Sophie Kinsella

I OWE YOU ONE

У меня есть пунктик: я не могу просто взять и забить на что-то. Меня это раздражает. Есть проблема – ее надо пофиксить, прямо здесь и сейчас. У меня даже прозвище такое – Фикси.

В чем-то это даже хорошо. Вот, например, на свадьбе Ханны, моей лучшей подруги. Прихожу и вижу: на половине столов нет цветов. Я это разрулила до прихода остальных гостей. Ханна меня еще потом поблагодарила в своей речи. И все получилось прекрасно.

А иногда наоборот. Однажды я смахнула клочок пуха с ноги женщины, сидевшей в соседнем шезлонге на спа-процедурах. Я хотела как лучше. А оказалось, что у нее просто на бедрах волосы растут. И я только ухудшила дело, воскликнув:

– Ох, простите, я думала, это клочок пуха!

Та вся побагровела, и еще две женщины тут же на нас уставились…

Теперь-то я понимаю: лучше мне было вообще промолчать.

Словом, есть у меня такой пунктик. Бзик. Раздражает меня всякий непорядок. И прямо сейчас он заключается в банке от колы. Ее поставили на верхней полке в нашем магазине, в отделе товаров для отдыха. Прямо напротив шахмат, и на них теперь бурое пятно. Видно, открыли банку рывком, так, что все расплескалось, и не вытерли. Чьих рук дело?

Прищурившись, я оглядываю магазин. На подозрении Грег, старший помощник. У него вечно при себе какое-нибудь пойло. Если не в жестянке, то в термокружке с камуфляжным узором – словно он в армии, а не в Эктоне, в магазине товаров для дома. Он вечно оставляет свои посудины где попало, а иногда и вовсе сует их покупателям в руки: «Подержите, пока я вон ту кастрюлю достану». Сколько раз ему твердила: «Не надо так делать!»

Ладно. Сейчас не до упреков. Кто бы ни пролил колу (Грег, поклясться готова, Грег!), важно, что от нее осталось пятно, а к нам вот-вот нагрянут важные гости.

Да, знаю, что шкаф высокий. Знаю, что пятно в глаза не бросается. И многие даже внимания не обратили бы. Сказали бы: «Тоже мне проблема, есть дела поважнее».

Со мной этот номер не пройдет.

Изо всех сил стараясь не смотреть на пятно, оглядываю сверкающий чистотой зал. Немного загромождено, конечно, но в семейных магазинах всегда так (наш с 1985 года, как на витрине написано). У нас есть все: от столовых ножей до фартуков и подсвечников, и это изобилие надо куда-то рассовывать.

Замечаю человека в водонепроницаемом плаще; он стоит в отделе товаров для кухни. Он тянется трясущейся рукой к простенькой белой кружке, и я торопливо протягиваю ее ему.

– Вот, пожалуйста, – говорю я, дружелюбно улыбаясь. – Могу отнести ее на кассу. Показать какие-нибудь другие кружки? Или вам нужно что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, дорогая, – говорит он дрожащим голосом. – Мне нужна только кружка.

– Белый – ваш любимый цвет? – мягко наседаю я. Купить всего одну примитивную белую кружку – это так дико, что мне просто не выдержать.

– Пожалуй… – Он с сомнением оглядывает полки. – Мне еще нравится коричневый.

– Вот такой? – Я беру коричневую глиняную чашку, к которой гость, наверное, и не присматривался, настолько далеко она стояла. Прочная, с красивой ручкой. С такой в самый раз сидеть возле камина.

У гостя вспыхивают глаза. Так я и знала! Если живешь затворником, даже выбор кружки может иметь огромное значение.

– Она немного дороже, – говорю я. – Четыре фунта девяносто девять. Пойдет?

Потому что ничто не дается даром. И не нужно брать на себя лишнее. Так папа учил.

Я осторожно веду покупателя по проходу, следя за опасными углами. Это не от великодушия: знаю я мастеров все сшибать на пол. С ходу таких вычисляю. Трясущиеся руки, блуждающий взгляд, разболтанная сумка на колесиках – классические признаки. Осколки битой посуды по всему полу – это последнее, что нужно именно сейчас, когда к Джейку вот-вот придут посетители.

Я радостно улыбаюсь незнакомцу, стараясь ничем не выдать своих чувств, хотя при одной мысли о Джейке у меня все сжимается внутри. Всегда так. Стоит мысленно произнести: «Джейк» – и нá тебе. Я даже привыкла, хотя до сих пор не уверена, что это нормально. Понятия не имею, как другие воспринимают своих братьев. У моей лучшей подруги Ханны их нет, а первого встречного ведь не спросишь, правда? «Как вы к братьям-сестрам относитесь? Психуете, иглы топорщите?» С моим братцем дело именно так и обстоит. Из-за Николь я не психую, но вечно ощетиниваюсь, как перед дракой.

Словом, ни с кем из них я не чувствую себя хорошо.

Может, дело в том, что они оба старше и мне трудно тягаться с ними. Когда я, одиннадцатилетняя, только перешла в среднюю школу, Джейку исполнилось шестнадцать, и он считался звездой футбольной команды. Николь в пятнадцать отличалась изумительной красотой, и ее приглашали в модельный бизнес. Все в школе хотели с ней дружить. Меня благоговейно спрашивали: «Как, Джейк Фарр – твой брат?! Николь Фарр – твоя сестра?!»

Николь уже тогда предпочитала просто плыть по течению, но Джейк – совсем другое дело. Собранный. С горящим взором. Вспыльчивый. Никогда не забуду, как он повздорил с мамой, а потом пинал по всей улице консервную банку и ругался на чем свет стоит. Я следила за ним сверху из окна, завороженная и слегка напуганная. Сейчас мне двадцать семь, но ведь в каждом из нас живет одиннадцатилетка.

Конечно, есть и другие причины напрягаться из-за Джейка. Материальные. Финансовые.

И о них я сейчас думать не стану. Вместо этого я улыбаюсь покупателю: пускай думает, что в моем распоряжении целая вечность. Папа поступил бы так же.

Морэг пробивает сумму, и старичок вытаскивает потрепанный кожаный кошелек для мелочи.

– Пятьдесят… – Он щурится, разглядывая монету. – Это ведь пятьдесят пенсов?

– Давайте я посмотрю, – успокаивающим голосом произносит Морэг. Она с нами уже семь лет. Сначала была постоянной покупательницей, а потом заметила объявление о найме. Теперь она помощник управляющего и занимается поставками поздравительных открыток – глаз у нее наметанный.

– Нет, это десять пенсов, – мягко говорит она. – У вас есть еще фунтовая монета?

Мой взгляд притягивается к банке из-под колы и к шахматам. «Не имеет значения», – твержу я себе. Сейчас есть дела поважнее. И посетители ничего не заметят. Они придут, чтобы оливковое масло показывать, а не для проверок. Успокойся, Фикси.

Угомонись.

О господи, не могу! У меня сейчас крыша съедет.

Мой взгляд так и притягивает к банке. Пальцы выбивают дробь, как обычно, когда мне не терпится что-то привести в порядок, и вообще, когда я лезу на стенку из-за чего бы то ни было. И на месте не стоится: шаг вперед, наискось, назад, шаг вперед…

Такое у меня с детства. Это выше моих сил. Я знаю, что будет чистым сумасшествием приволочь ведро, лестницу и отмывать это пятно сейчас, когда вот-вот нагрянут гости. Знаю!

– Грег!

И едва Грег появляется из отдела посуды, вопль вырывается сам собой:

– Принеси лестницу, срочно! Надо отмыть то пятно!

Грег смотрит туда, куда я указываю, и подскакивает при виде банки.

– Это не я! – виновато восклицает он. – Точно не я.

И помолчав, добавляет:

– То есть если я, то не заметил…

Чего у Грега не отнимешь, так это того, что работает он на совесть и ему поневоле многое прощаешь.

– Неважно, кто, – отмахиваюсь я. – Надо это убрать, быстро.

– Ну да… – Грег обмозговывает услышанное. – Хорошо. А разве к нам сейчас не придут?

– Придут, потому и надо убрать как можно быстрее.

– Ладно, – говорит Грег, не шевельнув пальцем. – Понял. А где Джейк?

Очень хороший вопрос. Джейку первому принимать этих оливково-масляных. Видимо, в баре. Именно он устроил встречу. И его тут нет.

Но из верности семье вслух я ничего этого не говорю. Для меня это важно. Может, важнее всего остального. Некоторые люди вверяют себя Господу Богу, ну а папа мой, умирая, повторял со своим ист-эндским акцентом: «Семья, Фикси. От нее мы зависим. Семья – это все».

Верность семье – наша религия.

– С Джейком всегда так, – ворчит Грег. – Никогда не знаешь, когда он объявится. На него нельзя положиться. А нас еще мало сегодня, раз твоя мама взяла выходной.

Может, все это и справедливо, но в голове у меня папин голос: «Семья в первую очередь, Фикси. Всегда защищай семью на людях. Между собой потом разберетесь».

– Свои часы он отрабатывает, – напоминаю я Грегу. – Все согласовано.

В магазине работают все Фарры: мама, я, Джейк и моя сестра Николь, но только мы с мамой пашем полный день. Джейк именует себя нашим «консультантом». У него свой бизнес, он магистр делового администрирования и здесь бывает набегами. А Николь занимается йогой с понедельника по пятницу и сюда может приходить только по выходным. Что иногда и делает.

– Они, наверное, уже на подходе, – бросаю я. – Давай сюда лестницу поскорее!

Пока Грег волочит стремянку, я заскакиваю в подсобку и быстро набираю в ведро горячей воды. Надо только взлететь по ступенькам, смыть пятно, забрать банку, спуститься и убрать все до прихода гостей. Пара пустяков.

Отдел товаров для отдыха не очень удобный, все втиснуто между кухонными полотенцами и банками для варенья. Но так все устроил папа, и мы никогда ничего не меняем. Он очень любил настольные игры. Они, говорил, так же важны в хозяйстве, как ложки. Люди приходили к нам за чайником, а уходили еще и с «Монополией».

И со дня его смерти девять лет назад мы старались сохранить магазин таким, каким папа его создал. Мы по-прежнему продаем лакричные палочки. У нас есть скобяные товары. А в отделе для отдыха полно игр, мячей и водяных ружей.

Папин талант заключался в том, что он мог продать что угодно и кому угодно. Он умел очаровывать. Но очаровывать искренне, а не жульничать, вешая на уши лапшу. Он верил в каждый продукт, который продавал. Он хотел приносить людям счастье. Он создал маленький мирок в уголке Западного Лондона (себя, уроженца Ист-Энда, папа всегда называл эмигрантом), и его детище живет до сих пор. Пусть даже тех посетителей, которые знали папу лично, из года в год становится все меньше.

– Ладно, – бормочу я, торопясь с ведром обратно в зал. – Это всего секундочка!

Я взбираюсь по стремянке и принимаюсь за бурое пятно. Внизу Морэг показывает покупателю нож для чистки овощей: как хочется присоединиться к беседе! В ножах я толк знаю, курсы шеф-поваров проходила! Но нельзя быть всюду одновременно, и…

– Приехали! – возвещает Грег. – Паркуются.

Джейк настоял на том, чтобы мы зарезервировали место для этих оливковых. Они его спрашивали: «У вас есть где припарковаться?», а ему гордость не позволила сказать, что место только одно. Он и заявил на голубом глазу: «Да, конечно!», как будто у нас целый подземный гараж в хозяйстве.

– Пустяки, – выдыхаю я. – Готово. Все в порядке.

Я швыряю тряпку в ведро и начинаю спускаться, держа в руке банку от колы. Пожалуйста! Времени заняло почти ничего, и меня теперь ничто не будет тревожить, и…

– Осторожней со стремянкой!

Я слышу Грега, но он вечно изводит нас всякими советами по здоровью и технике безопасности, вычитанными в Интернете. И я продолжаю спускаться как ни в чем не бывало, пока он не орет с неподдельным испугом:

– Стой!

– Фикси! – вопит Стейси из-за кассы (еще одна из наших ассистентов, и ее пронзительный гундосый голос ни с чем не перепутаешь). – Берегись!

Я разворачиваюсь и сразу понимаю, что натворила. Я зацепила рукавом кольцо для нетбола, к которому прикреплена целая кадка с резиновыми мячиками. И теперь она балансирует на краю шкафа, и я уже ничего не могу поделать… Вот черт!

– О господи!

Я вскидываю свободную руку, загораживаясь от обрушившейся лавины резиновых мячей. Они барабанят по голове, по плечам, разлетаются по всему магазину. Откуда их столько взялось?!

Спустившись со стремянки, я с ужасом смотрю по сторонам. Каким-то чудом ничего не разбилось. Но весь пол покрыт ковром из резиновых мячиков.

– Быстро! – командую я Грегу и Стейси. – Работаем всей командой! Подберите их! А я пока встречу гостей.

Я кидаюсь к дверям. Грег и Стейси похожи не на команду, а на что-то прямо противоположное. Они то и дело сталкиваются друг с другом и ругаются на чем свет стоит. Грег торопливо пихает мячики за пазуху и в карманы.

– В кадку их убери! – ору я.

– Я даже не заметила этого пятна! – встревает Стейси, в обычной своей манере пожимая плечами, когда я прохожу мимо. – Надо было так оставить.

«И что толку теперь говорить?» – вертится на языке. Но я сдерживаюсь.

В первую очередь потому, что она хороший работник, лучше с ней отношения не портить. Просто надо приноровиться к тому, что мы с мамой называем ПМС: Проблематичные Моменты Стейси.

А главная причина, почему я молчу, – это то, что Стейси права. Надо было так и оставить. Но я не могу ничего не пофиксить, вот в чем беда. Натура у меня такая.

Гости навороченные. Следовало ожидать. Мой брат Джейк любит тусоваться в крутых компаниях. Амбиций у него хватало с детства. Началось все с футбольной команды. А потом, ближе к двадцатнику, его потянуло к богатым. И внезапно оказалось, что все-то его не устраивает: ни наш дом, ни то, как мы проводим каникулы, и дошло до того, что он наехал на папин акцент. Тогда разразился очередной скандал. Мама крепко психанула, и крик стоял такой, что я слышала его на другом этаже.

Года три назад, до того, как открыть собственное дело, Джейк работал в Фулхеме агентом по недвижимости, и страсть к внешнему лоску захватила его еще сильнее. Ему нравится компания парней в парадных туфлях, с прилизанными прическами и вальяжной манерой речи. Словом, он бесится из-за того, что родился не в Челси. Из-за того, что по телевизору его не показывают, и с королевской семьей он не ужинает, и отпуск у него не шесть раз в году. Но по крайней мере, он может торчать в пабах на Кингс-Роуд с типами, которых зовут Руперт.

Судя по рубашкам поло, туфлям на каучуковой подошве и загару, двое, вылезшие из «Рендж Ровера», как раз из подобных тусовок. Меня такие немного бесят, но я командую себе: «Выше голову, Фиксик!» – и выхожу им навстречу. Один оглядывает магазин с критической гримасой, и я мигом напрягаюсь. Допустим, фасад не из самых красивых – здание еще семидесятых годов. Но стекла сверкают, а экспозиция кухонной утвари смотрится отлично. Для магазина на центральной улице у нас достаточно большое помещение, и мы толково им распоряжаемся. Несколько демонстрационных столов, три ряда, и все в работе.

– Привет! – здоровается тот, что повыше ростом. – Я – Клайв Бересфорд. А вы Фелисити?

Многие слышат «Фикси» и думают, что это «Фелисити». Я уже привыкла.

– Фикси, – улыбаюсь я и пожимаю его руку. – Добро пожаловать к Фаррам!

– Саймон. – Второй парень, вытаскивающий из «Рендж Ровера» увесистый ящик, поднимает руку. – Вот мы вас и нашли. Хорошее место.

– Да, – киваю я. – Нам повезло.

– Но это же вроде не Ноттинг-Хилл?

– Ноттинг-Хилл? – я сбита с толку.

– Джейк говорил, у вас семейный бизнес в Ноттинг-Хилле.

Я стискиваю зубы. Джейк в своем репертуаре. Конечно, наплел, будто мы в Ноттинг-Хилле. Может, еще рассказал, что сюда Хью Грант захаживает.

– Нет, мы в Эктоне, – учтиво говорю я.

– Но вы же собираетесь расширяться до Ноттинг-Хилла? – не отстает Крис, заходя в магазин. – Нам так ваш брат сказал.

Расширяться до Ноттинг-Хилла? Бред. Я понимаю, что Джейк просто пускал пыль в глаза парням из бара. Но в ушах стоит папин голос: «Семья в первую очередь, Фикси».

– Может быть, – любезно говорю я. – Кто знает.

Я завожу их в магазин и обвожу широким жестом кастрюли, пластиковые контейнеры и скатерти.

– Ну, вот и мы.

Наступает непродолжительная пауза. Я чувствую: это совсем не то, чего они ожидали. Саймон таращится на шеренгу банок от «Килнер». Клайв выходит вперед на несколько шагов и с любопытством разглядывает «Монополию». И красный резиновый мячик падает ему на голову.

– Ой! – Он смотрит вверх. – Какого…

– Извините! – быстро говорю я. – Не представляю, как такое произошло.

Черт. Наверняка где-нибудь еще шальные мячи катаются.

– Так вы хотите превратиться в гастроном уровнем повыше? – У Саймона озадаченный вид. – А у вас вообще есть продукты?

Я снова ощетиниваюсь. Не знаю, что им наплел Джейк, но моей вины тут точно нет.

– Разумеется, – киваю я. – Масло, уксус, специи, все такое. Вы можете поставить свой ящик.

– Прекрасно! – Он бухает ящик на сундук, где мы заранее расчистили место. Обычно такие вещи делаются в подсобке, но сейчас там все забито нераспакованными ароматическими свечами. – Что ж, давайте я покажу, чем мы занимаемся. Мы производим линию оливковых масел особого сорта.

Слова «особого сорта» произносятся подчеркнуто напыщенно.

– Можете попробовать.

Они извлекают на свет большие бутыли в деревянной упаковке. Саймон проворно расставляет соусницы, а Клайв достает заранее нарезанный хлеб.

Он распинается об оливковых плантациях в Италии, но я его не слушаю: я в ужасе смотрю на Грега. Он как раз показался в поле зрения, и карманы у него все еще набиты резиновыми мячиками. Передняя часть брюк оттопыривается и вообще выглядит очень… странно. Господи, почему он от них не избавился?

Я яростно вытаращиваю глаза, пытаясь сказать: «Почему у тебя до сих пор мячики в карманах?» Грег немедленно вытаращивается в ответ, как бы говоря: «Значит, причина есть!»

Ни на грош не верю. Грег действует из лучших побуждений, это бесспорно. Только логика у него слегка хромает. Он вроде компьютера на последнем издыхании: работает себе превосходно, а потом вдруг берет да засылает всю твою почту куда-нибудь в Венесуэлу.

– Хотите попробовать?

Я спохватываюсь, что Клайв уже закончил свои приготовления и протягивает мне кусочек хлеба и масло.

Пробуя масло, я думаю, что это очень похоже на Джейка: назначить встречу именно тогда, когда мамы в магазине не будет. Он всерьез надеется укрыться от ее всевидящего ока? Думает, она ничего не узнает? Мама замечает все. Каждую покупку, каждый возврат, каждое письмо. Все.

Тут я замечаю, что оба парня в модных прикидах подозрительно косятся на оттопыренную молнию штанов Грега. Я это им не в упрек, зрелище действительно странное.

– Извините Грега за необычный вид, – говорю я с непринужденным смешком. – Он обычно так не ходит. Просто…

– Гормональное расстройство, – бесстрастно кивнув, прерывает меня Грег, и я едва не давлюсь хлебом. Что он несет? Какое еще расстройство?

– Ужасное, – выразительно добавляет он.

Я к выходкам Грега привыкла, но иногда даже у меня нет слов.

– Даже забавно, – продолжает Грег, вдохновленный всеобщим вниманием. – Мой брат родился всего с половиной поджелудочной железы. А у матери пренеприятнейшая история с почками…

– Спасибо, Грег! – в отчаянии перебиваю я. – Спасибо за… за…

Оба крутых парня заинтригованы еще больше, и Грег бросает на меня самодовольный взгляд, яснее слов говорящий: «Видела, как я спас положение?»

В сотый раз я задумываюсь, не отправить ли Грега на курсы. Курсы «как не быть Грегом».

– В любом случае, – опережаю я его, – оливковое масло замечательное.

Говорю это не из вежливости: чистая правда. Масла насыщенные, ароматные, с приятным вкусом, особенно темно-зеленое, с перчинкой.

– Какая у них розничная цена?

– Вот прайс-лист.

И Саймон протягивает мне бумагу. Я смотрю на цены – и чуть не падаю. Обычно я в таких ситуациях держусь как кремень, но сейчас у меня вырывается только сдавленный хрип:

– Девяносто пять фунтов?

– Конечно, это дорогостоящий высококачественный продукт, – невозмутимо заявляет Клайв. – Как мы уже объясняли, это целая плантация, и сам процесс уникален…

– Да кто же выложит девяносто пять фунтов за бутылку масла! – Я готова рассмеяться. – Только не в этом магазине, простите.

– Но когда вы откроетесь в Ноттинг-Хилле? – подает голос Саймон. – Это совсем другой рынок. Кстати, нам кажется, что «Ноттинг-Хилл: семейные деликатесы» – отличное название.

Я пытаюсь взять себя в руки. Что? Наш магазин называется «Фаррз». Такое имя ему дал папа, Майкл Фарр, и никаких других названий не будет!

– Такое масло есть у нас на складе, – неожиданно говорит Грег. Он ставит бутылку на стол и окидывает парней цепким взглядом серых глаз. – Стоит пять девяносто девять. Это так, к слову.

– Ну да, – после паузы говорит Саймон. – Но это, конечно, совсем другой продукт. Не хочу показаться невежливым, но если у вас есть вкус, вы, разумеется, заметите разницу с дешевым сортом. Позволите?

Я отмечаю, как ловко он окучивает Грега. Он наливает порцию нашего масла за пять девяносто девять и окунает туда кусочки хлеба. Попробовав, я понимаю, в чем дело. Наше масло на вкус менее насыщенное.

Но надо знать своих покупателей. Понимать их возможности. Я как раз собираюсь втолковать Саймону, что наши клиенты – люди практичные и ни за что на свете не отвалят таких денег за масло, и тут дверь открывается, и заявляется Джейк.

Он впечатляет. Как всегда. У него отцовская твердая челюсть, и блеск в глазах тоже от папы, и он действительно хорошо одет. Стильный агент по недвижимости. Темно-синий пиджак, галстук, лакированные дорогие туфли. Запонки.

И при виде него у меня внутри, как обычно, что-то сжимается, словно надо мной хлопает крыльями стая воронья. Недостойная. Виноватая. Мелкая. Никчемная.

Ничего нового. Большой братец вечно вызывает у меня такие чувства, а как же иначе? Так и должно быть, если я верю, что на первом месте всегда семья. И я преданно следую этому кредо, как бы это ни бывало больно.

И больнее всего то, что Джейк успешен, а я неудачница. Он занялся импортом-экспортом, не получив в поддержку ни пенни. Он нажился на бесшовных трусиках, сбагрив их в магазин уцененных товаров. Это у него сверкающая машина, визитные карточки и деловое администрирование (ну, почти).

А я взяла заем у мамы («наше наследство», как выражается Джейк), попыталась заниматься кейтерингом и с треском провалилась. И до сих пор не вернула денег.

Меня не назовешь паршивой овцой. Это было бы гламурно и интригующе, но я просто тупая овца, которая до сих пор держит под кроватью зеленые фартуки с логотипом «Еда от Фарр» (все остальное я распродала, только от этих никак не избавлюсь). Оказываясь рядом с Джейком, я чувствую себя еще более глупой и тормознутой. Без шуток. Рта при нем не смею раскрыть, а если рискну, то заикаюсь.

У меня есть свои мнения, идеи. Действительно. Когда я сама – или с мамой – руковожу магазином, то могу отдавать указания. Я способна заявить о себе. Но при Джейке, а иногда и при Николь, я дважды подумаю, прежде чем открыть рот. Потому что в воздухе повиснет невысказанное: «Тебе откуда знать? Ты все дела провалила».

Единственный человек, кто держится так, словно ничего не случилось и я все еще что-то значу, – это мама. Не знаю, как бы я выдержала, если бы не она.

– Ребята! – приветствует Джейк своих гостей. – Вы уже здесь! Чао!

«Чао». Вот как он с ними общается. Мы воспитывались в одной семье, но мне в голову не придет загнуть такое.

– Джейк! – Клайв хлопает его по спине. – Дружище!

– И это ты называешь Ноттинг-Хиллом? – смеется Саймон, пожимая ему руку. – Это же хренов Эктон!

– Это лишь начало новой империи, – широко ухмыляется Джейк.

Он бросает в мою сторону быстрый взгляд, в котором явственно читается: «Надеюсь, ты меня не подставила».

Я отвечаю ему взглядом: «Что за «Ноттинг-Хилл: семейные деликатесы» такие?» Но теперь он меня в упор не видит.

Джейк частенько игнорирует меня при своих крутых дружках. Может, опасается, что я поймаю его на вранье. Я этого никогда не делаю: семья на первом месте! – но всегда подмечаю, когда он передергивает. Рассказывает, например, про свою «школу грамоты» – на самом деле это был компьютер. Или упоминает «уголок на природе». Понятия не имею, о чем он – наверное, о нужнике в мамином саду.

– Так вот они, эти знаменитые масла! – восклицает Джейк. – Фантастико!

– Видел бы ты плантации! – с энтузиазмом подхватывает Саймон. – Закачаешься!

– Охотно бы взглянул, – с издевкой говорит Джейк. – Обожаю эти края.

Не припомню, чтобы Джейк хоть когда-нибудь бывал в Италии, но говорить об этом явно не стоит.

– Ты в курсе, что бутылка стоит девяносто пять фунтов? – подвожу я разговор к делу. – Вряд ли наши клиенты могут позволить себе такое.

Он раздраженно морщится, и я понимаю причину. Наши реальные, экономные покупатели Джейка не волнуют. Ему подавай выдуманных клиентов-миллионеров.

– Но если вы намерены расширяться, то вот что вам нужно. – Клайв похлопывает по бутылке. – Вкус феноменальный, ведь Фикси подтвердит?

– Вкус отменный, – говорю я. – Изысканный. Просто я… вы понимаете. Примут ли это наши покупатели?

Конечно, голос у меня срывается. Я задаю вопросы вместо того, чтобы констатировать факты. Так на меня действует присутствие Джейка. И я себя ненавижу за это: кажется, будто я в себе не уверена. А я уверена!

– Научатся принимать, – обрывает меня Джейк. – Будем проводить дегустации, всякие такие штуки…

Он поворачивается к Клайву и Саймону.

– Мы обязательно сделаем заказ, парни, вопрос только на сколько.

Меня охватывает паника. Мы не можем вот так с места в карьер делать заказы, особенно когда мамы рядом нет!

– Джейк, может, сначала обсудим? – отваживаюсь я.

– Нечего обсуждать, – огрызается он, и на лице у него написано: «Заткнись!»

О господи! Пускай воронье хлопает меня крыльями по лицу, надо держаться. Ради мамы.

– Я только… – Голос опять дрожит, и я откашливаюсь. – Наши покупатели приходят сюда за товарами по разумной цене. Роскошь им не нужна.

– Значит, будем их учить, – отрезает Джейк. – Образовывать. Приучать их рецепторы к более тонким вкусам.

Он хватает кусок хлеба, льет на него масло из бутылки за пять девяносто девять, и прежде чем кто-нибудь успевает сказать хоть слово, отправляет его в рот.

– Это же грандиозно, – мычит он с набитым ртом. – Совсем другой уровень! Такое богатство оттенков! Ты просто вкушаешь качество! Парни! Что я могу сказать! Мои поздравления! Я впечатлен.

Он протягивает руку, но ни Саймон, ни Клайв ее не жмут. Они так потрясены, что и шевельнуться не могут.

– Которое это было? – спрашивает Джейк, наконец дожевав. – Самое дорогое?

Тишина. Я не могу поднять глаза. Меня просто скручивает от стыда за Джейка.

Но чего у крутых ребят не отнять – манеры у них безупречные. Клайв, не поведя бровью, спасает ситуацию.

– Я не помню, которое это? – наморщив лоб, он глядит на Саймона.

– Я тоже не уверен, – подхватывает тот. – Соусницы переставляли, вот и…

– Это мы виноваты: слишком много принесли.

– Именно, – вторит Саймон. – Вкус уже смешивается.

Они так великодушны к ничего не подозревающему Джейку, что мне очень хочется сказать им: «Спасибо вам, крутые парни. Спасибо, что так добры к моему брату, до которого все еще не дошло».

Но я, конечно, молчу. Саймон и Клайв переглядываются и тактично решают замять ситуацию. Мы улыбаемся и мило болтаем, пока они пакуют свои причиндалы, и договариваемся держать связь.

Как только они отъезжают от магазина, мы с Джейком набираем побольше воздуха в грудь – и он успевает первым.

– Отлично, Фикси! – раздраженно восклицает он. – Ты их спугнула. Просто молодец!

– Джейк, мне очень жаль… – Какого черта я извиняюсь?! Что за дурацкая привычка? – Но… но я правда думаю…

– Да знаю я, что ты думаешь, – перебивает он. – Но это я разрабатываю стратегии для развития магазина. Чтобы он был больше. Лучше. Качественнее. Прибыльнее.

– Да, но девяносто пять фунтов за бутылку! – взываю я. – Ты шутишь?

– Почему? – огрызается он. – В «Харродз» же такое есть!

Даже не знаю, что ему на это ответить. «Харродз»?

Я замечаю, что Грег поглядывает в нашу сторону, и торопливо изображаю улыбку. Папа бы убил за семейные разборки посреди магазина.

– Джейки?

Я оборачиваюсь и вижу, что в магазин входит Лейла, подружка Джейка, в прелестном желтом платье с летящей юбкой и с солнечными очками на голове. Она похожа на Бемби. Узкие сандалии на ее длинных ногах постукивают, словно копытца, и она смотрит на мир из-под длинных ресниц, словно опасается: а вдруг ее кто-то подстрелит? Она такая милая, и мне совершенно не хочется препираться при ней с Джейком.

Не только потому, что она милая, но и потому, что семья превыше всего. Лейла – не член семьи. По крайней мере, пока. Они с Джейком познакомились в клубе, встречаются три года, и я ни разу не видела, чтобы они спорили. Лейла вообще не из любителей выяснять отношения, но ведь хоть раз она на Джейка срывалась? Если и да, то она никогда об этом не рассказывала. Больше того, однажды она заявила: «Джейк такая душечка!» Я чуть не упала. Это Джейк-то душечка?

– Привет, Лейла! – Я чмокаю ее в щечку. Она тоненькая и миниатюрная, как ребенок – и как она ухитряется таскать эти большие глянцевые сумки? – За покупками ходила?

– Надо же баловать женушку, – высокомерно говорит Джейк. – Для мамы мы тоже купили подарок.

Джейк всегда называет Лейлу женушкой, хотя они даже не помолвлены. Иногда я спрашиваю, приятно ли ей это, но Лейла, кажется, из тех, кому вообще все до лампочки. Однажды Джейк приехал в магазин на семейное совещание, и мы только через час спохватились, что он оставил Лейлу в машине – поручил отслеживать трафик на дорогах. Она и не думала злиться – уткнулась в мобильник и мурлыкала себе под нос. Когда мама завопила: «Джейк! Как ты мог оставить Лейлу вот так?», он пожал плечами и ответил: «Да она сама предложила».

Теперь Лейла помахивает передо мной пакетом от Кристиана Диора, и я ощущаю легкий укол. Мне такое для мамы не по карману. И все-таки… Товары из «Сэнкшьюри», которые я для нее покупаю в подарок, ей тоже нравятся. Сама мысль о маме меня успокаивает. Не надо ни о чем беспокоиться – мама со всем разберется. Потолкует с Джейком, как она умеет – твердо и спокойно. И не позволит ему закупать оливковое масло по сумасшедшим ценам.

Мама занимается семьей, домом, бизнесом… всем. Она наш генеральный директор. Наш якорь. Когда папа внезапно умер от сердечного приступа, в ней как будто что-то взорвалось. Вся негативная энергия обратилась в решимость не позволить горю разрушить ни семью, ни работу – ничего. Мама тянула нас последние девять лет, она умеет танцевать зумбу, и никто не готовит слоеное тесто лучше нее. Она потрясающая. Она утверждает, что папа присутствует во всем, что она делает, и они разговаривают каждую ночь. Может, и странно звучит, но я ей верю.

Обычно мама торчит в магазине от рассвета до заката. Сегодня ее здесь нет только потому, что у нее день рождения и она до вечера готовит угощение. Конечно, многие женщины в ее годы, да и вообще в любом возрасте, предпочли бы, чтобы кто-нибудь другой готовил для них в такой день. Но не мама. Второго августа она стряпает колбаски, вальдорфский салат, пироги с яблоками – и так сколько я себя помню. Это традиция. А мы традиции чтим, мы же Фарры.

– Кстати, я разобрался с тем счетом за ремонт твоей машины, – обращается Джейк к Лейле. – Я позвонил тому типу. «Ты, говорю, моей девушке голову морочишь. Давай-ка полегче». Он сразу на попятный пошел.

– Джейк! – восхищенно ахает Лейла. – Ты мой герой!

– И по-моему, эта модель устарела, – небрежно бросает Джейк. – Тебе нужна поновее. Посмотрим на выходных.

– О, Джейк! – сияющая Лейла поворачивается ко мне. – Какой же он лапочка!

– Да… – слабо улыбаюсь я. – Просто пупсик.

Тут к кассе подходят Морэг со своей покупательницей, женщиной средних лет. Джейк тотчас включает режим качественного обслуживания клиентов.

– Вы нашли все, что искали? А, нож для овощей! Простите, я вынужден задать деликатный вопрос: вам есть восемнадцать?

Покупательница хихикает и краснеет, и даже я выдавливаю улыбку. Джейк умеет быть обаятельным, когда хочет. Мы вежливо прощаемся с клиенткой, твердим «до свидания», пока за ней не закрывается дверь. Потом Джейк достает ключи от автомобиля и крутит их на пальце – этой привычкой он обзавелся вместе с машиной.

Я знаю, что хочу ему сказать. Слова прямо роятся передо мной, как в комиксах. Крепкие, от души, слова о бизнесе. О том, чем мы занимаемся. О папе. Но эти слова так и звучат только в мыслях.

У Джейка задумчивый вид, и я знаю, что его лучше не прерывать. Лейла тоже терпеливо ждет, сложив брови домиком.

Она такая хорошенькая, эта Лейла. Красивая, мягкая, никогда никого не критикует. Серьезнее всего на свете она относится к маникюру: это у нее и бизнес, и страсть. Но на мои неухоженные ногти она даже не косится, не то что не высмеивает. Она принимает всех такими, какие они есть, в том числе и Джейка.

Наконец Джейк перестает болтать ключами. Понятия не имею, что он надумал. Мы росли вместе, но я до сих пор не знаю, что творится у него в голове.

– Тогда мы, пожалуй, домой, – изрекает он. – Поможем маме.

Знаю я его помощь. Возьмет пиво и усядется за спортивный канал. Но я ему не перечу.

– Конечно, – говорю я. – Увидимся.

Наш дом в десяти минутах ходу от магазина: иногда кажется, будто один плавно перетекает в другой. Я поправляю покосившуюся стопку скатертей, и тут Лейла спрашивает:

– Что ты наденешь, Фикси?

Голос у нее взволнованный, словно мы на выпускной собрались.

– Не знаю. – Я сбита с толку. – Платье, наверное. Ничего особенного.

Это мамин день рождения. Придут друзья, соседи и дядя Нед. В смысле, я принаряжусь, конечно, но это же не прием в посольстве.

– Да, конечно… – Лейла растеряна. – Так ты не собираешься…

– Что?

– Я просто подумала, потому что…

Лейла многозначительно умолкает, словно я должна догадаться, к чему она клонит.

– Почему? – Я смотрю на нее в недоумении, и она резко разворачивается к Джейку на своих острых каблучках.

– Джейки, – тянет она с легким укором, в котором по-прежнему звучат нотки обожания. – Ты ей не сказал?

– Ах да! – Джейк закатывает глаза и поворачивается ко мне. – Райан вернулся.

Что?

Я смотрю на него, оцепенев. Говорить не могу – легкие словно сдавило, но мозг работает, как компьютерная программа, анализируя слово «вернулся». Что значит вернулся? Куда? В Англию? Домой? Ко мне?

Нет, явно не ко мне.

– Вернулся в страну, – уточняет Лейла, и ее кроткие глаза полны сочувствия. – У него ничего не вышло с той американкой. Он будет на празднике. И он спрашивал про тебя.

Не знаю, сколько раз положено разбиваться сердцам, но с моим это происходит регулярно, и причина – Райан Чокер.

Сам он не в курсе этого. Я очень хорошо умею скрывать свои чувства (по крайней мере, я так считаю). Но дело обстоит так, что я твердо и прочно влюблена в Райана с тех пор, как мне было десять, а ему – пятнадцать и я увидела его среди приятелей Джейка в «Бургер-Кинге». Меня на нем заклинило. А как иначе – с его-то белокурыми волосами, чеканным профилем и прочим великолепием!

Когда я перешла в среднюю школу, Райан и Джейк стали лучшими друзьями. Райан околачивался у нас каждые выходные, отмачивая шуточки и заигрывая с мамой. В отличие от остальных мальчишек его возраста, у него была безупречная кожа. Он умел укладывать волосы. На нем даже школьная форма смотрелась сексуально – так он был горяч.

И деньги у него водились. Об этом все шушукались. Кто-то из родственников оставил ему небольшое состояние. Он вечно устраивал вечеринки, и на семнадцатилетие получил автомобиль. С откидным верхом. Мне двадцать семь, и я уверена, что у меня такого не будет. Райан и Джейк колесили по Лондону в открытой тачке, с гремящей музыкой, словно рок-звезды. В сущности, это Райан ввел Джейка в этот крутой, навороченный, блестящий мир элиты. Они ходили по клубам, которые попадают в таблоиды, а потом хвастали целый день. Когда я подросла, мама иногда стала отпускать меня с ними: у меня было такое чувство, словно я выиграла в лотерею. Они купались в лучах славы, и часть ее перепадала мне.

Еще Райан по-настоящему добрый. Навсегда запомню вечер, когда мы пошли в кино. Я как раз поссорилась с мальчиком по имени Джейсон, а за нами сидела компания его приятелей. Они принялись насмехаться надо мной, и тут Райан молниеносно развернулся и налетел на них. На следующий день вся школа шепталась: «Райан любит Фикси!»

Я, конечно, смеялась. Отшучивалась. Но сама была сражена наповал. Казалось, что теперь мы связаны друг с другом. И все время думала: «Мы же будем вместе? Так ведь и должно быть?»

В последующие годы мне не раз казалось, что у меня есть шанс. В «Пицца-Экспрессе», когда он чмокнул меня при встрече. Когда ущипнул за бедро. Спросил, есть ли у меня сейчас кто-нибудь. На папиных похоронах сидел со мной рядом и слушал, как я бесконечно говорю об отце. На мое совершеннолетие пел под караоке «Не хочу упускать ни мгновенья», глядя прямо на меня. Сердце мое трепыхалось, как ополоумевшая бабочка, и я твердила себе: «Вот же оно, вот!..», но Райан в тот вечер ушел с девушкой по имени Тамара. И следующие годы я только плакала, глядя, как он встречается, наверное, с каждой девушкой в Западном Лондоне, ни разу не оглянувшись на меня.

Пять лет назад он уехал в Лос-Анджелес, чтобы стать кинопродюсером. По-настоящему. Ничего более гламурного и недосягаемого представить себе нельзя. До сих пор храню визитку, которую он мне оставил перед отъездом: абстрактный логотип и адрес на бульваре Уилшир.

Было бы легче забыть о Райане, если бы он исчез навсегда – так нет же. Он то и дело приезжал в Лондон и навещал Джейка, словно вспышкой озаряя собой все вокруг. Его волнистые белокурые волосы выгорели от постоянного пребывания на солнце. Он без конца рассказывал о знаменитостях. Бросал между делом «Том», и я задумывалась: какой еще Том? А когда доходило, что это он о Крузе, сердце екало: с ума сойти, я знакома с человеком, который лично знает Тома Круза!

С другими парнями я при этом, конечно, встречалась. Но в сердце прочно обосновался Райан. И в прошлом году, через шестнадцать лет после нашей первой встречи, он приехал на день рождения Джейка, поддатый и несчастный. Подробностей я так и не вытянула, но в целом он жаловался на руководителя киностудии, который им помыкал.

Слушатель из меня хороший, и я сочувственно поддакивала, пока Райан честил того типа. Наконец он выдохся и молча смотрел на меня. Именно на меня. Словно только что признал во мне выросшую, повзрослевшую женщину. Он сказал: «Знаешь, Фикси, ты мне всегда нравилась. Ты такая естественная. Ты как глоток свежего воздуха». И выдал с удивленным видом: «И почему только мы не вместе?»

Сердце у меня колотилось, но я в кои-то веки сохранила спокойствие. Посмотрела на него, помолчала и произнесла: «Что же».

А Райан ответил своей ленивой улыбкой и повторил: «Что же».

Боже, это было волшебно. Мы ушли через пару минут. Он повел меня на квартиру, в которой останавливался, и там всю ночь напролет сбывались мои юношеские фантазии, и не только они. Весь мой разум вопил: «Это произошло! Мы с Райаном вместе! Это на самом деле!» Десять дней я прожила в восторженном трансе.

А потом он уехал обратно в Лос-Анджелес. В смысле, он и должен был уехать, чего я ожидала?

(На этот вопрос я не отвечу. Даже мысленно. Потому что выдам тем самым самую безнадежную из своих фантазий: мы предназначены друг другу самой судьбой и теперь поймем это и больше никогда не расстанемся.)

Уезжая в аэропорт пасмурным апрельским утром, он поцеловал меня, кажется, с искренним сожалением и сказал: «С тобой было так хорошо, Фикси». Словно я диета из соков или цикл виртуальных лекций.

Я ответила настолько беззаботно, как только смогла: «Надеюсь, ты вернешься и снова ко мне придешь». И покривила душой. На самом деле я надеялась, что он закричит: «Как же я раньше не понял! Фикси, дорогая, я не могу жить без тебя, летим вместе, прямо на этом же самолете!»

Как ни странно, ничего подобного не случилось.

Потом я узнала от Джейка, что у Райана в Лос-Анджелесе девушка по имени Ариана и у них постоянные скандалы, но вообще все серьезно. Я заглядывала к ним на Фейсбук несколько раз (ну ладно, постоянно). Писала ему дружеские сообщения и удаляла их. И притворялась, что мне все равно. Перед мамой, Джейком, перед всеми. А что еще оставалось делать?

Но все это было ложью. Я так и не смирилась с тем, что его потеряла. И втайне сохраняла безумную надежду.

И вот он вернулся. Эти слова барабаном бьют у меня в голове: «вернулся, вернулся!», пока я торчу в галантерейном магазине, как одержимая примеряя заколки. Конечно, как будто выбор правильной безделушки для волос заставит Райана в меня влюбиться.

Я не могла пойти домой прямо из магазина.

А вдруг он уже там, развалился на диване и встретит меня своей неотразимой улыбкой? Мне нужно время. Нужно подготовиться. Значит, в пять. Я велела Грегу закрываться и отправилась на Хай-стрит. Купила новую помаду. А теперь торчу возле стенда и пытаюсь преобразиться до неузнаваемости с помощью блестящей бирюльки за три девяносто девять. А может, лучше взять цветок?

Бандану с блестками?

Конечно, я просто тяну время. У меня не укладывается в голове, что я вот-вот снова увижу Райана, и я зацикливаюсь на пустяках, которые никто и не заметит. Вечная история.

В конце концов я сгребаю пару заколок с бисером, еще пару с блестяшками и золотые серьги-висюльки на удачу. Оплачиваю и выхожу на воздух. Мама сейчас, наверное, накрывает на стол. Достает бумажные стаканчики. Заворачивает в салфетки вилки и ножи. Но мне все равно нужно еще время. Надо привести мысли в порядок.

По наитию я отправляюсь в «Аллегро» – любимое кафе нашего семейства в округе. Покупаю упаковку кофейных зерен для мамы – они у нас быстро заканчиваются, а здесь, в «Аллегро», самые лучшие, – а потом беру чай с мятой и устраиваюсь у окошка. Я пытаюсь обдумать предстоящую встречу с Райаном. Как держаться. Казаться не трогательной и истосковавшейся, а соблазнительной и уверенной в себе.

Я со вздохом достаю из сумки заколки с бисером и прикладываю их к волосам, глядя в карманное зеркальце. Ничего соблазнительного и близко нет. Подношу к ушам сережки и морщусь. Тьфу, гадость. Лучше убрать.

Внезапно я замечаю, что парень, сидящий с ноутбуком напротив, следит за мной с легкой улыбкой, и тут же краснею. Чем я занимаюсь? Как мне взбрело такое в голову – примерять заколки в кофейне? Последние мозги растеряла.

Я убираю серьги и заколки в сумку, и тут на стол капает вода. Я поднимаю голову. Оказывается, с потолка все это время лило, просто попадало в ведро на полу.

Бариста как раз поблизости, приносит посетителю горячий сэндвич, и я окликаю ее прежде, чем она успевает уйти.

– У вас потолок протекает!

Она бросает быстрый взгляд наверх и пожимает плечами.

– Да. Мы ведро поставили.

– Но на стол тоже капает.

Присмотревшись, я замечаю, что потолок протекает в двух местах и на нем уже влажное пятно. И выглядит все это очень сомнительно. Я смотрю на парня напротив, но тот занят разговором по мобильнику.

– Да, – говорит он голосом, источающим образованность и хорошие манеры. – Я знаю, Билл, но…

Красивый костюм. Дорогие лакированные ботинки.

– Этажом выше делают ремонт. – Вид у бариста на удивление безмятежный. – Мы им уже позвонили. Можете пересесть, если хотите.

Я еще удивлялась, почему место за окном свободно, хотя народу полно. Оглядываюсь в поисках столика – все занято.

Ладно, я не из привередливых. Пару капель переживу. Все равно мне скоро уходить.

– Ничего страшного, – говорю я. – Просто хотела вас предупредить. Похоже, нужно еще одно ведро.

Бариста пожимает плечами с классическим видом «не мои проблемы» и возвращается к стойке.

– Богом клянусь! – неожиданно восклицает молодой человек напротив. Он отчаянно размахивает рукой.

Услышав «Богом клянусь!», я невольно улыбаюсь. Так папа говорил. Нечасто мне с тех пор доводилось это слышать.

– Знаешь что? – продолжает молодой человек. – Мне надоели эти умники из Кембриджа.

Некоторое время он слушает, а потом продолжает:

– Найти кого-нибудь на низшую должность – не проблема. Да, легко. Но те, кого приводит Хлоя… Знаю. Надо полагать. Но они лезут ко мне со своими мудрыми теориями, надерганными в университете. А работать не хотят.

Он наклоняется, берет свою чашку и на мгновение встречается со мной взглядом. Я невольно улыбаюсь. Ему, конечно, неоткуда об этом знать, но я как будто снова слышу своего папу.

Хотя чисто внешне ничего общего. Папа – битый ветрами торговец. А этот парень – специалист лет тридцати с небольшим, в элегантном галстуке. Но я узнаю энергичные нотки, прагматизм и нетерпимость к всезнайкам, поучающим окружающих. Времени на теории у папы тоже не было. «Иди и делай», – говорил он.

– Мне нужен кто-нибудь толковый, сообразительный, с опытом, – продолжает парень, запуская пальцы в волосы. – Кто-то, кто пожил в этом мире, а не накатал о нем диссертацию. Даже научной степени не надо! Мозги нужны, мозги!

Он стройный, подвижный, с загорелым лицом. Темно-каштановые волосы, слегка высветленные солнцем. Когда он снова тянется за своей чашкой, тени подчеркивают высокие, четко очерченные скулы. Глаза… Даже не определишь. Карие или ореховые, гадаю я, суеверно приглядываясь к нему. Но в блике света замечаю зеленый оттенок. Лесные глаза.

Есть у меня такая привычка – давать определения глазам. Мои – двойной эспрессо. У Райана – калифорнийское небо. У мамы – морская глубь. А у этого парня – лесная чаща.

– Знаю, – говорит он уже спокойнее: видимо, выпустил пар. – Мы с Хлоей встретимся еще раз на следующей неделе. Кажется, она очень этого ждет.

На его губах появляется заразительная улыбка.

Он умеет смеяться над собой. Это уже непохоже на папу, который при всей своей мягкости и добросердечии шуток над собой не понимал. Ему никогда нельзя было дарить на день рождения смешные открытки. Он бы расстроился или обиделся.

– А, это… – Парень передвигается на стуле. – Слушай, ты извини.

Он снова проводит рукой по волосам. Теперь у него вид не столько взвинченный, сколько расстроенный.

– Я просто… Ничего не получается. Ты же знаешь Бриони, она вечно куда-то летит, но… Гимнастический зал в комнате – об этом и речи быть не может. У Тани прекрасные рисунки, она очень талантлива, но… Да. Потраченное время я ей оплачу, конечно… Нет, не обедом, – твердо добавляет он. – Как подобает, по счету. Я настаиваю.

Он кивает.

– Хорошо. До скорого. Пока.

В его голосе снова звучат веселые нотки, но, отключившись, он устремляет взгляд в окно, словно пытается успокоиться. Странно: у меня возникает чувство, словно я его знаю. И понимаю. Не будь мы чопорными англичанами, сидящими в лондонском кафе, наверное, заговорила бы с ним.

Но мы англичане, и нам так себя вести не положено.

И я делаю вид, будто не расслышала из разговора ни словечка, и с рассеянным видом смотрю в пространство, ничем не привлекая к себе внимания. Парень пытается что-то печатать на ноутбуке, а я смотрю на часы. Без четверти шесть. Пора бы уже.

Приходит эсэмэска, и я второпях открываю ее, в надежде, что это Джейк пишет: «Райан пришел». Или еще лучше, что это от самого Райана. Ничего подобного, конечно, это Ханна отвечает на мое же сообщение. Я читаю:

Не в силах сдержать улыбки, я пишу в ответ:

Отправляю эсэмэску и только тут соображаю, что натворила. Я поставила слишком много восклицательных знаков. Ханна решит, что это сигнал тревоги. Минуты не пройдет, как она затрезвонит.

Мы с Ханной дружим с одиннадцати лет, и нас обеих выбирали старостами класса. Мы оказались родственными душами. Обе дисциплинированные. Обе любили составлять списки. Доводить дела до конца. Хотя, по правде, Ханне это удавалось чаще. Она никогда не тянет до последнего и не находит всяких отговорок. Она идет до конца во всем, будь то выплата налогов, или размораживание холодильника, или ей нужно на первом же свидании растолковать парню, что он не так целуется (нужно отдать ему должное, он не спасовал, а спросил: «Ну хорошо, а как надо?» Она показала как. Теперь они женаты).

Ханна – самый целеустремленный и прямолинейный человек, какого я знаю. Она работает актуарием, начинает рождественские покупки с июля и… так далее. На экране высвечивается ее имя. Я так и знала.

– Привет, Ханна, – говорю я как ни в чем не бывало. – Как дела?

– Райан, значит? – спрашивает она, пропустив мое приветствие мимо ушей. – А что с той девушкой из Лос-Анджелеса?

– Похоже, разрыв, – говорю я как можно спокойней, а у самой внутри все поет: «Разбежались, разбежались!»

– Гм-м… – Какой-то у нее голос неубежденный. – Фикси, вообще-то я надеялась, что ты с ним порвала. Наконец-то.

Я не виню ее за подчеркнутое «наконец-то». Я вдосталь наплакалась ей в жилетку из-за Райана. С тех пор как нам стукнуло по восемнадцать, я таскала Ханну по всем лондонским пабам: а вдруг его там встретим? Она это называла «Тропой Райана». И после его отъезда почти все наши разговоры вертелись вокруг него.

Ну хорошо, все разговоры.

– Так и было. – Я понижаю голос, чтобы не развлекать всю кофейню. – Но он спрашивал обо мне.

От одной этой мысли голова идет кругом, но я говорю как можно более небрежно:

– И это интересно. Только и всего. Просто интересно.

– Гм-м, – снова тянет Ханна. – Он тебе написал? Или что?

– Ничего. Наверное, хочет сюрприз сделать.

– Гм-м, – повторяет Ханна в третий раз. – Фикси, ты помнишь, что он живет в Лос-Анджелесе?

– Я в курсе, – сообщаю я.

– А ты занята исключительно семейным магазином.

– Знаю.

– То есть у вас двоих никаких перспектив, – непреклонно гнет свое Ханна. – У вас ничего общего. Никакого толку не будет.

– Хватит чушь нести! – шиплю я, отворачиваясь к окну от чужих ушей подальше. – Всегда ты все испортишь!

В который раз мне хочется, чтобы у меня была романтичная, не от мира сего, подружка, которая воскликнула бы: «О, Райан вернулся! Вы двое созданы друг для друга!» – и помогла бы мне выбрать наряд.

Пожалуй, Николь романтичная и не от мира сего. Но ей на меня наплевать.

– Порчу, потому что тебя знаю, – говорит Ханна. – И боюсь, что где-то в глубине души ты все еще надеешься на чудо.

Пауза. «Не говори глупостей» так и не срывается у меня с языка: лучшую подругу не обманешь.

– Это так… Крупица надежды, – говорю я, глядя на регулировщика уличного движения. – От нее никакого вреда.

– Еще какой вред, – упирается Ханна. – Ты в упор не видишь других мужчин. А они, представь себе, есть, и очень хорошие.

Я понимаю, к чему она. Месяц назад она пыталась пристроить мне одного такого хорошего, и я на него не запала. Хотя он был милый. Серьезный такой.

– Понимаю, – продолжает Ханна. – Райан недурен, гламурный, все такое. Но ты серьезно отказываешься от поисков стоящего парня ради десяти минут с «мистером Голливуд»?

– Нет, конечно.

Хотя слова «десять минут» мигом перенесли меня в нашу с Райаном постель год назад, и у меня даже под коленками взмокло.

– Пора подвести черту и двигаться дальше, – говорит Ханна. Прямо вижу, как она по линейке проводит черту под столбиком цифр и переворачивает страницу. Без проблем.

Но на Ханну чары Райана никогда не действовали. В шестом классе она встречалась со старшеклассниками-физиками и перебирала всех, пока не остановилась на Тиме, втором по мозгам (первой была она). Они продержались вместе целый год, поссорились, поступили в университет, встречались там с другими людьми, а потом снова встретились и поженились. Положительно, со времен первого свидания Тим научился целоваться получше. У обоих хорошая работа, они хотят обзавестись ребенком, и вообще у них все налажено.

– Ну и что мне прикажешь делать? – спрашиваю я довольно грубо, потому что в словах Ханны есть свой резон, и меня это злит. Хотя я благодарна ей за то, что она звонит и беспокоится. – А если он сегодня здесь и…

Я умолкаю, чтобы не сглазить.

– В смысле, если он все такой же крутой и горячий и хочет продолжать с того места, на котором вы остановились в прошлом году?

– Ну да.

– Что ж, – Ханна ненадолго замолкает. – Вот что. Ты можешь с ним спать и не расстраиваться, если он снова свалит в Лос-Анджелес? Только честно?

– Конечно, могу, – твердо заявляю я. – Это просто секс ради секса.

– А вот и нет, – скептически возражает Ханна. – Только не для тебя. И не с Райаном. Он опять выбьет тебя из колеи. И ты будешь рыдать у меня на плече.

– А может, мне все равно, – с вызовом говорю я.

– Ты хочешь сказать, что секс – это так хорошо, что ради него потом можно даже всплакнуть? – уточняет Ханна, которой все обязательно надо разложить по полочкам.

– Вполне может быть. – Я вспоминаю покрытое лос-анджелесским загаром тело Райана, переплетенное с моим. – Да.

– Прекрасно, – цедит Ханна. Прямо вижу, как она глаза закатывает. – Накуплю салфеток.

– Может, он сегодня и не придет, – заявляю я. – Тогда вообще не о чем говорить.

– Ладно, увидимся, – отвечает Ханна. – С Райаном или без него.

Я отсоединяюсь и угрюмо смотрю в окно. Теперь, когда я сказала это вслух, очевидно, что так, скорее всего, и получится. У Райана хватает куда более увлекательных дел, чем тащиться к нашей маме на день рождения. Он вообще не придет. И зря я накупила этой дребедени.

– Привет, Бриони! – Парень напротив отвечает на звонок, и я оборачиваюсь. – А, ты говорила с Таней. Хорошо. Так… Нет, речь не о том… – Он пытается вставить хоть слово. – Послушай, Бриони… – Он умолкает, и вид у него совершенно обескураженный. – Лапа, я ничего не хочу разрушить. И нет, мы ни о чем не договаривались.

Ха! Ну хоть не у меня одной в личной жизни все вверх ногами.

– Ты так считаешь? – восклицает он. – Я вынужден напомнить, что это моя квартира, и…

Он закатывает глаза и вдруг соображает, что я все слышу. Я быстро отворачиваюсь, но он уже встает.

– Извините, – вежливо обращается он ко мне. – Мне нужно выйти, поговорить по телефону. Вы не присмотрите за ноутбуком?

– Конечно.

Я киваю и смотрю, как он пробирается между столами, продолжая говорить в трубку:

– Я ничего не обещал! И вообще это была твоя идея!

Я потягиваю свой мятный чай и поглядываю на ноутбук. Это «Макбук». Он оставил его закрытым, рядом со стопкой папок. Я слегка наклоняю голову и читаю надпись на одной из них: «Возможности будущих инвестиций». Вот в чем я совершенно не разбираюсь.

Люди, вкладывающие средства во всякие фонды и акции, для меня как инопланетяне. В семье Фарр с деньгами можно делать три вещи. Тратить, возвращать в оборот, вкладывать в другой бизнес. Не стоит доверять парню в костюме с навороченным галстуком и дорогущей блестящей папкой.

Больше в вещах парня ничего интересного нет, и я пью свой чай, прикидывая, как бы сегодня нарядиться. И как раз обдумываю кружевной голубенький топик, когда в голове что-то срабатывает. Сигнал тревоги. Что-то не так.

Что-то происходит.

Или вот-вот произойдет.

Мозг пока не в состоянии определить, что именно, зато срабатывает шестое чувство. Надо действовать. Быстро.

Давай, Фикси. Вперед!

Даже толком не уразумев, что случилось, я, как регбист-чемпион, кидаюсь через стол, подминая под себя оставленный парнем ноутбук. В следующую секунду целая секция потолка обрушивается на меня лавиной из воды и штукатурки.

– А-а-а!

– О господи!

– Помогите!

– Что, теракт?

– Помогите девушке!

Шум сливается в неразборчивый гул. Кто-то тянет меня, твердя: «Уходите, уходите оттуда!» А я так переживаю, как бы не намок спасенный ноутбук, что не двигаюсь, пока кто-то не набрасывает на меня бумажные полотенца. Вода больше не льется, но штукатурка падает кусками, и, подняв голову, я вижу ошарашенные лица обступивших меня людей.

– Я думала, вы умерли! – произносит девочка-подросток с таким ужасом, что я не могу сдержать смеха, – и тут всех будто прорывает.

– Я так и знал! Я видел: вода капала!

– Вас же убить могло!

– Вы должны в суд подать. Что это за дела: потолки рушатся!

Мгновение назад мы были просто незнакомыми людьми в кофейне и старательно игнорировали друг друга. А теперь прямо лучшие друзья. Пожилой мужчина протягивает руку со словами:

– Давайте я подержу ваш компьютер, пока вы обсушитесь, дорогая.

Но я не хочу его отдавать и неуклюже вытираюсь одной рукой, а в голове стучит: «Надо же, чтобы именно сегодня!..»

– Что за черт?

Это парень. Вернулся и таращится на меня, разинув в удивлении рот. Возбужденные возгласы постепенно стихают, и в кофейне воцаряется тишина. Все выжидательно смотрят на нас двоих.

– О, привет! – говорю я, подав голос впервые после обвала. – Вот ваш ноутбук. Надеюсь, он не намок.

Я протягиваю совершенно сухой ноутбук, и парень делает шаг вперед, чтобы взять его. Он переводит взгляд с меня на обрушившийся потолок и на месиво воды и штукатурки на полу и глазам своим не верит.

– Что случилось?

– Маленькое ЧП с потолком, – говорю я, пытаясь замять ситуацию. Но тут все остальные посетители, как греческий хор, посвящают его в суть дела.

– Потолок упал.

– Она прыгнула через стол. Как молния!

– Она спасла ваш компьютер. Без вариантов. Он был бы испорчен.

– Дамы и господа! – Бариста выбегает из-за стойки. – Приносим свои извинения! Из соображений безопасности мы сейчас закрываемся. Пожалуйста, подойдите к кассе за стаканом кофе с собой и печеньем в качестве компенсации.

Все устремляются к кассе, а сотрудница постарше остальных подходит ко мне, озабоченно наморщив лоб.

– Мадам, мы приносим извинения за доставленное неудобство, – говорит она. – Мы хотим вручить вам ваучер на пятьдесят фунтов и надеемся, что вы не будете… – Она откашливается. – И мы готовы оплатить чистку одежды.

Она вопросительно смотрит на меня, и я понимаю, к чему она клонит.

– Не волнуйтесь, – закатив глаза, говорю я. – В суд я подавать не собираюсь. Но еще от одной порции мятного чая не откажусь.

Бариста заметно расслабляется и торопится за чаем. А парень в костюме смотрит что-то в своем ноутбуке. Потом он потрясенно смотрит на меня.

– Я не знаю, как вас благодарить. Вы мне жизнь спасли.

– Ну, не жизнь все-таки.

– Но мой кусок хлеба. Дело не в самом компьютере – это полбеды. А вот информация в нем… Информация, которую мне следовало бы сохранить. – Он на мгновение прикрывает глаза и качает головой. – Вот это урок.

– Бывает, – говорю я. – Мне повезло оказаться рядом.

– Это мне повезло, – говорит он, закрывая ноутбук и внимательнее глядя на меня. Его лицо как раз в лучах заходящего солнца. И у него такие лесные зеленые глаза, что мне мигом представляется олень на усыпанной цветами поляне, ветви деревьев и запах торфа. Я моргаю и снова переношусь в кофейню.

– Вам-то как раз не повезло, – продолжает парень. – Вы вся в штукатурке, и волосы мокрые. И все из-за меня. Мне ужасно неловко.

– Ничего не из-за вас, – бормочу я, смущаясь под его взглядом. На мне же майка промокла! Вопрос, насколько?

Как на конкурсе мокрых маек? Так вот почему на меня вся кофейня уставилась? Потому что на мне все прозрачное?

– Потолок обрушился, – говорю я, как бы невзначай скрещивая руки на груди. – Я и промокла. Вы здесь ни при чем.

– Но вы бы сюда не прыгнули, если бы я не попросил вас присмотреть за ноутбуком, – упирается он. – Ясно же, что нет. Вы запросто могли отскочить в безопасное место – с такой-то реакцией.

– Да ладно, – отмахиваюсь я.

– Ничего не ладно, – мотает он головой. – Я ваш должник. Может, я… Даже не знаю. Купить вам кофе?

– Нет, спасибо.

– А маффин? – Он кивает на дисплей. – Этот, двойной шоколадный, ничего смотрится.

– Не надо! – смеюсь я. – Правда!

– Может, тогда… А давайте я вас обедом угощу!

– Вряд ли Бриони это одобрит, – не удерживаюсь я. – Извините, подслушала.

На его губах появляется кривоватая улыбка.

– Туше.

– В любом случае приятно было познакомиться, – говорю я, принимая мятный чай у бариста. – Но мне, пожалуй, пора.

– Но должен же я вас как-то отблагодарить! – настаивает он.

– Правда, не надо, – так же твердо отвечаю я. – Со мной все в порядке.

Я вежливо улыбаюсь ему, поворачиваюсь и направляюсь к двери. Почти у самого порога вопль «Подождите!» заставляет меня оглянуться.

– Не уходите! – говорит он. – Пожалуйста… Погодите. У меня для вас кое-что есть.

Я так заинтригована, что делаю несколько шагов обратно. Парень стоит возле стойки и что-то пишет на манжете для стакана.

– Я всегда плачу свои долги, – говорит он наконец, подойдя ко мне. – Всегда.

Он протягивает мне манжету, и я читаю:

У меня на глазах он ставит подпись, такую витиеватую, что и не разобрать, и выводит дату.

– Если когда-нибудь вам понадобится помощь, – произносит он, поднимая глаза. – Я сделаю все, что смогу. Что угодно.

Он лезет в карман, достает визитку и озирается, наморщив лоб.

– Мне нужна скрепка, хоть какая-нибудь.

– Пожалуйста. – Я отставляю чашку, лезу в сумку с покупками и извлекаю заколку с блестяшками.

– Превосходно.

И он прикрепляет визитную карточку к манжете для кофе заколкой для волос.

– Это я. Себастьян Марлоу.

– А я Фикси Фарр, – отзываюсь я.

– Фикси, – серьезно кивает он и протягивает руку. – Очень приятно.

Мы обмениваемся рукопожатиями, и Себастьян протягивает мне манжету.

– Возьмите, пожалуйста. Я серьезно.

– Вижу. – Я не могу сдержать улыбки. – Если мне в будущем понадобятся инвестиции, дам вам знать.

Он сияет, не уловив иронии.

– Да! Пожалуйста! Договоримся о встрече, и я буду счастлив дать вам совет…

– Это вряд ли, – прерываю я его. – Не мой случай. Но за предложение спасибо.

До него с опозданием доходит, что я прикалываюсь, и он улыбается.

– Тогда что-нибудь, что вам действительно понадобится.

Он все еще держит манжету в протянутой руке, и наконец я ее принимаю.

– Хорошо. Спасибо.

Чтобы взбодрить его, я прячу манжету в сумочку и похлопываю по ней.

– Здесь она будет в целости и сохранности. А теперь мне и правда пора. У нас семейное торжество, на которое я должна успеть.

– Вы думаете, я пошутил, – говорит он, глядя, как я подхватываю свой стакан чая. – А это не так. Я перед вами действительно в долгу, Фикси Фарр. Помните это.

– Обязательно, – вру я и одариваю его на прощание ослепительной улыбкой. – Непременно запомню.

Никакого Райана у нас и в помине нет. И Джейка тоже.

Очутившись дома, я подкрадываюсь к гостиной и осторожно заглядываю в дверь, готовая удрать, если что. Если они здесь, то непременно сидят на диване и дуют пиво. Но их нет. Пронесло.

Я иду на кухню, по дороге миновав Николь. Она фотографирует бумажную гирлянду на стенке. Это, как я понимаю, к празднику, хотя в чем в чем, а в украшениях наш дом не нуждается. Мама годами увешивала каждый уголок семейными фотографиями, коллажами и всякими сувенирами. У мамы художественная жилка, передавшаяся Николь, но меня эта наследственность обошла стороной, с супермодельной внешностью на пару. Зато мы с Джейком переняли от папы темные волосы и глаза, и это можно назвать «яркостью». Но Николь ошеломляюще красива, хотя как следует она так в модельный бизнес и не втянулась. Овал лица, бирюзовые глаза, брови вразлет… В этом есть нечто волшебное. Даже я готова на нее целый день любоваться, хоть она мне и сестра.

– Привет, Николь, – здороваюсь я, и она кивает, глядя в мобильник. Она замужем, но временно живет здесь, потому что Дрю, ее муж, на полгода подался в Абу-Даби: работает там над компьютерной системой для какого-то международного проекта, а Николь уезжать не захотела.

– Абу-Даби? – произнесла она, как будто это было достаточным основанием, чтобы остаться дома. – Абу-Даби?

И подытожила:

– А моя йога?

Так Дрю отбыл в Абу-Даби, квартиру они сдали внаем, и Николь на время вернулась в лоно семьи. Холодильник набит йогуртами с пробиотиками, повсюду раскиданы этнические бусы, и каждое утро я слушаю, как подсознание под музыку флейт убеждает ее, что не надо себя осуждать.

Николь приходится хуже, чем она ожидала: Дрю далеко, и она все время вздыхает над телефоном и рассказывает каждому встречному, как тяжело переносит разлуку. Дрю мне тоже жаль. Он названивает нам на городской, если не может поймать Николь по мобильному, и иногда изливает душу нам с мамой. Я выслушала все об изнурительной жаре, бессоннице и о служебных разборках с каким-то Базом. В последний раз он звонил совсем разбитый, и мы с мамой отправляли ему ссылки на всевозможные нагугленные болезни.

Они с Николь познакомились за год до свадьбы; Дрю пахал в какой-то компьютерной фирме, и до того, как они поженились, я его толком не знала. Но после его отъезда мы достаточно часто говорили по телефону, чтобы я составила о нем представление. У Дрю отличное чувство юмора, и неудивительно, что Николь за него вышла. Но почему она не поехала с ним в Абу-Даби, я тоже понимаю. Они же вроде вместе на йогу ходили?

– Николь, ты мое сообщение получила? – спохватываюсь я. – Мы говорили вчера с Дрю, так вот, это явно не малярия.

– А, хорошо, – рассеянно отзывается Николь. – Прекрасно ведь? – спрашивает она с гораздо большим энтузиазмом и приподнимает гирлянду. – Размещу ее на Пинтересте. Похоже на… на…

Я жду, пока она закончит, и соображаю, что она уже все сказала. С Николь такое бывает: мысли куда-то уплывают, пока ты вежливо дожидаешься продолжения.

– Изумительно, – говорю я. – А где Джейк?

– Не видела.

– Но он часа два назад собирался домой, чтобы помочь маме.

Николь пожимает плечами и делает еще один снимок.

– Так кто помогает маме?

Знаю, что звучит обвинением, но на самом деле я в оборонительной позиции. Надо было идти домой, а не слоняться по магазинам и кофейням.

– Я! – уязвленно отвечает Николь. – Я все украсила.

– Конечно, – осторожно говорю я. – Но я имела в виду готовку, уборку, все такое.

– Но должна же я отвлечься на что-нибудь художественное. Мне нужно дать выход эмоциям, Фикси. – Николь бросает на меня злобный взгляд. – Мой муж на другом конце света, если ты в курсе. У меня сепарационная тревога. Я должна заботиться о себе.

– Я знаю, но…

– Мой учитель йоги говорит, что если я не стану заботиться о себе, то это может подорвать мое душевное здоровье.

Последнюю фразу она выдает как козырную карту.

– Само собой, – после паузы говорю я. – Сочувствую.

Я спешу на кухню и распахиваю дверь. Так я и знала: мама хлопочет над столом. В джинсах и фартуке, с седеющими волосами, собранными в хвост, она кромсает пластиковым ножом розовую сахарную пасту. На мочке уха след от глазури и, как обычно, никакого макияжа.

Выкроила она хоть минутку, чтобы вымыть голову или сделать косметическую маску? Ясное дело, нет. И наверняка еще не решила, что наденет. Самая трудная задача на таких торжествах – заставить маму принарядиться.

– Привет, мам!

Но мама, сосредоточенно насупившись, меня останавливает. Она по-настоящему красива: с высокими скулами и подвижной мимикой. Понятно, в кого пошла Николь.

– Помочь тебе?

– Тш-ш! Подожди.

Она сосредоточенно делает пион из сахарной пасты. Тщательно складывает вырезанный кусочек в форме цветка и украшает листочком зеленого цвета.

– Красиво! – хлопаю я.

– Хорошо получилось, да? – Мама пристраивает пион на покрытый глазурью кекс и похлопывает по пластиковому ножику. – Хороший. И цена в самый раз. Надо бы закупить такие.

Мама никогда не занимается чем-то одним. Вот и сейчас, готовя кексы к собственному дню рождения, она обдумывает, что бы еще сделать для магазина. Мама никогда ничего не закупит, пока лично не убедится, что оно того стоит. Каждая кастрюля, каждый пищевой контейнер и любой кулинарный прибамбас проходят проверку мамой. Работает ли? Стоящее ли? И нужно ли оно покупателям?

– Ванессе понравится, – добавляет она.

– Наверняка, – киваю я, с улыбкой подумав о Ванессе с ее пестрыми жилетами, красным дождевиком и кипучей энергией. Она одна из наших самых постоянных клиенток и член Пирожного клуба, который собирается у нас по вторникам. Морэг показывает, что делать, на демонстрационной кухне, а все остальные стараются за ней повторять. Доска посетителей в магазине увешана фотографиями пирогов, есть специальная страница в Инстаграме. Вот что отличает Фарров: у нас свое сообщество.

– Я доделаю, – говорю я, улучив момент. – А ты готовься.

Мама впервые поднимает голову – и меняется в лице.

– Фикси, что с тобой случилось? Погода не настолько плохая!

Она смотрит на окно, за которым капает легкий летний дождик – начался, пока я добиралась до дома.

– Нет, просто маленькая неприятность приключилась. Все в порядке.

– Жуткий у нее вид, правда? – роняет Николь, вплывая на кухню.

– Мам, – снова начинаю я. – Почему бы тебе собой не заняться? Прими ванну. Отдохни чуток.

– Еще парочку сделаю. – Мама раскатывает новую порцию сахарной пасты.

– Хорошо. А я приведу волосы в порядок, – говорю я. – Пара секунд.

– Может, приготовишь мне кофе, дорогая? – обращается мама к Николь. – Раз ты ничем другим не занята.

– Ой. – Николь с сомнением морщит носик. – Кофе. Ты же знаешь, я в этой технике ничего не понимаю.

Джейк подарил маме кофеварку на прошлое Рождество. Она сложная, но если постараться, то разобраться можно. Но у Николь патологическая неспособность с ней справиться. Она пялится на кофеварку и спрашивает: «А как это – освободить поддон?» Все разжевываешь, объясняешь три раза, но она все равно не въезжает. В конце концов делаешь все сама.

– Я приготовлю, – поспешно говорю я, хватая чашку.

– Привет, мам! – Джейк врывается в кухню, благоухая гелем для душа и пивом. – С днем рождения!

Он целует ее в щеку и вручает пакет от Кристиана Диора.

– Дорогой! – Глаза мамы лезут на лоб при виде блестящего пакета. – Не надо было!

Обычно, когда говорят «не надо было», имеют в виду «надо, надо». Но это не мамин случай. Она не выносит, когда на нее тратятся, особенно дети. Она, конечно, тронута, но и расстроена – потому что считает такую трату напрасной.

Мама считает ненужным очень многое в мире. Она редко пользуется косметикой. Никогда не ездит за границу. Даже выходные редко берет. Не читает газеты. Я даже не уверена, что она голосует (говорит, что да, но это, по-моему, просто чтобы мы не лезли с поучениями).

Единственные сайты, которые она посещает, – это всякое рукоделие, товары для кухни и тому подобные штучки. Она смотрит «Жителей Ист-Энда», руководит «Фаррз» и занимается зумбой – все. Иногда я предлагаю ей съездить за границу или сходить на спа-процедуры. Но она только мягко улыбается в ответ: «Это все не для меня, дорогая».

О другом мужчине и говорить нечего. После папиной смерти она никого не замечала и ни с кем не встречалась. Говорит, что папа по-прежнему рядом, говорит с ней и никто другой ей не нужен. А когда Джейк заикнулся о какой-то программе знакомств «Серебряные годы», мама просто вскипела, чего за ней обычно не водится.

– Джейк, давай ты маме кофе сделаешь, – говорит Николь. – А где Лейла?

– Я ее за пивом послал, – бросает Джейк, и я представляю бедняжку Лейлу, которая тащит с десяток упаковок своими тонкими ручками.

Я ни о чем не собиралась спрашивать, слова вылетели сами собой:

– Райан здесь?

Голос звучит хрипло, и я багровею, когда все оборачиваются на меня. Я бы и не заикнулась о Райане, просто не по себе стало: вдруг он возьмет да появится прямо в кухне. У меня волосы еще не высохли, и джинсы рабочие – хоть в холодильник прячься.

– Нет еще. – Джейк меряет меня взглядом. – Это ты для вечеринки хорьком-утопленником вырядилась?

Николь разражается смехом.

– Ой, Фикси, и правда: хорек-утопленник!

– На меня упал потолок! – ощетиниваюсь я. – Я не виновата.

– Дорогая, ступай наверх, прими душ, и все будет в порядке, – говорит мама успокаивающим тоном. Успокаивающим, но с металлическими нотками – как предостережение Джейку и Николь.

Мама у нас вроде жокея. Чуть-чуть изменится голос – и мы живенько меняем курс, точно лошади на скачках. Даже Джейк.

– Ты как, Фикси? – смешавшись, спрашивает Николь. – Прости, я же не знала.

– Я не хотел тебя обидеть, Фикси, – говорит Джейк. – Иди, переоденься. Не торопись. Я здесь все сделаю.

Он такой милый, что я прямо таю. Брат умеет быть лапочкой, когда захочет.

– Хорошо. – Я подхватываю сумку с заколками. – Приму душ. Мама, может, заодно тебе наряд выберем?

– Минуточку, – говорит мама, сворачивая очередной пион.

Я решаю, что маму будет легче уговорить, когда я себя приведу в порядок. Бегу наверх, стаскиваю влажные джинсы и майку и лезу в душ в нашей старомодной ванной.

Я не всегда жила дома – одно время мы устроились вместе с Ханной. Она купила квартиру в Хаммерсмите и объявила, что я просто обязана там пожить, а ренту она со своим крутым заработком берет на себя. Но потом у них заладилось с Тимом, и мне стало неловко ныкаться по углам каждый вечер.

Потом провалилась моя затея с кейтерингом, и все пришлось менять. Это именно мама сказала: «Дорогая, многие девушки в твоем возрасте живут в родном доме» – и мне не было стыдно вернуться. Положа руку на сердце, я только обрадовалась.

Я заворачиваюсь в полотенце и выхожу на лестничную площадку, чтобы высушить волосы: там и просторней, и зеркало больше. И замираю, расслышав через шум фена какие-то звуки снизу. Это разговаривает Джейк.

Дом у нас небольшой, полы и стены тонкие. И хотя я не могу разобрать слов, тон слышен очень хорошо. Он говорит и говорит, и никто его не останавливает, и это кажется подозрительным. Как была, в полотенце, я спешу вниз.

Теперь хорошо слышно, как Джейк тянет в своей обычной вальяжной манере:

– Я же сказал, нам выпала прекрасная возможность. У этих масел мировой вкус. Но я не хочу грузить тебя подробностями, у тебя и так дел хватает. Давай я просто сделаю заказ? Бутылок десять?

Что?

Я свешиваюсь через перила, задыхаясь от негодования. Нарочно меня отослал, выбрал момент, когда мамины мысли другим заняты!

Черт. Я роняю полотенце.

Я снова второпях наматываю его на себя и направляюсь к кухне.

– Мама! – Я врываюсь к ним, грудь вздымается от гнева. – Насчет оливкового масла…

Вокруг роится воронье, но мне без разницы.

– Я уже говорила об этом с Джейком… и я правда не думаю…

Черт. Голос дрожит. Выдохлась моя храбрость. Ненавижу себя!

– Тебя это не касается, Фикси. – Джейк бросает свирепый взгляд в мою сторону.

– Касается! – Я отвечаю ему таким же взглядом.

– Джейк. Фикси, – раздается мамин спокойный голос. – Вы же знаете, что я никогда не закажу новый продукт, не узнав подробностей. Покажи мне бумаги, Джейк.

– Это твой праздник! – восклицает Джейк с нарочитой веселостью. – Ты же не будешь сейчас с этим возиться.

– Буду, – мягко сообщает она. – Дай сюда.

– Ну хорошо, – произносит Джейк наконец.

Он протягивает маме стопку бумаг, и мы ждем, пока она их просматривает. Наконец она доходит до прайс-листа, и глаза у нее лезут на лоб.

– Слишком дорого, милый, – говорит она, возвращая бумаги Джейку. – Несоизмеримо дорого. Это не для нас.

– Но это для притязательного покупателя! – заводит свое Джейк. – Это совершенно другой тип продуктов!

Но мама качает головой.

– Для амбициозных у нас пищевые красители с блестками. Но не такое.

– Мам, ну не надо так себя недооценивать, – ноет Джейк. – Прекрасно такое покупают! Правда! В «Хэрродз»…

– Может, в «Хэрродз» они это и сбывают, – спокойно обрывает его мама. – Но выставить у нас на полке оливковое масло за сотню фунтов – мало того, что мы его не продадим. Мы расстроим людей. Они будут задеты.

До меня доходит, что она права. Представляю, как Ванесса проносится по магазину, потрясая бутылкой масла. «Сто фунтов за это?! Да это грабеж средь бела дня!»

– Но…

– Нет, Джейк, – мама прерывает его так же решительно, как в десять лет, когда он нахватался взрослых грубых словечек. – Довольно. Мой ответ – нет. Папа сказал бы то же самое.

Раз речь зашла о папе, обсуждать больше нечего. Джейк косится на меня так, словно это я во всем виновата, но мне наплевать. У меня камень упал с души. Ну и дурочка же я! Поверила, будто Джейк запудрит маме мозги. Да это же мама! Она рулит.

– Пойду причешусь, – говорю я, и мама поднимает глаза. Оглядывает с ног до головы и – уж не знаю, что она во мне увидела, – улыбается, по-особенному, ободряюще и мягко.

Когда мама улыбается, на ее лице появляются морщинки. Солнечными лучиками разбегаются от глаз, покрывают щеки, глубокими бороздами пересекают лоб. Их изрядно добавило горе. Я сама заметила. И пусть другим они кажутся уродством – я вижу в них жизнь и любовь.

– Может, попросим Николь сделать тебе особую укладку? – спрашивает она и оглядывается на сестру.

– А? – Николь отрывает рассеянный взгляд от телефона. – Прекрасно, сделаю, конечно. Пошли наверх.

Знаю, маме хотелось бы, чтобы мы с Николь были ближе друг к другу. Как сестры в кино: вечно обнимаются, секретничают вместе, все такое.

Я бы и рада. Но это так же просто, как если бы масло захотело быть поближе к воде. Мы просто несовместимы.

– И Джейк, – говорит мама, когда он лезет в холодильник за пивом. – Может, сначала поможешь мне расставить кексы? Только не задень глазурь.

– Конечно, – без энтузиазма отвечает Джейк и ставит пиво на место, а я подавляю улыбку. Никто не оторвет моего братца от пива, чтобы расставить кексы. Никто, кроме мамы.

Комната Николь выглядит так, словно воплотилась в жизнь страничка Инстаграма. Повсюду ее фотографии, картинки с цитатами или стильными аксессуарами. Я задерживаюсь перед черно-белым коллажем со свадебными снимками и невольно вздыхаю: надо же быть такой хорошенькой без всяких усилий. Каково это – просто проснуться поутру и быть Николь?

На всех снимках Дрю смотрит на Николь так, словно не может поверить в свою удачу. Он высок и хорош собой, с густыми темными волосами и приятным открытым лицом, но они с Николь не очень-то подходят друг другу. Это даже его мать признавала. Я смотрю на снимок, который они рассылали нам вместе с благодарственными открытками. Они стоят под деревом, и у Дрю вид совершенно одуревший от любви, а Николь смотрит…

Скажем, с нежностью. Да, точно. Она смотрит с нежностью.

Я никогда не вникала в тонкости отношений Дрю и Николь, и это неудивительно. Сестра о таких вещах не распространяется. Она не откровенничает ни с кем, даже с мамой. Если кто-нибудь начинает наседать или докапываться, она просто меняет тему разговора или смотрит с отсутствующим видом.

С Дрю ее познакомил кто-то из друзей, и сначала он должен был помочь ей с разработкой нового цифрового стиля. Их встречи принимали все более оживленный характер, и мы гадали, чем это кончится. К затее с новым оформлением Николь остыла, но с Дрю у них уже все наладилось, и вскоре они объявили о помолвке. Маму, кажется, беспокоило, что все произошло слишком быстро, но, с другой стороны, Дрю был таким милым, успешным и благонадежным… и свадьба получилась просто загляденье.

Я отвожу взгляд от коллажа и смотрю на новые подушки, разбросанные по кровати. На них вышиты фразочки: «Люби себя», «Мое время», а на самой большой – «Из пустой чашки не глотнешь – сначала позаботься о себе».

Николь зажигает ароматические свечи в стеклянных подсвечниках, тоже с надписями: «Любовь. Душа. Сострадание».

– Сейчас я преисполнена сострадания, – серьезно объясняет Николь, заметив, куда я смотрю. – Сострадание совершенствует душу. Оно делает нас человечными.

Я изумленно хлопаю глазами. Сострадание? В жизни от нее такого не слыхала.

– Полностью согласна! – пылко соглашаюсь я, пока она лезет в ящик комода за плойкой. – Знаешь, я иногда подумываю, что мы могли бы больше делать для людей в нашем магазине. Кулинарную группу для пожилых, например, или еще что-нибудь?

Может, мы могли бы стать ближе как сестры, думаю я. Начнем новый проект, который объединит нас… Но тут Николь поворачивается и устремляет на меня отсутствующий взгляд.

– Я не об этом дурацком магазине, – жалостливо бросает она. – Вечно вы с мамой только о нем и думаете.

О дурацком магазине?! Меня охватывает негодование. А не этот дурацкий магазин дает ей крышу над головой? Не оттуда ли взялись деньги на ее свадьбу?

Вслух я ничего этого не говорю: стараюсь быть позитивной и участливой.

– Это сострадание к себе, – мудро изрекает Николь. – Это твой поиск. Обрести свой свет и заставить его сиять.

– Конечно, – бормочу я, слегка сбитая с толку. – Просто я подумала, что некоторым из наших клиентов бывает одиноко…

И понимаю, что Николь меня не слушает.

– Сострадание – очень важный принцип буддизма, – сообщает она, включая плойку разогреваться. – И если сострадание не распространяется на тебя самого, то оно несовершенно. Это из высказываний Будды. Тебе бы заняться этим, Фикси. Это как…

Я жду, как что же это окажется, и наконец понимаю, что она уже все сказала.

– Может, когда-нибудь, – киваю я. – Наверняка.

– Моя преподавательница йоги, Анита, говорит, что мне сейчас надо избегать категоричных заявлений, – добавляет Николь. – Мне сейчас надо разгонять эндорфины, потому что в отсутствие Дрю я совершенно уязвима.

Она окидывает меня серьезным взглядом.

– Я могу завить спиралью.

– Хорошо, – быстро говорю я. – Просто ужасно. Бедняжка.

– Анита советует мне ставить себя на первое место, – продолжает Николь. – Позаботиться о себе. И знаешь что? Принято думать о других, но иногда надо сказать: «Пошло оно все, я важнее. Я этого заслуживаю». Садись.

Николь кивает на стул, и я сажусь. Она расчесывает мои волосы, сбрызгивает каким-то средством из пульверизатора, отделяет прядь и накручивает ее.

Я замечаю на туалетном столике книжку «Твоя звериная психологическая сущность», и Николь следует за моим взглядом, делая плойкой тугое колечко.

– Я еще занимаюсь психологическим типированием, – говорит она. – Я стрекоза. Дам тебе вопросник. И ты сможешь организовать свою жизнь в соответствии… – Она умолкает и критически смотрит на следующий завиток. – У тебя ведь волосы не блестят?

– Нет, – подтверждаю я, – не блестят.

Волосы у меня такой же длины, как у Николь, – до лопаток. Но если у нее они ниспадают, сверкая и переливаясь разными оттенками, то мои просто висят. Николь снова обрызгивает мою голову из пульверизатора и натягивает волосы так туго, что на глазах у меня выступают слезы.

– Ты знаешь, что у Райана есть подружка? – спрашивает она. – Ариана. В смысле, я не знаю, Фикси, на что ты рассчитываешь, но…

– Лейла говорит, они расстались, – вставляю я чересчур поспешно.

– В самом деле? – Николь строит недоверчивую гримасу и берется за следующую прядь. – Я подписана на Ариану в Инстаграме. Она изумительна. И тоже склонна к состраданию. Посредством кулинарии.

– Да-да, – с нарочитой небрежностью бросаю я. – Ну, теперь они разошлись, и…

– Вот она, погляди. – И тычет мобильник мне под нос. Я сейчас озверею. – Она такая позитивная. Однажды я прокомментировала ее гранатовый салат, и она мне ответила.

Хочется взвыть: «Убери от меня куда подальше всех девушек Райана, хоть бывших, хоть настоящих, хоть каких!» Но я выдам свою неуверенность, так что рта лучше не открывать. У Николь и в мыслях нет меня мучить: не настолько она думает о других. Она прокручивает фотографии, наверное, ищет свой комментарий. Закрыть бы глаза, но деваться некуда, и я угрюмо пялюсь, как блондинка в калифорнийском антураже занимается йогой, готовит и гоняет на роликах в коротеньких шортах.

Видела я уже ее в Инстаграме. А вы как думали? То подписываюсь на нее, то отписываюсь, потом опять подписываюсь. Она, наверное, чокнутой меня считает, если вообще заметила: у нее 26 600 подписчиков.

– Вот! – Николь останавливается на снимке, где Ариана в розовом топике и легинсах в позе гурии подносит к камере блюдо с салатом.

– Так она готовит или упражнениями занимается? – спрашиваю я наконец.

– И то и другое, – говорит Николь. – Это ее новое хобби. Она готовит и одновременно занимается спортом.

– Ясно. – Я стараюсь не зацикливаться на белоснежных зубах и идеально круглой попке Арианы. – Ну, что ж, молодец.

Едва Николь закручивает очередную прядь, у нее тренькает телефон.

– Ой. – Она хмурится, читая эсэмэску. – Мне надо идти.

Она откладывает плойку и тянется за сумкой.

– Извини, – добавляет она, словно после раздумья. – Джули из нашей группы по йоге ждет в метро. Я обещала ее встретить, а то она здесь не бывала ни разу.

– Ты уходишь? – в ужасе спрашиваю я. – А мои волосы?

– Я начала, – говорит Николь. – Закончить ты можешь сама.

– Нет, не могу!

Смотрюсь в зеркало, и меня в дрожь бросает. Полголовы – завитушки колечками. А остальное висит унылое, как девица, которую не пригласили на танец.

– Доделай, пожалуйста! – умоляю я. – Это же быстро!

– Но Джули ждет! – говорит Николь. – Она здесь!

– Она сама добраться может…

– Но так нельзя! – Николь задета. – Фикси, нельзя быть такой эгоисткой. Помни: мой муж на другом конце света. У меня очень тяжелый период.

Раздается звонок, и она подносит телефон к уху.

– Привет, Дрю! – раздраженно говорит она. – Я занята, понимаешь? Потом перезвоню.

Она отсоединяется и возмущенно смотрит на меня.

– Дружеские отношения для меня сейчас жизненно необходимы, чтобы привести в порядок эндорфины. А ты хочешь, чтобы я торчала тут и возилась с твоей прической?

Я сразу осознаю собственную ничтожность.

– Извини, – униженно бормочу я. – Конечно, я сама доделаю. Ты иди.

– Спасибо, – отчеканивает Николь. – И задуй свечи, когда будешь уходить. Или…

И она умолкает в своей обычной манере.

– Я все сделаю, – торопливо говорю я. – Спасибо тебе!

Она выходит из комнаты, а я берусь за плойку. Обматываю вокруг нее прядь, тщетно пытаясь не обжечь пальцы, потом отпускаю и в панике смотрю на волосы.

Каким-то образом я закрутила их назад. Вид идиотский.

Пытаюсь еще раз, снова обжигаю пальцы и сдаюсь. Не могу я сидеть и накручивать кудряшки, пока мама работает. Скреплю волосы заколкой. Отлично будет смотреться.

Я выключаю плойку, задуваю свечи, поправляю табличку, гласящую «Поверь – и ты на полпути к цели», и выхожу из комнаты. Иду в спальню, хватаю одну из новых заколок и скручиваю волосы в узел. Надеваю самое короткое черное платье: однажды Райан сказал, что у меня ноги – отпад. И быстренько крашусь, стараясь не думать, какой унылой британской мышью выгляжу по сравнению с Арианой.

Тут из маминой комнаты слышится шум, и я отрываюсь от зеркала. Хватит с собой нянчиться, там, наверное, помощь нужна.

У мамы всего два стильных платья, и она никогда не ходит за покупками («Дорогая, это не для меня»). Но она такая стройная, что отлично смотрится в простой голубенькой блузке и туфлях из благотворительного магазина. Она сидит за своим изогнутым туалетным столиком, а я забралась на кровать и передаю ей содержимое моей косметички (мама целую вечность ходит с одним и тем же набором, и хороших оттенков там уже не осталось).

– Как день прошел? – спрашивает она, нанося тональный крем на кончики пальцев.

– Очень удачно. Приходила супружеская пара, хотели оснастить свою кухню. Скупили все.

– Превосходно! – В глазах у мамы вспыхивают огоньки, как всегда, когда у нас хорошие продажи.

– Только пришлось Грега турнуть, – говорю я. – Прицепился к ним: часто ли они готовят дома и что делают. Расспрашивал про ризотто. Хотел помочь, но вместо этого напугал их.

– Бедный Грег! – Мама сокрушенно качает головой. – Он так старается.

– А потом Джейк притащил этих, с оливковым маслом. Знаешь, вечно у него грандиозные идеи. – Я снова чувствую, как во мне все сжимается от напряжения. – Он хочет открыть филиал в Ноттинг-Хилле. И переименовать магазин в «Ноттинг-Хилл: семейные деликатесы», представляешь? Откуда у нас деликатесы?

Кажется, маму это должно задеть так же, как меня. Но она только задумчиво кивает со словами:

– Этому никогда не бывать. Ты же знаешь Джейка. Ему нужны грандиозные планы. Он всегда таким был. – Она смотрит на меня и улыбается: – Не переживай, Фикси. Я с ним поговорю.

Она говорит настолько невозмутимо и спокойно, что меня отпускает. Это мамина магия. Она вроде психолога, который знает, на какие точки нужно нажать. Молвила словечко, обняла – и все проходит. Сижу с ней рядом и чувствую, как развеиваются все тревоги. Наш магазин всегда будет носить имя Фарров. И Джейку с его дурацкими амбициями маму не обойти.

– Я слышала, Райан сегодня придет? – спрашивает мама, нанося на веки тени с небрежностью человека, которому совершенно неинтересен результат. Это не значит, будто она не умеет пользоваться косметикой: меня она прекрасно красила перед молодежными соревнованиями по фигурному катанию. И тени, и блеск – все было на месте. Но когда речь заходит о ней самой, она не утруждается.

– Да. – Я стараюсь говорить как можно более небрежно. – Вроде бы. И что это его принесло в Англию?

– Фикси, дорогая… – Мама замялась, сжимая кисточку в руках. – Будь осторожна. Я знаю, он сделал тебе больно в прошлом году.

О нет, и мама туда же!

– Ничуть! – невольно вырывается у меня. – Не было мне больно! Просто… побыли вместе и разбежались. Подумаешь!

Похоже, маму мои слова не слишком убедили. Хотя какое мне дело?

– Я знаю, Райан всегда много для тебя значил, – говорит она, нанося хайлайтер. – Мы все его обожали. Но в мире много других мужчин, дорогая.

– Знаю, – отзываюсь я, хотя внутренний голос бунтует: «Таких, как Райан, нет!»

– Он привлекателен внешне, – твердо продолжает мама, – и может пользоваться успехом в Голливуде, но когда дело доходит до чувств, он… – Она умолкает и задумывается. – Совсем голова не работает. Как вы это называете? С жуками?

– С жуками? – Я вытаращиваю глаза, и до меня доходит: – С тараканами?

– С тараканами! – Мама смотрит на меня и хохочет. – Да! С тараканами.

Я не удерживаюсь и тоже хихикаю, а сама думаю: может, и правда Райан бзиканутый. Люди меняются.

– Ладно! – Кажется, нотация закончилась. Мама закрывает хайлайтер и без особого интереса оглядывает себя в зеркале. – Идем?

– А тушь для ресниц? – предлагаю я.

– Дорогая, сколько возни! Это не для меня.

– Привет, Фикси! Привет, Джоанна!

Мы оборачиваемся и видим Ханну в облегающем красном платье. Гардероб у нее самый сексуальный в мире: она говорит, что так компенсирует самую несексуальную работу. Люди, узнав, чем Ханна занимается, вытаращивают глаза и спрашивают: «Что, правда актуарий?»

– Привет! – Я вскакиваю и обнимаю ее. – Я не слышала звонка.

– Я встретила Николь, и она меня впустила, – объясняет Ханна. – Там еще несколько гостей подошли. Они специально пораньше, чтобы помочь.

Похоже на маминых друзей. В некоторых кругах модно опаздывать. В маминой компании принято забегать пораньше и спрашивать, что нужно сделать. Дамы засучивают рукава и спорят, кто будет готовить слоеный пирог. А мужчины пьют пиво, курят и вспоминают, каким славным парнем был Майк.

– Тим в пути, – говорит Ханна, и я быстро отзываюсь:

– Круто!

Когда речь заходит о Тиме, я стараюсь особого энтузиазма не показывать. Он надежный, добрый и преданный парень. У него такой же логический склад ума, как у Ханны. Но чуткости ему не хватает. Запросто может наговорить лишнего и даже не заметить своей бестактности.

В жизни не забуду, как он ляпнул: «Но, Фикси, может, ты просто просмотрела невнимательно?», когда я провалила в школе экзамен по английскому. Кем надо быть, чтобы такое брякнуть? Тимом, конечно.

Но Ханну это устраивает. Она вечно рассказывает, как ценит его прямолинейность и то, что он не из тех, кто играет с людьми (вообще не представляю Тима за играми, разве что в каком-нибудь высоколобом интеллектуальном конкурсе, где он станет то и дело поправлять своего противника).

– Ты взяла себе что-нибудь из напитков, дорогая? – спрашивает мама, и Ханна помахивает стаканом.

– Грейпфрутовый сок.

– Ага, – мама понимающе кивает. Мы обе знаем: Ханна соблюдает режим, чтобы зачать. Они с Тимом стараются уже четвертый месяц, и моя подруга теперь стала специалистом по правам на декретный отпуск и консультациям по грудному вскармливанию. Она проглотила миллион книжек об уходе за детьми и решила, что будет воспитывать своих отпрысков в датско-французских традициях. Тогда они вырастут раскрепощенными, стильными и питаться станут овощами (однажды я заикнулась: а почему бы их в британских традициях не растить? Ханна уставилась на меня и переспросила: «Британскими?!» – так, словно у меня поехала крыша).

– Так чем я могу помочь? – спрашивает она. – Что нужно сделать? Давайте все распределим.

«Давайте распределим» – любимое выражение Ханны. Поручите ей любое дело, от отчета до мытья головы, и она живо разнесет его на этапы. Ее список дел на Рождество включает 926 пунктов, от заказа оберточной бумаги до дня вручения подарков.

– Мы прекрасно справимся, дорогая, – с нежностью говорит мама. Однажды Ханна подарила ей на день рождения разноцветный органайзер, и теперь она рисует в нем каракули, болтая по телефону. Мама систематизировать не любит. В магазине она ведет тетрадку в твердом переплете, полную только ей понятных записей, типа «Вилки – 68» или «Грег?».

В дверь звонят, и у меня сводит желудок. А если это… А вдруг…

– Я открою! – выпаливаю я. Мама с Ханной переглядываются, но мне все равно. Я бегу вниз, едва не слетая с каблуков, и прокручиваю, что скажу.

Привет, Райан.

А, это ты, Райан.

Привет тебе, путник.

Но у самого порога сердце обрывается. Сквозь матовое стекло видна седая шевелюра, и стоит мне отворить дверь, как раздается ворчливый скрипучий голос:

– Да поживее давай, нечего держать меня на пороге!

Великолепно. Это дядюшка Нед.

Через час Райана все еще нет и в помине, а дядюшку Неда впору прирезать.

Мне всегда хочется его пристукнуть, на каждом семейном сборище. Вместо этого приходится вежливо ему улыбаться, потому что он папин брат и единственный, кто остался из родни по той линии. К тому же мама переживает, когда мы на него наезжаем.

Мы сидим в гостиной. Маминых друзей собралась целая толпа, и все беззаботно болтают. Играет музыка, все уплетают колбасные рулетики, и в воздухе висит сигаретный дым: мама никогда не заморачивается просьбами курить на улице. Папа всегда курил дома, и хотя мама сама никотином не балуется, в других едва ли это не поощряет.

– В магазине все хорошо? – спрашивает дядюшка Нед.

– Неплохо. – Мама бросает на него взгляд поверх бокала шампанского. – Весьма неплохо.

– Ничего удивительного, – заявляет дядюшка Нед. – Майк был настоящим мастером во всем, за что ни брался. Он тебя на всю жизнь обеспечил, Джоанна.

– Так и было, – кивает мама с нежной задумчивостью во взгляде. – Он продолжает жить в своем магазине, я так считаю.

– У него деловая хватка была, – растолковывает дядюшка Нед маминой подруге Пиппе, хотя та в магазинах разбирается не меньше его. – Он знал, что нужно людям, понимаете? Вот голова была! Джоанне только и остается, что продолжать в том же духе.

Во мне все кипит. Я знаю, магазин создал папа, но что за фигню дядюшка Нед несет? Что последние девять лет мама просто плыла по течению?

– Боб очень помогает, – кивает мама на Боба, нашего финансового менеджера, возвышающегося над буфетным столом. Он тянется за колбаской, передумывает, зависает над пирогом с заварным кремом и наконец кладет на тарелку пару чипсов (Боб Стринджер: Самый Осторожный Человек в Мире).

– Боб! – восклицает дядюшка Нед так, словно это слово все объясняет. – Славный старина Боб. Это он тебя на плаву держит.

Меня опять корежит. Боб, конечно, выручает, но отнюдь не он поддерживает нас «на плаву».

– Боб крут, – говорю я, – но и мама…

– В каждой организации нужен глава, – прерывает меня дядюшка Нед. И повторяет с ударением: – Глава дома. А поскольку бедняга Майк нас покинул… – Он сочувственно треплет маму по руке. – Ты отлично держишься, Джоанна.

Я вижу: маму передергивает от его прикосновения, но она сдерживается. Поневоле и я терплю, хотя внутри все кипит. Раньше я, бывало, срывалась, но без толку, – только мама расстраивалась.

Я по-настоящему психанула на прошлое Рождество, когда дядюшка Нед вздумал поучать маму за ланчем. Тогда я ему и выдала. Он побагровел и завел «после-всего-что-я-для-вас-сделал»… Мама разрядила обстановку, заверив его, что я ничего такого в виду не имела.

Я и тогда не сдалась. Утащила маму, все еще наряженную в бумажный колпак, на кухню, перечислила там все услышанные несправедливости и выдала:

– Как ты это терпишь? Ты сильная женщина! Ты всем руководишь!

Я надеялась ее растормошить, но не тут-то было. Она выслушала меня, слегка морщась, и наконец сказала:

– Дорогая, он же не имел в виду ничего плохого. Это все пустяки. Когда нужна помощь, твой дядя всегда рядом.

– Да, но…

– Помнишь, как он помог мне с арендой, когда умер твой папа? Я была совершенно разбита, и тут подоспел Нед. Я всегда буду благодарна ему за это.

– Я знаю, но…

– Он создал для нас выгодные условия, – твердо продолжает она. – Можно сказать, выбил. Он сделал больше, чем может показаться. Конечно, он неидеален, но у кого из нас нет недостатков? У нас у всех есть маленькие смешные причуды.

Я бы не назвала отъявленного женоненавистника маленьким смешным чудиком. Но в конце концов сдалась: все-таки Рождество, а кому охота огорчать маму в праздник?

С тех пор я на своем не настаивала. По какой-то причине маме приятно видеть дядюшку Неда в радужном свете. Она не хочет с ним ссориться. Во многих отношениях она сильная женщина, но тут дает слабину.

И я знаю, почему. Потому что дядюшка Нед – член семьи. Он – живое напоминание о папе. А это для нее дороже всего остального.

– Как на личном фронте, Нед? – спрашивает она, с обычной своей непринужденностью меняя тему разговора. Дядюшка Нед недавно развелся, причем в третий раз. Ума не приложу, что женщины в нем находят, но жизнь вообще штука загадочная.

– Ох уж эти девчонки, Джоанна, – покачивает он головой. – Попадаются иногда симпатичные, но надо же столько болтать! Хоть затычки в уши вставляй.

В который раз я задумываюсь, откуда у папы такой братец. Папа в чем-то бывал старомодным: считал, что роль мужчины – добытчик, не любил плохих слов. Но он уважал маму. Уважал женщин.

Однажды мама после нескольких рюмок сказала мне, что дядюшка Нед пошел в моего прадедушку, а у того был «тяжелый характер». Но в подробности она не вдавалась. А я прадедушку почти не помнила. И для меня дядюшка Нед – одна из неразрешимых семейных загадок, вроде невесть куда подевавшегося ключа от сарая.

– Ты найдешь кого-нибудь, – миролюбиво говорит мама. – А как рыбалка?

Нет! Только не это! Все, теперь дядюшку Неда несколько часов не остановить.

– Ну, – начинает дядюшка Нед. – Был я тут на днях на реке… А, Джейк! – Он отвлекается при виде племянника. – Как дела, мальчуган?

Слава богу. От шестичасовой байки про форель мы избавлены.

– Весьма неплохо, дядюшка Нед. – Джейк ослепительно улыбается. – Наклевывается несколько выгодных сделок. И на этой неделе я еду в Олимпию на Глобальную финансовую конференцию. Бывали там?

Конечно, не бывал. Дядюшка Нед служил в страховой компании администратором в уокингском отделении и не добрался даже до центрального офиса, что уж говорить о Глобальных конференциях! Но он в жизни этого не признает.

– Славные были деньки, – говорит он со смешком, словно катался туда каждый год. – Сделки, выпивка, все такое. Ты же сам знаешь, что на этих конференциях творится, да, Джейк?

– Аминь, – отзывается Джейк, поднимая бокал.

Ну и болтуны. Я-то знаю, что брат едет на эту конференцию только потому, что у кого-то из его приятелей оказалось лишнее приглашение.

– Чего только не бывало у нас на фирме, – говорит дядюшка Нед, выпуская клубы дыма. – Я бы такого мог рассказать…

Он взмахивает сигаретой и сшибает стоящий рядом бокал. Тот разлетается на осколки, и дядюшка раздраженно морщится:

– Пусть кто-нибудь из девчонок приберет.

«Кто-нибудь из девчонок»? Я вся подбираюсь, но тут мама берет Николь за руку.

– Дорогая, – произносит она. – Ты не поможешь?

– А как с администрированием? – обращается дядюшка Нед к Джейку. – Все хорошо?

– Превосходно, – категорично объявляет Джейк. – Столько возможностей открывается!

– Это тебе не пустой звук, – соглашается дядюшка Джейк.

Они разглагольствуют о квалификации и перспективах, но я уже не слушаю. Я смотрю, как Николь убирает осколки. Она безнадежна. Взяла метелку и бестолково машет во все стороны, глядя в мобильник. Она вообще видит, что делает? Разбрасывает стекло по всей комнате. Стекло! Кто-нибудь пораниться может!

Мои пальцы выбивают дробь. Ноги постукивают по полу: шаг вперед, наискось, назад, вперед наискось… Нет, не могу больше.

– Дай сюда. – Я выхватываю у нее из рук метелку. – Осколки нужно завернуть в бумагу.

Я хватаю пустую корзинку из-под хлеба и собираю осколки руками.

– Фикси, ты чудо, – рассеянно роняет Николь. – Ты всегда знаешь, как правильно.

Я хочу послать ее за газетой, но она уже набирает что-то в мобильнике. Придется самой. Я высматриваю осколки на полу с древесным узором и заворачиваю в старую радиопрограмму. И тут надо мной гремит голос Тима:

– Что, Райан вернулся?

Я и не заметила, как Тим вошел. Выпрямляюсь и бросаю:

– Привет!

Но Тим, кажется, не слышит. Смотрит на меня взглядом снайпера, темные волосы прилипли ко лбу. И спрашивает:

– Так вы снова вместе? Вы с Райаном?

Чертов Тим, осрамил меня перед всеми.

– Нет! – радостно верещу я. – То есть не то чтобы это совсем нереально, но…

– Значит, ты считаешь это возможным? – наседает Тим.

– Нет, – сдавленно пищу я.

– Нет, считаешь, – заявляет Николь, оторвавшись от мобильника. – Ты об этом с мамой говорила.

Спасибо тебе большое, Николь. Свернуть бы этот разговор, но Тим не отстает.

– И долго вы были вместе?

– Всего-то ничего, – пытаюсь я отшутиться. – Дней десять. Всего ничего. В смысле, он же в Лос-Анджелесе живет, так что…

– Да, – медленно кивает Тим. – Именно в Лос-Анджелесе. Ты понимаешь, что там другие стандарты? Я про женщин и про то, что они с собой делают. Губы, грудь… И они не меняются с возрастом. Ты насколько стала старше после отъезда Райана? На год? По лос-анджелесским меркам это лет десять.

– Выходит, я старая карга? – спрашиваю я. Но тут не отшутишься: у Тима хватка, как у терьера. Вцепляется в глотку и держит, пока кровь не пойдет. Обычно в таких случаях тактично вмешивается Ханна, но сейчас ее не видно. Куда она провалилась?

Словно в ответ на мой вопрос раздается звонок в дверь, и из холла доносится голос Ханны:

– Я открою!

Пауза, и вот он, трубный глас:

– Ого, Райан! Добро пожаловать!

Все с любопытством разворачиваются ко мне. И я с ужасом соображаю, как выгляжу: торчу посреди комнаты с метлой в руках, даже блеск на губах подновить некогда, и… о господи, вот он!

Он на пороге. Его загар, выгоревшие на солнце волнистые волосы и поношенная футболка затмевают все вокруг. Он идет ко мне, и в комнате воцаряется тишина. А я и подавно дышать не могу. Только в голове отчаянно бьется: «Фикси, держи себя в руках! Не поддавайся надеждам…»

Боже, как он красив. Он блистателен.

– Привет, Фикси! – Он покровительственно улыбается, устремив на меня небесно-калифорнийский взгляд. – Я по тебе соскучился.

И среди повисшей тишины он сексуальным жестом вынимает заколку из моих волос, давая им рассыпаться по плечам.

«Не надо!» – хочу завопить я, но уже поздно. При виде наполовину завитой, наполовину прямой шевелюры у Райана глаза лезут на лоб – и в этом нет ничего удивительного. Я вижу в зеркале свое отражение – вид и правда странный.

Я краснею, а за спиной раздается смешок. Просто отпад. Целый год ждать Райана – и встретить его таким чучелом.

Но я и не успеваю ничего объяснить, когда Райан обхватывает ладонями мой подбородок. Несколько мгновений безмолвно смотрит на меня и крепко целует. Будто плевать ему на мою прическу, и никто, кроме меня, ему не нужен. Сквозь шум в ушах я слышу изумленное восклицание Николь и ворчание Тима:

– Вот черт!

Наконец мы отстраняемся друг от друга. Я чувствую, что все взгляды устремлены на нас, и собираю волю в кулак, чтобы беззаботно бросить:

– С приездом, Райан! Надолго на этот раз? На денек?

Мгновение Райан молча смотрит на меня, уголки рта подергиваются, словно на языке у него вертится какая-то шутка. А потом говорит:

– Вообще-то я вернулся.

– Вижу, – шутливо, в тон ему, отвечаю я.

– Да нет, я вообще вернулся. – Он обводит взглядом толпу гостей, следящих за происходящим. – С Лос-Анджелесом покончено. Я здесь навсегда.

Он – что?!

Я смотрю на него, и в висках стучит кровь. Я не въезжаю в его слова. Или не верю им. Навсегда? Он вернулся навсегда? Я отчаянно пытаюсь подыскать какой-нибудь остроумный ответ, но в горле все пересохло.

– Давай я тебе что-нибудь выпить принесу, – выдавливаю я, и в глазах Райана вспыхивают искорки: понял, в каком я смятении.

– Да, – говорит он и целует мне руку. – Принеси, пожалуй.

Я плетусь к столу с напитками, так и не опомнившись. Я и не мечтала, что он вернется в Англию совсем. Даже в мыслях такого не держала.

И только когда я вытаскиваю из корзины со льдом бутылку пива, на меня наконец накатывает головокружительная радость. Чудес не бывает, я знаю. Но в этот волшебный день одно все-таки произошло!

Вечеринка идет своим ходом, как это бывает из года в год. Знаю, надо было помочь маме с профитролями. И тарелки собрать. Но единственный раз в жизни я думаю: «Пусть этим займется Николь. Или Джейк. Или кто угодно». Потому что Райан хочет поговорить со мной, по сравнению с чем все прочее меркнет.

Мы уединяемся в маленькой комнате с окнами в сад. Сюда на время праздника стащили мебель из гостиной; мы кое-как примостились на полу между двумя диванами – ну и пусть. Мы целиком захвачены разговором. Райан уже с час изливает мне душу, а я слушаю, как завороженная, потому что ничего подобного не ожидала.

Все, что я слышала от Райана о Лос-Анджелесе прежде, – это гламур. Волнение. Знаменитости. А теперь речь о реальном положении дел. Весьма плачевном. Он не похож на прежнего Райана, он разбит. Измотан. Сыт по горло.

И чем дольше я слушаю, тем больше убеждаюсь, что так и есть. Райан поставил точку. Не знаю, как его так быстро качнуло от «мой дружище Том Круз» до нынешнего состояния, но Лос-Анджелес он больше видеть не хочет.

– Они все там двуличные, – твердит он. – Каждый ублюдок.

Я не совсем въехала, что произошло, вроде там замешаны два человека по имени Аарон. Но суть в том, что Райан с двумя парнями пытался открыть свое дело, и те двое не выполнили обещанного, и теперь он на мели.

– Обдирают как липку, – вяло говорит он. – О работе хотят говорить только в японском ресторане или на яхте. Все только и думают, как бы тебя обставить. Безумие какое-то.

– Ты сказал «на мели», – осторожно говорю я. – Ты же не имел в виду…

– Я без гроша, Фикси, – разводит он руками. – Полный облом. Даже жить негде.

– Черт, – вырывается у меня.

Мне становится не по себе. Как может приключиться облом у Райана Чокера? Я помню, как они с Джейком, семнадцатилетние, разъезжали на кабриолете. У него же были деньги. Были. Как можно вдруг потерять все?

– И что ты теперь… Где…

– Я пока остановился у Джейка. Твой брат – просто супер. Но потом… – Он качает головой, и лучи вечернего солнца играют на белокурых волосах. – Тяжело это. Когда есть мечта и ты полностью выкладываешься, чтобы ее осуществить, и все срывается.

– Знаю, – с чувством произношу я. – Я хорошо понимаю, каково это.

Услышанное вызывает болезненный укол в сердце. Я помню стопку зеленых фартуков под кроватью. Помню захлестывающую горечь поражения.

– Я тоже это пережила, – произношу я, глядя на ковер. – Знаешь, я ведь пыталась запустить компанию по кейтерингу. Провернула уйму работы для супружеской пары, неких Смитсонов. У них было рекламное агентство, и они кормили моими обедами своих клиентов, а мне так и не заплатили. Я оказалась в долгах, и это было… – Так, спокойно. – Я закупила вырезку высшего качества, рассчиталась с персоналом, а они все сожрали и не заплатили ничего…

Как я ни стараюсь держаться, голос дрожит. Обычно я стараюсь не говорить о Смитсонах: больно вспоминать, как меня обдурили. И еще стыдно: зря я не послушалась мамы. Она разбирается в малом бизнесе, знает, какие бывают риски, и она меня предупреждала. Расспрашивала о выставлении счетов, о потоке наличности. А я так хотела, чтобы все получилось на высшем уровне, что приукрашивала положение дел.

Больше я такой ошибки не совершу. Ничего не приукрашу, не скрещу пальцы в надежде на лучшее, никогда не стану выстраивать бизнес на сладких речах, обещаниях и рукопожатиях. Если из этой истории и получилось что-то хорошее, так это опыт. Я стала осторожнее.

– Были и другие моменты, – продолжаю я. – Плохая финансовая ситуация. Я слишком высоко замахнулась. Прорваться на рынке оказалось труднее, чем я ожидала. И история со Смитсонами на пользу не пошла.

– Ты подавала в суд? – с интересом спрашивает Райан. – Может, из них хотя бы теперь удастся вытрясти деньги?

Я качаю головой.

– Они обанкротились.

Это был последний ядовитый козырь у них в рукаве. Проигнорировали счета, письма, даже мои визиты в их контору и объявили себя банкротами. Где-то в базе данных я числюсь среди их кредиторов. Но продолжать дело я уже не могла. Средства кончились, и нельзя было еще раз кинуться к маме. С «Едой Фарров» было покончено.

Тогда я и приняла решение направить все силы на семейный магазин. Потому что я люблю его, это наше наследство, и такое дело мне по плечу. Работа в магазине даже развивает кулинарные навыки, когда я советую посетителям какие-либо продукты.

А когда находит тоска по мечте о кейтеринге, я напоминаю себе: свой шанс я уже использовала.

– Те, кто сам через такое не прошел, не поймут, – говорю я. – Никто.

– Именно. – Райан пристально вглядывается мне в глаза. – Они не знают, каково это. Фикси, ты единственный человек, кто все понимает.

Сердце взмывает вверх: я единственный человек, который понимает Райана?! Главное – не поплыть.

– С девушкой мы расстались, – кратко добавляет он. – Люди раскрываются в таких ситуациях.

Он трет ладонями лицо, словно пытаясь стереть воспоминания.

– Чего я только не делал. Пытался с ней объясниться. Но такие девушки… Это пустышки. Как личность ты их не интересуешь, они смотрят, что ты можешь им дать. Сколько на них потратишь. Как поможешь в карьере. Едва она поняла, что у меня проблемы… – Он щелкает пальцами. – Все кончилось.

– Стерва, – вырывается у меня, и Райан благодарно улыбается в ответ.

– И что теперь? – спрашиваю я. – Что ты собираешься делать?

– Понятия не имею. Но это будет что-то совсем другое, понимаешь? – с напором говорит Райан. – Без всяких дурацких дымовых эффектов и зеркал. Настоящие люди. Настоящая работа. Рукава засучить – и вперед.

– Ты со всем справишься, – говорю я. – А накопленный опыт – это… прекрасно!

Райан пожимает плечами.

– Скажем так, свои слабые места я знаю.

– Тогда остается только решить, чем ты займешься, – подбадриваю я его. – Найди новое направление. В смысле, иногда надо спуститься на несколько ступенек, чтобы потом взобраться по лестнице выше…

– Конечно, – криво улыбается Райан. – На пост генерального директора я не претендую.

Некоторое время он смотрит вдаль, а потом тихо добавляет:

– Чему я научился, Фикси, так это не высовываться.

На меня вновь накатывает волна теплоты. Он такой же, как я. Получил от жизни удар – но не сломался. Дудки!

– Вот и хорошо, – прочувствованным тоном говорю я. – Это действительно смелый шаг – начать все заново. Я знаю, что ты переживаешь.

Я потягиваю вино, обдумывая возможные варианты для Райана, а сама потихоньку любуюсь его накачанными плечами. В прошлом году он выглядел хорошо, в этом – сногсшибательно. Могучие мускулистые руки, гладкая кожа. Ходячая реклама здорового калифорнийского образа жизни.

– Так что дальше? – продолжаю я. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Излил тебе душу – уже полегчало. – Райан поднимает на меня свои голубые глаза, и внутри что-то сжимается. – Теперь, наверное, надо обратиться в агентство по найму.

– В агентство? – Я ухватываюсь за эту мысль. – Конечно! Да тебя там с руками оторвут. У тебя же опыт работы с голливудскими компаниями. Ты для них находка!

– Фикси, – Райан снова вяло улыбается. – Ты умеешь подбодрить.

– Я действительно так думаю, – тихо говорю я.

Я уже надеюсь, что Райан сейчас наклонится и поцелует меня, но ничего подобного не происходит. Он встает и поворачивается к столику с наградами. Мы этой комнатой почти не пользуемся, и я привыкла, что на них никто не обращает внимания. Кроме мамы, конечно. Но теперь Райан с интересом разглядывает каждый кубок.

– Я и забыл про твое фигурное катание, – говорит он. – Наверное, ты и об этом мечтала? Что случилось?

– А, это… – Знакомый укол в сердце. – Так, пустяки. Забудь.

Я тоже встаю и нехотя слежу за его взглядом.

– Но посмотри, у тебя же получалось! Я так и не понял, почему ты бросила коньки.

Он берет фотографию в рамке. Я, тринадцатилетняя, в аквамариновом платье, делаю «ласточку» на льду.

– Да просто интерес пропал, – слабо улыбаюсь я и отворачиваюсь в сторону.

Фотография вызывает тяжелые воспоминания: это тот самый день, когда все изменилось. Я работала над программой месяцами, вся семья пришла, чтобы меня поддержать.

Если я закрою глаза, то снова перенесусь на каток, за многие годы ставший для меня вторым домом. Вспомню сухой морозный воздух. Шелковую отделку на платье. Мрачный Джейк вызывающе смотрел, как мама суетится вокруг меня с фотоаппаратом. Он злился: мама застукала его с бутылкой и перестала давать деньги на карманные расходы. А отыгрался он на мне. Я думала, он подошел, чтобы пожелать мне удачи. И меньше всего была готова к тому, что произошло на самом деле.

– Сколько часов? – прошипел Джейк мне на ухо. – Сколько долбаных часов мне пришлось тут торчать, глядя, как ты катаешься? Мама на этом помешалась, папа тоже тащится, ну а мы с Николь? Ты понимаешь, что нам жизнь сломала?

И ушел, прежде чем я опомнилась. Меня всю трясло.

Я могла бы обвинить Джейка в своем провале. Сказать, что он выбил меня из колеи, и в этом была бы доля истины. Я каталась, а у меня дрожали ноги. Я никогда, ни разу в жизни не предполагала, что в моем фигурном катании может быть что-то плохое. Я всегда считала, что Джейк и Николь гордятся мной. Мама так говорила!

Но теперь я смотрела на все глазами брата. Мамина зацикленность. Деньги, потраченные на тренировки и костюмы. Все сосредоточено на мне. Это стало очевидным до боли. И я не смогла сконцентрироваться на своей задаче и упала. Скверно упала.

Потом все твердили мне: не переживай, на тренировках же получалось, значит, в следующий раз получится. Но в душе я в это не верила. Через три месяца я окончательно забросила фигурное катание, хотя Джеймс, мой тренер, и пытался меня отговорить.

Я не могу обвинять во всем одного Джейка. Дело было во мне. В моем характере. Лучшие фигуристы – прирожденные артисты. На публике они расцветают. Брат завидует? Их бы это только подстегнуло. Перед прыжком они подумали бы: да пошел ты! И сделали бы все еще лучше. А я после выпада Джейка, прыгая, думала: прости меня.

Беда в том, что чувство вины до добра не доводит. Оно тянет вниз. Под конец я с трудом отрывала ноги от льда.

– Ты еще катаешься? – спрашивает Райан, и я чувствую, как мое лицо сводит судорогой.

– Нет, – коротко отвечаю я, но спохватываюсь, что это прозвучало слишком резко. И добавляю: – Я пробовала снова после выпускного. Ни в каких соревнованиях не участвовала, получила квалификацию тренера и обучала новичков.

– Тебя, наверное, от катков тошнит, – смеется он.

– Точно, – соглашаюсь я, хоть это и неправда. Я все еще люблю катки. Хожу в «Сомерсет Хаус» каждый год, как только там заливают лед. С радостью смотрю, как бегают, кружатся, шлепаются люди на коньках. Но сама стою в стороне.

Я забираю у Райана фотографию и осматриваюсь в поисках чего-нибудь другого, но тут вваливается Джейк с пивом.

– Вот вы где! – восклицает он почти обвиняющим тоном.

– Ты маме помог? – спрашиваю я, но Джейк пропускает мои слова мимо ушей. Видит фотографию у меня в руках и закатывает глаза.

– Хвастаешься былой славой, Фикси? Видел бы ты, как она плюхнулась на задницу, – со смешком обращается он к Райану. – Классика. Жаль, я не заснял.

– Не верю. – Райан подмигивает мне. – Готов спорить, ты никогда не плюхалась на задницу.

Я молча ставлю фотографию обратно на комод. Я никогда не упоминала тот день при Джейке. И к тому разговору мы больше не возвращались. Он хоть знает, как меня приложил?

К черту! Жизнь продолжается.

– Постойте! – Меня осеняет идея. – Райан, а ты ведь мог бы поработать немного у нас в магазине. Попробуешь себя в розничной торговле. Мы тебя всему научим! А потом переберешься во что-нибудь… посолиднее.

Выдаю это как обычное деловое предложение, а у самой сердце заходится от безумной надежды. Это же идеально! Буду видеть его каждый день, он почувствует себя членом семьи…

– На этот счет я не уверен. – Райан морщит загорелый нос. – Мне будет неловко на вас работать. Джейк, старик, это ты мне пива принес?

Я изображаю улыбку, лишь бы не выдать своего разочарования. Почему он решил, будто это неловко? Ничего подобного! Но настаивать бесполезно. Не хочет работать у нас в магазине – его дело.

– Так ты помог маме? – снова спрашиваю я Джейка. – Или, может, Николь помогла?

– Господи, Фикси, отвяжись! – закатывает глаза Джейк. – Я маму даже не видел.

С появлением Джейка лопается волшебная защитная оболочка, в которой мы уединились. И внезапно на меня снова накатывает чувство вины. Это я увильнула от работы. Позабыла о празднике и вообще обо всем, кроме нас с Райаном.

– Пойду посмотрю, как там мама, – говорю я. – Вы же ее знаете. Наверняка она опять на кухне.

Благородство тут ни при чем. Мне нужно успокоиться, побыв рядом с мамой. Джейк выбивает меня из колеи, как будто для этого мало одного Райана. Срочно нужна инъекция маминого спокойного, любящего, ободряющего голоса. Пусть скажет что-нибудь такое, отчего я улыбнусь и посмотрю на все совсем другими глазами.

По дороге я заглядываю в гостиную. Все расселись: кто на стульях, кто на полу, болтают, курят и жуют. Но мамы тут, конечно, нету. Я так и знала.

– Мам? – зову я, направляясь по коридору в глубь дома. – Мам, ты здесь?

Я замечаю знакомую голубую ткань через приоткрытую кухонную дверь, но почему-то она не там, где надо. Я ускоряю шаг, хмурюсь, пытаясь осмыслить увиденное. Что-то не так, но я не пойму…

– Мам?..

Я широко распахиваю дверь, и сердце замирает от ужаса.

Мама неподвижно лежит на столе. Рука сжимает кондитерский мешочек, волосы закрывают лицо.

– Мама… – сдавленно окликаю я. – Мам!

Я осторожно касаюсь ее плеча, но она не отвечает, и тогда все у меня внутри сводит от ужаса.

– Мам! Помогите! – ору я в дверь, а сама хлопаю маму по щекам, пытаясь понять, дышит она или нет. Не нахожу пульса, но где он должен быть, этот пульс? Надо было ходить на курсы первой помощи…

– Мама, проснись, пожалуйста! Помогите! Кто-нибудь, ПОМОГИТЕ! – снова хрипло ору я, и по лицу бегут слезы. – На помощь!

По коридору грохочут шаги. Трясущимися пальцами хватаю телефон, все происходящее кажется нереальным. В жизни не набирала 999, и еще гадала, каково это. Теперь знаю. Это самое страшное в мире.

Трудно разобраться в происходящем, когда все случается одновременно. Можно крышей поехать, когда пытаешься действовать, но в голове ничего не укладывается.

Сначала на голову сваливается Райан – одного этого вполне достаточно. Потом мама падает в обморок, и мне кажется, что весь мир вокруг рухнул. Наконец приезжает неотложка, и когда выясняется, что все в порядке, наступает шок облегчения.

Хотя на самом деле, конечно, она не в порядке. И как выяснилось, уже давно.

Мама никогда не говорила нам о болях в груди – до чего это на нее похоже! Я чуть не взвыла, когда это выяснилось. Все это время она жила с больным сердцем – и словом не обмолвилась! Врач объяснил, что большинство проблем из-за курения. Она сама не прочь подымить, и папа уделывал в день полторы пачки. И еще, конечно, четырнадцатичасовой рабочий день в магазине. До сих пор. В ее годы.

«Нужны перемены», – твердил нам каждый медик в те несколько дней, которые мама провела в больнице. «Меняйте образ жизни». А когда мама отвечала, что не собирается бросать свою работу, потому что ее любит, тупо долдонили свое: «надо изменить образ жизни». Только теперь уже смотрели на нас с Николь. Обязанность переделать маму возложили на нас. На Джейка тоже, но он появлялся редко. Деловые встречи, понимаете ли.

После праздника прошло две недели. Если бы все упиралось только в нас с Николь, то, как бы мы ни старались, мало что сдвинулось бы с места. Но теперь перемены неизбежны. Новость обрушилась на нас, как джаггернаут: приезжает мамина сестра.

Мы даже не знали тетушку Карен. Хоть она нам и родня, но последние двадцать семь лет жила в Испании. В Англию она и носа не казала: слишком холодно. Электронной почтой не пользуется: шею ломит. На свадьбу Николь не приехала, потому что у нее процедуры. И вот она явилась. Тут не только мама, но и весь дом изменился.

Она ворвалась загорелым смерчем, громыхая розовым чемоданом на колесиках; высветленные волосы собраны во встопорщенный хвост.

– Я здесь! – завопила она, завидев маму на диване. – Не бойся! Я со всем справлюсь! А теперь главное – цветы инвалидке.

Слегка ошарашенные, мы смотрели, как она жестом фокусника выдергивает из сумки букет искусственных красных цветов.

– Терпеть не могу живые цветы, – объявила она. – Только деньги выбрасывать. Поставь эти в вазу, они не хуже, и можно потом использовать.

Она ткнула мне в руки пластиковый букет, развернулась к маме и покачала головой.

– Ох, Джоанна. Что за хрень? Ты только посмотри на себя. На морщины эти посмотри. Знаю, у меня самой морщины. – Она указала на свою загорелую физиономию. – Но мои-то от смеха. А ты себя раньше срока в могилу вгоняешь! Это надо прекращать. Если не умеешь развлекаться, зачем вообще жить? Словом, я тебя забираю.

Сначала я не поняла, куда тетя Карен собирается ее забрать. Потом дошло: речь об Испании. Я было обрадовалась: у мамы будет отдых! Но тут же подумала: у мамы – отдых? Ни за что. Она не поедет.

Но я недооценила тетю Карен. Она имела таинственную власть над мамой. Убеждала ее делать то, на что никто другой уговорить не сумел. Заявила маме, что та не просто должна, а прямо-таки обязана пользоваться гелем для ногтей – и мама покорно позволила сделать ей маникюр. А Лейла ей это сколько раз предлагала, и все без толку?

А теперь она уломала маму поехать с ней в Испанию. Маму, которая со дня свадьбы в самолет не влезала. Врачи дали добро (я на всякий случай специально звонила, советовалась). Мама купила новый купальник, шляпу и билет в одну сторону. Надолго ли она едет, еще не решили, но минимум на полтора месяца. На этом настояла тетя Карен. Она заявила, что короткий отдых – стресс, так не расслабишься. И еще предложила съездить в Париж, а то после такого перерыва она свою сестру едва узнала.

Это круто. Даже грандиозно. Мама заслужила отдых. Она посмотрит мир и снова сблизится с сестрой. Когда мама сказала, что уедет по меньшей мере на полтора месяца, я обняла ее и воскликнула:

– Мам, это прекрасно! Это так волнующе!

– Это очень надолго, – ответила она с нервным смешком.

Но я тотчас замотала головой:

– Тебе это нужно. А время пролетит быстро!

Сегодня мы собрались, чтобы обсудить, как станем управлять магазином. Джейк и Николь пообещали уделять ему больше времени (выяснилось, что йога у Николь отнюдь не круглосуточная, как иногда представлялось). Мы добавили рабочих часов Стейси и переставили смены так, чтобы магазин не пустовал. И все-таки без мамы как-то странно.

Мы расчистили стол с изогнутыми ножками, которым обычно пользуемся только на Рождество, и теперь сидим с кофе за ним: я, Николь, Джейк и мама, от вида которой перехватывает дыхание. Ее кожа теперь непривычного бисквитного цвета, а в ушах сверкают голубые серьги. Это тетя Карен уговорила ее на искусственный загар, а серьги появились сегодня утром – «безделушка в подарок».

Кресло с массивными деревянными подлокотниками во главе стола пустует. Даже спустя столько лет оно остается папиным. На него не то что никто не садится – его с места не сдвигают. Это знак уважения к отцу, хоть его давно уже нет с нами.

– А вот что у нас есть!

Тетя Карен бухает на стол миску с розовым зефиром, и глаза у нас лезут на лоб.

– Вы и не знали, что вам это нужно! – с победным видом восклицает она, плюхается на стул и закидывает зефирину в рот, а мы все еще оторопело смотрим на миску.

Тетя Карен произносит эти слова каждый раз, когда притаскивает в дом что-то новое – то есть каждый день. От искусственных цветов и мисок со сладостями до освежителей воздуха, вещей, которые абсолютно нам не подходят. И каждый раз кричит: «Вы ведь не знали, что это нужно, да?!» Но она такая яркая, бурная и авторитетная, что никто с ней не спорит.

Джейк неодобрительно разглядывает зефир, слегка отодвигает миску и поворачивается к маме.

– Итак, – говорит он. – Мама. Ты уезжаешь в Испанию.

– Ола! – радостно восклицает Николь. – Пор фавор, сеньор.

– Пор фаворе, – поправляет Джейк.

– Да нет же! – закатывает глаза Николь. – Пор фавор!

– Пор фавор, – подтверждает тетя Карен. И добавляет, обращаясь к маме: – Только не забивай себе голову этой ерундой. Мигель, тот, который живет дальше по берегу, только прикидывается, словно ничего, кроме испанского, не понимает. Чепуха. Говори по-английски, только громко и четко.

– Правда? – Мама ошеломлена. – Но если он испанец…

– Он прекрасно говорит по-английски, когда хочет, – насмешливо отмахивается тетя Карен. – Слышала я его в караоке-баре. Песни Адель поет, «Пет Шоп Бойз», еще что-то…

– Это интересно, конечно, – с натянутой улыбкой говорит Джейк, – но, может, вернемся к теме?

– Да. Конечно. Потому что я должна сделать одно объявление. Точнее, это просьба. Скорее… – Мама бросает взгляд в сторону тети Карен. Та, кажется, в курсе, о чем речь. Что такое? Мама сначала поговорила с сестрой, а не с нами?

Но мне тут же становится не до того. Потому что мама обводит нас взглядом и говорит:

– У меня есть покупатель на наш магазин.

Что?

Воцаряется потрясенная тишина. Брови Джейка ползут вверх.

– Ничего себе, – бормочет Николь.

А я просто в ступоре.

Покупатель? На «Фаррз»? Как можно купить «Фаррз»? Это же мы.

– Мы не хотим его продавать! – не сдержавшись, кричу я. – Не хотим же?

– В этом и вопрос, – говорит мама. – Я уже не так молода, и… многое изменилось.

– Вашей маме нужен отдых, – вставляет тетя Карен. – И это хорошие деньги.

– Сколько? – спрашивает Джейк, и мама кладет листок бумаги на середину стола.

Я никогда не задумывалась, сколько может стоить магазин. Но это много. Мы молча смотрим на листок и прикидываем возможные перемены в своей жизни.

– Ваша мама сможет уйти на пенсию. Встать на ноги. Купить в Испании домик со мной по соседству, – говорит тетя Карен.

– Но это как-то странно. Почему предложение поступило именно сейчас? – Меня охватывает тревога. – А вдруг кто-то отслеживает вызовы неотложки?

– Нет! – смеется мама. – Дорогая, на самом деле предложения поступают постоянно, все эти годы. Я отказывалась. Но сейчас, после того что случилось…

Я снова перевожу взгляд на листок бумаги и мысленно произвожу подсчеты. Да, это прорва денег, но еще это конец «Фаррз», нашим доходам, нашей работе… И тогда сумма кажется уже не такой большой.

– А ты хочешь его продать? – спрашиваю я у мамы. Изо всех сил стараюсь говорить нейтрально. Практично. Благожелательно. По-взрослому, словом. Только глаза щиплет, потому что ударило по мне очень крепко.

Продать? Наш любимый «Фаррз»? Папин «Фаррз»?

Я поднимаю голову, и при виде моего лица мама не выдерживает.

– Ох, Фикси! – Она тянется через стол и сжимает мою руку. – Конечно, не хочу. Но и перегружать вас ни к чему. Что будет, если я отойду от дел? Руководить «Фаррз» трудно. Это полная занятость. Пусть будет так, как хотите именно вы, а не я. Или папа.

Теперь и она моргает, а на щеках выступает румянец. Кажется, мы с мамой – единственные в семье, кто ощущает папино присутствие каждый раз, когда переступает порог магазина. Джейку подавай только деньги. А Николь… Понятия не имею, что в голове у Николь. Единороги, наверное.

– Я готова этим заниматься, – без колебаний объявляю я. – Я не хочу сдаваться. Мама, езжай в Испанию и ни о чем не тревожься. Дела мы берем на себя. Так ведь?

Я смотрю на Николь и Джейка в надежде на их поддержку.

– Согласен, – к моему изумлению, говорит Джейк. – Я считаю, у «Фаррз» отличный потенциал.

Он подталкивает листок бумаги.

– Неплохо, конечно, но эту сумму можно удвоить. А то и утроить.

– Что скажешь, Николь? – спрашивает мама, и Николь пожимает плечами.

– Если ты хочешь продать «Фаррз», то, по-моему… ну, неплохо так, – роняет она в своей обычной рассеянной манере. – А если не хочешь – тогда тоже…

Мы терпеливо ждем, когда она закончит, и наконец догадываемся, что все уже сказано.

– Ну что же, – произносит мама и краснеет еще сильнее. – Должна сказать, что у меня камень рухнул с плеч. Я не хочу продавать «Фаррз». Это хороший магазин, хоть и нескромно так говорить.

– И все-таки это синица в руке, – замечает тетя Карен, взяв листок и просматривая его. – Это хорошая сумма. Надежно. Если сейчас не продашь, потом можешь пожалеть.

– Мама пожалеет, если сейчас продаст, – возражает Джейк. Он оглядывает нас с оживленным видом. – Знаете, что я думаю? Это отличный шанс поднять наш маленький семейный бизнес на новый уровень. Раздуть как следует. У нас есть бренд, есть площадь, свои страницы в Интернете. Выше только небо. Но надо мыслить широко.

Он ударяет кулаком по ладони.

– Обновиться. Собраться. Может, консультанта нанять. Я кое-кого знаю, приведу ребят – посмотрим, что они посоветуют. Организовать?

Я сижу, открыв рот. Мы уже до вызова консультанта дошли? И во сколько это обойдется? И что значит «раздуть»?

– Не беспокойся об этом, Джейк, – говорит мама со свойственным ей спокойствием. – Просто поддерживайте все как есть, пока меня не будет, а когда я вернусь, посмотрим, что можно сделать. А теперь о наших акциях…

Она говорит о наших поставщиках, но я не могу сосредоточиться. Внезапно меня охватывает волнение. Как будто до меня только что все доходит в полной мере. Мама уедет. Я буду управлять магазином вместе с Джейком и Николь. И что из этого получится?

Я слушаю вполуха, а мама раздает нам напоминалки, которые написала от руки и отксерокопировала. Меня больше всего беспокоит Джейк. А вдруг он затеет какую-нибудь глупость, а я не сумею его удержать? Мама смотрит на меня так, словно читает мои мысли, и я поспешно улыбаюсь в ответ. Главное, чтобы она не переживала.

Наконец мы заканчиваем и встаем из-за стола, и мама тут же отводит меня в сторону. Остальные уходят на кухню, и мы оказываемся вдвоем.

– Фикси, – мягко произносит она. – Дорогая моя, я знаю, что ты тревожишься… – Мгновение она колеблется. – Ладно, давай начистоту. Из-за Джейка.

Ее слова задевают болевую точку, запрятанную далеко внутри.

– Знаешь… – Я отвожу глаза: не хочу признавать очевидного. – Он немного…

– Знаю. И понимаю. – Мама подбадривающе сжимает мою руку. – Я не собираюсь бросать тебя в подвешенном состоянии. Я кое-что придумала на время своего отъезда и думаю, что это поможет.

– Ого! – У меня камень сваливается с плеч. – И что это?

Зная маму, следовало догадаться: у нее что-то припасено в рукаве. Может, будем каждый день выходить с ней на связь по скайпу? Или она наймет кого-нибудь крутого? Или установит в компьютере программу, которую Джейк не сможет обойти?

– Дядюшка Нед, – сияя, сообщает мама.

У меня душа проваливается в пятки. Дядюшка Нед? Это и есть ее план?

– Конечно, – сдавленным голосом говорю я, и мама решает, что горло у меня перехватило от счастья.

– Я с ним поговорила, он обещает присматривать за всем, пока меня не будет, – радостно вещает мама. – У него отличная деловая хватка. Ему можно доверять.

У меня нет слов. Дядюшка Нед?!

– Он к нам так добр, – с нежностью говорит мама. – Это надежная помощь.

Да никогда он ко мне не был добр! И помощи от него никакой!

– Это интересная мысль. – Надо говорить сдержанно и рассудительно. – Определенно. Просто я думаю, точно ли нужен именно дядюшка Нед.

– Ты же знаешь, как он выручил с арендой, когда умер папа, – напоминает мама. – Мне будет спокойнее с его поддержкой.

Хоть волком вой. Ладно, с арендой он действительно помог, но это было девять лет назад. А с тех пор он что сделал?

– Знаю, ты не одобряешь его старомодных высказываний. – Мама слегка краснеет. – Я тоже не в восторге, если на то пошло. Но он член семьи, дорогая, и он переживает за «Фаррз». Вот что важно.

В ее глазах разгорается блеск, как всегда, когда речь идет о семье. Она уже все решила. А я ничего не могу возразить, чтобы ее не огорчать. И я улыбаюсь самой беззаботной своей улыбкой:

– Что же, я думаю, все получится. Самое главное, чтобы ты как следует отдохнула. Ты уже потрясающе выглядишь.

Я дотрагиваюсь до сверкающих голубых сережек, которые так нелепо смотрятся с ее седеющими волосами (тетя Карен уже записала маму к парикмахеру в Испании).

– Так тяжело вас бросать! – У мамы вырывается короткий смешок, и я вижу, как она волнуется. – Труднее, чем я думала. До сих пор не пойму, так ли я хочу этого?

Ну нет! Ей нельзя идти на попятный.

– Да, – твердо говорю я. – Ты этого хочешь. И мы справимся.

– Просто не потеряй наш магазин, Фикси. И не дай семье распасться.

Снова такой же неестественный смех.

Я вижу, что на самом деле маме не до веселья и нас гнетет одна и та же тревога.

– Ты – связующее звено, – говорит она. – Ты в силах все удержать.

Что? Даже слушать такое смешно. Связующее звено – это мама. Она нас ведет за собой. Она нас объединяет. Без нее мы просто птенцы-потеряшки.

Но и на долю секунды я не выдаю своих чувств. Надо поддержать маму, не то она никуда не уедет и останется пахать в магазине по шестнадцать часов подряд.

– Мам, послушай, – говорю я как можно уверенней. – Когда ты вернешься, мы отпразднуем твой приезд за этим же самым столом. Магазин будет в полном порядке. И мы останемся счастливой семьей. Обещаю.

Мама с тетей Карен уезжают на следующий день, и мы все разобраны на части. Джейк с Лейлой уходят в паб, а я задумываю на ужин спагетти болоньезе – мама приготовила бы именно их. Но нужного эффекта не получается. Не дано мне создавать в доме ту волшебную атмосферу, которая бывает при маме. Я не чувствую ни тепла, ни уюта, ни покоя.

Если честно, я выбита из колеи не только маминым отъездом. Дело в том, что после праздника от Райана ни слуху ни духу. Не зашел, не позвонил, даже не прислал эсэмэс, что расстроен из-за мамы.

На следующий день после праздника он отправился в Соннинг к своим родным и с тех пор словно в черную дыру провалился. Ни на одно из моих сообщений не ответил. Пару раз Джейк передавал от него привет – вот и все общение. Я особо не заморачивалась. На первом месте все-таки была мама. Но теперь я все время думаю, что случилось.

Я уныло смотрю на кастрюлю, помешиваю – и выключаю огонь. Лучше за мороженым сбегаю. Беспроигрышный вариант, чтобы поднять настроение.

По Хай-стрит впереди меня бодрой уверенной походкой вышагивает парень со взъерошенными волосами. Да это же тот самый, из кофейни! Чушь, быть такого не может.

И все-таки странно, что я подумала именно о нем. Еще удивительнее, что я при этом покраснела. С какой стати? Я же о нем даже не вспоминала все это время.

Или вспоминала всего пару раз. Его глаза. Что-то в них было такое. Я представляла их себе: зелено-карие, с крапинками, как листва.

Парень останавливается, чтобы ответить на звонок, и я мельком вижу лицо. Он! Себастьян… как его там. Он поднимает глаза, видит меня – и его лицо расплывается в приветливой улыбке.

– Здравствуйте! – восклицает он.

– Привет! – Я останавливаюсь. – Как вы?

Заглядываю в его лесные глаза – и тотчас отвожу взгляд, чтобы не засмотреться.

– Хорошо. Такси жду. – Он показывает телефон с объявлением от фирмы.

– Снова в Эктоне, – улыбаюсь я. – Или вы местный?

– Нет, я здесь… – он колеблется, – по делам.

– Понятно, – вежливо соглашаюсь я. Вообще меня это не касается, и на этом разговор можно было бы закончить. Но Себастьян оживляется, поднимает бровь – кажется, хочет поболтать.

– Так получилось, что я искал гуру по лыжному спорту, – говорит он, с иронией подчеркивая слово «гуру». – Знаете здесь, в Эктоне, такого?

– Нет, – улыбаюсь я. – Даже не знала о его существовании.

Хочу добавить, что никогда в жизни не каталась на лыжах, но Себастьяна несет дальше.

– Я тоже не знал, но моя девушка подарила мне два ваучера на день рождения и настояла, чтобы я к этому гуру съездил. Второй раз к нему мотаюсь.

– Понятно. И как?

– Полная чушь! – пылко восклицает Себастьян. – Я даже возмущен, каким бредом это оказалось! Я в шоке!

Его негодование выглядит настолько комично, что я не могу удержаться от смеха. Хотя понимаю, что он искренне расстроен.

– И в чем заключался этот бред? – любопытствую я.

– Все, что он делал на первом занятии, – это расписывал, как взял бронзу в Ванкувере. Сегодня – как чуть-чуть не схватил бронзу в Сочи. Да я бы это в «Википедии» за пять минут нашел, будь оно мне нужно.

Я хохочу.

– А упражнения?

– Он открыл мне великую истину о здоровых легких и предложил ходить к нему дважды в неделю следующие полгода.

– Форменное надувательство! – с чувством говорю я.

– Именно! – восклицает Себастьян. – Я рад, что вы согласны! Простите, мне нужно было выговориться.

Он заглядывает в телефон. Значок с изображением автомобиля ползет по Хай-стрит.

– Ладно, ну его. А у вас как дела?

Я уже готова сказать «отлично», но понимаю, что это будет не совсем честно.

– Мама лежала в больнице, – говорю я.

– Ох, нет. – Он резко опускает телефон. – А я тут распинаюсь… Я могу помочь?

Его порыв такой искренний и забавный, что я снова невольно смеюсь. Что он мог сделать?

– Все в порядке. Ей стало лучше, и она уехала отдыхать.

– Как хорошо! – говорит он, причем опять совершенно искренне.

Тут появляется такси, и Себастьян машет водителю.

– Это я! Рад был снова повидаться.

– До свидания! – отзываюсь я, пока он открывает дверцу машины. – Жаль, что вам не везет в Эктоне. То потолки рушатся, то всякие гуру жульничают. У нас не всегда так.

– Охотно верю, – улыбается Себастьян. – Эктон занял свой уголок в моем сердце.

– У нас изумительный тайский ресторан, – говорю я. – Если вы любите местную кухню.

– Люблю. – В его глазах сверкают искорки. – Спасибо за совет. Да, кстати, я помню.

Он останавливается у открытой дверцы автомобиля.

– Я все еще в долгу. И помню об этом. Не забыли?

– Конечно, нет, – отвечаю я. – Как можно?

Я смотрю вслед отъезжающему автомобилю, все еще улыбаясь добродушию Себастьяна, а потом продолжаю свой путь.

Нечасто у меня дрожат коленки. В смысле, по-настоящему трясутся. Но, сворачивая на Клеркенуэлл-роуд, я чувствую, что ноги вот-вот подкосятся и я шлепнусь в канаву.

На мне костюм, подобающий для встречи с менеджером по инвестициям: юбка в обтяжку, блузка и длинное пальто, позаимствованное у Николь (сохранилось с тех времен, когда она недолго поработала личным ассистентом). Жарковато для августа, но смотрится как надо. Туфли на высоких каблуках впиваются в ноги. Топая вперед, я не могу отделаться от ощущения нереальности происходящего. Я действительно это делаю? Иду требовать должность стоимостью в десятки, если не тысячи фунтов, вооружившись парой слов на кофейной манжете?

ЭСИМ обретается на этой улице уже два года. Раньше они находились где-то за углом. А до того располагались в квартире Себастьяна Марлоу в Излингтоне, и по пятницам он готовил пасту на всю команду. Я вычитала это в статье в «Маниуик».

Вообще я много прочитала об этой компании. Я точно выяснила, чем занимается ЭСИМ (инвестирует в компании и фонды для учреждений и частных лиц). Знаю их цель (помогать клиенту формировать портфель ценных бумаг в соответствии с высшими этическими, социальными и экологическими стандартами). Нашла, чем именно занимается Себастьян Марлоу (всем этим управляет).

Выяснив все это, я по наитию поискала Себастьяна на Ютьюбе. И нашла не то, чего ожидала. Хотя вообще не знаю, чего именно я ждала. Словом, это было видео с собрания акционеров, где он разносил руководство за уровень зарплат.

Ролик назывался «Себастьян Марлоу призывает руководство Роффи Рид к ответу». Он стоял с развевающимися волосами и, чеканя слова, говорил в микрофон, что негоже сэру Киту Бэрроудайну получать без малого девять миллионов фунтов, когда рабочие низших должностей едва наскребают прожиточный минимум. Потом он перешел к тому, что эта некогда уважаемая фирма размещала работников в коттеджах и отвечала за их уровень жизни. А теперь в курсе ли хоть кто-нибудь из совета директоров, где живут их сотрудники (в этом месте раздались аплодисменты)? И по какой случайности на самых низкооплачиваемых должностях работают женщины? И в конце он сказал, что выступает от имени многих инвесторов, разделяющих его позицию, и совет директоров придерживается устаревших, неприемлемых взглядов, которые необходимо пересмотреть.

Словом, навел шороху.

Я нашла на Ютьюбе еще пару записей: Себастьян говорил примерно то же самое на разных собраниях. А потом мне попалось интервью с ним в «Файнэншнл таймс»: о том, как он создал свою компанию.

Там говорилось, что Себастьян рано остался без семьи. В десять лет он потерял отца, в восемнадцать – мать, а два года назад его брат Джеймс разбился на мотоцикле. Но личные трагедии не сломили его, а привили любовь к жизни и жажду справедливости. Коллеги называли его веселым, уравновешенным и отзывчивым человеком, а под фотографией стояла подпись: «Клеркенуэллский крестоносец».

По идее, мне должно было полегчать: Себастьян оказался хорошим человеком. Но стало только хуже. Потому что мне предстояло выманить у него должность. Хорошо, не совсем выманить. Но около того. Немного словчить. Немного надавить.

Или… не так?

Я решила сделать это четыре дня назад, но все еще колеблюсь. Только честно, говорю я себе. Это большее, чего я могу пожелать. А правильно ли это? Одну минуту мне кажется: да. Я в своем праве. Но уже в следующую минуту спохватываюсь: что я творю? Спасла ноутбук и за это требую работу для своего парня? И это справедливо?

Но он же сам настаивал, что хочет со мной расплатиться?

И вдруг я ему миллионы фунтов спасла?

Ладно, как бы там ни было. Я это делаю. Через пять минут назначена встреча. И одна мысль перевешивает все: это нужно Райану. Значит, и мне.

Райан дожидается меня в «Старбаксе» за углом. На прощание он обнял меня и сказал:

– Это начало. Новый старт. Скрестим пальцы, Фикси?

– Скрестим, – кивнула я, сглатывая ком в горле.

И тогда он улыбнулся:

– Я знаю, ты можешь это сделать.

Его голубые глаза смотрели прямо на меня – сколько лет я мечтала об этом взгляде! Я не переиграла – просто улыбнулась и ответила:

– Надеюсь!

Но в душе испытала целый шквал эмоций. Как я тосковала по нему – и вот он, Райан, со мной! И он полагается на меня. На отношения со мной. Это все, чего я так отчаянно желала!

Разглядывая офисные здания по дороге, я прокручиваю в памяти последние дни. Мы с Райаном виделись все время, главным образом у нас дома, и что-то между нами изменилось, причем в лучшую сторону. Флюиды между нами. Наша связь. Он поверил в меня. Спрашивал моего совета. Его потянуло ко мне: то обнимет меня, то на колени к себе усадит. Кажется, мы стали еще ближе, чем прежде.

Но один вопрос неотступно преследует меня: а есть ли у нас совместное будущее? Ответ находится здесь, в офисе Себастьяна Марлоу.

Я открываю дверь, поднимаюсь на второй этаж – и вот оно. Ресепшн с табличкой «ЭСИМ», зеленым по белому. Просторное помещение, где за компьютерами сидят люди, из-за двери доносится гул голосов. Благожелательная женщина средних лет улыбается мне по-дружески и тепло.

– Здравствуйте! – Я стараюсь говорить настолько уверенно, насколько возможно. – Я Фикси Фарр. У меня назначена встреча с Себастьяном Марлоу.

– Конечно, – отзывается она. – Он вас ожидает. Хотите кофе?

– Да, пожалуйста. Очень любезно с вашей стороны.

Я думаю, что мне предложат подождать на диване, но тут прямо передо мной распахивается дверь – вот он! Выше, чем мне запомнилось. Отблески солнца играют на непослушных волосах. Лесные глаза сияют. Открытая, дружелюбная улыбка.

– Здравствуйте! – говорит он. – Вы пришли!

– Пришла! – Я невольно улыбаюсь в ответ.

– Что ж, заходите!

Он приглашающим жестом указывает на дверь, и я захожу в кабинет, где мне сразу становится спокойнее. То ли дело в современных картинах, то ли в потертом кожаном диване, но эта комната кажется жилой, несмотря на три компьютера. Книжный шкаф у стены, пара цветков в горшках, старый ковер. Все такое домашнее.

– Я принесу кофе, – говорит Себастьян. – Будете?

Он морщит лоб.

– Или лучше травяной чай?..

– Кофе был бы в самый раз, – отвечаю я. – Но ваша сотрудница на ресепшн уже сказала, что принесет…

– Наверняка. – Он снова приветливо улыбается. – Но она подвернула ногу и делает вид, словно все в порядке, а приказов не слушается. Вы же не будете против?

– Нет, конечно.

Он быстро выходит, а я подхожу к книжному шкафу. По нему, как и по всему остальному в комнате, угадывается личность хозяина: деловая литература, романы, этнические фигурки. На верхней полке нет ничего, кроме двух современных ваз, при виде которых меня охватывает знакомый зуд. Та, что слева, накренилась, и у меня руки чешутся ее поправить.

Это не мое дело, твердо говорю себе. Это не мои вазы. И проблема не моя. И вообще я туда не смотрю.

Да, но как я могу туда не смотреть? Пальцы уже зашевелились и выбивают барабанную дробь. Как можно жить с накренившимися вазами? Он что, не заметил? Его это не бесит? Я смотрю на безобразие и притоптываю ногой: вперед-наискосок-назад, вперед-наискосок-назад. Это так легко поправить. Секундное дело. В сущности…

Все, больше не могу. Ее надо переставить. Делаю шаг вперед, протягиваю руку, и в тот миг, когда я поправляю вазу, за спиной у меня раздается голос Себастьяна:

– Эти вазы не трогали с тех пор, как их сюда поставила моя бабушка. Прямо перед смертью.

Что? О черт!

Я в ужасе разворачиваюсь и вижу Себастьяна с двумя чашками кофе.

– О господи, Себастьян, извините, пожалуйста! – выпаливаю я. – Мне не следовало… Просто она накренилась, и у меня руки чесались ее поправить. Я виновата. – Я пристыженно опускаю голову. – Вечно мне надо все пофиксить, а в результате я только все порчу…

– Не воспринимайте всерьез, – перебивает он меня. – Это я виноват: всегда всех накручиваю. Извините. Кстати, меня можно называть Себ и обращаться ко мне на «ты».

Он озорно улыбается, и я невольно смеюсь, хотя у самой все еще колотится сердце. А вдруг это правда – про бабушку?

А если там ее прах?! От жуткой мысли меня передергивает. Ввалилась в чужой кабинет и перевернула мемориал любимой родственницы.

– Что-то не так? – Себ внимательно смотрит на меня.

– Я подумала: а вдруг там прах твоей бабушки? – бухаю я, не подумав.

– Да, неловко было бы, – кивает он. – Только, по счастью, бабушкин прах мирно покоится во дворе церкви.

Угомониться бы на этом, но у меня развязывается язык. Что такое?

– Мы развеяли папин прах над морем, – вырывается у меня. – Это была катастрофа. Мы бросили пепел навстречу волнам, но день был ветреный, все полетело обратно, мама отмахивалась и твердила: «Майк, ступай в море, засранец, ты же туда хотел», а потом еще прибежала собака…

Я прерываюсь.

– Прости. Неважно.

Я с ужасом вспоминаю, что у Себа умерла вся семья. А я тут про прах болтаю. Заткнись, Фикси.

– Ну… – произносит Себ после паузы. – Начнем?

– Да! Прости. Конечно…

Дернул черт полезть к этой вазе, думаю я, садясь в кресло. До чего я зла на себя! Почему меня жизнь ничему не учит? Могу я что-нибудь с собой сделать? Да, решаю я. Могу. И сделаю. Когда у меня в следующий раз засвербит, если это не что-нибудь жизненно-важное, я удержусь. Возьму и ничего не сделаю.

– Но я бы все-таки хотел дослушать, – говорит Себ, садясь. – Что случилось с собакой?

– Не спрашивай! – Я выразительно закатываю глаза, и он хохочет – по-мальчишески, заразительно, как тогда в кофейне.

Наконец Себ умолкает и вопросительно смотрит на меня.

Пора перейти к тому, для чего я пришла. Но меня все еще трясет. Нужно собраться.

– Хорошо у тебя тут, – говорю я.

– Нравится? – отзывается он. – Я рад.

– Некоторые офисы словно запугать хотят, – отчаянно лепечу я. – А этот как будто хочет сказать…

Я озираюсь в поисках подсказки.

– Словно говорит: «Плевать, все будет просто прекрасно!»

– Ага! – Себу нравится моя теория. – Отлично.

Я отпиваю кофе, чтобы потянуть время, Себ делает то же самое, и повисает настороженная тишина.

Давай, Фикси. Скажи. Просто выложи как есть.

– Словом, я пришла с твоим долговым обязательством! – сообщаю я так беззаботно, как только могу.

– Замечательно! – Кажется, Себ искренне рад. – Я надеялся, что ты придешь.

Становится чуть легче. Он хотя бы не забыл. И не рассердился. С другой стороны, он еще не знает, что у меня на уме.

– Итак… – Я снова глотаю кофе. – В первую очередь я хочу спросить. Ты это серьезно?

– Конечно, серьезно! – Себ явно удивлен. – Это было искреннее предложение. Я в долгу перед тобой и за твою доброту хочу отплатить в меру своих возможностей. Ты сохранила манжету?

На его губах появляется улыбка.

– Конечно! – Я вытаскиваю манжету из сумочки. – Проверь.

Себ протягивает руку, берет манжету и осматривает ее с шутливой серьезностью.

– Да! – объявляет он наконец. – Признаю ее подлинность!

Он подталкивает манжету через стол и в упор смотрит на меня.

– Так что я могу для тебя сделать? – Его глаза вспыхивают. – Хочешь получить консультацию по инвестициям? Потому что…

– Нет. Не это. – Сводит под ложечкой, но я сжимаю волю в кулак. – Что-то другое.

Я сглатываю.

Давай, говори наконец!

– Конечно. Что угодно. Насчет шоколадного маффина не надумала?

И Себ снова смеется.

– Нет. Это не маффин. – Я вцепляюсь ногтями в ладонь. И заставляю себя посмотреть Себу в глаза. – Не маффин. Работа.

– Работа?

В первый момент он не может скрыть своего потрясения.

– Извини! – спохватывается Себ, поняв, что я заметила его реакцию. – Я не хотел, чтобы это прозвучало так… резко. Просто я не… Работа. Надо же. Ну ладно.

Он говорит, а я вижу, как работает его мозг, как вращаются шестеренки. Мне не приходится напоминать, что Себ обещал «что угодно». Он и сам помнит.

– Я знаю, это много, – быстро говорю я. – Очень много. Но я подумала… Вдруг мы поможем друг другу? Я слышала тот разговор в кофейне: ты сказал, что никак не подыщешь подходящего человека на небольшую должность. Тебе был нужен кто-то энергичный, знающий настоящую жизнь, умеющий влиться в коллектив, готовый учиться… Не просто выпускник какой-нибудь. Кто-то другой.

Себ слушает и постепенно расслабляется. Он подается вперед и вглядывается в мое лицо так, словно видит впервые.

– Да! – восклицает он, как только я умолкаю. – Да-да! Извини, что я поначалу так отреагировал, я же просто не понял. Ты нам идеально подходишь! Я видел, как ты держишься в кризисной ситуации. Какая ты быстрая и предусмотрительная. Умная, позитивная, честная… – Он косится на вазы, и в глазах мелькают озорные искры. – Внимательная к деталям. Словом, без дальнейших отступлений могу сказать, что мы были бы рады видеть тебя в нашей команде. Надо, конечно, обсудить вопрос с оплатой…

Я заливаюсь краской. Вот дерьмо! Надо это остановить. Срочно.

– Погоди! – вклиниваюсь я в поток воодушевленного красноречия. – Нет! Прости… Речь не об этом. Мне надо было… Ты не так понял…

Я в замешательстве потираю лоб.

– Извини, это я виновата. Я думала, что сказала…

– Что сказала?

– Это не для меня. Работа, в смысле.

– Не для тебя? – тупо переспрашивает он. – Но…

– Я прошу работу для другого человека. Для… для друга. – Я откашливаюсь, пытаясь придать голосу уверенность. – Переадресовываю долг.

Огоньки в глазах Себа меркнут. Несколько мгновений он молчит, а потом произносит:

– Но я хотел отблагодарить именно тебя, а не кого-то другого.

– Это то же самое, что для меня! Честно. Я хочу сделать для человека что-то хорошее.

Себ переводит взгляд на кофейную манжету. Он снова в глубоких раздумьях.

– А наше соглашение подразумевает такой трансфер? – осторожно спрашивает он.

– Почему нет? – парирую я. Такой поворот я предвидела. – Любой долг может быть переадресован. Это тот же рынок, в конце концов.

– Может, и так, – сухо отзывается Себ. – Только это не всегда хорошо.

– Но тем не менее… Я именно этого хочу. Пожалуйста.

Наступает молчание. Глаза Себа становятся темнее на несколько оттенков. Он берет степлер и вертит его, словно оттягивая принятие решения.

– Ты хочешь, чтобы я дал работу совершенно незнакомому человеку, – произносит он наконец.

– Я тоже совершенно незнакомый человек, – возражаю я. – А ты меня минуту назад был готов принять, верно?

– Какая же ты незнакомая! Ты хоть… – Он умолкает, смешавшись. Интересно, он сейчас чувствует себя так же, как я тогда, в кофейне? Слушала, как он говорит, и думала: «Как я тебя понимаю!» Может, и он про меня думает то же самое?

Бывают такие люди: сразу чувствуешь родственную душу. А с некоторыми сколько ни бейся – за миллион лет их не поймешь (вроде дядюшки Неда).

– Так кто же это? – Себ настраивается на оптимизм. – У нее есть какой-нибудь опыт в инвестициях?

– Это он, а не она.

– Ага… – Себ едва заметно меняется в лице. – Так есть у него опыт?

– Нет. Но разве в этом дело? Ты говорил, что тебе нужен человек, знающий жизнь. Ее никто не знает лучше Райана! Он открыл свое дело, пробивал дорогу в Голливуде…

– В Голливуде? – обалдевает Себ.

– Он пытался стать продюсером, но там было слишком много всего грязного. Скользкого. Он хотел бы применить свои деловые навыки для чего-то более достойного – вроде того, чем занимаешься ты. Я видела тебя на Ютьюбе, – добавляю я. – Это так воодушевляло! Хорошо ты прихватил директоров компании на их заработках!

– Я считаю это правильным, – пожимает плечами Себ.

– И Райан так считает! – подхватываю я. – Он хочет изменить мир. Как и ты.

Кажется, я все сказала, чтобы его убедить, но Себ все равно мотает головой.

– С трудом себе это представляю, – говорит он. – Голливудский продюсер готов занять незначительную должность в инвестиционной компании? С низким жалованьем, не гламурную, не престижную? Извини за скептицизм, но…

– Он больше не голливудский продюсер, – решительно перебиваю я. – Он потерял все. Он пережил очень тяжелый период и теперь начинает все с нуля. Он готов засучить рукава и карабкаться вверх, учиться заново, и черновая работа его не пугает… Не расплачиваться же ему всю жизнь за то, что первая попытка провалилась! – Я подаюсь вперед, голос дрожит от волнения. – Он такой талантливый и много может дать… но его словно подкосило. Многие не дали бы ему ни единого шанса. Надежда на тебя. Ты способен изменить его жизнь. И пожалуй, игра стоит свеч!

Пауза. Себ переваривает услышанное.

– А из тебя бы толковый адвокат получился, – говорит он наконец. – Ты о юриспруденции не думала?

– У меня дикция не очень, – честно говорю я, и Себ хохочет, запрокинув голову.

– Ладно, убедила. Мне надо поговорить с… Райаном, да?

– Он за углом, – выпаливаю я. – Резюме у него с собой. Написать ему, чтобы подошел?

Я отправляю эсэмэс, и воцаряется неловкое молчание.

– Я еще кофе сделаю, – говорит Себ и встает из-за стола.

Он возвращается не сразу, я слышу из соседней комнаты его голос. Слов разобрать не могу, только сижу смирно и руки держу по швам, чтобы снова не поправить еще что-нибудь драгоценное.

Я слегка нервничаю из-за предстоящей встречи. Надеюсь, Райан будет держаться открыто, а не встанет в защитную стойку, как иногда случается. Надеюсь, перед Себом предстанет настоящий, серьезный Райан. Набивший шишки, присмиревший, усвоивший урок и готовый начать все сначала. Тот Райан, которого я знаю.

Себ возвращается, и я подскакиваю на месте.

– Он подойдет с минуты на минуту!

– Отлично!

Себ улыбается, но совсем не так тепло, как прежде, и снова повисает неловкое молчание.

Я отчаянно жду Райана, и когда он наконец появляется, у меня ёкает сердце. Белокурый, как кинозвезда, он ослепительно улыбается и поднимает пятерню, чтобы обменяться с Себом хлопком по ладони. И даже не ведет ухом, когда вместо этого Себ просто протягивает ему руку: пожимает ее, словно так и собирался сделать.

– Так вы и есть таинственный незнакомец, – произносит он в своей обычной очаровательной манере.

– Могу сказать то же самое о вас, – любезно отвечает Себ. Как он старается держаться дружелюбно! Мог ведь меня за дверь вытурить, но нет: он готов дать Райану шанс.

– Фикси говорит, вас интересует вакансия младшего сотрудника.

– Да это все благодаря Фикси! – смеется Райан. – Она спасла вашу компанию или что там еще. И вы перед ней в большом долгу.

Меня передергивает.

– Я не говорила ничего подобного!

– Что ж, приятно будет с вами потолковать, – произносит Себ. – Вы, как я понимаю, работали в Голливуде?

– Голливуд, – кривится Райан. – Не ездили туда? И не езжайте. Подколодные двуличные твари. Месяц назад вот в это же время сидел я в «Шато-Мармон»… Вы не были в «Шато-Мармон»?

– Боюсь, что нет, – вежливо говорит Себ.

Я съеживаюсь. Зря Райан такое ляпнул. Я все понимаю, конечно: нервничает – вот и набивает себе цену. Только напрасно. Я кошусь на Себа. Надеюсь, он понимает, что все эти неловкие моменты возникают от неуверенности Райана в себе.

– Все стало на свои места, – продолжает Райан и щелкает пальцами. – Я разобрался в своей жизни. Не тот город, не та страна, и карьера тоже не та. Передо мной было два выхода. Колупаться дальше или положить конец своим потерям.

Он разводит руками и устремляет взгляд на Себа.

– И вот я здесь, готов начать все заново. Чего бы это ни стоило.

– Понятно. – Себ утрясает в голове услышанное. – И вы считаете, что этическое инвестирование – подходящая для вас сфера деятельности?

Пауза. Голубые глаза Райана перескакивают с Себа на меня, оглядывают офис. Кажется, он тщательно взвешивает слова.

– Видите ли, – произносит он наконец. – Я не знаю. У меня не на все есть ответы. Я считал, что продюсирование кинокартин – это для меня. Ошибся. Скажу одно: если дадите мне шанс, поможете удержаться на плаву, буду пахать до седьмого пота и отплачу за добро.

Как пылко и проникновенно! Я едва не аплодирую. Вот Райан, которого я люблю – честный и чуткий. Он может споткнуться, но не сдаться.

Во время речи Райана лицо Себа смягчается. Кажется, он искренне сочувствует.

– Падения бывают у всех, – говорит он. – И я верю, что Голливуд – не место для игры в открытую. Хорошо, что вы готовы начать все заново. В смысле, придется многому учиться…

– Я только счастлив учиться! – восклицает Райан. – Я хочу этого. И знаете что? Может, кое-что из моего киношного опыта пригодится и вам.

Себ мгновение молчит, оглядывая Райана с ног до головы. И вроде что-то для себя решает.

– Если вы не против, я сейчас позову Элисон, нашего руководителя группы исследований, – говорит он. – Уверен, ей будет интересно с вами пообщаться.

– Я тогда пойду, – поспешно говорю я. – Вам нужно как следует все… обсудить. Приятной вам беседы. И спасибо. – Это уже к Себу. – Большое спасибо.

И повинуясь внезапному импульсу, поднимаю манжету, которая так и лежит на столе. Хватаю ручку, подписываю: «Выплачено» – и ставлю дату.

– И даже сверх того. – Я протягиваю манжету Себу. – Больше, чем просто выплачено.

– Что ж, спасибо. – В глазах Себа мелькает искорка, когда он читает приписку. – Я все оценил.

– Увидимся! – говорит мне Райан. – В «Фолдз Плейс шесть», да?

И поворачивается к Себу.

– Вы не состоите в «Фолдз Плейс шесть»? Частный клуб такой.

– Нет, – говорит Себ. – Это не мое.

– Ну и правильно, – быстро соглашается Райан. – Там одни понты.

– То ли дело тайская кухня! – У Себа разгораются глаза, и он поворачивается ко мне. – А не дашь ли мне адрес того ресторана, о котором говорила?

– Конечно!

Визитка Себа с номером мобильного все еще прицеплена к манжете, и я быстро скидываю ему контакты ресторана. Знаю, что собеседование не у меня, но чем больше я постараюсь, тем лучше для Райана.

– Спасибо! – улыбается Себ. – Свожу туда Элисон. Пока, Фикси!

– Пока! – И внезапно смутившись, пожимаю протянутую руку. – И еще раз спасибо. От всей души спасибо!

Себ выходит из комнаты, а я смотрю на Райана вне себя от радости. У него есть работа! Он остается в Лондоне!

– Ты сделал это! – шепчу я.

– Точнее, ты сделала!

Райан ухмыляется, быстро оглядывается по сторонам – точно ли мы здесь одни – и притягивает меня к себе для поцелуя. На миг я закрываю глаза: впервые за столько дней гора с плеч! Конец тревогам! Райан остается навсегда!

И я не буду навязчивой. Не стану говорить, как некоторые напористые дамочки: «Что это нам даст?», даже не успев переступить порог офиса. А с другой стороны, для чего я старалась?

– Так теперь… все по-другому? – закидываю я удочку. – У нас с тобой? Ты ведь остаешься?

А вдруг он сейчас скажет: «Ты это о чем?», или «Нам надо поговорить», или еще что-нибудь такое же убийственное? Но нет. Он мягко берет меня за подбородок, и его глаза лучатся весельем.

– Думаю, все действительно по-другому, Фикси, – говорит он, и в его голосе звучат счастливые нотки. – Совсем по-другому.

Я несколько раз бывала в «Фолдз Плейс» вместе с Джейком, и там действительно очень дорого. Даже швейцары пафосные: лощеные, красивые, в темно-серых рубашках поло, и вид у них такой грозный, как будто они говорят: «А тебе точно сюда? Что-то ты на одну из наших не похожа, давай-ка, проваливай!»

В чем-то они правы. Я не принадлежу к этому кругу. Мои туфли за 19.99 точно не принадлежат. Но этот клуб – духовное прибежище Джейка, он меня пригласил, и охрана может сколько угодно зависать надо мной и моими туфлями.

Лейла и Джейк уже в клубе, но я пока не спешу. Стою на тротуаре, жду Райана и блаженно читаю эсэмэски.

Все настолько чудесно, что в голове не укладывается.

От Райана с полудня не было ни слуху ни духу. Я не утерпела и написала:

Через пару секунд пришел ответ:

Написала ему снова:

На этом я решила остановиться. А потом подумала: может, лучше все в эсэмэсках обсудить, чем с глазу на глаз? И высказать то, что у меня на душе? И, собравшись с духом, набрала:

И добавила, если он вдруг не понял:

Отправила и испугалась: не слишком ли я наседаю? И торопливо написала вдогонку:

Некоторое время ответа не было. Я смотрела на экран не дыша. Бухало сердце, пальцы стискивали телефон. Ну же… ну…

И оно свершилось! Чудо! Он ответил:

Он правда это написал. Я раз двадцать перечитала! Он хочет переехать ко мне! Мы с Райаном Чокером вместе!

В чем-то это неудивительно. Я подумала, что наши отношения упрочились, после того как он заикнулся о моем переезде в Лос-Анджелес. И все равно меня не отпускало напряжение: а вдруг я просто неправильно поняла?! Но вот оно, свидетельство, черным по белому в моем телефоне! Он хочет быть со мной. И перевести наши отношения на другой уровень. Да это все, чего я могла желать!

Надо идти в клуб – я и так уже опоздала. Но я не могу оторваться от переписки, хотя знаю, что Райан едет сюда. Пальцы бегают по клавишам, колотится сердце.

Отправляю и не удерживаюсь, добавляю: «PS: я так счастлива!»

И наконец посылаю сообщение сплошь из эмодзи: чокающиеся бокалы шампанского, домики и сердечки.

Люблю эмодзи. Они такие выразительные.

Наконец я убираю телефон и направляюсь к дверям, ослепляя улыбкой самого грозного швейцара. Никто меня не собьет. Никто не уничтожит искрящиеся пузырики радости. Райан хочет жить со мной! Хочет близости. Постоянства. И поскорее. Он сам так написал!

Довольная, я влетаю в бар и машу Лейле: та выглядит просто сногсшибательно в кремовом шелковом платье и туфлях от Луи Вуиттона. На мне, по обыкновению, старое черное платье, зато я распаковала атласные трусики, которые купила еще на Рождество. Уже что-то.

Я пробираюсь к Лейле с Джейком, восторженно глазея по пути на обстановку. Роскошный мягкий ковер. Тяжелые стильные стулья с блестящей обивкой. Все сверкает и переливается. Окованный медью бар. И напитки по пятнадцать фунтов. Мне от этого слегка не по себе: пятнадцать фунтов за бокал чего бы то ни было?! Но Джейк сказал, что сегодня платит он. Справедливо. Это же он предложил здесь собраться. Я бы удовольствовалась и бутылкой «Пино гриджио» дома (думаю, что и Лейла тоже).

Я целую их обоих, на столе уже стоит бутылка шампанского, и Джейк наполняет мой бокал. Мы чокаемся, и Джейк с Лейлой возвращаются к разговору о диване из магазина «Конран».

– Я его заказываю, – объявляет Джейк. – Кожа мягкая, как масло, если хочешь, можешь сама посмотреть. Словом, беру.

– На сайте можно поискать за более разумную цену, – заикается Лейла, но Джейк хмурится.

– Дешевка мне не нужна. У нас будет стоящая вещь.

В магазине «Конран» я никогда не была, и сказать мне нечего. Поэтому я просто откидываюсь на спинку стула и наслаждаюсь атмосферой. Здесь даже музыка особенная, будто ансамбль специально играет только для миллионеров в частных клубах. Все создано для того, чтобы чувствовать себя расслабленным и счастливым.

Если честно, я сейчас где угодно чувствовала бы себя расслабленной и счастливой. Да я вообще в эйфории! Все время смотрю на сообщения в телефоне. Райан хочет жить со мной, жить со мной…

А вот и он, идет к нам, лавируя между столами. Я стараюсь сохранять спокойствие, а у самой сжимается сердце. Все женщины как одна оборачиваются на рослого белокурого парня с калифорнийским загаром и голливудской улыбкой, а тот небрежной походкой идет ко мне!

И несет цветы. Об этом я даже в самых безумных фантазиях не мечтала.

Райан протягивает мне букет – лилии в зеленой вощеной бумаге.

– Фикси, ты – звезда! – говорит он и целует меня.

– Нет, звезда у нас ты.

Я протягиваю руку, чтобы обвить его шею и проворковать ему что-нибудь на ухо, но ничего не получается: Райан уже здоровается с остальными.

– Райан! – пищит Лейла. – Привет!

– Ты молоток, дружище! – Джейк хлопает его по ладони и недовольно смотрит на откупоренную бутылку шампанского. – Думаю, это надо отпраздновать чем-нибудь особенным.

Он щелкает пальцами, подзывая официанта, и меня передергивает. Это так грубо. Но очень в характере Джейка.

– Бутылку «Кристалла», – величественно бросает он.

Мне лучше в меню не смотреть. Увижу, сколько это стоит, – получу удар.

– Помнишь шестой класс? – обращается Джейк к Райану. – После экзаменов ты выложил две сотни на бутылку «Круга», и мы выдули ее у тебя в саду. Пора тебя отблагодарить!

Я тот день тоже помню, хотя не говорю об этом. Джейк обещал сказать, где они будут праздновать, чтобы я могла присоединиться. Но так и не сказал. Приплелся домой весь красный и до конца лета болтал направо и налево, как уговорил бутылку за две сотни фунтов. Даже чат на эту тему открыл. Некоторых девчонок впечатлило.

Официант разливает «Кристалл» по новым бокалам, и мы поднимаем тост за Райана. Я пью, а в голове роятся мысли. Джейку и правда нравится пафосное шампанское? Он может уловить разницу? И хоть кто-нибудь может? Ему от цены не дурно?

Я ничего не знаю о финансовых делах Джейка, кроме того, что у него «все хорошо». Может, он вообще миллионер, просто нам ничего не рассказывает?

– Ну что ж, – тихо говорю я Райану, когда он садится рядом. – Это важный день. Ты был великолепен.

– Я знала! – Лейла треплет Райана по колену. – Я так и сказала Джейки: Райан справится!

– Это доказывает, – с чувством говорю я, – что ты способен изменить свою жизнь, несмотря на все трудности. Собраться в кулак, проявить гибкость, приспособиться.

– Приспособиться! – гогочет Джейк. – Слыхал, Райан?

Тут он замечает хорошо одетого парня у барной стойки.

– Эй! Это Эд. Тебе надо с ним познакомиться! – говорит он Райану и встает из-за стола. – Пойдем, поздороваемся.

Ни мне, ни Лейле он поздороваться не предлагает, чему я только рада. И я сижу, потягивая шампанское, и любуюсь тем, как Райан очаровывает друзей Джейка.

– Да, – слышу я его голос, – решил перебраться из кинематографа в мир инвестиций. По-моему, хорошая идея. Более прибыльная.

Он смеется, сияя, и поднимает бокал для тоста.

Глазам не верю: вот это перемена! Он будто светится. Кипит энергией. Уверен в себе. Если он и походил на раненого льва несколько дней назад, то теперь это в прошлом. Он снова король джунглей. Золотой мальчик.

И это сотворила я. Фикси.

– Ну да, я приглянулся им на собеседовании, – рассказывает Райан. – И конечно, прибыль им посулил…

Друзья Джейка смеются, и я прячу улыбку за бокалом. Надо бы присоединиться к мальчикам. Я хочу предложить это Лейле, но тут у меня звенит телефон. Я выхватываю его из сумки, хочу сбросить звонок – но это мама. Мама!

– Привет, мам, – говорю я в трубку. – Погоди минутку, я не могу здесь говорить…

Я встаю и жестами показываю Лейле, что выйду; та беспечно кивает.

Я не говорила с мамой со дня ее отъезда. Она присылала сообщение, что доехала благополучно, но ее голоса я не слышала. И проходя вдоль барной стойки к дверям, я понимаю, как сильно соскучилась по ней.

– Мам! – кричу я, оказавшись в вестибюле. – Как дела?

– Фикси! – слышится в трубке знакомый голос. – Здесь так хорошо! Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь!

Она говорит без малейшей иронии. Мама никогда не устраивала себе отпуск и понятия не имеет, что в ее словах прозвучало клише.

– Хорошо отдыхается? – Я улыбаюсь. Увидеть бы ее сейчас!

– Здесь так тепло! – удивляется она. Как будто полагала, что на юге Испании слегка подмораживает. – Мы живем прямо возле пляжа. Я плаваю каждый день. Как я удачно купила купальник! И еда отличная, особенно морепродукты. Правда, Карен чересчур увлекается сангрией…

Я прислоняюсь к стене и представляю себе маму: как она плавает в Средиземном море, загорает на солнышке, пьет сангрию вместе с Карен. Давно ей пора было это сделать.

– А как дела в магазине?

Вопрос возвращает меня к реальности, и сразу становится неловко. Я больше сосредоточилась на Райане, чем на магазине.

– Прекрасно! – машинально говорю я. – Все хорошо.

– Мне написал Нед. Говорит, завтра у вас первое собрание?

– Да, точно.

– А Джейк и Николь как? Все в порядке?

Не рассказать ли о планах Николь насчет йоги? Нет, не стоит. Еще разволнуется. Сама разберусь.

– Все просто замечательно, – успокаиваю я маму. – Лучше быть не может.

Мы болтаем еще немного, потом мама говорит, что ей пора, и я, закусив губу, иду обратно в бар. Будущее Райана обеспечено – теперь можно и магазином заняться.

Райан все еще окружен толпой. Я дожидаюсь паузы в его речи и похлопываю по руке.

– А, это ты! – восклицает он. – Познакомься с ребятами.

– Мне вообще-то пора, если ты не против, – с виноватым видом говорю я. – Завтра у нас первое семейное собрание по поводу магазина. Хочу подготовить кое-что.

– Конечно! – кивает Райан. – Это правильно.

– Увидимся попозже! – Я сжимаю его руку. – Отдыхай.

– Попозже? – Райан озадаченно смотрит на меня. – В смысле?

– Но… Ты же ко мне приедешь?

Теперь я в замешательстве.

– Фикси! – У Райана вырывается изумленный смешок. – Ты чего, Фикси? Решила, что мы должны жить вместе?

На мгновение я лишаюсь дара речи. Услышанное не укладывается у меня в голове. Он шутит? Конечно, я решила, что мы должны жить вместе! Мы же сами это обсудили! Но теперь он искренне удивлен.

Я тупо смотрю на Райана. Может, я ослышалась? Он вздыхает и отводит меня в сторонку.

– Мы с тобой – это круто! – мягко говорит он, тыча пальцем в грудь мне и себе. – Это замечательно. Но жить вместе – худшее, что можно сделать. Все должно происходить медленно. Постепенно.

Слова крутятся у меня в мозгу, но смысла я не понимаю.

– Но твое сообщение… – бормочу я.

– Мое сообщение?

– О нашем будущем! Только что! Я спросила, а ты сказал… – Я хватаю телефон: пусть будет наверняка. – Ты написал: «Само собой. Круто. Так тому и быть! Скоро».

– А, ну да! – смеется Райан. – Я скоро стану боссом.

Боссом?

Вот черт! Я цепенею, сообразив, в чем дело. Так это он на ту эсэмэску ответил?

– Да, но там же было другое сообщение! – Я изо всех сил стараюсь говорить беззаботно. – Что думаешь… Как насчет этого?

– Какое еще сообщение? – Райан озадачен. – Последнее, что я от тебя получил, – это где ты писала, что я стану боссом. Ты о чем?

Он не получил моего сообщения? И моя эйфория – просто недоразумение?

– Ты о чем, Фикси? – повторяет Райан, и у меня все внутри сжимается. Он не знает, о чем шла речь.

– Ни о чем, – наконец выдавливаю я. – Я ничего не говорила. Неважно. Проехали.

В голове все кипит. Я хочу умереть.

– Но ведь ты со мной согласна? – участливо спрашивает Райан. – Мы были вместе каких-то пять минут. Смешно после этого съезжаться.

– Конечно, смешно! – У меня вырывается неискренний резкий смешок. – Да мне и в голову такое не приходило!

И не сдержавшись, добавляю:

– Хоть ты и говорил, что хорошо бы мне было поехать с тобой в Лос-Анджелес.

Райан изрядно сбит с толку.

– Фикси, Лос-Анджелес – это…

Он задумывается, подбирая подходящее слово.

– Послушай. – Он смотрит на меня в упор. – Я воспринимаю наши отношения всерьез.

– Так и я тоже! – растерянно отвечаю я.

– Поэтому давай не будем торопиться. – Райан смотрит на телефон. – Какие-то сообщения приходят. Может, это те твои?

Нет! Ну почему они пришли только сейчас?

– Не читай! – панически взвизгиваю я. – Это пустяки… Я просто болтала всякое. Делать было нечего. Это вообще удалить надо.

С гулко колотящимся сердцем я выхватываю у Райана телефон. И не обращая внимания на его изумленный вид, как очумелая стираю посты.

Удалено.

Удалено.

Удалено.

Удалено.

Для нашего сборища дядюшка Нед заказал столик в ресторане. Это некое заведение «Рулс» в Ковент-Гарден. Темное дерево, красный плюш, устрицы и оленина. При виде цен в меню я хватаю ртом воздух.

– Ого… Круто. Обычно мы собираемся в магазине, и мама приносит бутерброды.

– Вечно твоя мама скромничает, – мягко пеняет мне дядюшка Нед. – Есть у нее такая слабость. Но если уж взялся вести дела – пускай все будет солидно.

И он поднимает бокал с джином и тоником, словно для тоста.

– Конечно, – помолчав, говорю я. Не стоит начинать вечер с перепалки. Но все равно не понимаю. Зачем тащиться в шикарный ресторан, когда можно спокойно обсудить все прямо на месте? Мой девиз: взялся вести дела – вот и трать деньги на дела, а не на жрачку.

Зато Джейк и Николь вполне довольны и заказывают паштет с омарами. Когда нам приносят еду, дядюшка Нед откашливается с важным видом и изрекает:

– Прежде чем мы приступим к совместному обсуждению, должен уточнить, что я здесь только для поддержки. Для поддержки, понимаете? – Он обводит нас слегка воспаленным взглядом. – Вы же не будете слушать старого перечника вроде меня, сам знаю. Я только присматриваю, чтобы вы не пошли ко дну. «Шабли», пожалуй, – говорит он официанту, принимающему заказ на напитки, и поворачивается к Джейку: – Кстати, ты кредитную карточку компании с собой захватил?

– Разумеется, – тут же откликается Джейк. – Я разберусь. Все за счет компании.

– Хороший ты парень, – говорит дядюшка Нед и прикладывается к своему джину с тоником. – Славный. Так вот, повторяю, я здесь, чтобы помочь. Послушать. Посоветовать.

Напиться за наш счет, мысленно добавляю я, и мне самой неловко. Мама доверяет дядюшке Неду, значит, я должна держать себя в руках. Он помог нам с арендой. То есть котелок у него варит. Надо шире смотреть на вещи.

– Тогда я начну, пожалуй? – оживляется Джейк. – У меня полно планов насчет магазина.

– И у меня тоже! – вторит ему Николь. – Уйма идей.

– То есть нельзя оставлять все как есть, – заявляет Джейк.

– Определенно, – соглашается Николь.

Я смотрю на них без особой радости. Зачем менять все настолько круто? У нас успешный бизнес. Мама поручила нам управлять магазином, а не переделывать его.

– У меня идей не настолько много, – говорю я. – Но кое-что есть.

– Ну, давай послушаем твои идеи, Фикси, – великодушно говорит дядюшка Нед. – Чтобы сразу отделаться.

Сразу отделаться? Меня так бесит его снисходительный тон, что хочется рявкнуть: «Одна толковая идея получше сотни дурацких!» Или вообще расчихвостить его от души.

Но на меня опять находит. Джейк, глядя на Николь, закатывает глаза, и мою уверенность как рукой снимает. Хлопает крыльями воронье. Дрожат губы. Открываю рот – в легких сразу не хватает воздуха. Голос тоненький и робкий.

– Я думаю, надо кое-что подсократить. Может, уберем товары для отдыха? – нерешительно выдавливаю я. – Или кондитерский отдел. У нас же одни лакричные палочки. Какой в них смысл?

– Только мы с папой любили лакричные палочки, – ударяется в воспоминания Николь. – Он говорил…

Я терпеливо жду продолжения. Когда становится ясно, что его не будет, делаю глубокий вдох и продолжаю:

– И без скобяных изделий можно обойтись. Я знаю, папа любил эти секции, но они устарели, да и экспозиции там самые скудные. Думаю, надо бросить силы на кухонную утварь и рукоделие. Покупателям нравятся такие штучки, они любят давать друг другу советы, показывать, что сделали сами. И все знают, что Фаррам стоит доверять. Это можно даже использовать как девиз: «Положитесь на Фарров».

Уверенность растет, голос крепнет. Да это классно – делиться идеями!

– Знаете Ванессу, ту, которая в красном дождевике? – продолжаю я. – Она недавно выиграла кулинарный конкурс, и вся посуда у нее была от Фарров. Она прибежала к нам, рассказала маме. Как было хорошо! А выпечка сейчас пользуется большим спросом. Я тут выписала кое-какие данные, можете взглянуть.

Я достаю распечатку исследования, которой запаслась еще накануне, и кладу ее на стол.

– Мы можем хорошо на этом выгадать, но надо все время следить за новинками. Отсматривать кулинарные шоу по телевизору. Предлагать нужный товар, когда на него есть спрос. И почаще обновлять ассортимент. А то у нас некоторые вещи на полках годами пылятся. Это не дело.

Я надеюсь, что мои предложения вызовут хоть искру интереса, но все молчат как рыбы и даже не смотрят на мою распечатку.

– Словом, – продолжаю я, не теряя присутствия духа, – мы можем сосредоточиться на основном и развивать главное, что в нас ценят. Надежность. Ценность. Практическая помощь. Все, о чем заботился папа. Что делает мама. И мы.

Я обвожу взглядом компанию за столом: вдруг на лицах брата и сестры отражается хоть отблеск моих чувств? Может, мы даже подняли бы тост за родителей? Но Джейк хмурится, а Николь витает в облаках.

– Закончила? – спрашивает Джейк, едва я умолкаю.

– Ну… Вроде, – говорю я. – Что скажешь?

– Честно?

– Честно.

– Я думаю, что в этом вся наша проблема! – Он хлопает ладонью по столу. – До чего же ты узко смотришь на вещи! Ты еще мельче мыслить не можешь? Ванесса в красном дождевике, твою мать!

Джейк качает головой, словно не желает мириться с услышанным.

– Нам нужно вдохновение. Лидерство. Стратегическое партнерство с раскрученными брендами.

– У нас есть товары известных марок, – напоминаю я.

– Жестянки-для-бабулек. ком? – презрительно спрашивает Джейк. – Я говорю о стиле жизни. О роскоши. Там весь хренов магазин надо переделывать. Год назад встретил я в Эскоте парня, в магазине часов «Ханней» работает. У меня есть его визитка. Вот с ним можно дело иметь. Я о чем: надо отпустить тормоза и заключать настоящие сделки.

– Часы «Ханней»? – недоверчиво переспрашиваю я. – Ты шутишь? Они же тысячи фунтов стоят.

– Но мы же продаем часы! – парирует Джейк. – Это просто расширение ассортимента.

Он разворачивается к дядюшке Неду.

– Вы не поверите, какая может быть прибыль!

– Джейк, мы продаем часы для кухни! – восклицаю я. – И они не дороже тридцати фунтов!

Но Джейк не слушает: он вытаскивает из портфеля брошюру.

– А с этим парнем мы очень славно пообщались совсем недавно, – говорит он. – Из Праги. Мы пообедали несколько раз и заходили в казино.

– Кто много работает, тот много играет? – хмыкает дядюшка Нед.

У меня отваливается челюсть. Казино? Мы с мамой договариваемся с поставщиками на торговых ярмарках или за чашкой кофе в подсобке. Но уж никак не за игорным столом.

– Словом, у него компания по выпуску канцтоваров, – с важным видом продолжает Джейк. – Перспективная. Надежная. Великолепная. Думаю, если договоримся как следует, станем его единственными поставщиками в Восточном Лондоне.

– Хорошо сделано! – аплодирует дядюшка Нед. – Это с Интернетом связано, да, Джейк?

Я листаю брошюру и стараюсь держать себя в руках. Более странных канцтоваров я не видела. Позолота и какие-то причудливые цвета, открытки, на которых изображены русалки со зверскими лицами. Не представляю, кому из наших взбредет в голову купить такое?

– Джейк, – говорю я. – У нас обычно покупают открытки с шуточными надписями. Или работы Кэт Кидстон. Практичные, по разумной…

– Именно! – взвивается Джейк. – В этом и есть проблема!

– Наши покупатели – проблема? – я ошарашена.

– В Лондоне полно гламурных денежных мешков! – кипит Джейк. – Финансисты. Юристы. Вкладчики. Почему не они клиенты «Фаррз»?

– Вообще-то Ванесса – судья, – вякаю я, но он меня не слышит.

– Надо идти в ногу со временем, – изрекает он. – Лондон – город плейбоев международного уровня. Вот кого нам надо привлекать!

Плейбоев международного уровня?

У меня нет слов. Представляю, как вереница пижонов в костюмах от «Дольче и Габбана» разглядывает наши кастрюльки, и стискиваю зубы.

– Мы должны смотреть в будущее! – разглагольствует Джейк. – Нам нужен крутой поворот.

– Согласна, – к нашему общему изумлению, произносит Николь, и мы вытаращиваемся на нее. – Например, моя йога. У нас будет отдел для гармонии тела, разума и духа, – сообщает она дядюшке Неду. – Вечерние занятия. И может, травы…

Она умолкает, и мы вежливо дожидаемся продолжения, но без результата.

– Николь, – быстро говорю я. – Помню, ты это уже предлагала, но, по-моему, это непрактично.

Я поворачиваюсь к Джейку.

– Николь хочет убрать часть товаров, чтобы освободить место для йоги. Но нам эти вещи нужны, и я не думаю…

– По-моему, отличная идея, – перебивает Джейк. – Йога привлечет нужных клиентов. Пилатес и все тому подобное.

– Отличная идея? – Я в ужасе смотрю на него. Я так надеялась, что он будет против! – Но у нас нет места!

Джейк пожимает плечами.

– Уберем часть стендов. Для начала пластиковые ящики. У них жутко унылый вид.

– Мы можем продавать коврики для йоги, – говорит Николь. – И блоки. И…

Она помахала в воздухе рукой, словно не находя подходящих определений.

– Джейк, но к нам приходят за посудой! – с отчаянием говорю я. – Все знают, что у нас широкий ассортимент.

Еще немного – и я спячу. Джейк с Николь вообще в курсе, чем мы торгуем?

– Дядя Нед, а вы что думаете?

В голове не укладывается, что я сама, по доброй воле обращаюсь к дядюшке Неду. Но выбора нет.

– Думаю, секцию для досуга надо увеличить, – глубокомысленно изрекает дядюшка Нед. – Йога – штука модная, хотя не сказать, чтобы я в ней смыслил. – Он добродушно усмехается. – А если добавлять товары для отдыха, то тогда нужны товары для рыбалки.

– Рыбалки?!

Я сижу с открытым ртом. Что он несет?

– На рыбалке можно сколотить хорошие деньги. – Дядюшка Нед обводит нас многозначительным взглядом. – Экипировка. Очень популярно. Спрос хороший. Дело стоящее.

Я теряю дар речи. Вот вам и пресловутая дядюшкина деловая хватка.

– Рыбалка, – задумчиво отзывается Джейк. – А что, хороший имидж. Королевская семья любит ловить рыбу.

Королевская семья?

– Джейк. – Я стараюсь говорить спокойно. – Какое отношение к нам имеет королевская семья?

– Я хочу развиваться, – огрызается Джейк. – Хочу раскрутить наш бренд. Посмотри на «Барберри». На…

К нам подходят два официанта с тарелками, и Джейк умолкает. Он встряхивает своей салфеткой, хмуро косится на меня, и моя уверенность тает на глазах.

– А твои-то дела как поживают? – спрашивает дядюшка Нед, пока официанты расставляют закуски. Джейк ухмыляется с таинственным видом.

– А я надумал сколотить бабки на искусственных бриллиантах. Серьги, ожерелья, все такое. Следующий грандиозный замысел.

– Искусственные бриллианты! – Дядюшка впечатлен. – Перспективно!

О господи! Пожалуй, только бриллиантов «Фаррз» и не хватало!

Я стискиваю зубы. Надо быть сильной. Без нервов. Говорить, что думаю. И когда тарелки и напитки наконец расставлены перед нами, я оглядываю всю компанию и набираюсь храбрости.

– Кажется, проблема в том, что каждый тянет одеяло на себя, – говорю я. – То есть мы все представляем «Фаррз» по-своему. Может, выработаем какую-нибудь программу, что-то такое?

– Вот, – твердо говорит Джейк, – первая разумная вещь, которую ты сказала.

– У меня есть бумага! – Николь вытаскивает из сумочки блокнот с надписью «Поверь в мечту». – Давайте каждый запишет свои соображения, а потом…

Она раздает нам листочки, а Джейк подзывает официанта и просит у него шариковые ручки.

– Нет-нет! – смеется дядюшка Нед, когда Николь протягивает ему листок. – Я только помогаю.

Он кладет консервированную креветку на хлебец и отхватывает солидный кусок.

– Но вы продолжайте, – шамкает он набитым ртом. – Идея хорошая. Отличная!

Стоит тишина: мы едим и пишем. Джейк укладывается в полминуты, Николь катает целое эссе, а я то и дело зачеркиваю и начинаю все заново. Наконец заканчиваю – и обнаруживаю, что все смотрят на меня.

– Извините, – бормочу я, косясь на свой листок. – Просто хотела… Нелегко это все.

– Нет, – тотчас отрезает Джейк. – Легко и просто.

– Для меня непросто. – Я теряю почву под ногами. – То есть я знаю, чего хочу, но как это выразить…

– Ты не писатель, – с жалостью произносит Николь. – Я всегда любила творческую работу.

– Что же, давайте по кругу! – тоном председателя объявляет дядюшка Нед. – Фикси, начинай!

– Хорошо, – нервно отзываюсь я. – Цель «Фаррз» – продавать клиентам практичные товары по разумным ценам, в обстановке тепла и поддержки.

Поднимаю глаза – и встречаю потрясенный взгляд Джейка.

– По разумным? – эхом повторяет он. – Серьезно?

– Скучновато, – мягко произносит Николь.

– Бред! Практичные товары! – передразнивает он, кривя гримасу. – Хочу купить что-нибудь практичное! Очень сексуально, ничего не скажешь.

– Я не пытаюсь быть сексуальной! – отбиваюсь я. – Я только обозначаю наши приоритеты…

– Приоритеты? – перебивает Джейк. – Приоритеты у нас следующие: получай деньги – это раз, получай деньги – это два. Хочешь услышать мою программу? Власть. Прибыль. Потенциал.

– Вот это лихо! – восхищается дядюшка Нед. – А ну-ка повтори!

– Власть. Прибыль. Потенциал, – говорит Джейк, явно в восторге от себя самого. – По-моему, исчерпывающе.

– Не согласна. – Николь мотает головой. – Дело не только во власти и прибыли. Важна атмосфера!

– Точно! – с облегчением восклицаю я.

– Это все энергетика, – продолжает Николь. – Вопрос: кто мы по сути своей? Я сейчас прочитаю то, что набросала, хорошо? – Она берет свой листок и откашливается. – Добро пожаловать в «Фаррз» – ваши врата в мир душевного равновесия. Проходя через наши порталы, вы ощутите, как тяжесть падает с ваших плеч. Вы расслаблены. Вы в пути. Но куда? Оглядитесь вокруг. Узрите возможности. Узрите свое новое «я», мечты, которые вы можете осуществить. Не надо недооценивать себя. Знайте, что вы всего можете добиться. – Она воодушевляется все больше. – Вы можете получить все. Обрести мир. С помощью «Фаррз» вы сломаете барьеры и одолеете горы. Все достижимо… С «Фаррз».

Воцаряется тишина, прерванная смешком Джейка.

– Извини, Николь, – говорит он. – Но это полная хрень.

– Никакая не хрень! – горячо возражает Николь. – Это воодушевляет! Фикси, что скажешь?

– Я думаю, что посыл хороший, – осторожно говорю я. – Но какое отношение это имеет к программе? Больше на спа-брошюру похоже.

– Какое узкое мышление! – Николь неодобрительно смотрит на меня. – Причем у обоих. В этом ваша проблема. У вас очень неудачные психотипы личности. Не удивлюсь, Джейк, если ты – Гадюка. А это нехорошо, знаешь ли.

– Смотри, накликаешь! – с вызовом говорит Джейк и шипит на нее через стол. Я не могу удержаться от смеха.

– Это тоже мой замысел, – дуется Николь. – Я хочу определить типы всех сотрудников. Тогда мы лучше сможем распоряжаться ресурсами. Это очень важно. И еще я хочу как следует заняться Инстаграмом. Мы делаем недостаточно.

– Ну, в этом хоть какой-то толк есть, – ворчит Джейк.

– Да! – оживляюсь я: хоть в чем-то мы согласны! – Можно вывешивать не только рецепты, но и фото пирогов, испеченных нашими клиентами…

– Вечно ты о домоводстве, Фикси! – Джейк раздражен. – А ведь Инстаграм – это не только старушечьи рулетики с вареньем.

– Верно, – парирую я. – Это сообщество и связи! А ты что скажешь, Николь?

Я пытаюсь перехватить ее взгляд, но сестрица снова где-то витает.

– «Фаррз» нужно свое лицо, – заявляет она. – Это ты навел меня на мысль, Джейк, когда сказал о «Барберри». Помните, когда лицом «Барберри» стала Эмма Уотсон? Она была повсюду.

– «Барберри», – с обожанием повторяет Джейк. – Офигенный бренд.

– Лицом «Фаррз» определенно должна быть я, – добавляет Николь. – Потому что я модель.

И она обводит нас вызывающим взглядом: только заикнитесь, мол, что это был всего один снимок в местной газете.

– Можно устроить мне фотосессию в магазине. Вообще я была бы счастлива заняться соцсетями. Это моя сфера.

– А я займусь партнерством, – подхватывает Джейк. – Буду налаживать контакты с теми, кто сейчас на слуху.

Он допивает свой бокал и оглядывается.

– Может, еще вина?

– А ты, Фикси? – спрашивает дядюшка Нед. – А ты чем займешься?

Я смотрю на него, и мысли проносятся в голове яростным вихрем. На языке вертится: «Вы так ничего и не сообразили! Никто из вас не знает, что такое Фарры!»

Но кто меня послушает? Разве что мама. А я ее беспокоить не стану. Не стану – и точка.

– Фикси, ты так хорошо управляешься в магазине, – мягко произносит Николь. – Ты прекрасно работаешь с покупателями. Тебе бы заняться торговым залом, складом, сотрудниками… всем таким, словом.

– Отлично! – говорю я. – Хорошо! Но, послушайте, почему бы вам обоим не зайти как-нибудь в магазин? Осмотреться, за посетителями понаблюдать, освежить в памяти, чем мы вообще занимаемся?

– Да, – задумчиво тянет Джейк, – идея неплохая. Может, завтра утром?

– Мне подходит, – кивает Николь.

Я сверяюсь с телефоном.

– Одно «но»: завтра встреча с Бобом.

Боб – это скала. Он занимается всеми ведомостями, продажами, вместе с мамой принимает важные решения, разбирается с бухгалтерией – словом, на нем все, что хоть как-то связано с деньгами. Мама его очень ценит. Когда ей предлагают раскошелиться на что-то, что ей не нравится, она отвечает: «Идея хорошая, но я сначала посоветуюсь с Бобом!» А Боб к авантюрам склонен не больше, чем пара спортивных эластичных штанов (кстати, его любимая одежда).

– Тем лучше! – заявляет Джейк. – Мы тысячу лет со стариной Бобом не общались. Хорошо будет с ним пересечься.

– Прекрасно! – вырывается у меня. – Напишу сотрудникам, чтобы подходили пораньше.

– Тоже загляну, – решает дядюшка Нед. – Не хочу пренебрегать своими обязанностями.

– Превосходно, – говорю я. – Не могу дождаться.

Я подхватываю ложку и принимаюсь за суп. Надо быть оптимисткой. Зайдут Джейк и Николь в магазин, осмотрятся на месте, задумаются… Может, тогда въедут. В конце концов, мы же родные. Фарры. Одна семья.

Спустя месяц мама в Париже. В голове не укладывается, но так оно и есть. Она уже выложила миллион фотографий с тетей Карен в Фейсбуке (мама на Фейсбуке?!). Мама на Эйфелевой башне, мама в кафе, мама с тетей Карен в белых халатах на спа-процедурах (мама на спа-процедурах?!).

Повторяю: невероятно. Хотя в жизни хватает всего, во что я с трудом могу поверить. Например, что мы с Райаном до сих пор живем вместе и я счастлива в повседневной домашней рутине. Он приходит раза два в неделю, я готовлю ужин, мы смотрим телевизор, и это прекрасно. Мирно. Уютно. Это та самая жизнь с Райаном, о которой я едва смела мечтать.

И еще не укладывается в голове предстоящая вечеринка в магазине. Это чтобы «заявить о себе» – выражение Джейка, не мое. Будет красный ковер, фотограф, диджей и вышибала (спятить можно).

И совсем не верится в то, что Ханна говорит о них с Тимом. Такого просто не может быть.

Мы сидим в подсобке «Фаррз» и красимся. На сегодняшний вечер Джейк переименовал комнату в «кулисы» и притащил три бутылки шампанского; одну Ханна тут же откупорила.

– Он так и сказал, – с несчастным видом произносит она и отпивает глоток. – Сел на диван и говорит: «Я больше не хочу ребенка».

– Как так – больше не хочет? – Я не верю ушам. – Ты всю жизнь к этому шла!

– Знаю! А он говорит, что передумал! Сказал, имеет право и не обязан давать никаких объяснений. Кем надо быть, чтобы такое выдать?

Тимом, вот кем.

– Мало ли что на него накатило, – говорю я. – Поведи его куда-нибудь на ужин, за бокалом вина все обсудите.

– Может быть… – с несчастным видом бормочет Ханна. – Не знаю. Что-то у нас с ним не ладится.

– Правда? А почему?

– Это я виновата. – Ханна колеблется. – Я немного отпустила тормоза. Мы крупно поссорились на выходных. И я сама напросилась. Расстроила его.

– Как? – не удержавшись, спрашиваю я. Тим ведь словно сделан из тефлона. Что Ханна могла такого учудить, чтобы задеть его?

– Это получилось очень обидно. – Ханна смотрит в свой бокал.

– Да что именно? – Я теряю терпение. – Хватит, Ханна, выкладывай!

– Мы были на вечеринке, – неохотно мямлит Ханна. – Разговор зашел об обрезании и о сексе. А я в тот день до шести работала, – защищаясь, добавляет она. – Мозги не работали, я плохо соображала.

– Я и не собираюсь тебя осуждать! – восклицаю я. – Так что ты сказала?

– Ладно, – собравшись с духом, говорит она. – Обсуждали, как обрезание влияет на секс. А я через весь стол и говорю Тиму: «Ну, малыш, ты же не обрезанный? Разве ты от этого менее чувствителен?»

– Ну и что? – Я озадачена. – Согласна, не очень скромно…

– Ты не понимаешь! – Ханна отчаянно мотает головой. – Он на меня посмотрел каким-то жутким пустым взглядом и говорит: «Ханна, но я же обрезанный!»

– О господи! – Я зажимаю рот рукой. – Что, правда?!

– Да! И всегда обрезанный был! Не представляю, что на меня накатило! Мозги переклинило.

– Вот черт!

Только не смеяться. Нельзя!

– Так неловко! – Лицо Ханны болезненно кривится. – Все за столом это слышали. Тут же началось: «Как это ты не знала, что у тебя муж обрезанный? Ты что, не заметила?» Весь вечер над нами прикалывались. А Тим… – На несколько мгновений она умолкает. – Он очень плохо это перенес.

– Надо полагать! – Я беру себя в руки.

– Сама знаю. Конечно, ему следовало бы промолчать. Никто же не мог этого знать. Я ему потом сказала: зачем ты вообще рот открывал? Не помогло.

– Конечно… – Я с трудом собираюсь с мыслями. – Надо же.

– Как меня угораздило пенис собственного мужа забыть? – вопит Ханна. – Его пенис!

– Послушай… – Я вглядываюсь в ее страдальческое лицо. – Не пойми неправильно, только не может быть так, что ты уже беременна? Вдруг у тебя гормональный сбой или еще что-то такое?

– Ничего я не беременна, если у меня и есть сбой, то только из-за попыток забеременеть! – взрывается Ханна. – У меня крыша едет! Как это у других получается?

– Понятия не имею, – признаюсь я. – Слушай, выкинь это из головы. Утрясется. Вы с Тимом ребята крепкие.

– Да. – Кажется, Ханна немного успокаивается. – Может быть. Ладно, хватит обо мне, в конце концов, это у вас сегодня вечеринка. Отлично выглядит!

И она кивает на дверь.

Весь магазин оформлен для праздника. Джейк сегодня закрылся пораньше и привел целую бригаду. Половину товаров убрали с глаз долой, унесли стенды, притащили осветительную аппаратуру и стойку для напитков. Диджей настраивает динамики и возится с ноутбуком. Повсюду развешаны постеры с Николь крупным планом и подписью: «Знакомьтесь: лицо «Фаррз»!»

Положа руку на сердце, да, выглядит классно. Только на магазин не похоже. Тем более на наш.

– Так кто сегодня будет? – спрашивает Ханна.

– Это к Джейку, – развожу я руками. – Говорит, составил тщательно выверенный список.

– Ах, выверенный, – тянет Ханна, и мы обмениваемся сардоническими взглядами.

Ханна – единственная, при ком можно не стоять горой за свою семью. Возможно, потому, что она сама для нас как член семьи. И она знает, что я думаю о Джейке. И его закидонах.

– Он прошелся по списку наших покупателей, – понизив голос, рассказываю я. – И выбрал тех, у кого престижный почтовый индекс.

– Престижный индекс?! – эхом откликается потрясенная Ханна. – Это как?

– Да бог его знает. Он пригласил «влиятельную личность» – Котичку Смит с Ютьюба. И местную прессу. И нам всем велено прийти «гламурными и утонченными». Джейк сотрудникам целую лекцию прочитал. Морэг, бедняжка, чуть не вырубилась.

– Ну, у тебя вид вполне гламурный и утонченный, – великодушно говорит Ханна, и я ухмыляюсь, закатив глаза. Волосы я уложила, но о том, чтобы раскошелиться на новое платье, не могло быть и речи, и поэтому я в темно-зеленом, которое надевала на свадьбу Николь.

– А что твоя мама думает по этому поводу? – спохватывается Ханна. – Не слишком дорого?

– Мама отнеслась спокойно, – пожимаю я плечами. – Говорит, это на усмотрение Джейка, вреда не будет.

Я стараюсь подавить чувство, словно меня предали. Маме я звонила пару недель назад: грандиозный размах Джейка меня встревожил. Я надеялась, что она со мной согласится и притормозит его. Но она только беззаботно ответила:

– Брось, дорогая, он наверняка знает, что делает.

Настаивать и огорчать ее не хотелось. И вот результат.

– Красный ковер, – кривит губы Ханна. – Прямо на входе.

– Знаю. Джейк говорит, что это для снимков.

Я смотрю на Ханну, закусив губу, и внезапно меня разбирает смех. Правда, до чего нелепо! Хотя, может, мама права – просто мы ничего не понимаем в раскрутке?

– Они с Николь тут все переделали, – добавляю я. – Настояли, что так «круче». Ты в курсе, что Николь будет тут проводить занятия по йоге?

– Я получила от нее письмо, – кивает Ханна. – Честно говоря, удивилась: зачем в «Фаррз» йога?

– А я о чем! Но у нее нашлось полдюжины подружек, которые хотят заниматься. Теперь она разбирает стенды и вообще все разносит. Они с братцем снесли половину секции пищевых контейнеров, товары для варенья вообще выкинули, а Джейк еще натаскал огромных садовых фонарей, которые импортирует кто-то из его друзей. Фонари есть, а садовой секции нет! – Мой голос дрожит от возмущения. – Зачем нам эти штуковины вместо нормальных товаров из пластика?

– Знаю, – сочувственно отзывается Ханна, и я спохватываюсь, что пару дней назад ей уже жаловалась. – Но тут ничего не поделаешь, верно? Выкинь это из головы, Фикси. Просто наслаждайся вечером. – Она поднимает мой бокал. – Райан придет?

– Сразу после работы, – киваю я.

– И как у него дела? – Она многозначительно поднимает бровь.

– На работе? Или у нас с ним?

– И то, и другое, – говорит она. – Все.

– У нас все прекрасно, – твердо заявляю я. – Мы как старая супружеская пара.

Чистая правда: за последние недели мы очень сблизились. Все получается так естественно и мило. Я знаю, что два-три раза в неделю он остается у меня. А наши отношения…

Ну ладно.

Конечно, это не совсем то, что я себе представляла. Мы гораздо реже, чем мне бы хотелось, занимаемся сексом. Был тот самый первый раз, а потом… Так, время от времени. Иногда накатывало. В общей сложности пять раз. За месяц.

А все потому, что с Райаном нужно обращаться очень бережно. Его надо исцелять. В его жизни была тяжелая, унизительная полоса, неудивительно, что у него упало либидо. Это совершенно нормально (я гуглила). Последнее, чего я хочу, чтобы его это задевало или тревожило. Так что я и рта не открываю. Просто забочусь о нем и всячески его поддерживаю. Вкусная домашняя еда, обнимашки, и еще постоянно его выслушиваю.

– А работа? – допытывается Ханна.

– Когда как, – признаюсь я. – Там не все гладко. Борьба за власть в офисе.

– Борьба за власть? – У Ханны расширяются глаза. – Что, уже?

– Между нами, – понижаю я голос, – но его босс – тот парень, которого я встретила, – ревнует к Райану. Он утверждал, якобы ему нужен кто-то с жизненным опытом, но на деле оказалось, что это не так. Ему подавай лупоглазого новичка, которого можно шпынять и строить. Мерзко это.

Я не на шутку разочарована в Себе. Как крепко можно ошибиться в человеке! Он запретил Райану участвовать в некоторых собраниях – и как он тогда должен обучаться? По теории Райана Себ досадует, что нанял «мужчину, а не мальчика». Особенно с учетом того, что остальные сотрудники Райана обожают и все время с ним советуются.

– Гм-м… – задумчиво тянет Ханна. – А Райан никак не может держаться потише?

– Может. И сдерживается изо всех сил. Но это же Райан! – Я развожу руками. – Если он считает, что решение неудачное, то так об этом и говорит.

При этих словах я ощущаю прилив гордости. Райан тем и прекрасен, что не станет склонять голову! Он сказал, что для него очевидны как минимум десять ошибок в работе ЭСИМ. И он не успокоится, пока не сделает все по-своему. И у него есть сторонники, которые дорожат его мнением. Райан согласен: Себ – славный парень, но людьми руководить не умеет, и компания разрастается слишком быстрыми темпами.

– Там черт ногу сломит, – твердит Райан, покачивая головой. – Полный бардак. Они сами не знают, что делают.

Он очень много рассказывает о некой Эрике – старожиле команды с самым большим опытом работы. Она полная фанатка Райана. Она считает, что, в отличие от Себа, он прирожденный лидер и создан, чтобы руководить фирмой. Но владелец – Себ, и надежды на перемены очень мало.

Поначалу у меня голова шла кругом: надо же, Райан уже говорит о лидерстве! Но постепенно я свыклась с его лихими амбициями. Для него весь мир – полигон для завоеваний. Его рассказы о похождениях в Голливуде не хуже воспоминаний командира британского спецназа. Да, он потерпел крах, обжегся – но ведь все истории успеха таковы! Великие вожди падают, делают выводы, собираются и поднимаются снова, чтобы достичь еще бо́льших высот.

– В любом случае, он справится, – заключаю я. – По крайней мере с командой он поладил. Они собираются вместе, раза три в неделю играют в пул. Все отлично!

– Тогда за то, чтобы все получилось! – говорит Ханна, и мы как раз чокаемся бокалами, когда появляются Морэг, Грег и Стейси.

При виде них у меня отпадает челюсть. Они нарядились, но это ни разу не то, что я бы назвала «гламурным и утонченным». Морэг в сверкающем платье ядовито-пурпурного цвета с наплечниками и шалью. При движении в свете ламп ее одеяние кажется синим. Жуть какая. Где она это взяла, в легковоспламеняющихся товарах?

Наряд Стейси состоит из кружевного белья, сверху задрапированного черным шифоном. На Греге то, что он, видимо, считает крутым костюмом, а волосы уложены гелем. Белые носки, ботинки с острыми носками – кажется, он собрался на вечеринку пятидесятых.

– Ханна! – Морэг приветствует ее, как давнюю подругу, и в принципе так оно и есть. Ханну знают все в «Фаррз». – Как я рада тебя видеть! Ой, а тебе разве можно?

И она укоризненно смотрит на бокал.

– Тим расхотел ребенка, – объявляет Стейси. – Передумал. Типа того.

– Стейси! – вскрикиваю я. – Это же личное!

– Случайно узнала, – ничуть не смущаясь, говорит она, на лице у нее написано: подумаешь, подслушала ненароком. – Раздолбай, – добавляет она, обращаясь к Ханне.

– Может, он узнал, что у него уже есть ребенок? – с сочувствием спрашивает Грег. – И не хочет еще одного из-за алиментов?

– Нет! – вскрикивает Ханна, будто ужаленная. – Ничего подобного!

– Бывает, – пожимает плечами Грег. – С одним моим приятелем такое приключилось на шоу Джереми Кайла. Зато бесплатно тест ДНК прошел. Так что не все так плохо. Забавная была история, – ударяется он в воспоминания. – С него содрали десятикратную компенсацию. Ничего себе результат.

– Я уверена, что с Тимом ничего подобного не случилось, – торопливо говорю я, заметив, как цепенеет Ханна. – И как уже было сказано, это личное дело, так давайте лучше…

– Говорю тебе: разводись, – проигнорировав меня, обращается Стейси к Ханне. – А потом спи со всеми его друзьями. А когда этот козел будет совсем в кусках, выбери, от кого он меньше всего ждет предательства, и переспи с ней.

– С ней?! – У Ханны глаза лезут на лоб.

– С ней, – с абсолютно серьезным видом кивает Стейси. – И постарайся на всю катушку.

– Стейси, дорогая, я не думаю, что это лучший выход, – вмешивается Морэг и поворачивается к Ханне. – Может, испечешь Тиму пирог повкуснее? Викторианский бисквит или морковный… А вдруг у него аллергия на глютен? – Глаза у нее вспыхивают. – Так вот в чем дело!

– Морэг, не думаю, что аллергия на глютен – это причина не заводить ребенка, – твержу я. – Вряд ли это взаимосвязано.

– Возможно, его это нервирует, – упирается Морэг. – Аллергические реакции сильно расшатывают организм.

– Я могу его загипнотизировать, – объявляет Грег, и мы все разворачиваемся к нему.

– Загипнотизировать?! – эхом повторяет Ханна.

– Я проходил курс, – сообщает Грег со знающим видом. – Специальные военные технологии. Дайте мне двадцать четыре часа – и я полностью сотру его личность. Тогда начнете все с нуля.

– Точно, – бормочет после паузы Ханна. – Может быть.

– Не сопротивляйся! – Грег выкатывает глаза. – Позволь мне помочь тебе. – И он делает пассы руками. – Ты должна мне это позволить.

– А праздник еще не начался? – с отчаянием лепечет Ханна.

– Именно! – подскакиваю я. – Нам надо встречать гостей. Пошли!

Я вытуриваю всех из подсобки и оглядываю зал. Он кажется совершенно чужим. Из динамиков грохочет музыка, снуют официантки с шампанским на подносах. Некоторые из гостей уже явились, но я никого не узнаю. Наверное, приятели Джейка из агентства недвижимости.

Возле входа расстелен пятифутовый красный ковер, огороженный веревкой, рядом вывешен усыпанный звездами экран. На его фоне Николь, чувствующая себя как дома, позирует перед фотокамерой с какой-то белокурой девицей – видимо, Котичкой Смит. Обе они в длинных платьях, Николь откидывает волосы, изображает улыбку и обнимает блондинку за талию.

– Смотри-ка! – с невольным волнением шепчу я Стейси. – Это Котичка Смит.

– Ага, – бросает Стейси, глядя на знаменитость без малейшего интереса. – Сколько Джейк ей заплатил, чтобы она пришла?

– Заплатил?! – Я в изумлении смотрю на нее.

Стейси закатывает глаза.

– Ну не задаром же она сюда явилась!

– Да, конечно же! – поспешно бормочу я. Надо же быть такой наивной! Даже в голову не приходило, что Джейк раскошеливался на видеоблогершу! Я-то думала, что ее заинтересовал «Фаррз».

Так сколько он выложил?

Тем временем появляются две девицы в платьях с блестками, и Джейк с радостными возгласами целует их обеих. Понятия не имею, кто они такие. Я вообще никого тут не знаю. Надо как-то влиться в толпу, но мне не по себе от этой публики.

Зато Джейк в своей стихии. Раздает напитки, рассыпает шуточки, шумный и уверенный в себе. Краем уха я улавливаю слова «Ноттинг-Хилл» и настораживаюсь, но решаю, что лучше не паниковать раньше времени.

Я допиваю свой бокал, наполняю его заново и собираюсь с духом, чтобы подойти к самой пугающей девице в блестках, но тут в дверях появляется желанный гость. Ванесса! Она в нарядном синем костюме, но такая же улыбчивая и приветливая, как обычно.

Наконец-то! Настоящий покупатель! Я кидаюсь к ней и целую в обе щеки. Обычно за мной такого не водится, наверное, от Джейка нахваталась.

– Ванесса! Добро пожаловать! – Я хватаю у официантки бокал шампанского и протягиваю ей.

– Как тут славно! – любезно говорит Ванесса, оглядываясь по сторонам. – Очень красиво. А по какому поводу торжество? Я не очень поняла из приглашения.

– Типа ремонта, – объясняю я. – Перезапуск.

– Я так всем и сказала, – кивает Ванесса. – Наши уже на подходе. Мы сначала собрались в пабе, но у меня время поджимает, вот я и поторопилась.

– Наши?

О чем она?

– Пирожковый клуб! – весело смеется Ванесса. – Они, оказывается, ничего не знали. Пришлось сделать рассылку. Фикси, тебе настройки почты проверить надо.

– Что-что пришлось сделать? – Я в ужасе смотрю на нее.

– Но они вот-вот появятся! – жизнерадостно продолжает она. – Смотри, а вот и Шила!

Шила? У меня подкашиваются ноги. О господи. Шила!

Уж кто-кто, а «лохушка» Шила в «тщательно выверенном» списке Джейка наверняка не числится. Но она решительно выигрывает стычку с вышибалой и втискивается в дверь. Стаскивает старенькое пальто, под которым оказывается смахивающее на плащ-палатку платье и мохнатые башмаки. Озирается по сторонам в поисках знакомых – и замечает Николь на красном ковре.

– Николь! – кричит она и заходит на ковер к Николь и Котичке Смит. – Какая ты хорошенькая! А это кто? Новая продавщица? Сфотографируемся?

Я оглядываюсь на Джейка, и меня душит хохот. Ну и лицо у него! Ну и вид! Он бросает кучку крутых парней, возле которых отирается, и устремляется к красному ковру.

– Счастлив вас видеть, – вкрадчиво произносит он. – Просто в восторге. Но могу я предложить…

Он теряет дар речи: дверь распахивается, и мимо вышибалы протискиваются еще полдюжины членов Пирожкового клуба, все в куртках и башмаках по погоде.

– Вы только поглядите! – восклицает, озираясь, Бренда. – Какое все незнакомое!

– Морэг! – кричит еще одна дама, имени которой я не знаю. – Я лепешки купила. Куда положить?

Она вытаскивает пластиковою коробку, и Джейка передергивает от ужаса.

– Девочки! – Шила отчаянно машет с красного ковра. – Сюда! Мы тут фотографируемся. Молодой человек! – обращается она к фотографу. – Давайте групповой снимок! Идите сюда, Пирожковый клуб! Николь, можно ты чуть-чуть подвинешься? Морэг, присоединяйся!

Шила буквально спихивает Николь с красного ковра, а у меня живот скручивает от усилий не расхохотаться в голос. Полминуты – и толпа женщин средних лет в будничной одежде улыбается и машет в камеру с красного ковра. Пафосные гости в изумлении пялятся на эту картину. Джейка вот-вот вывернет наизнанку. Николь жалуется Котичке Смит, что она – лицо «Фаррз», а тут все так непрофессионально!

И тут у меня над ухом раздается голос:

– Дорогая, а нет ли у вас еще такой же кружки, только коричневой?

Я оборачиваюсь и закусываю губу. Да это мой знакомец – старичок с сумкой на колесиках! Конечно, это он.

– Здравствуйте! – говорю я. – Мы вообще-то закрыты, но я, конечно, найду для вас кружку.

– Я заметил свет, – безмятежно говорит старичок, оглядываясь. – А у вас тут напитки подают?

– Пожалуйста! – Я протягиваю ему бокал шампанского. – Угощайтесь!

Я кидаюсь в подсобку и нахожу там коричневую керамическую кружку. Заворачиваю ее в салфетку, возвращаюсь в зал, принимаю у старичка деньги и надежно прячу покупку в его сумку на колесиках. Кассы сейчас не работают, но я завтра разберусь.

– Еще шампанского хотите? – спрашиваю я. – Канапе? Лепешку?

– Пожалуй… – Он смотрит блестящими воспаленными глазами на полупустой бокал. – Еще глоточек бы не помешал…

– Прошу прощения, – как гром среди ясного неба раздается голос Джейка. – Вы по приглашению?

Ответа старичка он и не ждет.

– Нет. Понятно. Будьте любезны, покиньте помещение.

И к моему ужасу, он хватает старичка за локоть и грубо тащит его к дверям.

– Джейк! – кричу я. – Джейк, прекрати!

– Это частное мероприятие, – говорит Джейк старичку, не обращая на меня внимания. – Магазин будет открыт завтра в обычное время. Благодарю вас.

Он поворачивается спиной к изгнанному старику, и на меня накатывает ярость.

– Фикси, можно тебя на минуточку? – грозно спрашивает Джейк, и я в гневе разворачиваюсь к нему.

– Можно!

И я иду за ним следом в подсобку. Джейк захлопывает дверь, и несколько секунд мы молча сверлим друг друга взглядами. Я мысленно прокручиваю полные негодования тирады. Они свирепыми сполохами вспыхивают у меня в голове.

«Да как ты смеешь? Это покупатель, и изволь его уважать! Кем ты себя возомнил? Что бы папа сказал?»

Я набираю побольше воздуха в легкие. Пора! Сейчас я просто обязана высказаться! Но я смотрю на угрожающую физиономию Джейка – и на тебе снова. Нервы сдают. Рядом снова кружит воронье.

– Ты специально срываешь наш перезапуск, Фикси? – с едким сарказмом цедит Джейк. – Ты пригласила эту свору в пуховиках, не говорю уже о твоем бездомном приятеле?

– Никакой он не бездомный! – выпаливаю я, изо всех сил стараясь говорить твердо. – А если бы и был бездомным – он наш клиент! И я думаю… – Я сглатываю. – Думаю…

Слова застревают в горле. Как я себя ненавижу в этот миг! Ни закричать, ни высказать все, что накипело!

– Что? – требовательно спрашивает Джейк.

– Н-не думаю, что… тебе следовало с ним так обращаться, – запинаясь, лепечу я.

– Ах вот оно что! – шипит Джейк. – А я думаю, что не стоило тебе приглашать этот сброд на профессиональное мероприятие!

– Никого я не приглашала! – отбиваюсь я. – Это Ванесса!

Но Джейк даже не слушает. Разворачивается и уходит к гостям, а через несколько секунд я выхожу за ним следом, и лицо у меня пылает. Лепешкой, что ли, угоститься с горя? И тут я вижу Лейлу, машущую мне рукой.

– Лейла! – с облегчением кричу я.

Если кто-то способен поднять настроение, то это она. На ней серебристое платье с тюлевой юбочкой, и она похожа на эльфа.

– Фикси! – Лейла обнимает меня. – Как удачно! Я сказала Райану, что ты будешь здесь.

– Райан? – У меня екает сердце. – Он здесь?

– Здесь. – Лейла прикусывает губу и понижает голос. – Он пьяный.

– Пьяный? – Я в изумлении смотрю на нее.

– Это очень нехорошо! – волнуется Лейла. – Фикси, ты должна кое-что знать. Он…

И она умолкает при виде Райана с двумя бокалами шампанского в руках. Глаза у него красные, и он буравит нас угрюмым взглядом.

– Привет! – восклицаю я и целую его. – У тебя все… Ты…

Я умолкаю и в нерешительности смотрю на перекошенное лицо Лейлы.

– Что случилось?

– Этот ублюдок меня уволил, – бросает Райан как ни в чем не бывало.

Я ослышалась?

– Что?

Райан криво усмехается и поднимает бокал, как для тоста.

– Ты правильно расслышала, Фикси. Урод меня уволил. Я потерял работу.

Через две недели мама с тетей Карен в Сен-Тропе. Пишет мне о море, лодках и сияющем солнце, и надо бы ей ответить толком, но я не в состоянии. Начну выкладывать ей все как есть – залью весь телефон соплями.

И я просто посылаю ей ворох смайликов, солнышек и лодочек под парусами, делая вид, что все в порядке. Наверное, для того смайлики и эмотиконы и придумали. Не для того, чтобы выражать чувства в забавной форме, а для того, чтобы наврать маме.

Еще я отправила три сообщения Райану. Одно – очень сдержанное и спокойное. Второе – уже не такое строгое. А третье и вовсе отчаянная, дикая попытка убедиться, что Райан вовсе не такая сволочь, какой кажется.

А потом я сделала еще бо́льшую глупость: показала эти сообщения Ханне. Ее даже в воздух подбросило. Она пригрозила, что залезет ко мне ночью и конфискует телефон. Ключ у нее есть, и прокрасться по дому она сумеет, если понадобится. Я подумала, что с Ханны станется, и на этом остановилась.

Райан ни на одно из сообщений не ответил. Ни по телефону, ни по имейлу, даже через магазин ничего не передал. И бумажного письма не написал. Конечно, он и не собирался писать: сама не знаю, зачем я спрашивала у почтальона, не затерялся ли где-нибудь конверт. Но все в порядке. Я человек целеустремленный, и стратегия у меня проста: не думать о нем.

Хотя невольно думаю, конечно. Все время. Имя вечно крутится в голове, да и как иначе? Хотя мне и без него есть о чем думать. Например, о том, что Джейк до сих пор не принес финансовый отчет за вечеринку, и я не знаю, сколько он на нее потратил. Или о том, что Николь, не сказав мне ни слова, отменила вчера заседание Пирожкового клуба. Ей, видите ли, понадобилось место для высокодуховных тренингов, а я получила уже четыре возмущенных письма по электронке. А самое печальное – то, что я пообещала Ханне поговорить с Тимом о ребенке. Она хочет, чтобы я узнала, почему он передумал, и, если такое возможно, переубедила его.

Переубедила? Я – Тима? Хотела бы я знать, как такое возможно. Мы знакомы давно, но планирование семьи обычно не обсуждаем.

Но Ханна упрашивала меня так горячо, что я не выдержала и согласилась. Она решила заманить Тима в магазин – а там я заведу разговор о детях. Только так это может показаться естественным.

– Он не должен знать, что это я тебя попросила, – категорическим тоном объявила подруга. – Пусть сам передумает. Хорошо?

– Конечно, – промямлила я. – Само собой.

Я думала, что у меня будет время настроиться на разговор, но они ввалились на следующий же день в половине шестого. Похоже, Ханна раньше времени увела Тима с работы. И сама пораньше ушла. Это дело поважнее.

Ну, с богом. Только не давить.

– Ханна, Тим, привет! – щебечу я как можно естественней. – Какой сюрприз!

– Привет, Фикси, – натянуто отвечает Ханна. – Да, это было спонтанное решение. Я хочу посмотреть блендеры для подарка на день рождения. Побудь пока с Тимом.

И она без оглядки удирает на другой конец магазина. Мы с Тимом остаемся одни. Мой ход.

Черт. Я к такому не готова. Что я ему наплету о детях?

– Как дела, Тим? – жизнерадостно спрашиваю я.

– Хорошо, спасибо, – без интереса отвечает он. – А у тебя как?

– Все отлично, просто супер! – Я энергично киваю головой. Мозги не работают. – Детки такие милые, правда?

Черт. Само вырвалось.

– Что? – Тим подозрительно косится на меня. – Ты о чем?

– Так, ни о чем! – торопливо говорю я. – Просто подумала… потому что… сегодня к нам малыш заходил. Такой славный! Вот я и подумала… Это наше будущее. Новое поколение. Мы должны сохранить для них планету. Для детей.

Стоп. Куда меня в экологию понесло?

– Для каких еще детей? – озадачивается Тим.

– Дети… – в отчаянии лепечу я. – Ребятишки такие.

Ханна выглядывает из-за стеллажа с блендерами и вопросительно выгибает брови. И я решаюсь. С Тимом церемониться нечего. Надо брать быка за рога.

– Послушай, Тим, – бросаюсь я в бой. – Ханна хочет ребенка. Почему ты передумал? Ты по-настоящему расстроил ее. И, кстати, она не должна знать, что я тебе это говорю.

Лицо Тима сразу каменеет.

– Это мое дело, – говорит он и отворачивается.

– Это еще и дело Ханны, – возражаю я. – Разве тебе не нужна семья? Ты не хочешь быть отцом?

– Не знаю я!

Лицо у Тима напряженное и расстроенное. Кажется, я попала в его болевую точку.

– Но ты же хотел, – наседаю я. – Не мог же ты просто так передумать! В чем же дело?

Тим пытается совладать с эмоциями. Я жду затаив дыхание.

– Я понятия не имел, что это так сложно! – взрывается он наконец. – Ты вообще знаешь, какая это проблема – завести ребенка?

На языке крутится шуточка, что его вклад не так уж и велик, но сейчас момент явно неподходящий.

– Например?

– Это кошмар! – панически вопит Тим. – Полный мрак!

– Ты о чем? – изумляюсь я.

– Швы на сумке-кенгуренке проверь! В ясли зайди! Детские сиденья в машине! Буквари! Органические краски! «Ла Марс»! Аннабель Кармель! Обучающие карточки!

Тим выкрикивает эту белиберду, загибая пальцы. Он не спятил часом?

– Тим, – осторожно окликаю я его. – Ты о чем?

– Не рассказывай Ханне, что я это говорил! – Он сразу понижает голос. – Обещай! Но она… Я просто не могу!

Я в ступоре. Даже не знаю, что на это сказать. И тут подходит Ханна с блендером и с надеждой смотрит на меня.

– Привет! – запинаясь, мямлю я. – Мы тут с Тимом болтали… о том о сем.

Наступает долгая напряженная тишина. Кожей чувствую обращенные ко мне мольбы Ханны и Тима.

– Ладно, – бормочу я, избегая их взглядов. – Давайте пробью.

Я принимаю деньги у Ханны и вручаю ей блендер.

– Я… я тебе попозже позвоню, хорошо?

– Давай вместе поужинаем? – восклицает Ханна.

– Не могу! – Я изображаю сожаление. – Мы отмечаем день рождения Лейлы в «Фолдз Плейс шесть». Но мы еще поговорим. – Я выразительно киваю. – Обязательно.

Я перевожу дыхание, когда за Ханной и Тимом закрывается дверь. Надо утрясти все в голове. Надо придумать, что сказать Ханне. И посмотреть, что такое «Ла Марс». Или «Ла Мас»?

Я собираюсь вбить загадочное слово в мобильник, когда из подсобки появляется Боб в куртке. Он собирается домой. Я улыбаюсь ему.

– Привет, Боб. Как мы там, в трубу еще не вылетели?

Это обычная мамина шутка. Она всегда так говорит, когда видит Боба. Поддержу традицию.

– Да нет пока! – с обычным смешком отвечает Боб. Но он теребит манжеты, а такое с ним бывает, когда предстоит сказать что-то неприятное.

– Просто смотрел счета за вечеринку, – добавляет он. – Диджей влетел нам в копеечку.

Он снова усмехается, но как-то нервно.

Я напоминаю себе: Боб – самый осторожный человек в мире и ни в диджеях, ни в рекламных вечеринках не разбирается. И в то же время мне передается его тревога. Поговорить бы с ним начистоту. Закричать: «Боб, как я тебя понимаю! Не был нам нужен никакой диджей! И зачем вообще понадобилась эта вечеринка, я не знаю! Ничего в магазине не изменилось, продажи не взлетели, новые клиенты не прибежали… все было зря!»

Но на первом месте семья.

– Я думаю, все эти маркетинговые уловки сработают, – говорю я наконец. – Сам знаешь, имидж, все такое.

– Ну да.

Боб смотрит на меня своими карими глазами. Да все он понимает! Только ни деликатность, ни уважение не позволят ему рта раскрыть.

– Все счета пришли? – спрашиваю я. – Окончательная сумма известна?

Мама одобрила вечеринку, напоминаю я себе. Я ничего не могла поделать. И вообще это не проблема. Не разоримся. Подумаешь, один праздник.

– Еще нет, – говорит Боб. – Пока не все.

– Но ты держи меня в курсе, – прошу я.

– Разумеется.

Он идет к выходу, и я со вздохом смотрю ему вслед. Теперь предстоит выдержать день рождения Лейлы, хотя меньше всего на свете я хочу тащиться в «Фолдз Плейс шесть». Как подумаю, что надо выряжаться… Да еще и болтать с пафосными дружками Джейка о яхтах и машинах (понятия не имею, о чем тут говорить). Но я обещала Лейле, а она лапочка. Нельзя ее обижать.

Ладно, по крайней мере, там дармовая выпивка, напоминаю я себе, доставая косметичку. Шампанское. Или коктейли. Мне сейчас не повредит.

Дом Ханны – словно из каталога Джона Льюиса. Вся мебель оттуда, и даже подушки с занавесками. И для свадьбы она половину всего там накупила, а половину в «Фаррз», сочеталось очень неплохо. Все хорошего качества, без выпендрежа… со вкусом.

По-моему, дом Ханны отлично передает ее характер. Такой спокойный, умиротворяющий. Но сейчас Ханна совсем другая. Она на взводе. Брови сведены. Она мечется по опрятной белой кухне и кусает морковку.

– Он знать ничего не хочет! – твердит она. – Пыталась до него достучаться – ни в какую.

– Может, присядешь? – Меня ее суета слегка нервирует. Но Ханна занята своими мыслями и ничего не слышит.

– Что сталось с «воспроизведением и взращиванием потомства»? – спрашивает она вдруг. – Куда все делось?

– Что? – Я хлопаю глазами.

– Это с нашей свадьбы, – нетерпеливо отмахивается Ханна. – Брак нужен «для воспроизведения и взращивания потомства». Это я Тиму говорила. Тим, спрашиваю, ты меня вообще слушал?

– Ты цитировала брачный обет? – недоверчиво спрашиваю я.

– Надо же как-то до него достучаться! Что с ним случилось? – Наконец Ханна плюхается за стол. – Повтори еще раз, что он сказал.

– Кажется, он очень нервничает, – осторожно говорю я. – Немного сбит с толку. Он сказал, что завести ребенка – это… это…

Только не ляпнуть про «кошмар».

– Что? – требует Ханна.

– Трудно, – помолчав, выкручиваюсь я. – Тим думает, что будет тяжело.

– Надо полагать! – горестно отзывается Ханна. – Но разве ребенок этого не стоит?

– Пожалуй, стоит. – Я закусываю губу, вспомнив затравленный взгляд Тима. – Кстати, что такое «Ла Мас»?

– Что?

– Или «Ла Марс».

– «Ламаз»! – осеняет Ханну. – Это целая система. Подготовка к родам, игрушки…

– Отлично. А Аннабель Кармель – это кто?

– Это гуру детского питания! – тут же сообщает Ханна. – Надо начинать с полугодовалого возраста. Лотки для льда.

Опять белиберда. На черта ей лотки для льда, что она несет?

– Ханна, – осторожно говорю я. – Ты еще не забеременела. Зачем сейчас говорить о том, что понадобится, когда ребенку будет полгода?

– Я все продумываю заранее! – Ханна удивлена, что я не понимаю очевидного. – Надо подготовиться!

– Но не настолько же! Не надо решать проблемы до того, как они появились!

– Ничего подобного! – мотает головой Ханна. – Нужен четкий план. Надо все собрать. Составить списки необходимого.

Списки? Во множественном числе?

– И сколько уже у тебя списков? – как бы между делом спрашиваю я.

– Семь.

– Семь?!

Кофейная чашка со стуком выскальзывает у меня из пальцев.

– Ханна, на фига тебе семь списков необходимого для ребенка, который еще даже не зачат? Ты совсем сбрендила?

– Ничего я не сбрендила! – защищается Ханна. – Ты же знаешь, я люблю, чтобы во всем был порядок.

– Ну-ка, дай их сюда, – требую я. – Хочу посмотреть.

– Хорошо, – после паузы говорит Ханна. – Они наверху.

Мы поднимаемся по сверкающей чистотой лестнице в комнату, отведенную под детскую. На пороге я зажимаю рот рукой. Охренеть.

Комната смахивает на штаб руководства криминального расследования. Массивная доска на стене увешана карточками-напоминалками типа: «Найти курс йоги для детей», «Второе имя, если будет мальчик» или «Узнать про риски эпидуральной анестезии». Рядом прилеплены густо исписанные листы бумаги: «Послеродовой период – надо», «Образование – надо», «Медосмотр – надо».

– Главное, конечно, в компьютере, – объясняет Ханна, включая свет. – Это так… Дополнительно.

– Главное – в компьютере? – слабым голосом повторяю я.

Ничего удивительного, что у Тима крыша поехала. Мне и то нехорошо стало. Я, конечно, в детях не разбираюсь, но это явно ни в какие ворота.

– Ханна… – начинаю я и умолкаю. Черт, как бы это сказать? – Ханна… А зачем?

– Что зачем? – с несвойственной ей резкостью огрызается Ханна. Ее наконец проняло.

Я беру ее за руки и держу, пока она не поднимает на меня глаза. Какой у нее усталый вид. И измотанный. Моя сильная, спокойная умница-подруга так уязвима. Когда она смеялась последний раз?

– Ты не составила список всего, что понадобится, пока у ребенка не будет отдельного дома? – мягко поддразниваю я. – Ничего из праздников не забыла? Смотри! А совершеннолетие где? Ну-ка, пошли, погуглим, что там нужно!

Щеки Ханны слегка розовеют.

– Ты же знаешь, я люблю все дела расписывать, – бормочет она.

– Знаю, – киваю я. – Ты на этом сдвинута.

– Ничего я не сдвинута! – Ханна до глубины души потрясена таким словом. На лице у нее написано: «Я профессионал с мебелью от Джона Льюиса! На чем я могу быть сдвинута?!»

– Немного все-таки есть, – не отступаю я. – И тебе это не идет на пользу. И Тиму тоже.

Я выпускаю ее руки и указываю на комнату.

– И уж точно это не на пользу ребенку, потому что при таком размахе он никогда не родится.

– Я же просто… готовлюсь к трудностям. – Поникшая Ханна опускается на кровать. – Не понимаю, как это у других получается!

– Веками получалось. – Я подсаживаюсь к ней. – Обходились же как-то без списков в каменном веке?

– А если не обходились? – Глаза Ханны вспыхивают. – А вдруг наскальные рисунки – это и есть списки? Раздобыть ужин. Убить мамонта. Разделать медвежью шкуру.

Я фыркаю, и некоторое время мы сидим молча. Потом я поднимаю глаза.

– Ханна, а у кого-нибудь из твоих друзей есть ребенок?

– Ну… Вроде нет, – признается Ханна после раздумья. – Хотя у пары человек на работе, кажется, есть. И однажды я держала его на руках.

– Ты однажды держала на руках ребенка? – не веря ушам, переспрашиваю я. – А это все ты откуда откопала?

Я указываю на карточки.

– В Интернете. И в книжках. У меня есть это в списках – познакомиться с настоящими мамами, – защищается Ханна.

– Отлично, – говорю я. – У Николь полно подружек с детьми. Давай ты поговоришь с кем-нибудь из них, узнаешь, что нужно на самом деле? Заодно Тима с собой захватишь. Может, тогда у вас появится ребенок, а не список дел.

– Да, – отзывается Ханна.

Вдруг у нее вырывается тяжелый вздох. Она оглядывает комнату так, словно видит ее впервые в жизни.

– Да, – повторяет она. – Было бы хорошо. И вообще прекрасно. Спасибо, Фикси. Я позвоню Николь.

– Хочешь, я с ней поговорю? – вызываюсь я. – Тебе так легче будет?

– Нет, я сама.

Узнаю Ханну. Она вроде меня: что-то нужно – делай сама.

– Вот и хорошо. – Я притягиваю ее к себе и крепко обнимаю. – Вам с Тимом обоим станет легче.

– А ты? – Ханна смотрит на меня. – Я ведь так и не спросила…

– Да пустяки, – поспешно перебиваю я. – Даже рассказывать не о чем. Все прошло.

Минуло почти две недели с тех пор, как я отличилась в «Фолдс Плейс». Джейка с Лейлой я видела только на следующее утро, а о Райане и вовсе не было ни слуху ни духу.

– Ты знаешь, что я по этому поводу думаю, – говорит Ханна.

И я киваю: знаю. Мы уже все сказали друг другу.

Хотя назавтра я вскакиваю в пять утра с единственной мыслью: хочу его видеть.

И плевать, если там окажется Бриони. Пусть хоть целая толпа его друзей спрашивает: «А это еще кто такая?» Пусть даже коллеги Себа перешептываются: «Это та стерва, которая нам Райана подсунула! Точно она!»

К шести утра в голове прокручивается уже миллион таких конфузных ситуаций, но я по-прежнему полна решимости. Я еду. Меня не остановить. Никакого романа с Себом у меня нет. Мы даже не друзья. Но пока я его не увижу, так и буду вспоминать натянутую полицейскими ленту и воображать его на носилках, между жизнью и смертью.

Я пишу Грегу эсэмэс, что мне надо к врачу (а что, чистая правда!), и добрых два часа ломаю голову, что взять с собой. Цветы? А парни любят цветы? Говорят, что да, а на самом деле?

Нет. Наверное, не любят. Им подавай банки пива, дорогущие пульты управления и футбольные игры. Но не могу же я такое в больницу принести.

Шоколад? Конфеты?

А если у него повреждена челюсть и он не может есть?

От одной этой мысли меня скручивает, и я поспешно отгоняю такие фантазии. Скоро его увижу. Тогда и узнаю, как и что.

И тут меня осеняет: цветок в горшке! Выглядит естественно, радует глаз, и не так легкомысленно, как букет. Да и простоит дольше. По дороге мне просто обязан попасться магазин цветов.

Нахожу на сайте больницы часы приема, проверяю, открыл ли Грег магазин, трижды переодеваюсь, гуглю цветочные лавки, обливаюсь туалетной водой и наконец смотрюсь в зеркало. Ничего претенциозного: джинсы и симпатичный топик.

Ну, ладно, мои лучшие джинсы. И топик самый нарядный. Из шифона, модный, с прозрачными рукавами. Но не выпендрежный, просто… Красивый, и все.

Хотя все это совершенно неважно. Устыдившись, что уже несколько минут пялюсь в зеркало, я отворачиваюсь. Без разницы, как я одета. Мне пора.

Ближайший к больнице цветочный магазин называется «Лепестки и рассада», но тут какое-то недоразумение. Цветов в горшках я не вижу, только срезанные. И в основном розовые.

– Здравствуйте, – обращаюсь я к девушке за прилавком. – Мне нужно домашнее растение. Простое какое-нибудь. Для мужчины. – И поясняю: – Оно должно быть мужественное. Сильное.

Вдруг она скажет: «Пройдите туда, там растения в горшках». Но продавщица делает взмах рукой:

– Выбирайте. Гвоздики со скидкой.

– Мне не нужны гвоздики, – терпеливо объясняю я. – Мне нужен цветок в горшке. Мужественный.

Девушка тупо смотрит на меня и пытается вникнуть, что такое мужественное растение. Да ладно, это же элементарно. То есть это должно быть очевидно.

– Есть у вас юкка? Или хлорофитум? – допытываюсь я и добавляю почти обвиняющим тоном: – Вы же называетесь «Лепестки и рассада»!

– Мы цветов в горшках больше почти не держим, – пожимает плечами продавщица. – Только орхидеи. Очень популярно, кстати.

И она указывает на вереницу горшков, выстроившуюся вдоль ближайшей полки. В каждом по одинокой орхидее. Каждый изящный цветок подпирает деревянная палочка. А что, минималистично и круто.

Парню вполне может понравиться орхидея. Почему нет?

– Хорошо, я вот эту возьму! – И я хватаю самую минималистичную из орхидей. На ней всего два белых цветка с красивыми лепестками, напоминающими ракушки.

– Подарочную обертку хотите? – спрашивает девушка и вытаскивает розовую прозрачную пленку. – Ленточка бесплатно. Розовую или пурпурную?

– Нет, спасибо! – поспешно отбиваюсь я. – Не надо обертки, и так хорошо. А может, у вас есть открытка?

Я выбираю наименее вычурную карточку «Поправляйся!» и пишу:

Я расплачиваюсь за орхидею и спешу к больнице. Угораздило же меня забыть про перчатки! На улице хоть и не «снежный апокалипсис», но все-таки морозно. Пока я добираюсь до цели, ветер срывает с орхидеи несколько ракушек-лепестков. Черт меня дернул обычный целлофан не попросить.

Ладно, неважно. Я у цели.

Прижимая к себе орхидею, я подхожу к справочной и выясняю, что Себ на четвертом этаже. Влезаю в переполненный лифт. Сердце гулко колотится, а руки почему-то становятся влажными.

Я же все правильно делаю?

– Ноа! – кричит какая-то женщина. – Не трогай цветок этой леди!

Я оборачиваюсь и с ужасом вижу, как какой-то карапуз, сидя на руках у матери, с победным видом сжимает в пятерне пучок лепестков.

Черт. Что он натворил?! На цветке теперь всего с полдюжины лепестков.

Я отодвигаю цветок от греха подальше и с тревогой осматриваю его. Все в порядке. Орхидея по-прежнему красивая, только теперь совсем минималистичная.

– Извините, пожалуйста! – сокрушается женщина. Я замечаю гипс у карапуза на ножке. Не буду же я в больнице скандал учинять!

Я улыбаюсь, заверяю, что все в порядке, и прижимаю к себе цветок обеими руками, пока лифт не доезжает до четвертого этажа.

Моя решительность тает с каждым шагом. Сдавливает горло, ноги становятся ватными. А вдруг… А может… А если он… В голове проносятся такие устрашающие картины, что хочется дунуть отсюда и все забыть.

И все-таки я тащусь вперед, спрашиваю, где Себастьян Марлоу, и иду к его палате. Там четыре койки, он на самой дальней. И она полностью отгорожена занавеской.

– Тук-тук, – лепечу я дрожащим голосом. – Себ, ты тут? Это Фикси.

Никакого ответа нет, и тогда я осторожно заглядываю за занавеску. Он тут. Спит.

Я смотрю на него, и от нарастающего ужаса все сильнее колотится сердце. Все лицо в синяках. Волосы на виске подбриты, он в бинтах, при виде которых у меня по коже пробегают мурашки. Одна нога в повязке подвешена на растяжке, но вроде бы никаких систем для обеспечения дыхания и всего такого. Меня немного отпускает, и я перевожу дыхание. Обошлось. Живой.

Еще одна причина для радости: он спит. Не придется с ним объясняться. А то что я ему скажу? Лучший план – оставить орхидею с открыткой и исчезнуть. Вообще из его жизни. Точно.

На цыпочках, стараясь не шуметь, я пробираюсь к его тумбочке. Прислоняю открытку к стенке – падает, к кувшину с водой – скользит. В раздражении передвигаю кувшин – черт, пластиковый стакан опрокинула…

Кое-как ловлю стакан, чуть не роняю орхидею, хватаюсь за нее, и стакан со стуком катится по полу. Себ открывает глаза.

Вот дерьмо!

С полминуты он пялится на меня так, словно ничего не может понять, а я не соображаю, с чего начать.

– Тебя зовут Себастьян, – наконец медленно выговариваю я.

– Это я знаю, – отзывается он, обводит взглядом палату, свою забинтованную лодыжку и, вспомнив что-то, слегка меняется в лице. – Точно. Ну да.

Некоторое время он молчит, а потом заглядывает мне глаза.

– Это же ты была? Ты «скорую» вызвала?

– Да, – признаюсь я. – Это я. Знаю, ты не хотел, но… Я же говорила – не могу я не пофиксить!

Я изображаю смешок, пытаясь скрыть неловкость.

– Обычно ничем хорошим это не кончается, но…

– Только не в этот раз, – медленно произносит Себ. – Плохо кончилось бы, если бы…

Он умолкает, и его лесные глаза темнеют, словно ему не хочется делиться своими мыслями вслух.

– Вот я и пофиксила. – Я снова наигранно улыбаюсь.

– Да. – Себ снова смотрит на меня и вдруг меняется в лице. – Извини! Где мои манеры? Садись, пожалуйста!

– Спасибо, – смущенно бормочу я и присаживаюсь на пластиковый стул для посетителей. – Ах да. Это тебе.

Я протягиваю Себу орхидею, которую держала все это время мертвой хваткой. И с ужасом понимаю, что сцапала я ее за цветы, и все лепестки остались в моей ладони.

И Себу я вручаю горшок с голым стеблем.

– Надо же, – говорит Себ, в замешательстве разглядывая палку в горшке. – Как мило.

Даже теперь он сама вежливость! Я этого не вынесу.

– Тут должно быть вот это. – Я разжимаю ладонь и протягиваю ему смятые белые лепестки. – Это орхидея, просто пара неприятностей приключилась… А вообще она такая.

Я пытаюсь приладить лепестки на место, но роняю то один, то другой, а Себ покусывает губы, сдерживая смех.

– Да нет, правда красиво! – говорит он, перехватив мой взгляд. – В смысле, было красиво. Я вижу.

– Может, новые вырастут… – без особой надежды лепечу я.

– Наверняка. Я буду ее поливать. – Себ поглаживает цветок, а потом, глядя в сторону, бросает как бы между прочим: – Ты мне жизнь спасла.

Я вздрагиваю. Да, «скорую» я вызвала. Но жизнь здесь при чем?

– Нет, что ты, – говорю я.

– Ты спасла мне жизнь, – повторяет Себ. – И я хочу тебя поблагодарить.

– Да не спасала я, – бормочу я в смятении. – Честно. Все, что я сделала, – это по телефону позвонила. Думала, тебе нужна медицинская помощь. И только. Это же пустяк. Иначе кто-нибудь другой бы «скорую» вызвал. Тебе воды налить?

– Мне так сказали, – говорит Себ, не клюнув на наживку. – Если бы ты не позвонила, меня могли и не найти в той аллее. Меня завалило мусором. Я мог сам не очнуться, а ночь выдалась одна из самых холодных в году. Переохлаждение. Люди каждый год от этого гибнут. – На его лице появляется какое-то странное выражение. – А ты меня спасла. Так что еще раз спасибо.

– Да я только… – От волнения у меня покалывает щеки. – Кто угодно бы…

И не выдерживаю:

– Так что произошло? Ты же держался, по телефону говорил. Как ты потом отключился?

– Эти парни вернулись, – говорит Себ. Его передергивает от тяжелых воспоминаний. – Или какие-то другие. Как говорится, застали меня врасплох. И вырубили.

Я не знаю, что на это сказать. Смотрю на бинты, и на глаза наворачиваются злые слезы. Он же хороший человек! У кого рука поднялась?

– Короче, я в долгу, – усмехается Себ.

– Ничуть.

И я улыбаюсь в ответ. Насколько легче, когда он не такой серьезный!

– В долгу, и еще как, – упирается он. – Хотя один бог ведает, как я рассчитаюсь.

– Ну, угости меня выпивкой, – пожимаю я плечами. – Я девушка не из привередливых.

И только тут спохватываюсь, как это можно истолковать.

– То есть… – запинаясь, бормочу я. – Не в том смысле…

– Да я понял! – веселится Себ.

– А как Бриони? – быстро спрашиваю я, намекая: знаю, помню, что у тебя есть девушка! – Она, наверное, сюда едет. Так я сразу уйду. А то у нее шок будет.

– Она уехала в Амстердам по делам. Вернется завтра, – отвечает Себ и добавляет, словно прочитав мои мысли: – Мы прикидывали, не вылететь ли ей сегодня. Но незачем ей сокращать поездку. Мне здесь хорошо, а у нее там важная конференция.

– Конечно, – киваю я. – Разумное решение.

Ничуть не осуждаю Крикуни. Ни капельки.

Но какая, на фиг, может быть конференция, если твоего парня чуть не убили?

– Все правильно, – добавляю я для верности. Пусть знает: у меня и в мыслях нет наговаривать на его драгоценную. – Давай я тебе воды налью.

Протягивая Себу стакан, я встречаю его испытующий взгляд и напрягаюсь: вдруг он припоминает все, что я наболтала про Бриони в «Фолдс-Плейс»? Надо срочно менять тему.

– Главное – там была полиция, – говорю я. – Кто бы это ни сделал, надеюсь, их поймают.

– Вряд ли, – отвечает Себ. – Но я тоже надеюсь.

И тут он меняется в лице.

– Погоди, ты что, туда ездила? На эту аллею?

Проболталась.

– Да я просто хотела убедиться, что «скорая» приехала, – оправдываюсь я. – И вообще мне по дороге было.

– Не было тебе по дороге, – говорит Себ, и какое-то странное выражение появляется на его лице. – Просто ты мой ангел-хранитель.

– Это вряд ли. А долго тебе лежать?

– День-два, – говорит Себ. – Врачи особенно беспокоились из-за травмы головы. Но, как видишь, я почти в норме.

Он вдруг корчит забавную гримасу, и я невольно смеюсь.

На некоторое время мы умолкаем и прислушиваемся к голосам в соседней палате. «Почти незаметно», «Да это и шрамом не назовешь», «Скоро будешь как огурчик, Джефф!» – твердят там наперебой.

– На этого парня тоже напали, – кивает Себ на занавеску, и я вздрагиваю. – Знаешь, я человек широких взглядов, но сейчас испытываю что-то вроде жажды мести.

Он улыбается, давая понять, что шутит, но голос его звучит жутко.

– Неудивительно. – Надо поддерживать разговор на оптимистичной ноте. – Уйдешь в мстители?

– А что, – хмыкает Себ. – Включаешь вечером новости – а там я в лосинах и в маске обломком свинцовой трубы размахиваю.

– Подсвечником, – советую я, и мы снова смеемся.

– А ты мстительная? – спрашивает Себ, отпивая глоток воды. – По-моему, ты не из тех, кто проглотит обиду.

– На самом деле нет, пожалуй, – говорю я после короткого раздумья. – Хотя пару лет назад был один случай, которого я до сих пор не могу простить.

– Расскажи, – просит Себ, и в глазах его вспыхивает интерес.

Мне становится неловко.

– Да ну, дурацкая история.

– А я люблю дурацкие истории, – твердо говорит Себ. – И вообще, я инвалид, и меня положено развлекать. Рассказывай.

– Ну… ладно. Пару лет назад я открыла фирму по кейтерингу, и административную работу вела девушка по имени Сара Бейтс-Уилсон.

– Имя вполне злодейское, – признает Себ.

– Именно. В точку. Она вечно все таскала с моего стола. Ручки, всякое такое. А однажды щетку для волос взяла.

– Мерзавка.

– Хватит! – смеюсь я. – Я же еще не закончила. Это была действительно красивая черепаховая щетка из набора, который мне подарили папа с мамой. Знаешь, бывают такие: щетка, расческа, зеркальце. Это комплект.

– И она не вернула щетку! – догадывается Себ.

– Вот именно! Сначала она вообще говорила, что не брала, потом сказала, что вернет… И в конце концов я пошла к ней домой.

– За щеткой для волос?

– Я правда хотела ее вернуть! – защищаюсь я. – Это же был набор! Та девица жила на первом этаже, и когда я обходила дом, то заглянула в окно спальни. Щетка была там, на комоде лежала!

Мой голос звенит от возмущения.

– И что было дальше? – допытывается Себ.

– Я позвонила в дверь, вышла девица в пижаме, заявила, что нет у нее никакой щетки и чтобы я убиралась. Пришлось уйти ни с чем.

– Ну нет! – негодует Себ.

– Представляешь?! Тогда я решила сфотографировать щетку через окно как доказательство. Подхожу – а щетки нет! Она ее спрятала.

– Маразм, – резюмирует Себ. – Странная какая-то девица. Она у тебя тогда еще работала?

– К тому времени уже нет.

– Ну и слава богу. Она на социопатку похожа.

– Я бы махнула рукой, конечно, но это был подарок мамы с папой, а папы не стало… – У меня срывается голос. – Неприятно вот так что-то терять.

– Конечно. – Взгляд Себа смягчается. – Я бы озверел. И про набор можешь не объяснять. У нас была семейная легенда про старинные прапрадедушкины шахматы. Однажды в Сочельник королева исчезла, а на ее месте лежала записка с требованием выкупа.

– Серьезно? – Я не могу сдержать смех.

– Требовали оставить два фунта в дедушкиных часах. По тем временам сумма была немалая. Кроме прапрадедушки в доме были только его жена и четыре сына, в возрасте от двенадцати до двадцати трех лет. Это мог сделать кто угодно из них.

– И что было дальше? – возбужденно спрашиваю я.

– Прапрадедушка заплатил выкуп, фигурка вернулась на прежнее место, и больше об этой истории не вспоминали.

– Что? – Я с недоверием смотрю на него. – Представляю, если бы такое в нашей семье случилось! Твой прапрадедушка не хотел узнать, кто это сделал? Поймать, выяснить, для чего понадобилось воровать шахматные фигурки?

Себ на секунду задумывается и мотает головой.

– Думаю, больше всего он хотел получить обратно фигурку.

– Ничего себе! – поражаюсь я. – Семьи – это самое странное…

И тут спохватываюсь.

– Извини! – Я прикусываю губу. – Извини, пожалуйста!

– За что?

– Я знаю… – Я сглатываю ком в горле. Трудно подбирать слова. – Про твою семью. О том, что случилось.

И как я объясню свою осведомленность? Но Себ, по счастью, не допытывается.

– Не повезло мне, – говорит он со свойственной ему прямотой. – По крайней мере, в семейных делах.

Он вздыхает, и на мгновение в его глазах мелькает боль.

– Только, пожалуйста, не надо извиняться.

Занавеска отдергивается, и к нам заглядывает парень лет двадцати с небольшим.

– Себ, дружище! Что с тобой приключилось?

– Энди! – сияет Себ.

– Извините, что помешал. – Энди косится на меня и снова обращается к Себу. – Мы тут с ребятами. Тебе ведь все сорта «Криспи крема» нравятся? А то мы поспорили в магазине.

– Я пойду, – торопливо говорю я.

– Не надо из-за нас уходить! – дружелюбно улыбается Энди. – Пирожное будете?

– Нет, спасибо, мне правда пора.

– Тогда вам, наверное, попрощаться надо, – решает Энди и скрывается за занавеской.

Я поднимаюсь на ноги.

– Так ты поправляйся.

Мне вдруг становится неловко.

– Спасибо, что зашла. – Себ смотрит на меня, и в его глазах искрится улыбка. – Спасибо за все.

И вдруг он вскидывается, точно его осенила неожиданная идея.

– Слушай, а у тебя случайно нет с собой той кофейной манжеты? Надо сделать новую запись.

– Не надо! – смеюсь я, качая головой.

– Надо! Это долг благодарности, и я хочу записать его. Так манжета еще у тебя?

– Думаю, да. Надо поискать. – Я нахмуриваюсь, как будто до конца не уверена. – Давай я завтра зайду и принесу?

– Было бы хорошо, – кивает Себ. – Даже отлично. Если ты не очень занята, конечно.

– Не занята. – Я беру свою сумочку. – Тогда до завтра.

– С манжетой, – настаивает Себ.

– Разумеется! – Я смеюсь, закатывая глаза. – Если найду.

Ясное дело, найду. Она у меня на туалетном столике, всегда на глазах.

За занавеской терпеливо ждут трое парней. Они вежливо здороваются, и им явно очень любопытно, кто я такая. Одного из них я видела у Себа в офисе и от души надеюсь, что он меня не узнал.

Я иду к выходу из палаты, прислушиваясь к их возгласам:

– Ни фига себе!

– Ну, тебе и досталось!

– Но им ведь хуже пришлось, да, Себ?!

Их негодование вызывает у меня невольную улыбку. В лифте я вспоминаю, что читала о Себе в Интернете: как он создал свою компанию, готовил для сотрудников пасту, добился удивительной атмосферы. И понимаю: он хотел семью. Этой семьей стала его компания.

Я так и делаю. Выбрасываю Себа из головы. По крайней мере, на бо́льшую часть времени. Я по уши занята магазином: с неотвратимостью мчащегося поезда приближается Рождество, а Стейси приспичило продавать наборы «Пятьдесят оттенков «Фаррз»: носки, в которые вложены лопатка, пара зажимов и скалка (ничего не знаю и знать не хочу).

Однажды утром я с изумлением понимаю, что мама уже три месяца как в отъезде. Наступил ноябрь. Она ведь скоро приедет? Она так любит подготовку к Рождеству и все наши традиции! Обычно мы в это время уже готовим праздничный кекс, но я не хочу делать это без мамы и даже ничего из ингредиентов не купила.

В магазине я смотрю, как Николь убирает свои причиндалы после утренних занятий йогой, и потихоньку закипаю. Она до сих пор ничего толком не умеет. Скоро посетители придут, а она товары не на те столы ставит. Однажды нам пришлось продать тостер за пятерку, потому что она засунула его на распродажу по пять фунтов. Как это бесит! Особенно теперь: мы выставили товары для Рождества, и если их все время таскать с места на место, они потеряют вид. Пряничный домик на переднем столике уже крошится. Придется делать новый.

Я разбрызгиваю вокруг «Рождественский аромат», чтобы создать праздничную атмосферу (всего 4.99 и не хуже крутых брендов), и поправляю салфетки с нарядными рисунками. Мимо меня плетется Николь с тремя ковриками для йоги. Надо бы сказать, чтобы она была поаккуратнее, но тут я замечаю, что вид у нее озабоченный и нервный. Если она прямо сейчас какое-то животное, то это Дерганый Кролик. Но йога вроде должна успокаивать?

– Николь, у тебя все в порядке? – спрашиваю я, и она подскакивает едва не на метр.

– А, да… В порядке, – отзывается она.

Непохоже. Она прислоняется к прилавку и грызет и без того обкусанный ноготь. Между нами нет доверительных отношений, какие бывают между сестрами, да и вообще никаких не сложилось, но мама в отъезде, и значит, я должна что-то сказать.

– Николь, что случилось? – наседаю я. – Давай, выкладывай.

– Ладно, – нехотя говорит она. – Дрю хочет, чтобы я поехала в Абу-Даби.

Голос у нее дрожит так, словно она говорит, что Дрю ей изменяет.

– Хочет, чтобы я его навестила, – добавляет Николь.

– Понятно, – осторожно говорю я. – Но ведь идея неплохая? Мы с ним, кстати, недавно об этом говорили.

– Да он мне фактически ультиматум поставил! – говорит потрясенная Николь. – Типа «Николь, с меня хватит, я должен тебя увидеть».

– Ничего удивительного, он по тебе соскучился!

– Говорил со мной прямо как судья! – Николь меня как будто не слышит. – Типа «мы состоим в браке!», «Ты обещала приехать!». А я ему: хватит на меня наезжать! Это так негативно…

Ее хорошенький лобик морщится от огорчения. Сколько раз я гадала, каково это – быть Николь. Теперь кое-что проясняется. Когда тебя всю жизнь хвалят и превозносят, малейшее возражение может показаться наездом.

– Наверняка он и не думал на тебя наезжать, – говорю я. – Просто он хочет тебя увидеть. По-моему, тебе нужно съездить. Держу пари, там очень красиво. И тепло! Правда, слетай на недельку. Или на две.

– А моя йога? – упирается Николь. – А мой бизнес?

Сочувствие мигом сменяется раздражением. Пять теток на ковриках – это у нее бизнес? «А что насчет твоего мужа? – хочется рявкнуть в ответ. – Что насчет ваших отношений? Это для тебя хоть что-то значит?»

Я набираю воздуху, чтобы выложить ей это все, – и не решаюсь. Мы с ней никогда так не разговаривали. Николь же мне голову откусит. Да и время ли сейчас? Грег как раз открыл дверь, и у нас уже трое покупателей.

– Думаю, ты разберешься, – туманно отвечаю я и тут же умолкаю. Что такое? На пороге появляется Джейк в модном костюме и со свойственным ему высокомерным неодобрением разглядывает покупателей.

– Боб здесь? – требовательно спрашивает он, подходя, и мне в нос шибает одеколоном после бритья.

– Боб? Вряд ли. Он должен быть завтра. А что случилось?

– Я пытался вчера его найти, – хмуро говорит Джейк. – Зашел на всякий случай.

– Зачем тебе Боб? – удивленно спрашиваю я.

– Да так, заметил кое-что в счетах.

– Что ты там заметил? – Я немедленно настораживаюсь.

– Черт, Фикси, тебе-то какая разница? – нетерпеливо отмахивается он. – Неважно!

– Конечно, – осторожно говорю я. Кажется, Джейк не настроен общаться. Вид у него сегодня утром тот еще. Бледный, под глазами багровые мешки. Даже как будто морщин прибавилось.

– Бурно вечер провел? – шучу я. Обычно Джейк немедленно рассказывает, сколько бутылок выдул и сколько это шампанское стоило, но сейчас он только бросает на меня мрачный взгляд.

– Кончай, ладно?

– Извините, пожалуйста! – К нам подходит женщина приятного вида. – У вас есть корзинки? Чтобы вещи туда положить? Корзины для покупок! – вспоминает она наконец, как это называется. – Понимаете, о чем я?

Мгновение Джейк молча смотрит на нее. Потом подходит к штабелю красных пластмассовых корзин, берет одну и с утрированной галантностью протягивает ее покупательнице.

– Вот, – говорит он. – Целая стопка. Прямо у двери. Чтобы их сразу видно было. Пойдет?

У меня горло перехватывает от ужаса. Нельзя так с покупателями разговаривать! Папа бы его убил!

Только из-за клоунских ужимок выходка сходит ему с рук. Женщина с сомнением смотрит на него, раздумывая, сарказм это или нет, и наконец решает в пользу Джейка.

– Спасибо!

– Джейк, ты не можешь… – лепечу я, как только она отходит. – Так нельзя! Ты ее оскорбить мог!

Опять заикаюсь! Почему я не могу выложить ему все так же уверенно, как это получается в голове?

– Да пошла она! – отбивается Джейк. – Какой дурой надо быть, чтобы корзин не заметить?

Он уходит в подсобку, а я считаю до десяти. На этот раз он должен получить отпор! Похмелье – не причина распугивать покупателей.

Я подхожу к подсобке и распахиваю дверь. Джейк, наверное, по телефону треплется или слоняется из угла в угол. Но, к моему изумлению, он сидит на стуле, запрокинув голову и закрыв глаза. Может, заснул? В любом случае, вид у него измотанный. Пятясь, я тихонько выхожу обратно в зал и закрываю за собой дверь.

– Так-так, юная леди! – раздается сердитый возглас.

Я оглядываюсь. Ко мне приближается седая дама в твидовом пальто.

– Куда делись все товары из пластика?

– Ах да! – отзываюсь я. – Мы их перенесли. Этот ряд.

Номер не проходит.

– Я уже проверила – там нет! Я хочу большие контейнеры для моих мятных пирожков. – Дама буравит меня взглядом. – Где они?

– Ах, эти… – Я тяну время.

Из-за больших контейнеров мы поскандалили с Джейком. Он орал, что они громоздкие, жалкие и все захламляют. В конце концов часть мы вернули, а часть перевезли на склад в Уиллесдене.

– Я могу для вас привезти, – говорю я. – Они будут к полудню…

– Не годится! Мне нужно сейчас! – Дама сердито фыркает. – Придется идти к Роберту Дайасу. Но мне это совсем не по дороге!

Она выходит, прежде чем я успеваю сказать хоть слово, и меня охватывает бешенство. Знала ведь: нельзя так разбрасываться товарами – боком выйдет!

– Ладно, Фикси, пока! – Николь, ничего не замечая вокруг, проплывает мимо.

– Погоди! – останавливаю я ее. – Там в подсобке спит Джейк, и вид у него неважный. Он не просто не выспался, с ним что-то не то.

– Выдохся! – с мудрым видом изрекает Николь. – Ему нужно больше думать о себе. Пусть приходит ко мне на йогу.

– Пожалуй, – с сомнением говорю я. – Только не очень представляю себе Джейка на йоге.

– В этом и проблема! – растолковывает мне Николь очевидную истину. – До скорого!

Она удаляется, не дав мне и рта раскрыть, и я хлопаю глазами ей вслед. А вдруг она права и Джейк действительно выдохся? Он всегда, всю свою жизнь рвался к чему-то большему. Больше денег, больше престижа, больше прибамбасов для него и для Лейлы. И чем он расплачивается за это? Своим здоровьем?

Пожалуй, надо поговорить с ним. Хотела потолковать о контейнерах, но это важнее.

Я выжидаю целый час, потом прошу сотрудников не заходить в подсобку. Осторожно приоткрываю дверь и окидываю Джейка взглядом. Прищурившись, он устало смотрит на меня.

– Привет, – говорю я. – Ты тут заснул. Умаялся?

Джейк трет ладонями лицо, смотрит на часы и раздраженно бормочет: «Господи!» Выхватывает мобильник и, судорожно морщась, просматривает сообщения.

Пара воронов машет крыльями: Джейк запросто покусать может, если полезть к нему с лишними вопросами. Но нельзя же его так оставить! Надо что-то сделать.

– Джейк, – отваживаюсь я, – у тебя утомленный вид. Ты так много работаешь? Выдохся?

– Выдохся! – усмехается Джейк, на сотую долю секунды оторвавшись от мобильника. Он снова смотрит на экран, и я отмечаю, как напрягается его лицо.

Никогда в жизни брат не казался мне уязвимым. Но сейчас он совершенно издерган и измотан, даже короткий сон не помог.

– Очень много дел? – предпринимаю я очередной заход. – Все разом навалилось?

– Знаешь, что по-настоящему навалилось? – спрашивает он, и я вздрагиваю, услышав звенящие нотки в его голосе. – Жизнь. Сама по себе.

– Почему бы не отдохнуть, не расслабиться?

Джейк откладывает телефон и мгновение молча смотрит на меня. Лицо напряжено, а по глазам ничего не прочитаешь. Как же плохо я знаю родного брата!

– У тебя сердце доброе, – произносит он. – Папа всегда это говорил. Помнишь?

– Папа? – У меня широко открываются глаза. – Не помню.

– Ты была совсем маленькая. Мы с Николь часто возили тебя на тачке, и ты вечно падала, но всегда смеялась. Никогда не ныла.

– Тачка! – Я вдруг вспоминаю эту старую развалюху с красными ручками на нашем чахлом газоне и едва не хохочу от радости. – Да, конечно!

– Ты славная такая была. – По лицу Джейка пробегает легкая улыбка, в ней и привязанность, и тоска по прошлым временам. Я робко улыбаюсь в ответ. Вот бы еще так поговорить.

Но Джейк снова смотрит в свой телефон.

– Мне пора, – объявляет он, вставая.

– Подожди! – волнуюсь я. – Насчет товаров из пластика…

– Товары из пластика? Фикси, ты чего?

Мягкости у него на лице как не бывало. Это снова нетерпеливый высокомерный Джейк.

– Что тебе в них не нравится? – выпаливаю я, не удержавшись, но Джейк только глаза закатывает.

– Мне некогда, – бросает он и вылетает из комнаты.

Вся взъерошенная, я смотрю ему вслед. Что опять не так?! И тут мой телефон сигналит: пришло сообщение. Я смотрю на экран: может, от Джейка? И в эту минуту все внутри переворачивается. Это Себ. Прошло десять дней с тех пор, как он попал в ту переделку, и я уже думала, что больше не услышу о нем. Думала, они там со своей Бриони режутся в шахматы и потешаются над им одним понятными шутками.

Интересно, чего он хочет. Да ничего, наверное… Просто недоразумение какое-нибудь.

Просто стыд, как пальцы дрожат. Наконец я открываю сообщение и читаю.

Весь остаток дня я стараюсь не психовать. Ничего важного не произошло. Пустяк. Мы назначили встречу, он принесет коробку конфет или что-то в этом духе, и на этом мы распрощаемся. Точка.

Но ничего не поделаешь: сердце выпрыгивает из груди. И я то и дело посматриваю в зеркало. И придумываю остроумные фразочки. И выдыхаю от облегчения, когда около четырех на пороге появляется Ханна. Хотя бы отвлекусь немного.

– Ты как сюда попала? – удивляюсь я.

Ханна краснеет.

– Мы с работы отпросились. Делаем так, как ты и посоветовала. Вот они.

И она указывает на дверь. Как раз входит Тим, а с ним – девушка с младенцем в слинге. Это одна из подруг Николь, только я не помню ее имени. Из-под капюшона в оранжевый горошек выбиваются длинные сальные кудри.

– С такой штукой действительно очень удобно, – говорит она, показывая на слинг. – Типа куда хочешь ребенка бери, корми тоже где хочешь… Фикси, привет, мне типа клеенка нужна!

– Без вопросов, – говорю я. – У нас большой выбор.

Я показываю, где они лежат, и девушка уходит в ту сторону. Я сразу разворачиваюсь к Ханне.

– Ну? – Я понижаю голос. – Срочно напомни, как ее зовут.

– Иона, – осторожно сообщает Ханна.

– Иона, – киваю я. – Разумеется.

– Нас познакомила Николь. Мы с ней целый день. Ходим за ней тенью, смотрим, каково это – иметь ребенка.

– Ничего себе! – поражаюсь я. – И как?

– Информативно, – говорит Тим.

– Весьма! – подхватывает Ханна.

В их тоне мне мерещится какой-то подтекст, но я не пойму, что это значит. И спросить я не успеваю: Иона возвращается и кладет клеенку на прилавок. Малыш у нее чудесный, мы по очереди кудахчем над ним и держим его пухлую ручку.

– Как я говорила, – обращается Иона к Ханне, – материнство – это бриз, если плывешь по течению. Не психуй. И ни колыбель, ни прочую дребедень покупать не надо. Я сплю с Клинком и двумя его старшими братьями в одной кровати. Это совершенно нормально.

– А… твой партнер? – спрашивает огорошенный Тим.

– Смирился, куда он денется, – смеется Иона.

– Понятно. – Ханна ошарашена не меньше Тима. – Значит, сон…

– Сон? – Иона снова хохочет. – Такого не бывает! Мы и не помним, когда спали в последний раз, да, маленькое ты чудовище? Ночь – время для игр. Его типа кормить надо раз десять за ночь. Ему же всего семь месяцев. Это ранний этап.

И она пожимает плечами.

– Ясно… – сникает Ханна. – Просто я тут с врачом говорила, и он считает, что сон совершенно необходим для…

– Врач? – перебивает Иона. – Из государственной службы здравоохранения небось? Из этих, традиционных?

– Ну да… – озадаченно мямлит Ханна. – Конечно.

– Я у таких даже не регистрировалась. – Иона смотрит на нее с сочувствием. – Мой тебе совет: не доверяй традиционной медицине. Они все делают по плану, сечешь? И хотят затянуть тебя в свою систему. Как только забеременеешь – сразу иди к моему диетологу. Я тебе дам телефон. Она специализируется на детском здоровье. Она так, типа, и говорит: «О чем люди думают, когда пичкают младенцев лекарствами?»

Я невольно кошусь на Ханну и Тима. Кажется, они в столбняке.

– А если ребенок заболел? – выдавливает Тим наконец. – Если нужно лечить?

– Заболел! – передразнивает Иона. – Да вы знаете, сколько детей подсело на лекарства только потому, что врачам так захотелось?

Я невольно закусываю губу. Тим вот-вот лопнет, а у Ханны глаза лезут из орбит.

– Разумеется, – говорит Тим. – Что ж, было очень познавательно провести с вами день, Иона. Спасибо, что потратили время.

– Без проблем, – отмахивается Иона. Она обменивается с Тимом тычком кулака о кулак и целует Ханну. – И помните… Никаких правил.

– Кроме науки, – вполголоса бормочет Тим, и я сдавленно хихикаю.

Мы молча смотрим вслед удаляющейся Ионе, а потом Тим и Ханна взрываются одновременно.

– О господи!

– Да она чокнутая!

– Да мы в жизни такого не сделаем! Ни за что!

– Как вообще так жить можно?

– Ты эту кухню видел? Бардак!

Они негодуют так дружно и пылко, что это даже трогательно.

– Ханна, твои списки – это же просто произведения искусства! – неожиданно говорит Тим. Он берет Ханну за плечи и смотрит ей в глаза так, словно только что влюбился заново. – Они жизненно необходимы! Я все по ним буду делать. Только, пожалуйста, не заставляй меня спать в одной кровати с полудюжиной детей и плевать на медицину!

– Ни за что! – смеется Ханна. – Хотя я, наверное, слегка переусердствовала. Я немного… Как там меня Иона назвала? Режимница. Хотя я у нее всего-то пару чашек вымыла, – объясняет она мне. – Серьезно, у нее на кухне ни одной чистой чашки.

– Я тебя люблю, Режимница. – Тим целует ее, и Ханна розовеет от счастья.

– Взаимно, Режимник.

– Пресс для чеснока! – внезапно переключается Тим. – Чуть не забыли. Пойду возьму.

Он устремляется к полкам, а я радостно оборачиваюсь к Ханне.

– Ну как, все в порядке? Тим больше не боится?

– Что его по-настоящему напугало, – отвечает Ханна, – так это то, что его детей могут назвать Путь, Мудрость и Клинок.

Она перехватывает мой взгляд, хихикает, и вскоре мы обе хохочем как ненормальные. Вообще я ей ничего рассказывать не собиралась, но, когда мы наконец успокаиваемся, у меня само вырывается:

– А знаешь что? У меня встреча с этим парнем. Тем, который дал Райану работу. На него еще напали. Он хочет сделать мне подарок в знак благодарности.

– Ах, этот. – Ханна впивается в меня пристальным взглядом. – Как мило.

– По-моему, тоже, – я стараюсь говорить как можно более небрежно. – Только он это зря, конечно.

– Но он ведь… – Она колеблется. – У него кто-то есть?

– Да, – быстро отвечаю я. – Само собой.

Ханна охвачена любопытством, это сразу видно, и все-таки она не наседает.

– Где встречаетесь? – спрашивает она, и я хихикаю. Потому что это и правда забавно.

– В жизни не угадаешь.

Не представляю, почему Себ выбрал для встречи каток в Сомерсет-Хаусе. У него же нога болит. Он не может кататься. Но он предложил именно каток, и я уже там. И даже раньше времени, потому что… Просто потому что посмотреть хочется.

Наверное, это самое рождественское место в Лондоне: ледяной каток возле величественного, элегантного фасада Сомерсет-Хауса. Надо всем возвышается нарядная елка, гремит музыка, люди смеются и перекрикиваются друг с другом.

Завороженная блеском льда, я потягиваю горячий шоколад, слегка ежась на холодном ветру. Я помню, каково это: выбегать на лед в начале соревнований. Ты совсем одна, высоко держишь подбородок, колотится сердце, запах лака для волос щекочет ноздри (мама вечно с лаком перебарщивала). Если вдуматься, то это чистое безумие: носиться и прыгать на двух острых, как нож, лезвиях. Но когда все удается и ты благополучно приземляешься после прыжка… Это самое захватывающее чувство в мире.

На лед выбегает кучка людей. Они хохочут, пихаются, делают селфи, и я узнаю среди них Бриони. Значит, Себ где-то здесь. Я озираюсь – вот он! Закутанный в темное пальто и клетчатый шарф, он сидит, глядя на катающихся, а рядом прислонены костыли. Я кидаюсь к нему и машу рукой, чтобы привлечь внимание.

– Привет! – говорю я, и на его лице появляется восхищенная улыбка.

– Привет!

Он пытается подняться на ноги.

– Не делай глупостей! – Я усаживаю его обратно и пристраиваюсь рядом. – Как ты? Лицо явно получше.

Я разглядываю его щеки и висок. Отек сошел, вид почти нормальный.

– Занятно, да? – Себ кивает на каток. – Ты не пробовала?

– Было дело, – после паузы говорю я.

– Спасибо, что пришла. Я подумал, что это подходящее рождественское место для встречи.

– Бесспорно! – киваю я.

– Молодцы! – кричит Себ друзьям, и те машут ему в ответ. Некоторое время я слежу за Бриони. Она выглядит сногсшибательно в короткой белой развевающейся юбке и меховой шапочке, но катается из рук вон плохо. Смотрю на нее несколько минут: это ниже среднего уровня. Хоть бы притормозила и руками не размахивала.

Может, ей ботинки жмут? Или просто слишком выпендривается? Точно! Она даже не думает, что делает, – только рисуется перед друзьями, среди которых в основном парни. Они все приодетые, зовут друг дружку именами типа «Арчи». Джейк был бы в восторге.

– Я хотел отдать тебе это в каком-нибудь красивом местечке, – прерывает мои раздумья голос Себа. Мгновение он колеблется, а потом лезет в парусиновую сумку «Теско» и вытаскивает оттуда сверток. Средних размеров, легкий. Ни этикетки, ни подарочной упаковки – простая коричневая бумага. Что же там может быть? – Открывай! – просит Себ и как бы невзначай добавляет: – Это просто от меня спасибо.

– Правда, не надо было, – шутливо пеняю я ему, разворачивая бумагу. – Но я очень…

Слова застревают у меня в горле, когда я снимаю обертку. Я не верю своим глазам.

– Моя щетка? – выдавливаю я наконец.

– В целости и сохранности, – с довольным видом кивает Себ. – Возвращена законному владельцу.

Я поворачиваю щетку в руках, а в горле стоит ком. Я снова переношусь в тот день, когда мама с папой подарили мне ее на шестнадцатилетие. Какая она лежала красивая и новенькая в подарочной коробке.

– Я думала, что никогда больше ее не увижу, – в изумлении шепчу я. – Я думала…

И тут до меня доходит.

– Постой! Откуда ты ее взял?

– Хорошие парни не раскрывают секретов, – таинственным голосом произносит Себ. – Они уносят их с собой в могилу.

– Нет-нет, – отчаянно мотаю я головой. – Ты не можешь просто отдать мне это… – я поднимаю щетку, – …и ничего не сказать!

– Ладно! – сразу сдается Себ. – На самом деле мне не терпится рассказать. Наша история начинается с того, что ты упомянула имя похитительницы щетки, – говорит он драматическим тоном. – Сара Бейтс-Уилсон. Я сразу понял, что сумею выследить злодейку.

И уже обычным голосом добавил:

– Она так и живет на первом этаже. Что было очень кстати.

– Ты что, к ней забрался? – У меня в голове не укладывается. Я смотрю на его ноги. – Но ты же не мог!

– Я знал, что раны мне не помешают, – продолжает Себ театральным голосом. – И все-таки заручился поддержкой соратника: моего верного товарища Энди. Мы разработали план: я звоню Саре Б-У в дверь, пудрю ей мозги расспросами про политические взгляды, а Энди обходит дом с другой стороны. Окно спальни было открыто, щетка лежала на комоде. Схватить ее было делом нескольких секунд, – заканчивает он, расцветая в улыбке.

Некоторое время я перевариваю услышанное.

– А если бы окно не было открыто?

– Попробовали бы в другой раз. Но нам повезло, – добавляет Себ уже в обычной манере. – Мы вообще на разведку пошли, и вдруг – приятная неожиданность.

– Даже не знаю… – Я смотрю на щетку, и меня раздирают противоречивые чувства. – Конечно, это фантастика. Но… ты же нарушил закон!

– Она первая! – возражает Себ. – Она у тебя щетку украла.

– Но… но ты же тоже нарушил!

До меня доходит, что я держу в руках краденую вещь. Но папа же внушал, что после «В первую очередь – семья» следующее правило «Будь на стороне закона»!

– Естественного закона я не нарушал, – убежденно заявляет Себ. – Сама посуди, Фикси. Компании выводят средства в офшоры, чтобы не платить налоги. Администраторы нагребают себе колоссальные пенсии, а их рабочие остаются ни с чем. Все это мерзко. И я должен отправляться в тюрьму за то, что вернул тебе твою собственную щетку, а они – нет?

И так он это говорит убежденно, искренне и правильно, что часть его уверенности передается и мне.

– Закон не всегда ведает, что творит, – добавляет Себ. – Люди чаще поступают правильно, следуя инстинкту, а не юриспруденции.

– Закон – это жопа, – изрекаю я. Не помню, где я это слышала, но сейчас кажется к месту.

– По мне, так закон – это тряпка, – возражает Себ. – Но это уже совсем другая история. Или, может, это политиканы у нас такие рохли.

Он обезоруживающе улыбается мне, и его каре-зеленые глаза сияют.

– Не дай мне оседлать любимую лошадку. А то ты со скуки умрешь.

– Нет уж, – смеюсь я.

– Точно тебе говорю, – заверяет Себ. – Не ты первая.

– В любом случае, спасибо. – Я с нежностью поглаживаю щетку. – Спасибо, что ради меня нарушил закон.

– Всегда к твоим услугам, – ухмыляется Себ. – Это было весело.

Тут меня осеняет идея, и я лезу в сумку. Себ хохочет, увидев, как я вытаскиваю кофейную манжету. Я начинаю писать «Выплачено», но Себ накрывает мою руку ладонью.

– Частично, – говорит он. – Выплачено только частично.

– Не говори глупостей, – закатываю я глаза.

– Я серьезно. Я еще и не начинал этот долг выплачивать. – Неожиданно его голос становится серьезным. – То, что ты сделала…

– Я же сказала. Ничего я не сделала.

– Только спасла мою жизнь, – возражает Себ. И жизнерадостно добавляет: – В некоторых культурах мы считались бы навеки связанными друг с другом.

Это шутка, я понимаю. Но все переворачивается внутри, и я теряю почву под ногами. Даже остроумно ответить не могу. Я смотрю на Себа, на его красивое открытое лицо, и он тоже молчит, и по нему не понять, что он думает. Фикси, не молчи как истукан, давай, хоть что-нибудь скажи… И тут с катка доносится крик:

– Йо-хо-о-о!

Мы оборачиваемся: Бриони машет, привлекая внимание Себа. Замечает меня – и лицо у нее каменеет.

– Помнишь Фикси? – беззаботно спрашивает Себ.

– Еще бы! Как дела? – Бриони ослепительно улыбается, и голос у нее такой едкий, что им впору краску растворять.

– Прекрасно, – отзываюсь я и машинально добавляю, обращаясь к Себу: – Я пойду.

– Постой! Хочешь покататься? – Он достает из кармана билет. – Я же на лед выйти не могу. Давай, попробуй!

Я молча смотрю на билет, и в голове у меня целая буря. Гремит музыка, мерцают огни, и Себ предлагает мне покататься.

Устоять невозможно.

– Конечно, – говорю я наконец. – Покатаюсь.

Продолжая ощущать эйфорию, я возвращаю коньки, надеваю ботинки и отправляюсь на поиски Себа. Он встречает меня овациями и потрясенной улыбкой.

– Вот уж не ожидал! – восклицает он, когда я подхожу.

– Я не говорила, что немного катаюсь? – небрежно бросаю я.

Мы смотрим друг на друга и разражаемся хохотом. Я морщусь, потирая бедро.

– Весь день буду завтра за это расплачиваться!

– Могу костыли одолжить, – предлагает Себ.

Я улыбаюсь и беру свою щетку.

– Мне пора. И еще раз спасибо. Ты не представляешь, как я дорожила ею.

– Это что? – раздается знакомый, хорошо поставленный голос. К нам подходит Бриони. Наверное, кататься ей расхотелось. Она выхватывает у меня из рук щетку и разглядывает ее, скривившись.

– Что это такое?

– Подарок, о котором я тебе говорил, – отвечает Себ. – Благодарность для Фикси.

– Ты сказал про щетку для волос, я подумала, что это что-нибудь красивое. – Бриони морщится. – Где ты ее откопал, Себ, на благотворительной распродаже?

Значит, он не рассказал ей, в чем дело. Я уже открываю рот, чтобы объяснить, но тут Себ вскипает:

– Бриони, ты хоть раз в жизни можешь что-нибудь приятное сказать?

Кажется, он сам от себя не ожидал, что у него такое с языка сорвется.

– Приятное? – набрасывается на него Бриони. – А что тут можно сказать приятного? Это же уродство!

– Никакое это не уродство!

Так, теперь и я не выдерживаю.

Лицо Себа каменеет и становится почти белым.

– Это уже слишком. Бриони, по-моему, ты должна извиниться перед Фикси.

– Извиниться? – Бриони в ступоре. – Перед ней? Совсем спятил?

Тяжело дыша, она вплотную надвигается на Себа. Лицо у нее пылает, и она сейчас по-настоящему красива.

– Знаешь что, Себ? Не знаю, что это за девица и как она пролезла в твою жизнь, но проваливал бы ты к ней! Наслаждайтесь!

Сопроводив свои слова подчеркнуто пренебрежительным жестом, она круто разворачивается на каблуках.

Черт. Она и правда уходит. С концами.

– Извини, пожалуйста, – говорит Себ, когда Бриони исчезает. – Это так…

– Все в порядке, – быстро говорю я.

Себ хмурится.

– Ты видела ее с худшей стороны. Она с норовом… Но она действительно бывает забавной и веселой. Умная и благотворительностью иногда занимается по работе…

– Все хорошо, – перебиваю я его. – Правда.

Я прекрасно вижу, что происходит: Себ инстинктивно оправдывается за то, что он с Бриони. Или за то, что был с ней. Но мне действительно неинтересен перечень ее скрытых добродетелей.

– Так что же, – произношу я наконец, – вы двое…

Как ни стараюсь, не могу произнести слово «расстались», хотя оно буквально висит в воздухе.

– Похоже, мне дали от ворот поворот, – криво усмехается Себ. – Не находишь?

Я закусываю губу.

– Да. – И добавляю: – Прости. Это из-за меня.

– Нет. Ничуть. – Он энергично мотает головой. – Я бы и так ушел.

– Ну да, – бросаю я как можно более равнодушно. Худшая глупость, которую сейчас можно сделать, – это ругать Бриони.

Некоторое время мы в молчании следим за людьми, скользящими по льду. Наконец Себ глубоко вздыхает.

– Странно, – произносит он, глядя вдаль. – Завязываешь с кем-то отношения. Знаешь, что у партнера есть изъяны, – они у всех есть. И привыкаешь к ним настолько, что забываешь: все может быть иначе. Фикси, прости, я несу что-то нелепое…

– Ничуть! – с чувством возражаю я: Себ точно описывает случившееся между нами с Райаном. – Вечно прощаешь, находишь оправдания и не помнишь…

– …что вокруг есть другие люди, – мягко договаривает Себ.

Он заглядывает мне в глаза, и у меня все сжимается внутри. Другие люди. О ком это он? Обо мне?

Фикси, не будь дурой! Нет, конечно. Он, наверное, про «Тиндер» или еще какой-нибудь сайт знакомств.

– На «Тиндере»? – бухаю я как последняя идиотка, и у Себа в глазах мелькают искорки смеха.

– Об этом я не думал.

Каре-зеленые глаза вопросительно вглядываются в мое лицо. Я беспомощно хлопаю глазами, горло перехватывает, мысли путаются в голове: это… это… стойте… это оно?

Внезапно гудит мобильник Себа, и мы оба машинально смотрим на экран. Высвечивается имя Бриони, и меня охватывает страх. Вдруг она хочет извиниться и все наладить?

– Может, ты… – Я смущенно киваю на телефон. – Вдруг она… Не обращай на меня внимания.

Не говоря ни слова, Себ открывает сообщение и читает его. Оно длинное и сплошь из капслока и восклицательных знаков.

– Так и есть, – сухо констатирует Себ. – Меня послали окончательно и бесповоротно.

– Извини… – повторяю я. – Правда.

Пытаюсь говорить искренне, но, судя по усмешке Себа, мне это не очень-то удается. Он убирает телефон, молчит секунду. А потом говорит:

– Вот я думаю… Может, поужинаем как-нибудь?

Сорок восемь часов спустя мы с Себом сидим в итальянском ресторане, и я не очень понимаю, как продержалась эти два дня. Я вкалывала в магазине, начала рождественские покупки и починила сломавшийся унитаз (папа нас еще в детстве обучил простейшим сантехническим работам). С виду я держусь нормально. Даже кажусь спокойной. А про себя только об одном и думаю: ужин с Себом… о господи!..

Иногда наоборот: я психую из-за того, что он мне вдруг разонравится. Но вот наконец мы сидим за столом, в золотистом сиянии ламп, и я не могу отвести от Себа глаз. Он тоже неотрывно смотрит на меня. И то, о чем мы оба думаем, настолько очевидно, что я сама удивляюсь своим сомнениям. Мы заказали лигвини с морепродуктами, поболтали о вине и погоде, но это лишь фон для безмолвной, куда более глубокой возникшей между нами связи.

Приносят вино, и Себ становится общительнее.

– Расскажи о себе, – просит он, когда удаляется официант. – Расскажи про Фикси.

Он поднимает бокал, я чокаюсь с ним и отпиваю глоток. Вино изысканное, терпкое, и сразу кажется, словно я уже выпила достаточно.

– А что ты хочешь знать? – смеюсь я, а про себя перебираю то, что обычно готова открыть из своей жизни.

– Все, – с ударением произносит Себ. – Абсолютно. Для начала очевидно, что ты олимпийская чемпионка по фигурному катанию. Семья тобой наверняка гордится.

Понимаю: он не нарочно. И все-таки он бьет прямо по болевой. Фигурное катание – это не то, чем я готова делиться.

– Вроде того, – и я коротко улыбаюсь. Кажется, получилось неубедительно.

– Вроде, – медленно повторяет Себ.

– А давай о тебе поговорим, – перехожу я в наступление. Себ озадачен: понял, что я увиливаю. Он с задумчивым видом потягивает вино.

– Идея, – говорит он наконец. – А давай по-честному. Выложим друг другу весь багаж.

– Багаж? – тупо повторяю я.

– Ты знаешь, о чем я. – Он смотрит на меня в упор. – То, что у тебя на сердце, то, из чего ты состоишь как личность, о чем думаешь по ночам. И хорошее, и плохое. Между нами.

– Ты об этом! – Я смеюсь. А то я испугалась, что надо душу обнажать. Вдруг ему моя душа не понравится! Подумает еще: фу, не ожидал такого.

– Да. Именно о таком багаже. – Себ ставит локти на стол, и на лице его знакомое выражение неподдельного интереса. – Кто такая Фикси Фарр? Расскажи.

Я набираю в грудь побольше воздуха – и рассказываю. Прерываясь, чтобы проглотить лингвини, выкладываю все о папе. О Фаррах. О маме. О том, как рухнула моя компания по кейтерингу, и как я до сих пор не расплатилась с мамой, и какой бездарью с тех пор себя чувствую. Немного об отношениях с Джейком (не все; не о том, как я упала на катке, – не хочу омрачать этот вечер. И о воронах не заикаюсь. Есть разница между «говорить честно» и «выболтать слишком много»).

О Райане тоже рассказываю. Себ – сама деликатность, худого слова о нем не говорит, хотя я вижу откровенную неприязнь в его глазах.

– В школе я был влюблен в девочку по имени Астрид, – вспоминает он, когда я умолкаю. – Если бы она снова ворвалась в мою жизнь, я бы голову потерял. Так кажется.

Я даже рассказываю, откуда взялось мое прозвище. Я подцепила это слово года в три и всюду ходила, бубня себе под нос: «Надо пофиксить. Это надо пофиксить». Хотя так и не могла объяснить, что именно.

– Так как тебя зовут на самом деле? – спрашивает Себ.

Поколебавшись, я понижаю голос до шепота:

– Фоун.

Да, знаю, это мое настоящее имя, но оно же мне не подходит! Как звериная кличка!

– Фоун? – Себ окидывает меня критическим взглядом. – Нет, я предпочитаю Фикси.

– Давай считать, что я этого не говорила? – прошу я.

– Забыли.

Свет в ресторане приглушается, мы сидим при свечах. Официант забирает пустые тарелки, мы разглядываем десерты в меню, но заказываем только кофе. И я подаюсь вперед.

– Твоя очередь.

Себ начинает со своей работы. Он вспоминает, как создал свою компанию, каких усилий это стоило, хотя порой бывало и забавно. Объясняет, что главное – подобрать правильных людей. Взахлеб рассказывает о коллегах, и в глазах у него светится любовь – по-другому не назовешь. Говорит, как не выносит несправедливости и чванства – что и подтолкнуло его к этическому инвестированию. И даже читает маленькую лекцию о худших, с его точки зрения, руководителях предприятий и о том, как следует управлять компаниями. И наконец останавливается:

– Извини. Я тебя уморил своим занудством.

Ничуть, кстати.

А потом, когда кофе выпит, Себ уже намного сдержаннее рассказывает, как потерял родных. Как они справлялись после смерти отца и твердили себе, что выстояли, но когда он учился в университете, не стало матери, а потом убили брата… Тут он замечает слезы у меня в глазах и прерывается.

– Фикси, так сложилось, – произносит он, сжав мою ладонь. – И больше тут ничего не скажешь.

– Наверное, – с трудом выдавливаю я. – Но, Себ…

– Я в порядке. Я справился, я принял жизнь такой, какая она есть. Извини! – Он наконец спохватывается, заметив, что продолжает держать меня за руку.

– Что ты, все хорошо, – слегка осипшим голосом произношу я. И смахиваю слезы. Себ держится – и я тоже должна.

Я сжимаю его руку, и он смотрит на меня с каким-то странным, неопределенным выражением. В эту минуту меня остро пронзает мысль: мы с ним проводим вечер вдвоем. Поговорили. Выпили бутылку вина. Держимся за руки.

– Я подумала… – говорю я, глядя куда-то вдаль. – Может… мне тебя проводить? У тебя лодыжка все-таки. Вдруг помощь понадобится? На лестнице, скажем. У тебя ведь есть в доме лестница?

На этом мои нервы сдают. Я не дыша жду ответа.

– Лестница есть, – подтверждает Себ. – Это было бы очень любезно с твоей стороны.

Наши взгляды встречаются, и у меня учащенно колотится сердце.

– Отлично, – произношу я как можно небрежнее. – Давай.

Себ просит счет, а потом снова смотрит на меня взглядом, от которого внутри все плавится.

– Идем?

Мы ловим такси, Себ называет адрес, и вот мы, изредка перебрасываясь словами, едем по празднично освещенным улицам Лондона. Я дышу с трудом от напряжения. Я улавливаю каждое движение Себа, но он, по счастью, не из тех парней, которые лезут с объятиями прямо в такси. Пусть это будет наедине, я не хочу, чтобы водитель видел все в зеркале.

Себ живет в Излингтоне, в квартале, напоминающем 1930-е годы. Мы вылезаем из такси, и меня разбирает смех. Так Себ наврал!

– Здесь же пандус есть! – восклицаю я. – Не только лестница!

– Ну да, – кивает Себ. – Я имел в виду, что с твоей стороны будет любезно помочь мне на пандусе.

Он без всякой помощи поднимается по пандусу, а я, хихикая, иду следом. Мы поднимаемся в лифте на пятый этаж, и Себ отворяет передо мной выкрашенную в серый цвет дверь.

– Вот мы и дома, – говорит он.

Себ обводит вокруг себя рукой, и я замечаю деревянный пол, белые стены… Но, честно, квартира – последнее, что меня интересует. Я обвиваю руками его шею – весь вечер мечтала это сделать! – и закрываю глаза, вдыхая его запах.

Он идеального роста. И чудесно пахнет. И его хорошо обнимать. Его губы прижимаются к моим, и я тихонько всхлипываю: да, вот чего я хочу! Он-то это понимает?!

Понимает, конечно. Мне, наверное, вино в голову ударило.

Я крепко прижимаюсь к нему, и Себ неразборчиво, глухо стонет.

– Твоя лодыжка! – Я отшатываюсь.

– При чем здесь лодыжка? – смущенно спрашивает Себ.

– Понятия не имею! – хихикаю я. – Здоровье и безопасность?

– Ты восхитительна! – произносит Себ, окидывая меня взглядом. – И если помнишь, я в долгу. И еще как.

Он целует мою шею, и я чувствую прикосновение его зубов. И от мысли, что впереди у нас целая ночь, голова идет кругом.

– Так это ты долг возвращаешь?

Дыхание прерывается, я едва говорю.

– Сокращаю его, – поправляет Себ, медленно расстегивая мою блузку. – Понемногу. Понадобится время, конечно… О боги!

При виде моей груди его глаза темнеют.

– Сколько же мне понадобится? Всю жизнь, надеюсь.

– Я тебе скажу, когда хватит, – шепчу я, а его губы касаются впадинки у шеи. Я запрокидываю голову назад и хочу лишь одного: чтобы это никогда не заканчивалось. – Я тебе скажу.

Свет щекочет глаза, кто-то мягко целует меня в губы, и я сонно таращу глаза.

Себ… С ума сойти. Я вспоминаю все и сама не верю своему счастью.

– Извини, – говорит он. – Я не знал, когда тебя будить.

– Да-да… – Я тру ладонями лицо. – Нет, я… Спасибо. А который час?

– Восемь.

– Понятно.

Я задумываюсь на секунду, а потом нашариваю в сваленной на пол одежде телефон и отправляю Грегу эсэмэс: пусть откроет магазин.

– Все в порядке. – Я откидываюсь на подушки. – Отстрелялась.

– Я тоже, – сознается Себ. – Позвонил в офис, сказал, что задержусь. Не хотел убегать.

Он садится на кровати и смотрит на меня.

– Вообще никуда уходить не хочу.

Некоторое время мы молчим и просто смотрим друг на друга. У меня в памяти проносятся сцены минувшей ночи. У Себа, уверена, тоже. Словно прочитав мои мысли, он тянется за кофейной манжетой, валяющейся на полу.

Ночью мы там кое-что накорябали. Так, смеха ради.

– Как там мои выплаты? – Он проводит пальцем по строчкам. – Не разберу…

– Все отлично, – ухмыляюсь я. – Ты мне несколько раз оказал любезность, забыл?

– По-моему, счет сравняли. – Себ читает написанное на манжете, и глаза у него лезут на лоб. – Мисс Фарр, что за грязные фантазии!

– Кто бы говорил! – Я выхватываю у него манжету и изображаю шок. – Это вообще высокий рейтинг! А это! Да я слов таких не знаю!

– Я тебя просвещу, – с искорками в глазах обещает Себ. – Позже. Как насчет завтрака?

Идя следом за ним из спальни, я с любопытством озираюсь вокруг. Вчера мне было не до интерьеров. В просторной гостиной, объединенной с кухней, Себ ставит чайник на огонь. Деревянные полы, несколько современных картин на стенах, два низеньких дивана, обитых серой тканью. Впечатляюще. Круто. Но, как ни странно, не очень подходит Себу.

До меня доходит, что здесь совсем не так хорошо, как в его офисе. Там полно книг и украшений, и в этом всем угадывается личность. А здесь уныло. Похоже на гостиничный номер. Характер хозяина можно распознать разве что по увесистой стопке журналов. Точнее, там даже несколько стопок. Тянутся вдоль стены, поднимаясь порой до трех футов.

Подхожу поближе. Некоторые журналы даже не распакованы. Даже бо́льшая часть. И все они о музыке. «Тотал гитар», «Винтаж рок», «Кантри мьюзик». Есть старые номера, а есть и недельной давности. Себ играет на гитаре? Он никогда об этом не упоминал.

– Чаю? – Себ протягивает мне чашку. – Или ты хочешь кофе? Я сделаю.

– Чай в самый раз, – улыбаюсь я. – Спасибо! Красивая у тебя квартира. Модная.

А вдруг он унаследовал деньги или еще какое-то добро от умершей матери? Вот черт. Тогда ляпать про красивую квартиру бестактно.

– Музыка, значит, – поспешно меняю я тему и киваю на стопку журналов. – Я и не знала.

– Нет-нет. – Себ замечает, на что я смотрю. – Это не мое. Джеймс был помешан на музыке. Мой брат.

– Конечно, – отзываюсь я. – Понятно.

Не знаю, что еще сказать. Вопросов много, но я не решаюсь произнести их вслух. Зачем хранить журналы целыми кипами? Зачем подписываться на то, что тебе неинтересно? Разве это не… странно?

– Надо, наверное, отменить подписку, – спокойно говорит Себ. – На днях займусь.

– Конечно, – повторяю я. Себ так безмятежен, что меня тоже отпускает. Подумаешь, бзик у него такой. Все мы со странностями.

– Я знаю, что ты первоклассный повар, – говорит Себ, отрывая меня от раздумий, – и с моей стороны дерзость предлагать, но если хочешь, могу приготовить тебе блинчики. Или вафли.

– Вафли? – я заинтригована. – Домашние?

– Я люблю готовить. Правда, надо выйти, кое-что докупить…

– Не надо ничего покупать, – твердо говорю я. – Обойдемся тем, что есть. Хватит и тостов. Или просто чая.

Мы делаем тосты и забираемся с ними в постель. Завтрак переходит в секс, а потом мы просто лежим друг у друга в объятиях и молчим. И я хочу остаться здесь навсегда.

– Не могу! – вырывается у меня стон. – Нельзя! Мне идти надо!

– То же самое, – вздыхает Себ.

– И мне нужно домой, чтобы переодеться! – спохватываюсь я. – Все, встаю!

Я наскоро принимаю душ и, пока ванную занимает Себ, брожу по квартире. На кухне хорошие ножи – похоже, он действительно любит готовить. Просматриваю его диски, а потом спускаюсь в холл и нахожу еще одну дверь. Не удержавшись, берусь за дверную ручку – заперто.

Мне сразу становится стыдно за попытку вторжения, и я поспешно возвращаюсь в гостиную. Появляется благоухающий гелем для душа Себ с мокрыми волосами. Я как бы между делом спрашиваю:

– Большая у тебя квартира?

– Не очень, – Себ жестом указывает на комнату. – Сама видишь.

– Угу…

А сама слегка настораживаюсь.

Почему он не сказал о комнате внизу?

Надо бы отстать и не лезть не в свое дело. Но я не могу. Не могу взять и отмахнуться.

– Повезло: такая большая гостиная при одной спальне, – замечаю я. – С размахом!

– Вообще-то есть еще одна комната, – помолчав, говорит Себ. – Джеймса.

Он кратко улыбается, и я отвечаю сочувственным взглядом: я уже догадалась. Я вдруг вспоминаю первый подслушанный мной телефонный разговор в кофейне. Бриони, кажется, хотела переделать комнату в гимнастический зал? Наверное, ту самую.

– Это тяжело, – тихо говорю я. – Помню, как мама убирала папины вещи.

– Да, – бормочет Себ, и на его лицо набегает тень. И зачем я заговорила об этом? Все было так хорошо!

– Что ж… Спасибо, – уже искренне говорю я. – За щетку. За ужин. За…

Я умолкаю. Он и без слов понимает.

– Это тебе спасибо. – Себ подходит ближе, целует мои волосы, играет с ними, наматывая прядку на палец. – Всегда мечтал встречаться с олимпийской фигуристкой. Ты очень сексуально смотришься на льду, я не говорил?

Я покачиваю головой.

– Не стоило мне выпендриваться. Даже стыдно. Да еще Бриони нагрубила.

– Это тебе стыдно? – поражается Себ. – Из-за нее можешь не переживать.

Он разворачивает меня к высокому зеркалу на стене, кладет подбородок мне на голову, смотрит на наше отражение, и в глазах у него играют искорки.

– Что это за девушка такая, как она в мою жизнь вошла… – без выражения бормочет он, и я невольно улыбаюсь.

– Не представляю, – в тон ему отзываюсь я. – Полная загадка.

Несколько секунд царит молчание, и вдруг Себ спрашивает уже серьезнее:

– Но ведь ты вошла в мою жизнь?

– Да. – Меня вдруг подводит голос. – Надеюсь.

– И я надеюсь, – отзывается он, через зеркало глядя в мои глаза.

И я понимаю, что его жизнь – это единственное, где я хочу находиться.

День за днем, неделя, потом другая… Кажется, мы были вместе с Себом всегда. Каждую ночь я провожу у него, только изредка забегаю домой за одеждой. Я не замечаю ничего вокруг. Я зациклена на Себе. На его теле и душе. Голосе и смехе. На его прикосновении поутру, на его дыхании во сне.

Когда мы не вместе, я тоскую. Все остальное меркнет. Все проблемы растворяются в тумане, для меня нет ничего важнее Себа.

Я улыбаюсь покупателям, которые ставят товары не на то место. Смеюсь, когда Стейси опаздывает на работу. Меня забавляют идиотские выходки Грега. Почему бы ему и не показывать большой палец посетителям, которые решили что-то купить! Мир прекрасен! Время от времени я сачкую: то утром задержусь, то днем улизну. Должна же я встретить Себа после работы, приготовить ему что-нибудь или просто лишние полчаса поваляться с ним в постели.

Чем ближе я узнаю Себа, тем сильнее привязываюсь к нему. Он такой целеустремленный. Он ироничен и оптимистичен одновременно. Мы болтали часами, и ни разу меня ни от чего не коробило. Многие парни кажутся крутыми, пока не узнаешь, что у них в голове. Заглянешь к таким под крышечку – и дуешь к себе в укромный уголок: «Ф-фух, пронесло!» Но за две недели я не выявила в мозгу Себа ни скрученных узлов злости, ни непробиваемых стен высокомерия. Еще он не рассказывает дурацких анекдотов, над которыми положено смеяться до колик.

Есть только один пунктик (подчеркиваю, один): вещи его брата. Его комната. Все, что с ним связано. Предлагала ему пару раз помочь с сортировкой журналов – отбился. Заикалась о комнате Джеймса – Себ менял тему.

Однажды, когда Себа не было дома, я взяла ключ – его никто не прятал, он просто висел на крючке на кухне. Быстро отперла дверь и заглянула внутрь.

Я думала, что там будет аккуратно прибранная спальня с несколькими памятными вещицами. Но того, что увидела, не ожидала никак: кавардак, горы пыли, компьютер с мерцающим скринсейвером, засохший огрызок яблока на столе, мусорная корзина, забитая бутылками от минералки, одеяло, скомканное, словно его не трогали с тех пор…

И тут до меня доходит. Тут действительно ничего не трогали.

Некоторое время я в полной неподвижности стояла на пороге, и в голове проносились самые разные мысли. Потом заперла дверь и отнесла ключ обратно на кухню. Я вспоминала, с каким решительным, непоколебимым спокойствием говорил Себ о своей семье. Он твердил словно мантру: «Я в порядке. В полном порядке. Я справился, я научился с этим жить».

С этим? С запертой грязной комнатой, которую не прибирали два года и просто спрятали от людских глаз?

За ужином я набралась смелости и сказала:

– Себ, насчет твоего брата. Ты сказал, что научился жить… со случившимся.

– Так и есть, – подтвердил он уверенным тоном, обманувшим бы любого. Кроме девушки, которая вечно во все суется.

– Это хорошо. – Несколько мгновений я колеблюсь. Давай, Фикси, поднажми! – Тогда, может, ты когда-нибудь разберешься с журналами. И эта комната… Она всегда будет заперта?

Некоторое время Себ молчал, глядя в сторону, а когда повернулся ко мне, на лице его сияла солнечная улыбка.

– Я этим займусь, конечно. Там ничего серьезного, просто руки никак не дойдут. Меня больше интересует, с чем мы будем есть эту рыбу?

Ничего серьезного?

Хотелось поднажать на него, но голос разума оказался сильнее. Я заговорила о салате и заметила, как Себ расслабился.

Теперь я знаю, каким у него становится взгляд при упоминании о брате. Не то чтобы нервным, но напряженным, как у почуявшей опасность собаки. Меня это ранит, но я знаю: грубое вторжение разрушит все.

И я не встреваю – впервые в жизни. Не рвусь ничего пофиксить. Просто жду. Пускай мне это трудно, но именно так я и делаю.

И это единственное, что меня беспокоит. А в остальном я витаю в счастливом дурмане. Это как если проснуться поутру и вспомнить, что тебе сегодня к зубному, только совсем наоборот. Нет у меня никакого зубного, у меня есть лучший в мире парень, спящий под боком. И плевала я на все остальное.

Вплоть до этого утра, когда на работе электронный календарь просигналил: семейное собрание. Черт, сегодня! Я пялюсь на эти буквы, возвращаясь к реальности, и оглядываю магазин так, словно вижу его впервые в жизни. Вот дерьмо». На работе заснула. А ведь я столько всего задумала для этого собрания! Но в своей эйфории все прошляпила. Вообще все.

Я с чувством вины вспоминаю о маме. Я пропустила вчера ее звонок. Хотела перезвонить, но забыла. Я торопливо набираю ее номер, но включается автоответчик.

– Привет, мам! – говорю я. – Это Фикси, надеюсь, у тебя все в порядке. У нас все хорошо. Перезвоню попозже. Береги себя, целую.

Рассказывать про Себа еще рано. Тем более по автоответчику.

Я ввожу пароль в кассу и костерю себя на чем свет стоит. Столько всего хотела подготовить к собранию! Для начала письма от Боба просмотреть. Он регулярно высылает нам финансовые отчеты, и мне не помешал бы козырь в рукаве. И сайты конкурентов проверить. Разобраться с ценами на все новые товары Джейка.

Я все еще киплю от злости на саму себя, когда появляется Морэг. Она нервно зачесывает волосы за ухо.

– Фикси, – говорит она, – можно тебя на пару слов перед открытием?

– Конечно! – отзываюсь я. – Разумеется.

Я разворачиваюсь к Морэг, но она заговаривает не сразу. Смотрит куда-то поверх моего плеча и краснеет.

– Я тут была на нескольких собеседованиях, – произносит она в конце концов. – Меня приглашают в крупный магазин товаров для дома в Кью-Саттонс. И я, видимо, пойду.

С полминуты я не могу произнести ни слова.

Морэг уходит?

– Морэг… – выдавливаю я наконец. И больше ничего не могу сказать. Я потрясена.

– Это не то, чего я хотела. – Она говорит напряженно, словно старается скрыть свое огорчение. – Я люблю «Фаррз». Ты знаешь, Фикси. Но…

Она умолкает, и я понимаю, как много невысказанного в этом коротеньком «но».

– Можешь сказать, что именно… – Я растираю лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями. Первый шок прошел, уступив место панике. Я не могу потерять Морэг! – Какие главные причины?

– Фикси, дорогая, ты сама знаешь. – У нее вырывается прерывистый вздох. – Здесь все изменилось. Половина стендов исчезла, я не понимаю, чем мы торгуем, покупатели жалуются… – Морэг качает головой. – Презентация рождественского печенья провалилась, у нас попросту не хватило инвентаря!

– Знаю! – Меня передергивает. – Джейку вздумалось выставлять эти новомодные неоновые лампы.

Вспоминать про лампы не хочу. Джейк навязал их нам, а продали только одну, и ту сразу вернули.

– Ладно, – вздыхает Морэг, хотя по ее лицу видно, что она об этом думает. – И мне как раз пришлось в третий раз отменить Пирожковый клуб…

– В третий? – У меня глаза лезут на лоб. – В первый раз слышу. Что случилось?

– Николь, как обычно! Это она всегда отменяет. На этот раз они концентрировали сознание. Я и спросила у нее: эти концентрированные подружки у нас хотя бы веник купили?

На щеках Морэг пылают багровые пятна. Она оскорблена до глубины души. А я, витая в облаках, провалила все, что только можно.

Я думаю о маме. Что она скажет? И у меня живот сводит от ужаса, смешанного с гневом на саму себя.

– Морэг, – в отчаянии лепечу я. – Мы же тебя любим. Не уходи, пожалуйста.

– В Саттонс обещали выделить место для регулярных собраний Пирожкового клуба, – говорит Морэг, избегая моего взгляда. – Даже предлагают расширить: подавать напитки, проводить занятия онлайн, или как это называется… Я не хочу уходить! – Голос у нее звенит. – Никто из нас не хочет! Но…

– Никто из нас? – тупо переспрашиваю я. – Что…

– Все члены Пирожкового клуба объявили, что уходят со мной. Будут ездить в Саттонс. Это недалеко.

Повисает напряженная тишина. Ясно: покупки они тоже будут делать в Саттонс.

Страх сдавливает горло. Мама доверила нам магазин, а мы потеряли лучшего продавца и самых преданных покупателей. Конечно, за дело отвечали мы все, но я чувствую собственную вину. В горле стоит ком. Трудно собраться с мыслями.

– Ты уже дала согласие в Саттонс?

– Сказала, что подумаю. – Морэг наконец поднимает на меня глаза, и взгляд у нее полон и решимости, и горя. – Но, Фикси, думать не о чем.

– Морэг, дай мне все исправить, – через силу произношу я. – Пожалуйста. По крайней мере, давай попробуем. Подожди сорок восемь часов, хорошо?

– Договорились.

И Морэг уходит, на прощание похлопав меня по руке. Но я же вижу: она не передумала.

Все утро я словно замороженная. Я любезно улыбаюсь покупателям, но внутри меня всю трясет. Как я такое допустила? Я обвожу взглядом магазин: как бы восприняла его мама? И мне становится не по себе. Что-то не так. Это не «Фаррз».

Будем разбираться этим вечером с Николь. И с Джейком. Кое-какие вопросы придется ставить ребром. Садовым фонарям здесь не место. Надо вернуть все столы. Николь пусть усвоит раз и навсегда: у нас магазин, а не центр йоги. Я должна быть жесткой и неумолимой.

Но…

Я же себя знаю! Голос начнет дрожать. Я начну краснеть, заикаться, захлопают крыльями вороны… И я сдуюсь.

Повинуясь импульсу, я убегаю в подсобку, набираю номер Себа и сразу все ему выкладываю.

– Себ, я не представляю, что делать. Надо устроить сегодня Джейку и Николь головомойку, но у меня никогда не хватает духу. Я так психую, что ничего сказать не могу, а надо…

Я умолкаю. Сама не знаю, чего я от него жду. Наверное, просто хочу выговориться.

– Фикси, – мягко произносит Себ, – не волнуйся. У тебя все получится.

Голос у него такой уверенный, что я чувствую прилив сил. А может, и правда сумею!

– Хочешь, я к тебе на обед приеду? Съедим по бутерброду, все обсудим.

Для этого собрания дядя Нед заказал стол в ресторане на Пикадилли. Я срезаю путь через торговый центр, спасаясь от холода. Здесь тепло, светло и пахнет корицей. Атриум с мраморным полом украшен ароматическими свечами и стойками с сезонными товарами. Из динамиков звучат рождественские песни. Разгуливает снеговик, развлекающий детвору. Все вокруг праздничное, чего не скажешь о моем настроении. Я издергана и обозлена.

Я шагаю вперед, обдумывая, что скажу Джейку, игнорируя призывы попробовать сладости или массажное кресло, как вдруг мой слух улавливает знакомый голос, и я останавливаюсь как вкопанная.

Не может быть!

– Я – художник-гример. У вас интересное лицо, вы знаете?

Я медленно разворачиваюсь на каблуках. Он. Райан Чокер, собственной персоной. Неизменно прекрасный, в черной рубашке и брюках, стоит возле стенда с баночками крема.

Я жду своей обычной реакции. Сейчас перехватит дыхание, сердце рухнет вниз. Но волшебство иссякло. Выветрилось – после стольких-то лет. Передо мной смазливый прощелыга, и только. Он разливается соловьем перед задрипанной теткой в парке, и, кажется, она уже повелась.

– Вы мне напоминаете модель, с которой я проводил фотосессию для журнала, – беспардонно заливает Райан, и я вскипаю. Это с каких пор он гримером на фотосессиях заделался?

– Правда? – Бедняжка расцветает от таких комплиментов.

– У вас дивная кожа, – сообщает Райан. – Но муж вам, наверное, это каждый день говорит.

Ловок! Конечно, муж ни о чем подобном не заикается, и теперь из нее можно веревки вить.

– Кто вам красит брови? – наступает Райан.

– Я сама, – признается женщина.

– Не может быть! – Райан широко раскрывает глаза. – Изумительно! Не позволяйте никому к ним прикасаться. Вам больше тридцати пяти?

– Немного, – вспыхивает женщина.

Еще бы, ей около пятидесяти. Даже я вижу.

– Чуть-чуть, – твердо объявляет Райан. – Скажите, моя дорогая, вы пользуетесь кремом для век?

– Немного. – У женщины бегают глаза. – Иногда.

– Иногда?! – Райан сражен. – Дорогая, за кожей нужно ухаживать! Все равно, чью именно продукцию вы любите, просто пользуйтесь кремом для век, хорошо? Я дам вам бесплатный образец… – В руках у него появляется маленькая баночка крема. – Позвольте, я вам нанесу… Вы не против?

Он мажет женщине лицо кремом и подсовывает ей зеркало.

– Ну как? Видите преображение? И это с одного раза! Никакой операции – и все же это хирургия.

Хирургия? А такое вообще можно говорить?

Я слежу за ними, закипая от ярости. Женщина не изменилась ничуть, но смотрит на свое отражение как завороженная. Не знаю, что использует Райан – угол наклона, освещение или просто силу убеждения – но оно работает.

– Сегодня у нас две баночки по цене одной, – сообщает он. – Знаете, во сколько обходится подтяжка век? Во сколько тысяч? Это десятая часть цены.

Он показывает женщине прайс-лист, и та бледнеет.

Райан мигом понижает голос.

– Знаете что? Я, вообще-то, не имею права, но ради вас сделаю десятипроцентную скидку. У меня будут неприятности, но… Сейчас ведь Рождество!

– Правда? – И бедняжка смотрит на него так доверчиво, что я не выдерживаю.

– Привет! – радостно восклицаю я, устремляясь к ним. Райан подпрыгивает на месте, а я про себя ухмыляюсь.

– Здравствуйте, – растерянно бормочет женщина.

– Извините, что вмешиваюсь, но я бы на вашем месте не торопилась, – любезно говорю я. – Однажды я купила крем для век у незнакомого продавца, и у меня началась крапивница. Уверена, этот милый человек даст вам бесплатные образцы, и вы сможете проверить их дома. Может, с кем-нибудь из подруг посоветуетесь, прежде чем выкладывать такие деньги. – Я сладко улыбаюсь Райану. – Вы согласны, сэр? С вашим-то опытом художника-гримера!

– Я лучше пойду, – бормочет встревоженная женщина. – В любом случае, спасибо! – бросает она Райану через плечо и убегает.

– Художник-гример! – с ненавистью повторяю я. – Ну и гад же ты!

С минуту Райан в задумчивости смотрит на меня, а потом запрокидывает голову назад и хохочет.

– Фикси, ты такая совестливая! Рядом с тобой я как будто лучше становлюсь.

Он улыбается, и в глазах у него все та же бескрайняя синева.

Когда-то от этой улыбки у меня затрепетало бы сердце. Сомнения развеялись бы, я кинулась бы к нему. Но не сегодня.

– А я рядом с тобой становлюсь хуже, – холодно отвечаю я, и Райан снова смеется.

– Я скучал по тебе, – говорит он.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Это он-то по мне скучал? Заорать бы на него от всей души да наподдать как следует, чтобы понял!

Но меня сразу отпускает. Я понимаю: это клинический случай. Райан наплетет кому угодно что угодно, если ему выгодно.

Ему плевать на честность и на правду, а о любви и говорить нечего. С тем же успехом можно орать на камень. Ничего не изменится.

Я просто рада, что чары развеялись. Я свободна. Наконец-то свободна.

– Не буду говорить «до свидания», – вежливо сообщаю я ему. – Потому что у меня нет ни малейшего желания тебя снова увидеть. Всего хорошего!

Уходя, я снова слышу за спиной смех, но теперь несколько натянутый. Может, у него появился хоть проблеск раскаяния в глазах? Но я не удосуживаюсь оглянуться и проверить.

Утром голова раскалывается от боли, и мысль у меня всего одна: Себ. Надо связаться с ним. Вчерашнее вспоминается настолько ярко, словно произошло пять минут назад. Я все еще не верю, что мы разбежались. Надо с ним поговорить, извиниться. Нужно все наладить!

«Это просто размолвка», – твержу я себе. У всех такое бывает. Устали, понервничали, вот и наговорили друг другу всякого. Это можно пофиксить.

Я хватаю телефон и пишу сообщение:

Потом откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Хоть бы головная боль отпустила! Я видела у Николь книжку «Медитация – путь к здоровью», но с мигренью не помедитируешь.

Пытаюсь сосредоточиться и представить себе пляж, но получается только выжженный добела берег с мрачными скалами и гриф, который с пронзительными криками норовит выклевать мне глаза. В конце концов я встаю, заворачиваюсь в халат и плетусь по лестнице за аспирином. Лекарства – вот путь к здоровью. На нижней ступеньке сигналит мобильник, и я нервно вздрагиваю. Это от Себа.

Я читаю это, и в висках пульсирует кровь. Как ответить? Сказать «да» – прозвучит самодовольно. Отвечать «нет» я не стану. Больше всего хочется написать «Не знаю, а как по-твоему?», но получится, будто я его передразниваю.

Ладно, главное, что Себ вообще ответил. Всего через пару минут. Значит, он тоже думает обо мне. Наверное, лучше мне ему сейчас ничего не писать, просто потом позвоню. Но сначала аспирин.

Я толкаю дверь на кухню и чуть не падаю. За столом сидит Райан и уплетает хлопья.

Я хватаюсь за дверной косяк.

– Что ты здесь делаешь?

– Доброе утро! – Он ослепительно улыбается, но я на это не ведусь.

– Что ты здесь делаешь? – повторяю я. – Что… как…

Я сейчас с ума сойду. Может, Райан тоже от медитации примерещился? Я его нафантазировала, чтобы помучиться?

– Джейк дал мне ключ, сказал, что я могу пожить в его старой комнате. – Райан многозначительно подмигивает. – Он сказал, что тебя здесь не будет, иначе я бы явился с визитом.

– Ты просто сволочь. Убирайся отсюда!

– Дай мне шанс! – Райан указывает на свой завтрак. – Я даже не доел! Хотя эти хлопья жестковаты.

И он недовольно морщится.

– Это полба, – говорю я. – Хлопья Николь.

«Придурок, на упаковке не мог прочитать?» – вертится у меня на языке. Но я не намерена с ним разговаривать.

– Полба, – задумчиво произносит Райан, дожевав. – Ясно.

– Уходи, – отчеканиваю я. – Живо.

– Ну, как поживаешь? – Он откидывается на спинку стула и обводит меня взглядом, от которого я когда-то растеклась бы лужицей. – Я думал, ты мне позвонишь.

Ах, он думал? У меня готово с полдюжины яростных ответов, и я даже открываю рот – и останавливаюсь. Никаких разговоров, Фикси. Он этого и ждет.

– Уходи, – твержу я. – Просто уходи.

– Уже ухожу! – Он шутливо поднимает руки. – Только сначала мне кофе приготовь, пожалуйста.

Я ему должна кофе готовить? Он издевается?

– Убирайся! Проваливай!

– Я у тебя жвачку из сумки взял. – Райан кивает на мою сумку, висящую на стуле. – Ты ведь не против?

– Вон отсюда! – Вот теперь я зла не на шутку. Я оглядываюсь, замечаю метлу у стенки, хватаю ее и замахиваюсь. – Вон, кому сказано!

– Фикси, ты такая смешная! – Райан наконец поднимается на ноги. – До скорого, детка!

Детка? Это была последняя капля.

Вскинув метлу как боевое копье, я с воинственным кличем бросаюсь на него. Райан подскакивает в воздух и не то выходит, не то выбегает из кухни, а я тычками гоню его по холлу.

– Вон! – ору я. – Проваливай и не возвращайся! Ноги твоей чтобы не было в этом доме!

– Хорошо выглядишь, Фикси! – выкрикивает он, когда я выпихиваю его за дверь. – Я тебе позвоню!

– Не вздумай!

Я захлопываю дверь. Потом приваливаюсь к ней, переводя дух, и хохочу. Ну и вид был у Райана. Он и правда струхнул!

Наконец я добираюсь до кухни, глотаю аспирин и плюхаюсь на стул. Воспоминания о вчерашнем проносятся в голове. Лейла, плачущая в маникюрный набор. Дядюшка Нед, брызжущий слюной от гнева. Морэг! Вот с кем надо все уладить. И еще Джейк. И как там мама?

Я все еще сижу в легком трансе, когда дверь распахивается и влетает Джейк. Я хлопаю глазами: снятся они мне, что ли? Сначала Райан, теперь этот. Одет он, как всегда, с иголочки: элегантный костюм, при галстуке, но на лицо страшно смотреть. Бледный, осунувшийся, а челюсти сжаты так, словно он готов размазать весь мир.

– Где Райан? – спрашивает он.

– Ушел. – Лучше пока не говорить, что я его вышвырнула: еще психанет. – Если ты хотел с ним повидаться…

– Не хотел, – перебивает он.

Я смотрю, как он подходит к окну. Его всего трясет. Джейк проводит дрожащей рукой по волосам, поворачивается ко мне, и по его лицу я вижу: он знает, что я в курсе.

– Я вчера виделась с Лейлой, – говорю я, чтобы избежать недомолвок.

Он коротко кивает.

– Она говорила.

– Джейк…

– Хрень это все собачья! Все… – У него перехватывает дыхание. Внезапно я вспоминаю, как подростком он, разозлившись, пинал по улице консервную банку.

– Джейк. – Я на мгновение закрываю глаза. Нужно сосредоточиться и отвлечься от отголосков головной боли. – Насколько крепко ты влип?

Джейк отвечает не сразу. Наливает стакан воды и пьет, запрокинув голову. Я слежу, словно загипнотизированная, как ходит вверх-вниз его кадык, и гадаю, что он скажет.

– Незачем тебе это знать, – выдает он наконец.

Тут меня прорывает:

– А может, есть зачем! Джейк, а если вся проблема в том, что ты никому ничего не рассказываешь? Мы – твоя семья. Мы за тебя. Что бы ни случилось, мы тебе поможем. Консультанта найдем…

– Не нужен мне консультант! – орет он, и я закусываю губу. – Мне деньги нужны!

– У тебя вид разбитый, – говорю я. – Что тебе точно нужно, так это сон.

– Сон! – У Джейка вырывается злобный смешок, и на виске снова бьется жилка. Каждое мое слово выводит его из себя, но меня уже не остановить.

– Давай ты немного вздремнешь? – собравшись с духом, предлагаю я. – А я суп приготовлю. Потом сядем и что-нибудь придумаем, план составим.

На долю секунды кажется, что он согласится. Что-то мелькает у него в глазах – неужели я до него достучалась? Но это сразу проходит. Джейк снова замыкается в себе и нервозно шагает по комнате.

– Не нужен мне ни суп, ни план, ни еще какое-нибудь дерьмо. Мне бабло нужно. – Он разворачивается ко мне. Лицо у него возбужденное. – Вот что ты сделаешь. Пойдешь к своему богатому дружку и раздобудешь для меня деньги. Или новый деловой контакт. Что-нибудь!

– Что? – Я нервно смеюсь. – Я не могу!

– Мне нужно.

– Я не могу!

– Мне это нужно, – резко повторяет Джейк. – Если я в ближайшее время не получу денег, мне придется к костоломам идти.

На меня наваливается ужас. Вновь хлопают крыльями вороны. Но я заставляю себя не поддаваться. Любовь должна быть жесткой, так Себ говорил. Надо отстраняться.

– Должен быть другой путь.

– Я уже все перепробовал! – взрывается Джейк. – Фикси, ты знаешь, что любому деловому человеку нужно? Немного удачи! Одна крупица везения! Если договоришься с этим своим Себом – это и будет моя крупица удачи.

– Мы с Себом поругались вчера вечером, – возражаю я. – Не думаю, что получится.

– Но он тебе должен, верно? – не отстает Джейк. – Ты же ему жизнь спасла или еще что-то? Лейла мне рассказала!

Черт меня дернул распустить язык, пока Лейла мне ногти красила!

– Он не богатый, – говорю я. – Он работает с финансами, но не купается в роскоши, как твои дружки-миллионеры.

– У него есть доступ к деньгам, – говорит Джейк. – Он знает нужных людей. А я в отчаянном положении. – Он подходит и вплотную придвигается ко мне. – Семья на первом месте, Фикси. Сделай это для меня. Или ты хочешь семью разрушить?

– Как семью разрушить, ты о чем? – в ужасе лепечу я.

– Именно это и случится, если ты мне не поможешь, – злобно отвечает он. – Семья развалится. Будешь спокойно смотреть, как твой брат идет ко дну? И мы будем изображать после этого счастливое семейство?

Джейк отстраняется, и у меня перехватывает дыхание. Голова кружится, на глаза наворачиваются слезы. Конечно, Себ говорил, что любовь бывает жесткой. Но я-то не такая! Мне не устоять перед агрессивным натиском Джейка.

Вдруг вспоминается мамин голос: «Просто не потеряй наш магазин, Фикси. И не дай семье распасться». А я кивнула на стол с изогнутыми ножками и ответила: «Когда ты вернешься, мы отпразднуем твой приезд за этим же самым столом. Магазин будет в полном порядке. И мы останемся счастливой семьей. Обещаю».

Меня захлестывает отчаяние. Я проиграла по всем фронтам. Морэг вот-вот уволится. Доходы нестабильны. А теперь еще и Джейк. Он настроит Николь против меня. Мама вернется к двум враждующим лагерям, и это разобьет ей сердце.

Не могу я быть жесткой. Это не для меня.

В конце концов, чего хочет Джейк? Только чтобы я попросила помощи у Себа. Не такое уж большое дело.

– Хорошо, – бормочу я наконец.

– Ты это сделаешь? – Джейк оживает.

Вместо ответа я достаю телефон и пишу Себу эсэмэску:

Ответ приходит почти тотчас:

– Мы с ним встречаемся в обеденный перерыв, – сообщаю я, убирая телефон.

– Да! – Джейк энергично взмахивает кулаком. – Фикси, ты супер!

– Я ничего не обещаю! – Это надо прояснить сразу. – Все, что я могу сделать, – это попросить.

– Он тебе поможет, – заявляет Джейк, к которому на глазах возвращается привычная бравада. – Точно!

Джейк поджидает меня возле «Фаррз», напряженный, как змея перед броском.

– Ну как? – кидается он мне навстречу. – Что?

Я набираю в грудь побольше воздуха. Надо взять себя в руки и не думать о воронах. Безграничная любовь. Я могу это сделать. Если говорить от души, начистоту, может, толк будет.

– Никаких денег я не достала, – говорю я.

– Великолепно! – Джейк отшатывается. Вид у него такой, словно он готов убивать. – Просто супер!

– Я ничего не достала, – продолжаю я с отчаянием в голосе, – потому что ты не должен больше брать взаймы. Ты только завязнешь еще больше. Тебе надо что-то изменить в своей жизни! – Я подхожу к Джейку, прислонившемуся к стене магазина, и пытаюсь заглянуть ему в глаза. – Ты можешь больше никого не таскать по обедам? Не придумывать сделки на баснословные суммы, которых никогда не будет? Займись чем-нибудь надежным. Стабильным. Так ведь лучше?!

Я умолкаю и смотрю на него с надеждой, которая тотчас развеивается. Я – последняя идиотка, если хотела до него докричаться. Джейк не преображается. Не восклицает: «Боже, как ты права!» Не заключает меня в объятия со словами: «Да, теперь я сам это вижу».

– Да пошла ты, Фикси! – рявкает он и, широко шагая, направляется прочь.

Сердце колотится, как у кролика, хлопает крыльями воронье, возникает порыв кинуться за ним, упасть в ноги и просить прощения. Но у меня есть идея получше. Стоять на своем. Это был только первый шаг.

Я жду, пока Джейк не скроется за углом, вытаскиваю мобильник и набираю сообщение.

Отправляю эсэмэску, с шумом выдыхаю и мотаю головой, словно вытряхивая из ушей вопли Джейка. Пока с этим все. Других забот хватает.

До самого вечера я обдумываю планы для «Фаррз», точнее, то, что можно сделать сейчас же. К концу дня у меня составлен список рождественских презентаций, скидок и распродаж. Заказала новые товары. Перепланировала зал. Ни Джейка, ни Николь, ни дядюшку Неда я не спрашивала. Все сделала сама, мысленно обсуждая это с мамой и время от времени советуясь о чем-нибудь с Морэг. Больше никого. Я в ответе за все. Я, Фикси.

Домой я приползаю совершенно выжатая. На пороге кухни болтается Николь, как всегда, уткнувшаяся в телефон.

– Привет, Фикси! – говорит она, мельком взглянув на меня. – Ну и психанул вчера Джейк из-за тебя.

– Знаю, – коротко говорю я. – Я от него тоже не в восторге, так что квиты.

Я жду, что Николь еще что-нибудь скажет о вчерашнем, но ей не до того: она, нахмурившись, смотрит в телефон.

– Я в таком стрессе! – порывисто восклицает она. – Я вся такая… Гормоны бурлят. Я должна встретиться с кем-нибудь.

– С чего бы это тебе быть в стрессе? – не слишком любезно спрашиваю я.

– Это все Дрю! Он заказал мне билет на двадцать третье. Типа я должна ехать в Абу-Даби. – Она изумленно смотрит на меня. – Типа он все оплатил.

– И что не так?

– Это пассивная агрессия! – Николь широко распахивает глаза. – Он пытается мной командовать! Знает, в каком стрессе я нахожусь, и все-таки меня дергает! Это как…

Она умолкает. Кажется, я теряю терпение.

– Я думала, стресс у тебя из-за того, что ты скучаешь по мужу, – напоминаю я. – Он купил тебе билет на самолет, чтобы ты к нему съездила. Чем не причина психовать поменьше?

– Ты не понимаешь! – Николь сердито косится на меня. – Умираю, кофе хочу. Фикси, приготовь мне кофе.

Я считаю до трех и отчетливо произношу:

– Сама приготовь.

Николь хлопает глазами.

– У нас есть кофеварка. – Я указываю на машину. – Вперед.

– Ты же знаешь, что я не умею! – тут же заявляет Николь таким тоном, как будто это закон природы.

– Учись. Я покажу как.

– Я не усваиваю такие вещи! – Николь морщит носик. – У меня их мозг блокирует. Ну, Фикси, давай. У тебя так круто получается!

И что-то в ее ленивом голосе выводит меня из себя.

– Хватит рассказывать мне, как я крута в том, что тебе самой делать не хочется! – ору я, и Николь дергается от изумления. – Прекрати отлынивать, прикидываясь неумехой!

– Что? – Николь таращится на меня так, словно впервые обнаружила, что я умею разговаривать и у меня вообще есть голос. Хотя, может, и правда впервые.

– Ты можешь освоить кофеварку! Просто не хочешь! Ты от всего увиливаешь, Николь, от всего! Даже от собственного мужа.

Черт. Не сдержалась: сорвалось с языка.

– Ты о чем? – Перепуганная Николь подносит руку к губам, и меня бросает в жар. Кажется, я зашла далековато. Или нет?

Я несколько раз судорожно сглатываю, лихорадочно обдумывая ситуацию. Можно пойти на попятный. Извиниться. Свернуть разговор. Но я не настроена ни отступать, ни просить прощения, ни останавливаться. Пора стать именно такими сестрами, какими нас хотела видеть мама. Такими, когда каждая знает о другой что-то важное.

– Я знаю, что это не мое дело, – уже спокойнее говорю я. – Но ты никогда не говоришь с ним по телефону. Тебе все равно, не заболел ли он. А теперь не хочешь ехать к нему в Абу-Даби. Николь… Ты правда любишь Дрю?

Повисает гробовая тишина. Николь стоит ко мне вполоборота, но я вижу, как напряжены уголки красиво очерченного рта. Пальцы нервно теребят пробковый пояс, и я замечаю, что ногти у нее обгрызены. А когда она наконец поворачивается, я с ужасом вижу слезы у нее в глазах.

– Не знаю! – шепчет она. – Ни черта я не знаю!

– Ясно. – Я пытаюсь справиться с шоком. – Но когда ты выходила за него, ты же его любила?

– Не знаю! – У Николь отчаянный вид. – Думала, что да. Но я могла совершить большую ошибку. Маме не говори!

Как будто ей пятнадцать лет, а я застукала ее с бутылкой водки! Я невольно прыскаю.

– Я-то думала, ты переживаешь из-за разлуки!

У Николь раздуваются ноздри.

– Я и переживала! – Передо мной снова прежняя капризная сестрица. – Инструктор по йоге говорит, что за меня беспокоится.

Я закатываю глаза. Кажется, Николь никогда не возьмется за ум. Но сейчас она хотя бы немного с облаков на землю спустилась.

– Но что пошло не так? – не удержавшись, спрашиваю я. – На свадьбе вы были такие счастливые.

– Свадьба была потрясающей. – Взгляд Николь смягчается при этом воспоминании. – И медовый месяц тоже. А потом я думаю: это что, все? Ничего больше не надо обдумывать, планировать, понимаешь? Весь азарт пропал. Все стало какое-то… скучное.

– А почему бы тебе сейчас не отправиться в Абу-Даби? – предлагаю я. – Сразу бы нашлось что планировать. И вообще, почему ты с ним не поехала? Только не говори мне, что там йогой не занимаются.

– Испугалась, – признается Николь. – Мы пару раз поругались, я и подумала: как мы с ним уживемся в другой стране в одной квартире? А вдруг что-то случится? Вдруг мы опять поссоримся? И я решила, что так будет спокойнее. Знаешь, будет…

И она опять умолкает.

– Ты решила, что лучше вообще не общаться с мужем, чем ссориться с ним. – Я смотрю на нее во все глаза. – Ничего себе. Тогда понятно.

– Это так напрягало! – оправдывается Николь. – И я решила, что лучше остаться в Англии и все наладить.

– Нельзя наладить отношения, спрятав голову в песок! – восклицаю я. – Любые отношения – это стресс. И ссоры у всех бывают. Ты любишь его?

Долго стоит тишина. Николь, отвернувшись, накручивает волосы на палец.

– Иногда мне кажется, что люблю, – произносит она. – А иногда смотрю на него и думаю… – По ее лицу пробегает судорога. – Но мы очень давно не виделись и…

Я жду продолжения, но она, видимо, уже все сказала. Ответ даже по меркам Николь более чем расплывчатый.

– Николь, ты должна поехать в Абу-Даби, – твердо говорю я. – Может, тогда разберешься, любишь ты Дрю или нет.

– Да, – неуверенно мямлит Николь. – Пожалуй.

– Ты должна, – наседаю я. – Вы должны побыть вместе. Должны во всем разобраться. А то ведь вы даже не знаете, надо ли вам было жениться.

– Может быть. А вдруг я туда приеду и… – Николь по своей дурацкой привычке умолкает, но в кои-то веки я понимаю, что она хочет сказать. «И вдруг окажется, что я не люблю Дрю». И она до смерти этого боится.

Еще бы. Я бы тоже боялась.

– Думаю, к этому стоит быть готовой, – произношу я с сочувствием, которого до сих пор не испытывала к Николь. – А что еще остается делать? У тебя есть какой-нибудь план?

– Не знаю! Я думала… – Она грызет ногти. – Вдруг Дрю там кого-нибудь встретит, и тогда все решится само собой.

Услышав такое, я не могу удержаться от смеха.

Николь тут же хмурится, прикидывает, не обидеться ли, – и тоже расплывается в улыбке. Я улыбаюсь в ответ. Впервые за всю жизнь между нами установлена настоящая связь. А то мы смахивали на сломанный электроприбор, которому один путь – в корзину. Но теперь лампочка снова мигает. Есть надежда.

– Я всегда считала Дрю отличным парнем, – говорю я. – Но это не имеет значения, важно, чтобы он подходил именно тебе.

– Что ж, или мы остаемся в браке, или разводимся, – отвечает Николь, проявляя редкое для нее чувство юмора. – Или-или.

И она корчит такую гримасу, что я невольно смеюсь. И теперь, когда наша связь возникла, я должна сказать ей кое-что, причем сию минуту.

– Николь, надо поговорить еще кое о чем, – выпаливаю я. – Это о другом, но тоже очень важно. Вчера вечером я говорила серьезно. Надо заканчивать с занятиями йогой. Нужно вернуть все в прежнее русло. Иначе Морэг уволится, «Фаррз» разорится, мы потеряем дом, и мама с нами никогда больше словом не обмолвится.

– Фикси, вечно ты преувеличиваешь. – Николь закатывает глаза.

– К сожалению, нет. У нас серьезные проблемы! Боб сказал, – добавляю я для пущей весомости. – Вчера.

Слегка приврала: Боб не говорил, что мы в беде. Но его все уважают. У Николь встревоженный вид.

– Что, так и сказал?

– Да.

– А точнее?

– Сказал… – Я скрещиваю пальцы за спиной. – У вас проблемы, сказал. И это правда! Мы развалили весь магазин, пока мамы не было, и теперь надо все исправлять.

– Я ничего не разваливала, – величественно бросает Николь. – Ты видела страницу в Инстаграме?

Она откидывает волосы назад и смотрится в зеркало в кухонном шкафу.

– Там все преобразилось! Сверх всяких ожиданий. Снимки изумительные!

– Но там же только твои фотографии! – с отчаянием восклицаю я. – И все комментарии – это парни тебе свидание назначают.

– У нас просмотры растут! – тут же возражает Николь. Защищается! Жмем дальше.

– На Рождество нам нужен подъем, – говорю я. – Идеи у меня есть, но понадобится твоя помощь. Обычная помощь в магазине.

– Я не смогу, – немедленно объявляет она. – Я буду недоступна. Я лечу в Абу-Даби.

Она серьезно?

– Ты летишь двадцать третьего, – сурово отвечаю я. – А до тех пор ты свободна. И ты мне помогаешь. И делаешь так, как я скажу. Ясно? Это нужно для «Фаррз», – добавляю я, заметив, как у нее перехватило дыхание. – Для мамы. И для меня.

Некоторое время Николь молчит, глаза у нее сужены. Я смотрю на нее не мигая. Впервые в жизни в споре с ней я настояла на своем.

– Отлично! – Она с шумом выдыхает. – Но таскать я ничего не буду. Инструктор по йоге говорит, что мне нельзя поднимать тяжести. У меня слишком тонкие руки.

– Учту! – Я воздеваю глаза к небу. – А теперь добро пожаловать к кофеварке, твоей новой лучшей подруге!

Испепелив меня взглядом, Николь подходит к кофеварке и разглядывает ее с опаской.

– Она такая… сложная.

– Да, – соглашаюсь я. – И что с того?

Николь осторожно тычет пальцем в дисплей и подскакивает, когда на нем зажигаются лампочки. Потом она поворачивается и подозрительно косится на меня.

– Ты очень изменилась, Фикси.

– Да, – небрежно бросаю я. – Есть немного.

– А как твой новый парень? – Ее лицо светлеет: она считает, что докопалась до причины перемен.

– Никак, – кратко отвечаю я. – Разбежались.

– О, черт… – Николь сочувственно морщит лоб. – Недолго вы продержались.

– Недолго, и ладно, – пожимаю я плечами.

Мы молча смотрим друг на друга. Кажется, впервые в жизни у нас столько общего. Каждая встретила парня, влюбилась, и все шло прекрасно. Пока не рухнуло.

Щиплет глаза. Сдавливает горло. Я что есть сил моргаю, пытаясь сдержать слезы, но поздно: Николь заметила. Она смотрит на меня без всякого выражения – и вдруг протягивает руки. Сначала я не понимаю: что это она? А потом до меня доходит. Слезы обжигают глаза, и я, почти ничего не соображая, кидаюсь к ней.

Ее руки обвивают меня, слезы капают ей на плечо, и я выдыхаю так бурно, словно не дышала уже давно. Сколько же лет прошло с тех пор, как меня обнимала моя старшая сестра? От нее пахнет какими-то из ее любимых духов, и серьги позвякивают, когда она похлопывает меня по спине.

– Сделай мне кофе, – вкрадчиво произносит она, едва мы разжимаем объятия. – Ну, давай.

– Нет! – Я хохочу, хотя в голосе еще звенят слезы. – Еще чего! Учись!

На то, чтобы научить Николь, уходит около получаса. Ну и бесит же она! Как что-то не по ней – ее мозг тотчас куда-то уплывает. Но в конце концов у нее все-таки получается латте, и она с гордостью любуется результатом.

– Вот видишь? – говорю я. – Теперь поучись обезвоживать тостер.

– Обезвоживать тостер? – с омерзением переспрашивает Николь, и я хихикаю. Я уже хочу признаться, что разыгрываю ее, когда вдруг сигналит мобильник.

Мне мигом становится не до кофемолки, не до Николь и не до чистки тостера с миксером. Джейк. Я вспоминаю его холодные, злые глаза, и меня пробирает дрожь. Я быстро набираю ответ:

Я отправляю эсэмэску, пялюсь на экран, и мне не по себе. Я знаю, что должно произойти дальше. И хочу, чтобы это произошло. Но в одиночку мне не справиться.

– Николь, – говорю я наконец. – Есть еще кое-что.

– Да? – Она снова разглядывает кофеварку. – А макиато она делает?

– Мне нужна помощь. В очень важном деле. – Я дожидаюсь, когда Николь обернется, и добавляю: – Речь о Джейке.

Джейк у нас теперь Имбирный Человечек. По десять часов в день он стоит у входа в «Фаррз», наряженный пряником, и выкрикивает:

– Заходите! Пряничные домики в «Фаррз»! Рождественские украшения в «Фаррз»! Формочки для печенья в «Фаррз»! Хо-хо-хо!

И раздает флаеры, купоны на скидки и пряники на пробу.

Он не обязан торчать там весь день – я предлагала работать по сменам. Но когда мы обсуждали это с продавцами, все переругались из-за того, кому когда удобно дежурить, и Джейк неожиданно объявил:

– Ладно, баста! Я буду пряником. Закрыли тему.

Мы все уставились на него, и я спросила:

– Что, весь день?

На что мне с самым серьезным видом заявили:

– Все лучше, чем тут с вами торчать.

Мы уставились на него, сообразили, что он шутит, и расхохотались.

Джейка слегка отпустило с тех пор, как он перестал гоняться за миллионами и начал работать в «Фаррз». Он повеселел, даже внешне стал выглядеть беззаботнее. Они со Стейси вечно друг друга подкалывают, а Грег затеял набрать из персонала группу боевых искусств и позвал туда Джейка (Боб наотрез отказался).

– Признайся, что ты меня просто поколотить хочешь, – сказал Джейк.

Грег выкатил глаза и заявил, что мы ничего не смыслим в смешанных единоборствах, а Джейк подмигнул мне.

Пряник же из него получился бесподобный! Реклама работает лучше, чем я ожидала: пряничные домики и украшения для праздничного печенья разлетаются с полок. Мы с Морэг, нашим новым директором, засели однажды на весь вечер и обновили весь ассортимент. Закупили кое-что новое к празднику, инстинктивно почувствовав: это то, что надо. Наши ожидания оправдались. Миксерная чаша с пряничными человечками исчезает с полок, едва мы ее выставляем. С вариантом, украшенным листьями остролиста, происходит то же самое. Нам даже списки на предварительные заказы пришлось составлять.

В прошлую субботу Боб зашел в магазин. Три недели прошло с нашего невеселого разговора, а теперь он остановился на пороге, вытаращив глаза. Все бурлило. Джейк выкрикивал:

– Берем пряничные домики! Три по цене двух в подарочной упаковке!

Николь помогала Морэг делать украшения вместе с детьми, пока их родители бродили по магазину. Стоял веселый гул, беспрерывно трещал кассовый аппарат. Мы не узнаем до января, как именно обстоит дело, но, кажется, все хорошо.

По справедливости: Николь и Джейк сбиваются с ног. Мы запустили столько вечерних мероприятий на разные темы, сколько смогли придумать. Это утомительно, и нам уже пора притормозить. Дома бардак, на кухню страшно взглянуть, как самим праздновать Рождество, мы даже не задумывались. Мы изрядно измотаны… Но дело того стоило.

Джейк даже вежливо вел себя, когда мы устроили праздник для пожилых покупателей. Он искренне обрадовался нашему славному старичку с коричневой чашкой – оказалось, что его зовут Стэнли. И еще Джейк любезно держался с Шилой и ее девяностовосьмилетней мамой, которая с полдюжины раз восхитилась, какой он красавчик, и призналась, что всегда мечтала о сынишке.

Я еще никогда не видела Морэг такой счастливой: у нее полностью развязаны руки, и она строит грандиозные планы на Новый год. Я тоже кое-что задумала. Запущу кулинарные курсы раз в месяц. Это будет Обеденный клуб, вроде Пирожкового, и я уже прикидываю меню. А может, и с кейтерингом что-нибудь получится? А почему бы и нет? Внезапно все кажется возможным.

Страничка «Фаррз» в Инстаграме выглядит иначе: портреты Николь сменились фотографиями покупателей и пирогов и – моя затея! – снимками товаров в разных уголках Лондона. Тут и миксер в телефонной будке, и разделочная доска на рекламном столбе. Ванесса даже водрузила формочку для мармелада на судейское кресло.

Я выношу Джейку чашку чая, и он приветствует меня возгласом:

– Пять дней до Рождества, хо-хо-хо!

Из-за «хо-хо-хо» мы слегка поспорили: Грег утверждал, что это привилегия Санта-Клауса и Пряничный Человечек так говорить не должен. А я решила, что это весело и празднично. И правда, получилось удачно. Потом Стейси нашла в Интернете костюм Пряничной Девушки и решила присоединиться. Этого не хватало! К тому же она бы запросто заработала переохлаждение, торча на улице в носках и подтяжках.

– Привет, Пряничный Человечище! – говорю я, протягивая Джейку чашку чая.

– Пряничный Парень, – по привычке поправляет Джейк, и я закатываю глаза.

«Пряничный Парень» – совершенно не по-рождественски, но раз такое втемяшилось Джейку в голову, то бог с ним.

– Лейла просила передать, – добавляет он. – Мы все приглашены на Сочельник. В шесть часов, бутылку с собой.

Год назад Джейку бы в голову не пришло закатывать вечеринку, для которой надо приносить с собой выпивку. Организовал бы все с размахом, заказал бы шампанское и канапе. Но он изменился. Вроде бы получил свое, но и расслабился, оживился. Теперь ему не надо ни перед кем притворяться. Взгляд спокойный. Он часто смеется. Отец Лейлы его крепко гоняет, и Джейк уже поговаривает, что надо бы им куда-нибудь перебраться.

А по-моему, все отлично. Папаша Лейлы – как раз то, что Джейку сейчас нужно.

– Отлично, – говорю я. – Передай Лейле, что я приду.

– Она сказала, что если хочешь прийти с кем-нибудь…

Он умолкает и вопросительно смотрит на меня.

– Нет. – Я вымученно улыбаюсь. – Я одна.

Я не рассказывала Джейку о Себе: мы еще не настолько сблизились. Но судя по выражению его лица, Лейла ввела его в курс дела.

Тогда он узнает, что я была с Себом… а потом перестала. Узнает, как пусто стало у меня на душе. Но чего он никогда не узнает, так это сколько раз я прокручивала в памяти те последние дни, разбирала их по крупицам, но так и не поняла, почему все рухнуло.

Что произошло? Почему мы с Себом были так счастливы и вдруг в следующую минуту стали орать, а потом и вовсе отказались смотреть друг на друга? Все произошло в мгновение ока. Если бы я могла вернуть все назад…

Нет! – яростно командую я себе. Нечего и думать об этом. Себ сам сказал, что ничего поправить нельзя.

Я вытаскиваю у Джейка из корзинки пряник и грызу его, а сама пытаюсь взять себя в руки. Это нелегко. Думать о Себе настолько больно, что мне даже трудно дышать.

Потому и стараюсь о нем не вспоминать. Но что поделаешь.

Он снова с Бриони. Казалось бы, какое мне дело? Но меня это потрясло. Я увидела их на Фейсбуке пару недель назад. Она выложила фотографию: оба, улыбаясь, смотрят в камеру. И подпись: «Снова вместе после осечки. Теперь все хорошо!!»

И мое сердце замкнулось.

Я была осечкой.

А по-моему, нет. Хуже, чем осечка. Но так было написано черным по белому. И теперь ничего не изменить, даже если мы с Себом снова случайно столкнемся в этом большом городе. Конец. Теперь я никогда не разберусь, почему мы расстались. И как можно стать с кем-то самой счастливой – и тут же самой несчастной.

– Фикси?

Голос Джейка выводит меня из задумчивости. Черт! Глаза мокрые. Вот балда, выдала себя.

– Да. Конечно. Сочельник. Повеселимся! – Я отчаянно моргаю, а голос звенит. – Рождественскими покупками я так до сих пор не занялась, и все-таки, чего ты хочешь?

Мы немного болтаем о разных пустяках, и я возвращаюсь в привычную суету магазина. Морэг нашла новую утварь для пикника, украшенную нарисованными нарциссами, – в самый раз для весны. Мы охаем и ахаем над каталогом, как вдруг раздается громкий пронзительный голос:

– Могут мне здесь уделить внимание?

У меня все обрывается внутри. Мгновение я не могу шелохнуться, а потом медленно оборачиваюсь, хорошо зная, кого увижу.

Это она. Крикуни.

Она ослепительна. В водолазке из толстой пряжи, меховом жилете и блестящих сапожках. Кожу покрывает искусственный загар, черные джинсы плотно облегают ноги, волосы сверкают в свете ламп.

– Привет! А я и забыла, что ты тут работаешь, – тянет она, меряя меня удовлетворенным взглядом.

Ничего она не забыла. Наоборот, припоминает мне свой позор на катке.

– Добро пожаловать в «Фаррз», – механически говорю я. – Чем могу вам помочь?

– Сама не знаю, – бросает Бриони. – Я тут так, ваши безделушки просматриваю. Я еще и не думала о Рождестве. Себ отлично готовит, а это первое Рождество, которое мы проведем вместе, вдвоем, так что… дел хватает!

Она весело смеется.

– Он такой милый, вечно твердит: я сам все приготовлю. Просто ангел. – Она смотрит на меня в упор. – Сама знаешь.

Знаю. Она помучить меня пришла? Ясное дело.

– Стейси! – Мне трудно говорить, голос звучит хрипло. – Ты не могла бы… Тут покупателю нужно…

Но шум в зале перекричать не удается. Стейси не слышит.

– В общем, я переезжаю к нему, – сообщает Бриони так, словно мы подружки, болтающие за чашкой кофе. – Наконец-то! Я ему говорю: Себ, сколько можно, мы уже сто лет вместе! И он согласился. Я, говорит, немного не в себе был последнее время. Мы с ним смотались в Клостерс на День подарков. Словом, у нас опять все нормально.

– Отлично, – произношу я. Меня мутит, но я все-таки выдавливаю улыбку.

– Привет, Люсия! – Бриони машет девушке в темно-синем пальто с такими же блестящими светлыми волосами, как у нее. Уверена, я ее здесь раньше видела.

Они целуются, и Люсия радостно предъявляет Бриони свою корзинку.

– Крыша едет! – восклицает она. – Обожаю этот магазин. Пришла за пищевой пленкой – ушла с десятком набитых пакетов. А почему ты предложила именно здесь встретиться? Я об этом магазине знаю, потому что живу поблизости.

– Да так, слышала, – отвечает Бриони, бросив на меня быстрый взгляд.

– Скажите, если понадобится помощь, – говорю я все с той же вежливой улыбкой и отворачиваюсь.

Надо бы уйти, но я не могу. Я подхожу к ближайшему стенду и начинаю бесцельно переставлять подставки для яиц, а сама прислушиваюсь к разговору.

– Надо было привести Себа, – говорит Люсия, разглядывая тарелки. – Настоящий кулинар. Повезло тебе!

– Он просто отпад, – растягивая слова, произносит Бриони. – Приносит завтрак в постель. Как бы лишний вес не набрать!

Она говорит нарочито громко, и надо бы мне уйти от греха подальше, но я не могу. Ноги словно приросли к месту.

– Не беда, у тебя же свой гимнастический зал будет, – беззаботно говорит Люсия. – Подкачаетесь оба. Кстати, я могу помочь с выносом хлама из той комнаты. Рабочие когда придут, завтра в десять? Они принесут коробки?

Я замираю с подставкой для яиц в руке. Рабочие? Так вторую спальню все-таки расчищают? Бриони переубедила Себа? Может, она чувствительнее, чем я думала? И ей удалось то, на чем я провалилась? Я испытываю укол зависти, и самой становится стыдно. Себастьян преодолел себя – вот что главное. А кто именно его к этому подтолкнул – неважно.

– Да, конечно. – Бриони, кажется, слегка не по себе. – Ну, посмотрим, что тут есть?

Она явно хочет слинять, но Люсия и ухом не ведет.

– Ты хочешь беговую дорожку или орбитрек? – спрашивает она, вертя тарелку в руках. – Вроде вышла новая модель…

Люсия болтает о своем, а у меня бурлят в голове вопросы. Как Себ согласился на разбор комнаты? С ним все в порядке? Я должна это узнать, пусть даже у Бриони!

– Извините, – слышу я собственный голос словно со стороны и разворачиваюсь к Бриони. – Я случайно услышала. С Себом все в порядке? Он согласился… на это?

Выражение лица Люсии надо видеть.

– Вы знакомы? – восклицает она.

– Я знакома с Себом, – коротко отвечаю я и снова поворачиваюсь к Бриони. – Так как он отнесся к разбору… комнаты брата?

– Но он ничего не знает! – удивленно говорит Люсия. – Разве не в этом вся фишка? Он вернется – а все готово!

– Не знает? – оторопело переспрашиваю я.

Лицо Бриони розовеет, она с вызовом поджимает губы.

– А что еще прикажете делать? – спрашивает она. – Там настоящая помойка.

– Он сам на это никогда не решится, – убежденно подхватывает Люсия. – Бриони ему услугу оказывает. Порой, чтоб добрым быть, ты должен быть жесток. Мне однажды пришлось потихоньку выкинуть три пары старых брюк моего мужа! – весело добавляет она. – Целых три! Я их буквально спрятала в мусорный пакет. Сам бы он не раскачался!

Я не нахожу слов. Меня трясет. На языке вертится: «Вы хоть понимаете, с чем старые штаны сравниваете? Вам Бриони не сказала, что там такое?!»

– Он мне еще спасибо скажет! – все так же вызывающе заявляет Бриони. – Подумаешь, короткий шок. Это единственный выход.

Она непробиваемо толстокожая. Себ вернется домой, ничего не подозревая, и увидит комнату брата пустой. Я представляю, как он стоит там и как отливает кровь от его открытого, доброго лица… И не могу этого вынести. Такое чувство, будто я сама перенесла этот шок. Только он совсем не короткий, и боль от него вряд ли когда-нибудь утихнет.

Я смотрю на красивое, самонадеянное лицо Бриони, и пальцы у меня выстукивают дробь сильнее, чем когда-либо прежде. Ноги зудят. В голове нарастает странный звон. Напрягаются мускулы. Я знаю, что это не моя жизнь. Мы расстались. Это касается только их двоих. Но я не могу. Просто не могу.

– Конечно, – выдавливаю я наконец, стараясь говорить как можно беспечнее. – И то верно. Но… Мне пора. Извините, я только что вспомнила: у меня встреча назначена. Приятных покупок! Стейси!

Я кричу так пронзительно, что на этот раз Стейси оборачивается.

– Привет! – Она прогулочным шагом направляется к нам, меряя Бриони и Люсию взглядом с ног до головы.

– Клиентки хотят посмотреть магазин, покажи им тут все, пожалуйста. Все, – с ударением повторяю я, и Стейси понимает намек.

– Конечно. Начнем со стеклянной посуды, это в том конце зала…

И она уводит их прочь.

Я хватаю лежащее за кассой пальто, сумку и вылетаю на улицу, едва не врезавшись в Пряничного Джейка.

– Джейк, – выдыхаю я. – Мне надо отойти. Последишь тут за всем? Пожалуйста!

– Естественно. – Он слегка сбит с толку. – Давай, дуй по делам.

И чуть замешкавшись, спрашивает:

– Ты в порядке?

– Само собой, в порядке, а как же иначе! – выпаливаю я, и Джейк смотрит на меня как-то странно.

– Но ты же плачешь.

Плачу?! Я дотрагиваюсь до лица. Черт, щеки мокрые!

– Сорвалась немного. – Я силюсь улыбнуться и вытираю щеки. – Не совсем в порядке. Но мне надо идти. Я должна кое-что сделать.

Джейк крепко сжимает мое плечо рукой в пряничной перчатке.

– Давай! – говорит он, и я, с благодарностью улыбнувшись, поворачиваюсь и мчусь по улице.

Дорога кажется и слишком долгой, и слишком короткой одновременно. К офису Себа я прибегаю взвинченная. Но при мысли о Бриони, разваливающей его святыню, становится еще хуже. Я сжимаю волю в кулак и вхожу.

– Здравствуйте, – обращаюсь я к сотруднице на ресепшн и выдаю безо всяких предисловий: – Мне нужно видеть Себа, это срочно.

Видно, лицо у меня такое, что после секундного колебания она встает и стучится к Себу. Полминуты не проходит, как он сам выходит ко мне. Ноги сразу слабеют: как мне это выдержать? Думала, справлюсь. Но нет.

Я надеялась, что увижу его и подумаю: не так уж он и хорош. Но все получается наоборот. Он все так же строен, высок и красив, и его лесные глаза настороженно всматриваются в мои. У меня возникает такое же чувство, как и при первой нашей встрече в кофейне: я его знаю.

Но я же не знаю, верно? Иначе все не кончилось бы так по-дурацки и мы не стояли бы сейчас как два истукана. Разве он не чувствовал то же, что и я? Не радовался этому? Какого черта с нами случилось?!

Меня распирает от вопросов, душит тоска, но я беру себя в руки. Хватит мучить себя! Он с Бриони. Все кончено. Вопрос закрыт. «Вернуться в прошлое и переиграть все невозможно».

И вообще, я здесь не за этим. Я ради него пришла.

– Привет, Себ! – Голос дрожит, но я упорно продолжаю: – Тут кое-что… Мы можем поговорить?

– Конечно, – после секундной паузы произносит Себ. – Проходи.

Он приводит меня в кабинет, я сажусь, и на мгновение, равное удару сердца, воцаряется тишина.

– Ты… Как ты? – спрашивает Себ. Он явно обескуражен: сидит, как будто гвоздь проглотил, руки сцеплены на столе.

– Спасибо, отлично. А ты?

– Я в порядке.

– Хорошо.

Слова звенят между нами. Я не представляю, как перейти к делу. Но надо, а то словно бомба внутри тикает. И я просто выпаливаю:

– Джеймс!

– Что? – Себ дергается, как ошпаренный.

– Ты… Ты мне никогда не рассказывал о Джеймсе.

Может, так легче будет перейти к делу? Не тут-то было. Себ мигом ощетинивается.

– А почему я должен тебе о нем рассказывать?

– Ничего ты не должен, – тотчас отступаю я. – Просто…

Я потираю нос. Как бы это сказать?

– Просто ты говорил, что справился с этим и теперь у тебя покой на душе.

– Да. – В голосе Себа звучат опасные нотки. – Говорил. Так и есть. И к чему ты это?

– Ты говоришь, что разгрести его комнату – пустяк. Что у тебя просто руки не доходят. Но я подумала… – Я сглатываю несколько раз. – Подумала, а вдруг это все-таки проблема? И тебе нужна помощь? Вот и все. Как-то так.

Я в смятении умолкаю. Себ выглядит так, словно внутри у него кипит вулкан, и я смотрю на него, оцепенев от страха.

– Ты просто не можешь не лезть, да? – взрывается он. – Обязательно все «пофиксить» надо! Черт, понятно теперь, почему тебя так называют! Нет, премного благодарен, никакая помощь мне не нужна! Знаю, у тебя давно зудело запустить в эту комнату свои лапки, но туда совершенно незачем вторгаться ни тебе, ни кому бы то ни было другому! Я сам все разберу и сделаю это так, как сам сочту нужным. А теперь будь любезна, проваливай!

Его трясет от злости, голос громыхает по всему кабинету. В жизни не видела ничего более жуткого. Я встаю как автомат, и у меня подгибаются ноги. Но он должен знать. Так надо.

– Она хочет расчистить комнату, – с отчаянием произношу я. – Крикуни. Она устраивает там тренажерный зал. Рабочих уже наняла. Говорит, что все выкинет.

Если минуту назад Себ походил на вулкан, то сейчас он больше смахивает на яму. Пустой. Выпотрошенный.

– Нет, – бормочет он, словно мои слова не укладываются у него в голове.

– Да. Она пришла ко мне в магазин. Она сама сказала.

– Нет, она не может…

Но голос у него неуверенный. Наши взгляды встречаются, и в его глазах больше нет враждебности, только панический страх. Как у ребенка. У меня снова выступают слезы. Она хоть что-нибудь соображает?!

– Я знаю, что ты с Бриони, – глухо, отрывисто бормочу я, глядя на ковер. – Знаю, что вы счастливая пара. И я действительно не собираюсь встревать. Ты прав, не надо вмешиваться. Это дурацкая привычка, извини. Просто как представила себе, что ты вернешься домой, а там… – Я сглатываю. Выговорить это нет сил. – Вот и решила предупредить.

Наконец я отваживаюсь поднять голову. Себ смотрит в окно, челюсти сведены, взгляд устремлен в одну точку.

– Да, – безжизненным тоном произносит он. Не знаю, что он имеет в виду, а спросить не смею. Он обхватывает себя руками за плечи. Как хочется подойти и самой его обнять!

И думать об этом нечего! У него есть девушка. Бриони. А я – осечка.

Ноги уже почти не дрожат. Я стою, затаив дыхание. О чем он думает? Я не спешу. Время тянется совсем медленно.

Наконец Себ поворачивается, с шумом выдыхает воздух и проводит рукой по волосам. А потом неуверенно произносит:

– Пожалуй, пора мне разобрать эту комнату. Сегодня вечером.

Меня как громом ударяет. Но я беру себя в руки.

– Да, – говорю я. – Конечно. Так и надо. Да.

Снова тишина. Мои руки прижаты к бокам, в голове сумбур. Я не могу… Не должна такого предлагать. Он сам мне велел не встревать.

Но это выше моих сил.

– Ты не хочешь… – бормочу я, неловко топчась на месте. – Нет. Мне не надо… То есть… Если тебе понадобится какая-нибудь…

Нет, хватит.

– Извини, – заканчиваю я.

– Да, пожалуйста.

Голос Себа застает меня врасплох. Я вскидываю голову. Сердце сжимается – такой у него измученный вид.

– Да. Помощь понадобится.

Иногда жизнь дает то, что тебе нужно. А иногда – что-нибудь никудышное. В чем я абсолютно не нуждаюсь, это в Райане Чокере, но именно он торчит сейчас возле «Фаррз» и треплется с Джейком.

Потрясающе. Просто охренеть.

Мне так паршиво, что вообще никого не хочется видеть, тем более его. Но удирать некуда, мне нужно в магазин. Остается одно: идти вперед, упрямо стиснув зубы. Физиономия в красных пятнах от непросохших слез – да к черту. Мое лицо, как хочу, так и хожу!

Наверняка я сейчас услышу какую-нибудь гадость. Но, к своему удивлению, я обнаруживаю, что Райан препирается с Джейком.

– Нет, – говорит Джейк. – Никак. Видишь же, я работаю.

И он указывает на свой пряничный костюм.

– Всего пара дней! – отмахивается Райан. – Отпросись и махнем туда вместе. Оттянемся, как в старые добрые времена. Выпивка за мой счет.

И он подмигивает.

Райан умеет убалтывать, и сейчас он в ударе. Джейк колеблется. Былые страстишки оживают в его взгляде.

И тут же пропадают.

– Я работаю, – упрямо повторяет он. – И не могу позволить себе сейчас полет в Прагу. Так что никаких.

– Мать твою, Джейк, да что с тобой происходит? Привет, Фикси!

Ну и бесстыдство! Можно подумать, что при последней встрече я не вымела его из дома в самом буквальном смысле слова.

– Ничего не происходит, – отвечает Джейк. – Просто у меня работа на первом месте.

– Работа! – От хохота Райана меня передергивает. – Пряником вырядиться – это работа? Ты сам-то понимаешь, на что со стороны похож?

Я смотрю на него вне себя от бешенства. Да как он смеет? Приперся сюда и мою семью оскорбляет!

– Райан, а тебе не пора обратно в Голливуд? – сладко спрашиваю я. – Том Круз тебя, наверное, в «Нобу» заждался.

Райан косится на меня с кислой миной, и я отвечаю холодным взглядом.

– Ты загораживаешь вход. Или заходи и купи что-нибудь, или посторонись.

– Верно, Райан, шел бы ты, – подхватывает Джейк. – Мы тобой сыты по горло.

– Ах вот оно что, «по горло сыты»! – передразнивает Райан и делано смеется.

– Именно так, – твердо говорит Джейк.

Райан молча переводит взгляд с меня на Джейка и обратно. Никогда еще я не испытывала такой солидарности с братом. Райан неуверенно щурится. На миг даже становится жаль его. Только на миг.

– Да пошли вы! – рявкает он, разворачивается и удаляется прочь.

– Хорошего Рождества! – бросает Джейк ему вслед. – Надеюсь, Санта будет тобой доволен.

– Это вряд ли, – говорю я, и меня разбирает неудержимый смех – это сказывается напряжение. – Шутишь? Такой от Санты только репку и угольки получит.

– Для него и репки много. А помнишь, папа однажды засунул мне репу в чулок? – ударяется он в воспоминания. – Мне было лет одиннадцать. Папа решил, что меня надо припугнуть. Игрушки были спрятаны в углу, и я их сначала не увидел. Решил, что репа – это все.

– Не помню! – недоверчиво говорю я. – И как ты, испугался?

– Еще как, – ухмыляется Джейк. – Чуть разрыв сердца не получил. Папа думал, что меня это немного утихомирит.

Он умолкает, а потом продолжает, причем в его взгляде прыгают озорные чертенята:

– Репы для этого было маловато. Я так и остался мелким засранцем.

– Ну, не настолько ты был плох, – смеюсь я.

– Говнюком я был. Помнишь, как я подставил тебя на фигурном катании? Это было свинство. – И он нерешительно добавляет: – Но ты ведь все равно собиралась бросать, да?

Я так ошеломлена, что не сразу обретаю дар речи. Я собиралась бросать? Так вот как он все это время себя успокаивал? Да он хоть понимает… Грудь распирает от всех обвинений, которые так и хочется на него обрушить.

Но… смысл? Все уже сделано. Не затевать же разборки, кто когда первым начал.

– Что уж теперь, – выдавливаю я наконец. – Ты мог быть и похуже.

И Джейк улыбается, как с ним часто бывает в последние дни. Словно старается поладить с семьей, но еще не очень хорошо умеет. Потом он смотрит вслед Райану, фигура которого еще видна вдалеке.

– Ну и дерьмо, – замечает он.

Я киваю.

– Но ты от него отделался.

Наступает молчание. Мы смотрим, как силуэт Райана исчезает вдали. Райана, который ослепил нас обоих своим бесстыдством и сбил с пути. Кажется, мы оба сейчас раздумываем, как сложились бы наши жизни, если бы туда не влезал Райан Чокер.

Но что поделаешь с былыми ошибками? Скажешь себе: «больше я так не влипну» – и двинешься вперед.

– Интересно, что бы о нас папа подумал, – прерывает молчание Джейк. – Если бы мог нас видеть.

Голос у него звучит небрежно, зато взгляд напряженный. Словно это действительно важно.

Конечно, важно. Джейк вечно беспокоился, что о нем папа подумает, даже когда скандалил. Мы все беспокоились.

– Он бы понял, что мы стараемся, – после минутного раздумья говорю я. И посмотрев на небо, тихонько зову: – Пап, правда стараемся, видишь?

– А он тебе: ничего вы не стараетесь! На складе полный бардак, и вообще, где все мои лакричные палочки? – невозмутимо заявляет Джейк, и я не могу удержаться от смеха.

– Ладно, мне пора, – говорю я наконец. – На складе и правда бардак.

– Там, кстати, Ханна пришла, – кивает Джейк на магазин. – Рождественские покупки.

Меня охватывает приступ любви к Ханне. Это лучшая подруга в мире. Ее семью, наверное, уже тошнит от товаров «Фаррз», но она исправно поддерживает нас из года в год. Она даже в календаре заходы в наш магазин отмечает.

– Спасибо. – Я сжимаю его руку. – Смотри, не замерзни здесь!

– Все в порядке! – Джейк вытаскивает пачку флаеров. – Заходите! – вопит он и подмигивает мне. – Пряничные домики в «Фаррз»! Рождественские украшения в «Фаррз»! Хо-хо-хо!

В магазине Ханна нагружает свою корзинку керамическими скалками, украшенными пряничными человечками.

– Я оставила заявку на чаши для миксера, – обращается она ко мне без всяких прелюдий. – Морэг говорит, их завтра привезут?

Последние дни она вся сияет, хотя еще не забеременела (я бы узнала об этом одной из первых, после мамы и Тима). У них с Тимом все наладилось, и Ханна от радости как на крыльях, даже списки необходимых дел забросила.

Или просто припрятала. Она осторожная.

– Где ты была? – спрашивает Ханна. – Джейк говорит, ты куда-то умчалась на всех парах.

Я не сразу могу ответить. Когда-нибудь все расскажу ей, конечно, но не сейчас, не среди веселой рождественской кутерьмы.

– Так… одно дело, – бормочу я. – Я была у Себа.

– У Себа? – переспрашивает она и с любопытством смотрит на меня. Но я качаю головой.

– Нет-нет, не сейчас. Потом все расскажу. Так что ты искала?

Я выдавливаю праздничную улыбку. Ханна как раз показывает список в телефоне, когда кто-то похлопывает меня по плечу.

– Фикси, ты обронила. – Джейк своей пряничной перчаткой протягивает мой шарф.

– Спасибо! – Я наматываю шарф на шею. – Это Райан меня отвлек.

– Райан?! – Ханна в шоке. – Так это он был? Мне показалось, что это он, но я решила, что обозналась и он бы не осмелился…

– У него ни стыда, ни совести, – говорю я.

– Дерьмо он, – твердо повторяет Джейк. – Фикси, я все собирался тебе рассказать: он же у твоего парня деньги клянчил.

– Что?

Наверное, я ослышалась.

– У этого, как его, Себа. Райан приперся к нему в офис и предлагал инвестировать то в один проект, то в другой. К парню, который его уволил. Прикинь?

– Вот это нервы! – восклицает Ханна. – Знаешь, по-моему, у него просто винтиков в голове не хватает. Это многое бы объяснило.

Что-то странное не дает мне покоя. Не сходится. Райан приходил к Себу? Но почему Себ об этом не заикнулся?

– Извини… – С этим срочно надо разобраться. – Еще раз объясни, пожалуйста, что сделал Райан? Когда это было?

– Недели три назад? – Джейк задумчиво морщит лоб. Вдруг его глаза широко распахиваются. – Точно! Это было на следующий день после того, как он заночевал в мамином доме! Он пошел к нему прямо с утра. Меня тоже звал, но я отказался: понимал, что его вышвырнут.

Райан пошел к Себу. Но Себ ничего мне об этом не сказал. Почему?

Потому что думал, что я это уже знаю.

Но как…

Стоп. Черт! Нет. Не может быть. Злость Себа, его измученные, полные боли глаза…

В висках стучит кровь. Кусочки головоломки складываются в жуткую, катастрофическую картину. Райан приходил к Себу прямо передо мной. Просил денег. И Себ подумал… У меня живот сводит от ужаса. Так он решил, что мне нужна помощь… для Райана?!

Нет. Он же не мог так подумать, правда?

Я вспоминаю напряженное лицо Себа. Его выражение, когда он спрашивал про «безграничную любовь». Я едва держусь на ногах. Вот оно что! Себ подумал, что я вернулась к Райану! Я вспоминаю собственные слова, брошенные ему в лицо там, в кабинете: «Когда ты сказал, что любовь должна быть жесткой. Когда кого-то любишь, мало просто совать им деньги. Надо помочь им стать такими, какими они хотят быть. Это и есть безграничная любовь». Себу в голову не пришло, что речь о моем брате. Я не рассказывала ему, что Джейк в долгах. И он подумал…

Но как он поверил, что я вернулась к Райану? Как?!

– Фикси, ты в порядке? – Ханна с тревогой смотрит на меня.

– Да… Мне бы чаю… – с трудом выдавливаю я.

– Ну и вид у тебя! – озадаченно говорит Джейк. – Может, виски?

– Ну-ка, пошли!

Ханна хватает меня за руку и уволакивает в подсобку. Там Николь распаковывает коробку с рождественскими украшениями. Она удивленно смотрит на нас. Ханна закрывает дверь и ставит чайник, приговаривая:

– Фикси, я понимаю, дело такое, и ты ничего не обязана рассказывать, но…

– Кофейная манжета! – перебиваю я ее, задыхаясь от отчаяния. До меня наконец-то доходит, что произошло.

Я заметила в тот злополучный день манжету в кабинете у Себа и еще удивилась, как она туда попала. Я-то думала, что она у меня в сумке! Это показалось странным.

Сначала я выбросила манжету из головы: невелика важность. А оказывается, это ключ ко всему! Райан стащил ее. И использовал. Предъявил Себу. Наверняка наврал с три короба – и Себ поверил, будто мы снова вместе.

У меня кровь стучит в висках, когда я представляю, как Райан, этот патологический лгун, плетет ему свои байки. «Я у тебя жвачку из сумки взял. Ты ведь не против?» – сказал он в тот день. Как видно, он взял не только жвачку.

До чего ядовитый гад! Меня трясет от гнева и на него, и на себя.

– Фикси? – Ханна присаживается рядом со мной на корточки и берет меня за руку. – Фикси, не пугай нас. Что стряслось?

Я смотрю на ее родное, доброе лицо и не выдерживаю. Знаю, что до Рождества всего пять дней и у нас полно дел. Знаю, что некогда думать о личном. Но это чересчур. У меня внутри словно дыра выжжена.

И я, собравшись с духом, выкладываю все Ханне и Николь. С самого начала, с первой нашей встречи в кофейне, хотя кое-что они уже слышали. Но так мне легче рассказать все со своей точки зрения.

Они слушают меня в глубоком молчании. И дружно вскрикивают от ужаса: «Нет!», когда я делюсь своими подозрениями насчет Райана. Я даже слабо улыбаюсь.

– И что ты теперь будешь делать? – Ханна, как всегда, решительна и практична и уже держит ручку наготове.

– Скажи ему, – советует Николь.

– Обязательно! – подхватывает Ханна.

– Пойди к нему…

– Объясни, что произошло недоразумение…

– Но он занят! – в отчаянии восклицаю я. – У него есть девушка. А мне чужие парни не нужны, я не такая! Нельзя так, должна быть женская солидарность.

Наступает молчание. Я отпиваю чай. Он поостыл, но все еще успокаивает.

– А если эта девушка – законченная сука? – говорит наконец Ханна. – Тогда, по-моему, правило не действует.

– Она не сука. – С ума сойти: я выгораживаю Крикуни! – Во всяком случае, не законченная. Она такая яркая, им вместе весело, и на лыжах они катаются…

– Ну-у, раз на лыжах… – саркастически тянет Ханна. – Фикси, кто угодно с кем-нибудь катается! У вас с Себом происходило нечто необыкновенное. И ты готова это упустить!

– Не знаю… – Я представляю себе, как звоню Себу, чтобы все объяснить… и поджимаю хвост. А вдруг я ошиблась? Может быть миллион причин, почему он не хочет остаться со мной.

– Мне нужно работать, – меняю я тему. – А то нехорошо: у нас в пятницу вечером дел по горло.

– Хорошо. – Ханна поднимается на ноги. – Но ты должна что-нибудь предпринять.

– Может быть. – Я закусываю губу. – Не знаю. Надо подумать. Как следует.

– Шла бы ты домой, – твердо говорит Ханна. – Прими ванну, расслабься. Правда. – И добавляет после секундной паузы: – А потом позвони ему.

Я ставлю чашку на стол и поднимаюсь на ноги. Тут же сигналит мобильник, и у меня сжимается сердце: вдруг?..

– Это он? – тотчас спрашивает Николь.

– Посмотри! – восклицает Ханна. – На что угодно спорим – это он!

– У меня предчувствие свыше: он должен прислать сообщение, – говорит Николь. – Предвидение такое.

– А я уверена, что это не он, – отвечаю я, трясущимися руками выуживая мобильник из кармана. – Это точно не… Вот видите, это от мамы.

Я открываю сообщение и цепенею. Себ мигом вылетает из головы. Глазам не верю. Это уже слишком.

– Что? – теребит меня Николь. – Что она пишет?

Я молча поднимаю телефон так, чтобы все видели текст.

– Дом! – в ужасе шепчет Николь.

– Кухня! – вскрикиваю я.

– Магазин!

Мы стоим с вытаращенными глазами, понимая, что влипли.

– Рождество.

К десяти утра в воскресенье у меня два с половиной часа сна, я вымотана, но держусь. А куда деваться!

В пятницу вечером мы вылизали весь дом. Мы – это я, Николь, Джейк и Лейла, которая принесла пылесос. Джейк взялся за ванные комнаты. Снимаю перед ним шляпу: он сам вызвался. Я орудовала на кухне. Николь пылесосила и даже не причитала, что не умеет пользоваться этой штуковиной. Хотя и открыла рот, когда я посоветовала сменить насадку для работы на лестнице. Потом она рот закрыла и погуглила, что такое насадка, в мобильнике.

Суббота – очень напряженный день в магазине. У нас два мероприятия, да и покупатели идут сплошным потоком. Мы не закрываемся до десяти, а потом по моему настоянию проверяем, все ли стенды смотрятся нарядно, не покосились ли ценники.

К полудню нам снова надо быть в «Фаррз», но с утра там Морэг, а мы готовим обед. Я обдумала меню, Николь обежала магазины и теперь режет брокколи, Джейк готовит чизкейк, а Лейла накрывает на стол. И все мы в моих зеленых фартуках – идея Джейка. Мы выглядим как настоящая команда. Более того, мы так себя чувствуем.

– Ладно! – Я запихиваю кастрюлю с мясом ягненка обратно в духовку. – Все под контролем. Лейла, стол – просто отпад! – кричу я через окошко в гостиную.

– «Кава» остыло, – сообщает Джейк, заглядывая в холодильник. А ведь совсем недавно он скорее удавился бы, чем выпил шампанское такого сорта.

Странное дело, мы с Джейком становимся все ближе друг к другу. Раньше я толком не знала его, а оказывается, у нас много общего. Оба идем напролом, когда дело касается магазина. Даже планы у нас похожие, с далеким прицелом.

Наверное, так всегда и было, только Джейк больше думал о себе.

– Так, что у нас теперь? – спрашиваю я, сверяясь со списком (недаром мы с Ханной лучшие подруги). – Закуска есть, ягнятина есть, брокколи – скоро, картошка тут… – Я заглядываю в телефон. – Мама пишет, что через сорок минут будет. Что у нас еще?

– Фикси, – Лейла появляется на пороге и озабоченно смотрит на меня, – а может, передохнешь чуток?

– Мне незачем!

– А как ты себя чувствуешь? – осторожно спрашивает она.

Николь рассказала всей семье об истории с Себом. Теперь через каждые пять минут кто-нибудь спрашивает, как я себя чувствую, что собираюсь предпринять и не хочу ли об этом поговорить. Когда я объяснила Джейку, что мне неохота это обсуждать, он битый час распинался, какая Райан скотина. Мне не помогло. Но Джейку полегчало.

Говорить я об этом не хочу, и что делать, тоже не знаю. Поссорить Себа с Бриони? Загнать его в тупик и ждать, когда он ко мне примчится? Загадывать впустую?

От одних мыслей об этом у меня болит и сердце, и голова, и все остальное. Так что ничего я не стану делать, по крайней мере сегодня. Устрою маме чудесное возвращение домой – вот чем займусь.

– Кофе! – восклицает Николь, подойдя к кофеварке. – У нас зерна кончились.

– Кончились? – изумляюсь я. – Как так? Вчера машинка была полная!

– Не знаю, – со своей обычной отрешенностью пожимает плечами Николь. – Но тут написано: «засыпьте зерна в лоток».

Этого не хватало.

Я кидаюсь к ковефарке. Был кофе еще вчера, точно!

– Она такая капризная, – говорит Николь. – Требовательная такая. Ну ничего, кафе «Аллегро» открыто. Кто-нибудь может сбегать.

– Я не могу прерваться, – откликается Джейк, глядя на чизкейк. – Лейла сбегает.

– Джейки, ты же знаешь, что я ногу ушибла, – жалуется Лейла. – Она вся распухла.

– Николь, давай! – командую я, но сестра тут же становится в оборонительную стойку.

– Я не могу, мы сейчас созваниваемся с Дрю, мы так договорились. Фикси, ты же сама можешь. Тут всего десять минут ходу.

– Я-то думала, что ты изменилась. – Я бросаю на нее выразительный взгляд. – Так и быть, схожу.

– Заодно кофе там выпьешь, – успокаивает меня Николь. – Спешить некуда.

Я забрасываю сумку на плечо и выбегаю из дома, кипя обидой на брата с сестрой. Как всегда, кроме меня, некому!

Но по дороге злость утихает, я радуюсь передышке и с наслаждением вдыхаю свежий воздух. Последние два дня получились очень напряженными, я даже проснулась сегодня утром с сильным сердцебиением. Я вовсе не из-за маминого возвращения нервничаю, просто…

Хорошо, именно из-за этого. Не хочу, чтобы мы разочаровали маму.

Я сворачиваю за угол и иду в кафе «Аллегро». Сердце снова колотится, но теперь не из-за мамы. Уже пару раз я пила здесь кофе после нашей разлуки с Себом, и это было тяжело. Теперь мне самой досадно. Что мне теперь, всегда так мучиться? Приходя сюда, вспоминать нашу первую встречу? Ноутбук… Рухнувший потолок… Кофейная манжета…

Глупости, говорю я себе, толкая дверь. Я пришла за кофе и даже думать о Себе не собираюсь. В зале сидит несколько человек, очереди нет, и я прохожу прямо к стойке. Заказываю пакет кофе, чашку капучино, поворачиваюсь, чтобы уйти…

И все качается перед глазами.

Я что…

Это правда?

Он сидит на том же месте у окна. Работает за ноутбуком. Напротив него свободное место. Словно почувствовав мой взгляд, Себ поднимает голову, и я читаю в его взгляде все, о чем мечтала.

Не знаю, какое волшебство принесло его сюда. Голова не работает, я ничего не соображаю. Но он здесь. И его взгляд полон любви.

Едва дыша, я пробираюсь к столу и сажусь. Себ не поднимает головы и что-то печатает, а я смотрю в окно, словно совсем его не знаю.

Вернуться в прошлое и переиграть все невозможно.

А если возможно?

У Себа звонит телефон, и я настороженно смотрю, как он отвечает. Я так напряжена, что кричать готова. На этот раз надо все сделать правильно. Нам обоим.

– Привет, Фред. Да, я. – Себ некоторое время слушает, а потом поднимается с места. – Извините, – учтиво, как обращаются к незнакомцам, говорит он мне. – Мне нужно позвонить. Вы не присмотрите за моим ноутбуком?

– Конечно, – с трудом выдавливаю я.

И смотрю, как Себ лавирует к выходу между столами, говоря по мобильнику:

– Да, дружище, спасибо.

Он стоит снаружи, точно как в тот раз, а я отхлебываю капучино, но не чувствую вкуса. Я сижу как на иголках. Сейчас должен рухнуть потолок – но его отремонтировали, я сама видела рабочих месяц назад. Все по-другому, все не так, как тогда.

Себ возвращается в магазин, а я совершенно сухая, и ноутбук спокойно лежит на столе. И все-таки Себ останавливается и смотрит на меня так, словно под нами содрогнулась земля.

– Привет, – говорит он. – Я Себастьян.

– А я Фикси, – отвечаю я.

– Спасибо, что посторожила ноутбук.

Тут должны были прозвучать слова о долге, приведшие нас на дорожку криков, слез и разлуки, но они не звучат. Вместо них – теплота в глазах Себа. Любовь и вопросительное ожидание.

– Пустяки, – говорю я, и мы оба переводим дыхание.

Мы сделали это. Мы сделали все по-другому.

– Давай я тебя кофе угощу? – все с той же учтивостью спрашивает он. – Или чаем? А может, сок?

– Мне вообще-то пора. – Я вспоминаю про свой список. – У нас семейный праздник, и я должна вернуться.

Себ сникает, в его взгляде появляется неуверенность. Я секунду даю ему помучиться, а потом спрашиваю с искушающей улыбкой:

– Хочешь прийти?

Я в долгу перед очень многими людьми.

Франческа из Transworld, Кара и Сюзан из Penguin Random House, NYC, и все мои чудесные издатели по всему миру.

Джулия и Бекки, Джесс, Дебби и Шэрон, и вся замечательная команда Кинселла, с особой благодарностью Ричарду Оглу.

Мои неутомимые агенты Араминта, Марина, Ким, Никки и Сэм, и все остальные из LAW и ILA.

Мои друзья-писатели с их коктейлями и мудрыми советами – особенно Джоджо, Дженни, Лайза, Кирсти, Линда, Джоанна, Том и Board.

Владельцы и сотрудники «Harts of Stur», великолепного фамильного магазина, в котором я делаю покупки и который вдохновил меня на создание «Фаррз».

Моя семья – вам я должна около одиннадцати миллиардов.

И наконец, незнакомый американец, которой однажды попросил меня присмотреть за его ноутбуком в «Старбаксе» и тем самым разбудил мое воображение.

Определенно я в долгу перед вами.