своим делом. Иди на бак, бездельник, и поправь фор-стаксель. — Голос Моро прозвучал громко и отчетливо. Да, его собеседник в самом деле произнес чье-то имя. Проклятье!

На палубе воцарилась тишина. Хоар примирился со своим положением. «Мари-Клер» продвигалась к Веймуту, он держался, размышлял, дремал.

Путешествие верхом из Веймута показалось Хоару едва выносимым. Он был измотан, измотан до предела: от стараний спасти Джаггери, от форсированного марша для ареста Моро, от тяжелого заплыва и борьбы в бурунах у Портсмут-Билла, от необходимости трястись почти сотню миль в компании с сэром Томасом Фробишером. Столько всякого навалилось на него!

Дело в том, что, как только сэр Томас узнал о смерти Моро, он послал своих людей в офис каменоломни Моро и арестовал находившихся там двенадцать канадцев, которые остались без вожака и не смогли бежать во Францию. Хвастаясь этой победой, он ехал впереди рядом с капитаном Джинксом, утверждая, что канадцы его пленники, так как взяты на его, Фробишера, земле. Путешествие в Портсмут стало парадом Фробишера — его люди с пленными впереди, а конные морпехи — и Бартоломей Хоар с ними — в арьергарде.

Деланси, флаг-лейтенант, перехватил Хоара на въезде и привел его, усталого и запыленного, к своему начальнику.

Сэр Джордж приказал Хоару кратко доложить о действиях в Веймуте, пожурил его за превышение полномочий в использовании подразделения капитана Джинкса и милостиво — только тогда, когда шепот Хоара стал совсем неразборчивым — отпустил его с приказанием подготовить в течении двадцати четырех часов письменный рапорт.

В адмиральской приемной Хоар нашел сэра Томаса Фробишера — багрового, с выпученными глазами и видом триумфатора. Баронет свирепо взглянул на Хоара и бросился в кабинет сэра Джорджа требовать от того пэрства, которого, как он считал, заслуживает за то, что расстроил мошеннические проделки лягушатников.

Перед тем, как отправиться к месту своего проживания — гостинице «Проглоченный якорь», Хоар заглянул к мистеру Паттерсону, чтобы пополнить свои запасы канцелярии: писчая бумага, свежеотточенные перья, превосходные индийские чернила — в количестве, достаточном для выполнения этого последнего подвига Геракла. Хоару понадобились угрозы, просьбы и, наконец, обещание подарить бутылочку превосходной мадеры, чтобы Паттерсон нехотя уступил его притязаниям. Ему также удалось вырвать от Паттерсона обещание предоставить ему одного из секретарских клерков для составления чистовой копии, предназначенной для глаз сэра Джорджа.

Сквозь двери адмиральского святилища стали доноситься звуки оживленной перебранки. К тому времени, когда Хоар, нагрузившись выторгованной добычей, покидал приемную, уровень звуков поднялся до язвительных выкриков.

Когда же он вышел на улицу, голоса двух разъяренных рыцарей достигли рева, кульминацией которого стал громоподобный выкрик сэра Томаса: «Будь проклят королевский флот, и вы с ним вместе!»

На этом Хоар удалился к своему гнезду, своей ванне, своей птичке и своей бутылке.

Из английской детской песенки:

Jack Sprat could eat no fat.

His wife could eat no lean.

But, together both,

They licked the platter clean.

Джек Спрэт с жиром не ел,

Его жена – без жира,

Тарелки чисто так лизали,

Не надо было мыла!

Зачастую термин "Джек Спрэт" используют по отношению к супружеским парам, в которых муж чрезмерно худ, а жена имеет избыточный вес.  

Стильтон — сорт жирного сыра. 

Выражение «через якорный клюз» (through the hawsehole) применялось к офицеру, выбившемуся из рядовых матросов.

Salle d’armes — оружейный зал (фр.) 

Четырнадцать часов.

Девятнадцати часов. Вторая «собачья» вахта — укороченная (намек на обрезанный хвост собаки, отсюда «собачья») вахта с 18.00 до 20.00.

Квартирмейстер (Quartermaster) — унтер-офицер, старшина-рулевой.

Боцманмат (Boatswain’s Mate) — унтер-офицер, помощник боцмана.

Фамильное имя Бартоломея созвучно английскому слову «шлюха».

В оригинале автором допущена ошибка. Там написано: «separated from the crime by a mere two thin decks and adjoining an open skylight into the wardroom just below», т. е. « рядом со световым люком кают-компании, расположенной непосредственно под ними. От места преступления их отделяли только две тонкие палубы».

На самом деле каюта капитана на фрегате располагалась на верхней палубе (опердеке), и, следовательно, между ними была только одна палуба — палуба квартердека. Офицерская кают-компания располагалась еще одной палубой ниже. Я позволил себе поправить этот промах автора, чтобы избежать неясностей. 

Панер — положение, когда нос судна находится прямо над якорем, якорный канат смотрит вертикально вниз, но сам якорь еще не оторван от грунта.

Теспиан — драматический, трагический актер или актриса. 

Друри-Лейн — старейший (с 1663 года) из непрерывно действующих театров Великобритании. В XVII – начале XIX вв. считался главным драматическим театром британской столицы.

«Швабра» (swab) — обиходное название эполета. В описываемое время коммандер носил один эполет на левом плече.

Игра слов. В оригинале: “A Plummer for Kent”. Plum position (plummer) — выгодная работа, выгодное положение. Намек на то, что Кент в результате получил корабль лучше, чем Пламмер.  

. Фамилия Питера Гладдена (Gladden) совпадает с английским словом gladden — радовать, веселить.

Констапель (Gunner) — артиллерийский уорент-офицер, ведавший орудиями и всеми относящимися к ним принадлежностями (ядра, порох, инструменты и пр.)

Сленговое выражение «целовать дочь констапеля» (to kiss the gunner’s daughter) означает порку. Провинившегося юнца укладывали на орудие и заголяли ему задницу.

Спитхэд и Нор: имеются в виду восстания британских моряков на рейдах Спитхэда и Нора в 1797 году.

Адмирал «желтого флага» (сленг) — адмирал, сидевший на берегу, которому не дают командного поста.

В английском языке слова «анкерок» (anker) и «якорь» (anchor) близки по звучанию.

Мертв. Хорошо! Помоги мне, бездельник. Скинем его вниз (фр.)

Перережьте ему горло, мсье, так будет вернее (фр.)

Нет. Это офицер и джентльмен. Давай, хватай его за ноги. Быстро! (фр.)

Джентри — нетитулованное поместное дворянство.

Боулд (bold) — смелый, дерзкий, самоуверенный (англ.)

Галанить — грести кормовым веслом.

Вергельд — денежная компенсация за убийство свободного человека, установленная в германских варварских правдах.

Имеется в виду река Св. Лаврентия.

Арпан — старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м.

О чем вы говорите, мсье? (фр.) 

Джек Хорнер: хлопотун, персонаж детского стишка, до всего имеющий дело (англ.) 

Проглотить якорь (to swallow the anchor) — оставить морскую службу и поселиться на берегу.

Вольф Тон (1763-1798) — ирландский политический деятель, боровшийся за независимость Ирландии. В 1798 году был схвачен и приговорен британским судом к смертной казни. Находясь в тюрьме, совершил самоубийство.