Я появилась на свет белый в год 1944-й — високосный, августа 19-го числа. Было ясное утро. Была суббота. Одна из моих бабок говорила, что время года, день недели, погода, часы утренние ли, вечерние указывают, каким будет человек. Она говорила: душа человеческая бессмертна, значит, у души должна быть и долгая память. Может быть, мы не напрягаем память души, и она хранит свои тайны. Так говорила моя бабушка Анна.

Видения детства почти всегда неотделимы от места рождения. Точнее, от того окружения, где впервые посетила нас, а потом стала все настойчивее навещать осознанная память. Чаще всего представляется дом, родной и единственный. Я же с трудом разбиралась в воспоминаниях детства, ибо связано оно было с четырьмя домами, каждый из которых кровно близок. Дело в том, что жила я то у матери, то у коренных своих бабушки Анны и деда Николая Владимирыча, а то поочередно у дедовых сестер: баушки Марьи и бабки Елизаветы, и сейчас я оглядываю ту местность будто с высокого холма: они передо мною, пристанища моего детства, несхожие что внешним обликом, что укладом, самобытные, родные.

Но было нечто объединявшее такие разные мои дома. Это ожидание. В каждом из них ждали. Баушка Марья, что бы ни делала, не выпускала из виду оконце, выходящее на проселочную дорогу. Глаза баушкины до глубочайшей старости оставались остры и прозрачны, как у больших птиц. Бабка же Елизавета страдала близорукостью, но слух имела отменный. Помню, как среди суеты и хлопот вдруг выпрямится, насторожится, вроде ростом выше станет, лишь из-под платка ухо чуть выставит. Вся — слух. Говорила она, что еще солнышко над деревней и куры не суетятся, а она чует, как хлещет дождь по веткам и листам дальнего леса.

Невольно подражая бабкам, и я то и дело бегала к окошку, вскарабкавшись на табурет, отодвигала занавеску и подолгу всматривалась. Куда? Или прислушивалась, застывая среди игр и беготни. К чему? Как и все вокруг, была я заражена ожиданием задолго до того, как поняла, кого должна высмотреть за поворотом пыльного большака, шум чьих шагов выделить из окружающего многоголосья. Ждать мне было кого. Но об этом после.

Был март. Это такая пора в деревне, когда все под снегом, а в лесу уже поет какая-то летняя птаха.

На свежеприсыпанный снег, что ложится поверх задубелого наста, хозяйки расстилают половики, холсты и пожелтевшее белье. Под мартовским солнцем намокшее от наста белье выгорает до снежной белизны, затем отпаривается в горшках в печи в смеси снега и золы, выполаскивается в речной проруби и вывешивается сохнуть, вернее, мерзнуть. Развешивают по всему огороду на кряжистых сучьях яблонь и покрытых сизым налетом ветвях слив. Оставляют на ночь, белье смерзается, становится жестким и хрустящим. Его утречком можно поставить на сугроб, и оно будет стоять, согнувшись пополам. Днем на солнце оттает и выветрится, за ночь опять вымерзнет. Так много раз. Наконец, полувлажное попадает оно под тяжелый утюг с красными угольями внутри. Выбеленное, посвежевшее, пахнет полотно ветрами последних вьюг, антоновскими яблоками, дождями ранними.

Веснами люди обновляют жилье, а часто и строят новое. Есть в этом что-то от птиц, которым инстинкт велит: вей красивое, новое гнездо. И человек стремится начать новую, лучшую жизнь. Или хоть что-то переиначить в старой.

Весенние людские заботы в деревне не только о себе, но и о тех, с кем живут под одной крышей, — о домашних животных.

О найме пастуха говорят всю зиму, мудруют, судят да рядят.

Потому пастух — отец родной всей скотине на полгода, считай. Должен он быть свой, надежный, знающий. А если нет из своих подходящего, присматривают из пришлых, из другой деревни, а то и города. Тут уж без человека, что поручится за новичка, не подступись.

Как только начнут притаивать лежалые снега, обнажаться проталины, и по утрам, глянув в запотевшее от жаркой печи оконце, хозяйка без накидки, в одной кофте, выбежит с ухватом посшибать гирлянды сосулей, — домашнюю живность выпускают из хлевов поразмяться на заулке.

В марте, на Евдокию, когда говорят: если курочка напьется, а овечка наестся, то весна будет дружной, а лето теплым, и назначают день найма пастуха.

У большого дома сойдется деревня на наймы-выборы. Которым хозяевам недосуг, поглядывают из окон, подсылают детишек разузнать, сколь пшеницы запрашивает пастух с одной коровы либо с десятка овец, сколь деньгами хочет.

Если пастух пришлый, не только питаться, но и жить будет, переходя из дома в дом, дни считая по наличию скотины во дворе.

В одну из весен пришел наниматься рыжий парень из-за реки. Держал себя скромно. И плату запросил небольшую. Как ни бились дотошные, желая вызнать: почему, мол, решил к ним наниматься, — молчал. И поручителя у него не было. Но, поскольку на прежнего пастуха положиться было невмоготу, рискнули нанять этого. Поговорили да попереговаривались. И сладились.

В теплый майский день, шестого числа, на егорьев день, в деревне праздник. Первый выгон! Корову, почищенную, похудевшую за зиму, ведут на шарфе или цветной тесьме. Застоявшиеся козы Муськи, коровы Зорьки и просто овцы выхлестываются Из дворов и сгоняются в нижний конец деревни под пригорок. Скотина упирается, не понимая, куда ее ведут из стойла.

Выгоняют не так чтобы рано, как каждодневно потом, но непременно по серебряной росе, и ненадолго — на полдня.

Из крайнего дома у прогона выносят стол и табурет. Здесь сядет пастух принимать дары. Поднесут ему яйца вареные и сырые, творог, сметану, пироги, молоко, сало и закомуристо выпеченный хлеб. Кто поднесет и бражки. Но чаще обходятся без нее, скотина пьяных не терпит.

Коровы и остальная мелкая животина поначалу ни на шаг не отходят от хозяев, но, увлекшись свежей травкой, защиплются и разбредаются по бурьянам, чапыжам и репейникам.

Вдовы и молодайки побойчее берут пастуха-именинника под резвы рученьки, бревнышком кладут на пригорочек и катят вниз по серебряной росе, почуял чтобы свежесть росистого луга, выгонял пораньше да почувствовал еще, что хозяйки народ бедовый, не будет в ладу с их скотинушкой, так быстро обкатают, положат на лопатки. Все, конечно, со смехом да с шутками-прибаутками. И пастуху в этот день привольно. Катят его сразу несколько женских ласковых рук, тут уж будь не промах, обнимай, которая понравится. Завизжит баба тогда, да удирать, да вырываться. Веселый это праздник — первый выгон!

Вот и пришло время Егору два дня жить в доме у Анюси. Пришел Анюсин черед принимать пастуха.

Деревня взрослая вся на покосе, пора эта жаркая. Мать прислала Анюсе с реки корзину с рыбой и грибами на лапшу, с посыльным передала, что бригадир не отпускает, косят день и ночь, вёдро нельзя упустить, похолодание, чу, ожидается, — хотят успеть скосить и застоговать, — июнь всегда норовистый, часто бывает с заморозками. Пастуха надо накормить, не осрамиться перед народом.

Помнится Анюсе первый выгон. Поодаль стояла она от пастушка, смотрела на него, солнце слепило глаза, а ей казалось, что жар и лучи его исходили от Егора.

Поздоровались. Она тихо спросила, где он хочет откушать: на кухне ли, в горенке ли, или в боковушке?

В Анюсиной боковушке светло, чисто. Некрашеный пол, пахнущий прошпаренным можжевельным лапником, застлан выбеленным на весеннем насте холстом. Круглый столик под ажурной скатеркой в простенке под зеркалом. В углу на комоде такие же вязанные крючком салфетки.

Пот катился у Егора между лопаток, и он почувствовал крепкий запах своего уставшего тела. Захотелось выкупаться в холодной воде и явиться во всем чистом, белом.

Подала она яишню пышную на молоке, поставила блюдо винегрета, кринку топленого молока с пенками, жаренного на сковороде сома и сочную ватрушку. Спросила, любит ли пирог с зеленым луком.

Сама села на скамеечке у окошка, пододвинула корзинку с разноцветными клубками, развернула бумажку — в ней был новый вязальный крючок. Стала вязать что-то быстро-быстро. Не поднимая глаз, слышала, что пастух не ест, стесняется.

Егор сидел прямо, опустив глаза вниз, дышать старался тихо, медленно, не решался глянуть в сторону Анюси, но по шороху ниток, ровному скрипу крючка явно представлял легкие руки, склоненную голову над кружевом. Он глянул на нее в зеркало, встретились их взгляды, крючок выпал из рук. Взгляды разбежались. Она свернула вязанье и вышла.

На крыльце ополоснула стеклянный графин, и так прозрачно-чистый, спустилась в погреб, зачерпнула половником из бочонка кваса, очень стараясь не залить бока посудины.

Еда была почти не тронута. Пастух сидел так же, опустив глаза. Ледяной графин кваса, принесенный в избу, вспотел мгновенно.

Налив чашку кваса, она протянула ему, стараясь не коснуться его руки. Он так же осторожно принял питье.

Квас походил на хмельную брагу. Пузырьки воздуха так и бегали внутри графина, стремясь к горлышку. Егор выпил не отрываясь.

Каждый вечер у конторы правления, несмотря на донимавшее комарье, молодежь во главе с гармонистом собиралась на гуляночку. Приходили сюда и шутковатые старухи, вслух обсмеивающие некоторые скоромодные выходки молодых, заглядывал и дежурный конюх с зажженным фонарем из ближней конюшни, и толклись неуложенные спать ребятишки.

Слышался смех, перекличка частушек, нелепые россказни, кому-то преподносились букеты из молодой крапивы или бузины. Детишки скакали на одной ножке, передразнивали взрослых, визжали, прятались под фартуки старух, когда к ним приближались родственники уводить домой спать.

Девки на пятачке всегда скрывали свои симпатии и даже старались, наоборот, выказать больше внимания тем парням, которых недолюбливали, вызывая ревность любимых и тем стараясь сбить с толку насмешливых старух и нетерпеливых ребятишек.

Егор стоял, подпирая стропила правленческого крыльца. Анюся вилась возле чернявого сухопарого молодца, городского, гостившего у дядьев, уговаривая его всегда приходить сюда на гуляночку. Потому что в этой деревне все парни такие скромники, и хотя и есть хорошие работники, да за девками ухаживать не умеют.

Егор догадывался, что все эти выходки и разговорчики относятся исключительно к его особе, но все про него и думать забыли, и он навлек на свое лицо сонно-безразличную гримасу, а старухи вовсю стали наговаривать чернявому, что вот-де как самая наилучшая из девок за тобой ухаживает, ты, парень, не теряйся, сватов засылай, а невеста она всем вышла хоть куда. Только платье модное надеть на нее, а огня у городских невест не занимать, не осрамит деревню, нет.

Анюся продолжала разыгрывать из себя невесту весь вечер. Чернявый — Федькой звать — сначала поглядывал на подругу Анюси, Тамару, высокую, с черными глазами, но потом и впрямь стал отвечать на Анюсины шуточки.

Девки уже отплясали и «Елецкого», и «Цыганочку», и «Семеновну», и кадриль и перешли наконец полностью на шутки, подбирая кавалеров для провожанья.

Тамара одна заметила недовольные взгляды Егора, а так как он нравился ей, то решила поддержать весь этот маскарад. Она вынула ведро из-под правленческого крыльца, послала подростков набрать воды из пруда и наломать веник из полыни. И когда ребята все принесли, то вышла и объявила, что венчание молодых будет произведено немедленно.

Федька стал упираться. Кто их знает, в городе девки не такие бойкие, таких шуток не допускают, обсмеют его здесь, что и носу потом не покажешь.

Но Анюся, громко хохоча, уже делала из батистового головного платка фату, назначались подсадные мать с отцом, крестный с крестной, шафер с шаферицей, самых маленьких ребятишек поставили сзади поддерживать подол ее, «невестиного», платья.

Тамара подбирала какого посолидней «попа» из парней, прятавшихся за других. Но, не вытянув никого, Тамара решила сама быть за «попа», тем острей будет эта шумиха. Она встала с ведром перед шеренгой и, пока не расклеилось это венчание, стала мочить веник в ведре и опрыскивать молодых и гостей. Махала веником над головами, объявляя:

— Венчаются раб божий Федор с рабой божией Анной на веки вечные! Живите в мире и согласии! Аминь.

Анюся хохотала аж до слез, уже было видно, что она хотела кому-то досадить всей этой церемонией.

Старухи кто смеялся, кидая меткие прибаутки молодым, а кто плевался и отмахивался, говоря при этом в гневе:

— Нашли игрушку, греховодники, погодите, вот бог вас накажет.

Наконец гармонист встал, запел любимую, и пошли парами и рядами в деревню, стараясь быть возле тех, кого хотелось бы проводить до крыльца.

Егор шел в последней шеренге, среди присмиревших девушек, в середине между двумя подружками — Тамарой и Анюсей. Чернявый парень все старался схватить свою «молодую» за локоть, но теперь она уже не на шутку и сама поняла: не было бы каких нелепых слухов, — оборачивалась и с маху рубила ладонью его по шее, таскала за чупрун, поддавала коленкой ему под зад, — ничего не помогало. Чернявый пристал как банный лист. Ряды перекликались, сочувствуя то ей, то ему, предлагали развестись завтра же на «пятачке», предлагали заключить мировую, и все с шутками и со смешками, незаметно, парами, расходились до крыльца.

Анюся шла теперь, тихая и смущенная, между двумя парнями, нелюбым и любым. Чернявый не отступал ни на шаг и мимоходом выведал уже, что Егор всего лишь пастух и что у Анюты он сегодня проживает по очередности. Егор же степенно отставал на полшага, отвечая безучастно на Тамарины вопросы и доигрывал эту «кадриль» до конца, стараясь показать, что ее, Анюси, желания — для него закон.

Анюся чуть не плакала, и в то же время ей казалось, что в глазах друзей и Егора она должна выглядеть недоступной, мол, вот какая я девушка, нарасхват, даже парень из города не отказался бы. И в то же время в душе корила себя, что испортила настроение и себе и Егору. И этот «муж» не отстает, а просить Егора вступиться она не смела, ей казалось, если он любит ее, то в обиду не даст.

Когда подошли к дому, чернявый, видимо, понял, что в дом его не впустят, остановился у палисадника.

Тамара позвала городского рвать отцветающую сирень.

Анюся и Егор вошли в дом. Молодая хозяйка налила холодной воды в рукомойник, и пастух умылся.

Анюся пошла в боковушку и при раздвинутых дверных занавесях стала раздевать свою высокую, ажурную в белом кровать. Мол, пусть знает, какая в приданое у нее будет постель. Егор попросил постелить ему на полу, или, лучше всего, он пойдет на сеновал.

Анюся постлала Егору на полу, а сама стала укладываться на свое приданое, пусть посмотрит, какая она королева на этой кровати.

Она ждала, что Егор заговорит с ней о своих чувствах или хотя бы о чем-нибудь, только б не молчать, в молчании какая-то неловкость, но пастух как воды в рот набрал, все вздыхает да брови хмурит. Ну ладно, парень, как бы ты не проморгал свое счастье.

Анюся погасила свет.

Еще при свете, когда Анюся разбирала свою девичью постель, Егор любовался ее белыми руками, обнаженной шеей, косой, спускавшейся ниже пояса. Взмахами белокрылой лебедушки мелькали они в глазах Егора. Свет был погашен, но Егору еще виделись белые руки, взбивающие пышные подушки, извивающаяся по спине коса. Анюся молчала, а пастух онемел от видений.

Вдруг в окно бросили камушком. Анюся молвила, спокойно, по-домашнему:

— Егор, глянь, кто это там?

Егор вышел. У крыльца стоял чернявый.

— Чего стучишь?

— Надо, и стучу.

— А чего надо?

— Аньку позови.

— Покой?

— Косынку ей надо вернуть. (Это «фату» он спрятал тогда в карман.)

— Давай, я передам.

— Да нет уж, спасибо, сам взял, сам и отдам.

— Ну ладно, сейчас позову, коли так.

Анюся раздраженно спросила, кто ж там был.

Егор ответил:

— Да тот.

— Чего ему надо?

— Косынку отдать.

— Ну так что ж, выйти, что ли?

— Как хочешь.

— Ах, вот как! Ну хорошо, смотри, парень. — И она, хлопая всеми дверями, выскочила на улицу.

Егор стоял посреди горницы и прислушивался, когда же она вернется. По всему должна бы уме вернуться. Почему так долго? В окнах была полнейшая темнота. В деревне тихонечко пели и смеялись. Шушукалась под ветром листва в палисаднике.

Егор вышел на крыльцо. Анюси и того парня не было. Егор обошел дом кругом. Никого. На сердце тоскливо и тревожно, он понял, что тут есть какая-то загадка. Но что именно?

Егор сидел и поджидал Анюсю на крылечке.

Уже разметались сгрудившиеся над деревней ночные тучи. Уже проглядывалась, кивала и раскачивалась белая грива ночного тумана над рекой. Пора брать горн, скоро объявлять утро.

Пастух зашел в дом, посмотрел на кровать с откинутым одеялом и вмятиной от Анюсиной головы на подушке, снял с вешалки горн и кнут и вышел на заулок.

Присел еще раз на крыльце. Вот уж и третьи петухи пропели. А Анюси нет как нет.

…Но вот она появилась из тумана, плавная и усталая, ленивой походкой шла, запрокинув голову, шла осторожно, как по шипам, нетвердо ступая, одной рукой придерживая собранный в кулак мокрый от росы край подола юбки, другой откидывая расползшуюся косу назад.

Егор очень обрадовался появлению Анюси, вскочил, и в голове промелькнула успокаивающая мысль: ходила в ближний лесок за ягодами, а может, выкупаться в одиночестве захотелось, поплавать; ночью ведь вода такая теплая бывает после жаркого дня. И засмеялся было он счастливым смехом…

Но Анюсино лицо приближалось, оно было осунувшееся и каменное, ее взгляд, с неморгающими веками, выражал непрощение. И он понял, что насчет реки и ягод ошибся.

Она подошла и, подняв кнутовище со ступеньки, широким взмахом жестко хлестнула Егора наискось по груди и щеке.

И скрылась в дому.

Но и тогда Егор не понял, что случилось непоправимое.

Внизу, под деревней, в пойме реки, где скапливается влага и растут сочные и высокие травы, и в июне бывает сенокос, на эти-то места, на отаву — отросшую вновь после первого покосива траву — выпускается деревенское стадо. В жару скотина приходит к реке, где купается и пьет. И летит от реки на нее прохлада.

Недалеко у запущенной старой мельницы, где таится крупная рыба, где водоросли и кувшинки с длинными стеблями и округлыми плавающими листьями, с мраморными белыми лепестками речных лилий вокруг желтой короны, где стоит не шелохнувшись тростник и развевается по ветру лохмами-прядями полосатая трава, — там не купались, боялись этого темного омута и не рыбачили, — хоть и шлепала по воде пластинчатым хвостом рыбина, а баландались рядом, где бродом проходило на другой берег стадо и виднелось промывающееся на быстром течении чистое дно, с разноцветной галькой и крутящимися пронырливыми мальками.

Коровы оглядывались и смотрели, как в белых лилиях всплескивала и выныривала, делая круговые волны, рыба. А дольше всех смотрел туда пастух. Казалось ему, что там вынырнула русалка с серебряным телом и золотыми волосами до пят. И слышалось имя ее.

Надо оставить стадо на подпаска и идти к ней! Таким решительным он не был никогда и пусть больше и не будет, потом не нужно быть решительным, важно, чтобы сегодня свершилось то, что он задумал… И мысленно поднялся он к деревне, вон по тому пригорку, на котором его обновили в егорьев день по серебряной росе. В душе пела и играла весна, как в молодом дереве бродили соки, и если б в этот момент к его руке садовник привил почку, то она приросла б. Перед деревней он наклонился к роднику, напился и сунул в него голову. В груди сердце разбухло и теснило лопатки, ноги сами шагали к дому, из которого он ушел сегодня утром, получив по скуле кнутом. Он шел не ругать ее, он приготовил за полдня самые ласковые и нежные слова, какие только знал… И он очень быстро подошел, подлетел к этому дому с голубыми резными наличниками и неожиданно скоро увидел ее. Она была одета в новую с оборками юбку с красным фартуком, в белую с вышивкой на рукавах кофту, с двумя косами по грудям. В руках она несла большое сито с красной смородиной, — хотя в остальных огородах она еще не поспела, — и глаза ее медовые смотрели приветливо. Взглянув на остановившегося у крыльца Егора, она подошла к нему и поставила сито на верхнюю приступку, и так раскатисто и обрадованно рассмеялась, блеснув зубами, что у Егора, наконец-то, за все это время отлегло от сердца и в груди стало тепло и свободно. Дотронувшись до плеча его, она хитрецки подмигнула и сказала так хорошо и просто о том, что он пришел сейчас как раз вовремя и будет перебирать ягоды и за это она угостит его свежим вареньем, что Егор решил немедленно во всем признаться… Они присели тут же на крыльце, перебирая ягоды, и Егор открылся ей, что пришел в деревню весной наниматься из-за нее, искал ее глазами в толпе и не нашел. И очень обрадовался в егорьев день, когда она подошла к его столу, и корова у нее самая ласковая и справная, и с нею он часто разговаривает и цветы для нее рвет, чтоб молоко было вкусней. Она смотрела на него и ушам своим не верила, что они вместе теперь и коли оба так приглянулись друг другу, так совет им да любовь. Объявить теперь всему миру да за свадебку. А изба у них свободная, а ежели он захочет, так она может и его родне поклониться, и не боится за себя, со всеми она умеет ладить и быть приветливой. И тут, задумавшись, спросила внимательно, а может, он и впрямь тот водяной, который вынырнул тогда у тростника. И стал тут Егор рассказывать, весело вспоминая тот день, когда увидел ее впервые…

В тот день, тому ровно год, был он на реке. И был день вот вроде бы как сегодняшний. Расставил он по заводи у мельницы верши под рыбу. С утра поставил, а вечером пришел на то место и, взяв в зубы полый тростник и камень в руку, нырнул, и пошел по дну проверить — много ли рыбы туда попалось. Ходил-ходил по дну и, вынырнув на середине, увидел русалок, купающихся тут, с венками из белых лилий на головах. Подумал тут же, что пропал, не зря, видать, про это место говорили в народе, что лезть туда нельзя, опасно, русалки и водяной затащат в свои хоромы. Солнце в это время едва касалось земли и освещало только облака, и только отражающийся отблеск от тех облаков высвечивал в реке влажные тела их, отливая золотом и серебром. И, забыв обо всем, смотрел он как завороженный обалдело. И приглядел он тогда одну с золотыми волосами, смеющуюся переливчато, будто в горле у нее был вставлен неведомый инструмент и она на нем играла так весело и заразительно, ныряя и плескаясь. Заслышав этот голос, он подивился его красоте. А уже потом он каждый день следил за ней, и высмотрел, как на том берегу, в толпе пришедших доить коров, принесла она в платочке еду и разложила перед пастухом. И этому-то пастуху он тогда очень позавидовал.

Выслушав все, она тоже рассказала ему, как они, девчата, перепугались в тот миг, очень уж неожиданно появилась среди них светло-русая кудрявая голова с зеленой тиной, нависшей на глаза, и эти глаза, разные по цвету, устрашили их, один глаз коричневый, другой голубой, как земля и небо. И решили все тогда, что это вылез взбаламученный ими водяной. Но приглянулся он тогда ей сразу… Услышав это, Егор закрыл глаза и устало, как в конце трудной, но необходимой дороги, вздохнул облегченно.

И точно так, может быть, все и было бы, как он представил себе. Главное, надо решиться и прийти к ней. Но произойти этому было не суждено. К его удивлению, она вдруг появилась сама.

Она шла откуда-то издалека, она почти что бежала, босая, с развевающейся по ветру юбкой. И вот наконец остановилась. Слезы были в ее глазах, но что же случилось, она не могла высказать. Стояла, потупив голову, и крупные крутые капли падали прямо на ее ступни, ударяясь и отлетая от них в траву. Поднеся к лицу фартук, она разрыдалась. А Егор сидел, онемевший и пришибленный неожиданностью оборота дела.

К Анюсе подошла корова и лизнула ее ногу, потом стала общипывать вокруг траву. Анюся, ухватившись за коровьи рога, склонилась к ней и приговаривала: «Зорька-Зорюшка, ничего-то ты не ведаешь про жизнь мою горемычную, про судьбинушку мою неладную, чтоб ему провалиться сквозь землю, проклятому…»

Егор встал, он понимал, что не его она проклинает, но, чувствуя и свою вину, подошел и, не решаясь погладить плачущую Анюсю, стал гладить коровью морду, морща лоб, вовсю стараясь не зарыдать так же.

— Ведь теперь вон оно как обернулось, и впрямь меня бог наказал, нашла шутки шутить, — все это она говорила отвернувшись, — ну скажи хоть ты, ведь мог бы все повернуть по-своему…

Егор вздохнул глубоко.

— Вот так тебе и надо, и что я дальше с таким… делала бы. — Она, почему-то отбежав на три шага, закричала истерично: — А я ведь виниться перед тобой пришла, думала, приду, упаду в ноги, прости меня, Егорушка, может, и не все еще потеряно. Побил бы да простил. Так все ж легче было б, а он только молчит, дуется, да… Да что с тобой говорить, вспомнишь ты меня не раз, да уж поздно, поздно будет. И пожалеешь…

И, отвернувшись, она побежала со слезами к деревне.

Егор хотел крикнуть ей, хотел догнать, но язык и ноги отнялись, да только тогда заметил это, когда корова пошла за хозяйкой. Он поднял кнут завернуть ее, хлестнул изо всей силы, как будто не корову, а хозяйку хотел вернуть.

Но и тогда Егор не понял, что случилось непоправимое. Но прозрение не заставило себя ждать.

Предсказания бригадира оправдались — неожиданно для всего живущего мира пошел снег. Он медленно спускался с неба, как будто и там только что отцвели одуванчики, и прямо шапками падал на цветущую траву лугов, на колосящиеся поля.

И на празднично-свадебную улицу. Кто-то из гостей заметил шутливо: уж не яблоки ли белый налив на закуску падают им прямо с небес?

Деревенский конюх Авдей, весь год пребывавший под крупной мухой, в эти же дни трезвый и недоступный, как председательская теща, подавал тройку разряженных лошадей. На дикой скорости, держа красные вожжи в широко расставленных руках, будто собираясь обнять самую толстую из свах, он правил на стены невестиной избы. Казалось, еще секунду, и лошади раскатят копытами избу по бревнышку либо перемахнут через крышу. Но каменело лицо Авдея, и замирали кони, чуть не касаясь пенными мордами оконных стекол. Ловок и бесстрашен был шельмец-конюх. Вот таким кандибобером подкатил Авдей к Анюсиному дому.

Мать Анюси, приодетая в свадебное свое когда-то платье, стояла в окружении прибывшего с покоса звена и держала на расшитом рушнике хлеб-соль. Она ждала молодых, которые, расписавшись в сельсовете колхоза, примчатся к дому на тройке. Пухлый снег, будто осыпающиеся белые цветы, ложился холодными лепестками на деревья в саду и палисаде, падал на нарядных людей, стоящих у невестиного дома.

Как обычно, свадьба набирала силу к вечеру. И мало кто обратил внимание на то, что вернулось стадо без пастуха. И встало на пригорке, мыча тревожно, негромко. Нет, не прошло это незамеченным, потому что следующие два дня пастух тоже не появился. Хозяйкам пришлось отогнать скотину самим, неподалеку, сразу за деревню, на чахлый ровнячок. Так и паслась скотина всю Анюсину свадьбу здесь, слушая крикливые под гармошку песни, дробь залихватских плясок и нехотя пощипывая подмороженную траву. Конечно, не прошло это вовсе незамеченным, ибо горьким было все три дня коровье молоко. Но с похмелья это вроде и не беда. Лихое время — деревенские свадьбы!

Пастух бежал в лес. Бежать дальше некуда. Непонятные ощущения овладели Егором. Не пил, а хмельной, и будто горячая большая птица влетела ему в грудь и ворочается там, пытаясь расправить пружинистые крылья. Будто лунный свет, падающий на голову и плечи, холодит как струя воды. Он бессмысленно, до рези в глазах, вглядывался в темноту, втягивал голову в плечи, как от озноба тяжело дышал. И тут его настигали гармони. Ах, гармони: дальше, ближе, совсем рядом, еле слышно, справа, впереди — всюду! Как наваждение, как наказание, как мука. Звуки плыли, словно теплые темные волны, обволакивали, почти захлестывая, и скользили мимо, мимо. А он стоял посередине бора, вымазанный белым лунным светом, и, точно оглушенная рыба, ловил ртом воздух, пронизанный отчаянными переливами гармоний.

Именно тогда Егор, потерявший стадо, нечесаный, неспавший, набрел на озеро, о котором слышал с детства, что ведет к нему одна-единственная тропка, протоптанная жившими там в старину монахами, строго хранящими тайну своего приюта. Озеро было светлым, покойным и ровным, хоть ладонью проведи. По всей водной глади привольно разметались непуганые птицы. Удерживая стон, опустился пастух в приозерную зелень камыша и замер, не то уснул, не то впал в забытье. Он был тих, не кричал, не вздрагивал, не скрипел зубами, не беспокоил птиц. А птицы не тревожили пастуха…

И не знает, сколько времени прошло. Снилось ему, будто они с Анюсей большие, белые, дивные птицы, летают и кружатся в синем небе. А внизу, на земле, на большой горе стоит огромное дерево — яблоня, — она вся в розовом цвету. Опустились птицы на могучую ее ветку. Голова кружится от дурманящего яблоневого цвета. Тяжелеют крылья, и хочется опуститься к ручью, воды прохладной напиться. Наклонился к роднику и, испив из него, растворился в водах, и потек он этим ручьем, взвихриваясь, вниз к реке, и еще показалось, что крылья его стали теперь прозрачными, легкими…

…Старуха шла по большой дороге, меж маленьких сосен, по пышно взбитой земляной пыли, послыхала, что идет-приближается веселая толпа. Она свернула с большака и села отдохнуть на мхах за соснами. Она слышала, как заиграло много гармоний, заплясали, задробили девичьи проворные ноженьки, кто-то смеялся, пели частушки, веселые и грустные. Но вот заплакали матери и малые дети. Вся кутерьма шла от деревни, мимо, по дороге, и ушла в сторону города. Старуха вышла из-за кустов — дорогу будто всклубила толпа, — взошла на пригорок, с него видать все окрест. Никакой гулянки нету! Кто же тут пел и плясал?! Бабка перекрестилась: свят-свят. Это предзнаменование! Точь-в-точь такое примерещилось ей в канун войны, были они тогда со свояченицей в поле. Та была постарше и сказывала: «Плохо это, Марфа, будет много народу уходить из деревни, слышь, как матери плачут, деток провожая в дальнюю, видать, дороженьку — опустеет деревня. Старые люди еще говорили: плохо, когда черти пляшут!» Вот такие страсти были накануне большой беды, как мужиков провожать из деревни: за год, почитай, все ушли, деревня словно вымерла, пусто стало, песен не слыхать.

С горы, от деревни, спускалась, тихо поскрипывая спицами колес, повозка. В ней сидели трое: возница и молодых пара, видать, только-только от свадьбы. Приданое было перехвачено поверх узлов веревкой, как сено, когда его везут с покоса, чтоб не растряслось и не свалилось в пути. Выехали засветло, по всему — направились молодожены на житье в город.

Подошла старая к источнику под большим деревом, что вытекал, искрясь чистотой, бежал вниз к реке, всплескиваясь крыльями брызг. Напилась из него, умылась. Свята эта вода, подумала, и сколь ни пей ее, не напьешься. И конца ей тоже нет. Ходила она сюда еще молодой. Журчит ручей, как голубь поет. Хочешь силы свои освежить — наклонись, приложись…

Совсем недавно был у Федора Тихоныча друг и наставник. Жил он в доме напротив. На каком году он помер, Федор не справлялся, а только при жизни часто говаривал про гражданскую войну, в каких переделках побывал, и о разных хитростях на фронте. Последние годы наставник был одиноким — дочь его как-то приезжала погостить и забрала мать, внучат нянчить, на время, да так и продержала ее у себя до самой смерти отца. Сейчас только старушка вернулась под родную крышу. Ходит к мужу на кладбище.

Без друга тоскливо; раз несколько Федор порывался пойти на могилку, наведаться, но все как-то срывалась его задумка. А хотелось ему посидеть там, поблизости, поговорить, вроде как бы и посоветоваться; да и родни у Федора Тихоныча не было никакой, военные лихолетья позабрали всех близких. А подружились они еще в Отечественную, когда мальчонкой помогал больной матери на колхозном поле. Колхозу было трудно и голодно тогда, а уж им с матерью и подавно. Вместо отца как бы и был ему этот человек, может, для кого он был и нехорош, а Федор всегда уважал, часто подстригал его и брил. И все деревенские называли их закадычными друзьями.

Отслужился уже Федор и в армии, на Дальнем Востоке, в моряках; вернувшись домой, работать подался на станцию — обслуживать проезжих людей, а также все пристанционное население. Устроился парикмахером.

В маленьком зале, где он работал, было всегда весело. Хотя Федор Тихоныч теперь уже был не красный молодец, но дух поддерживал прежний — молодился и носил под рубашкой — с тех пор еще — тельняшку; приходя на работу, часто заводил проигрыватель. И звучали фокстроты, танго и вальсы. Над рабочим столом у него были понаклеены фотографии артистов, журнальные вырезки. Но одна казалась ему самой интересной, выстриг он ее из журнала мод. На ней был снят парень, похожий на Федора Тихоныча, и одет он был весь, как жених под венец.

У Федора Тихоныча тоже была невеста — одногодка его — Катя Ма́лина. Женихались они давно, и деревня вся устала уж говорить об их свадьбе.

Но мысль эту Федор отгонял от себя как большую назойливую муху. Даже клиент в кресле замечал, глядясь в зеркало, что мастер зачем-то машет в воздухе бритвой или ножницами.

Работал он с прибаутками, малышам не приходилось давать игрушек, отвлекать; стриг он и грудных детей, и больных стариков, и молодых под венец. И все называли его мастером и по имени-отчеству. Оформлял он всех одинаково: или наголо, или под полубокс, так что если в райцентре на базаре встречался кто-либо из мужиков, то можно было сразу узнать клиентов и односельчан Федора Тихоныча по его работе.

Деревенских он обслуживал таким путем: шел с работы, а у его дома на крыльце кто-нибудь уже сидел: или детвора — мамка велела просить прийти в их дом, или мужик сидел-курил небритый-нестриженый, или старуха с заросшим внуком в подоле фартука. Ждали, чтобы упросить прийти, ждали как родного, припася чего-нибудь из еды повкуснее или стаканчик подзаправиться. Иногда он не мог тут же идти — назначал день. И чаще всего — выходной, когда в доме еды не было никакой, печь он не топил все лето; это зимой иногда для сугрева избы истопит да чугунок с картохой поставит. Глядишь, зайдет к кому с утра — позавтракает, в обед — пообедает и повечерит где-нибудь.

А друга проведать все было недосуг. Но он думал о нем, вспоминал.

Вспоминал как-то по-странному, иногда представлял, что сам сидит у могилы и разговаривает с другом. Тот лежит внизу, тело его без движения, а душа и ум еще чувствуют и переживают, хотя и увядают, отстраняются с каждым днем, будто бы спит он и все люди вблизи его тоже спят, и снятся им бесконечные сны. В них видят они себя в родном доме, с детишками, с женой, с друзьями: мнится им будущее и мерещится прошлое; снятся им сны, которые никогда не сбудутся. И чем раньше положены они, тем видения туманней и беспамятней.

И вот однажды будто б умер сам Федор Тихоныч; он настолько мысленно свыкся с подобными беседами друга, что не заметил, как пришел в то же состояние и сам. И только теперь, уже будто бы мертвым, он в душе спохватился, что ничего вроде бы не сделал, не успел в жизни чего-то такого, настоящего.

Вылетал в это время Федор Тихоныч в трубу: летел через тоннель — по-городски сказать, который был чем дальше, тем у́же. И только где-то вдалеке светлел кружочек Того Света, в который он направлялся. Он смотрел по сторонам — крыльев у него не было, даже наоборот — руки его были как будто без веревок, но связанные, прилипшие намертво к телу, и летел он душой туда, по жизненным понятиям, легко, как голубь вверх, а ощущение тела было, словно он летел как оборвавшееся в глубокий колодец ведро. В это время на стенах тоннеля, как в зеркале, появлялись знакомые люди и напоминали о себе.

Но тоннель вдруг кончился, вылетел он наконец в эту трубу.

И вот он уже ходит по чистилищу. Водит его высокий человек с бородой и никак не может определить, в какую дверь, в какую залу его пропустить: в ад ему дальше направляться или в рай. Взвесили на весах его достоинства и недостатки, припомнили все, что он сделал в жизни доброго, — и тоже на весы, но и не забыли также бросить на другую чашку и вредности всякие, и лень, и неотзывчивую глухоту ко всему живому, к людям, — ничего, одним словом, утаить не удалось — все выскребли до крошечки. И выходит, что все-таки ему в ад… Он на колени… Тут ему кто-то шепчет, невидимый, за правым плечом, ангел, должно быть, чтобы просил он отсрочки и дали б ему сроку еще три года; ну, он тут же послушался и стал просить…

Протер Федор Тихоныч глаза и видит: солнце слепит ясное, все цветет на улице. Утро. Май месяц. И он подумал: смилостивился все-таки благодетель — впустил его в рай.

Тут вдруг стук. Он приподнялся и глянул: молодой сосед стучал в окно и говорил ему что-то — за окном не слышно.

Федор Тихоныч подумал: и он, видать, тоже в рай попал, и преставились они в один день. Сосед, не дождавшись отклика, пошел к двери. Федор Тихоныч никогда не закрывал входные двери на замок, в его доме всегда можно было укрыться от непогоды. Вошедший сказал, нельзя ли взять борону, картошка проросла уж.

Федор Тихоныч смотрел и ничего не говорил. Сосед подошел и прокричал ему на ухо, что, мол, оглох? Второй день кряду его никто не видывал.

Федор Тихоныч приподнялся, и тут стало у него в сознании двоиться: умирал он, или это ему сон привиделся? Если умирал, то три года ему дадено, если ж он спал, то поди знай… И он проговорил: «Какой нынче день и число?» Сосед ответил: «Девятнадцатое мая, воскресенье, утро, а лег ты, видать, в пятницу, вечером», — помедлив, прибавил насмешливо, что звать его, соседа, Прошкой, и просит он борону, участок взбороновать, и, беря ее кажный год, возвращает обратно, хотя она хозяину ее и ненужная, — ведь он, Федор Тихоныч, картошки не садит и не хозяйствует, а денег и так достаточно сшибает. Тут сосед удалился, слышно было, как возится под крыльцом и бурчит над заржавленной бороной.

Федор Тихоныч осмотрелся, взял зеркало. Голова — золото с серебром, рубаха неглаженая, и нестираная, и рваная. Хотел он выйти на крыльцо и сказать: вот, мол, какая история приключилась, с самим небесным отцом довелось с глазу на глаз беседовать. Но спохватился, подумал: ведь просмеет на всю деревню.

Пораскинул он мозгами, что к чему, и решил все сделать так, чтобы удалось ему все же после трех лет попасть в рай. И решил он действовать.

Выглянул на улицу: с чего бы, мол, начать; но приметил что-то совсем обычное, — дело подвернулось житейское, побежал он, забылся…

Вот так все и помчалось как и прежде. И много раз, просыпаясь в воскресенье, думал зарабатывать себе рай, но все как-то так… суета заедала…

Утром, в будний день, он торопился к своим клиентам, знал, что в его зале уже сидит очередь. В полдень ходил в станционный ресторан, где у него был свой облюбованный столик, брал кислые щи или суп гороховый, а иногда и то и другое, тогда второго он уже не брал, заказывал только что-нибудь под закуску, — каждый день он принимал одну и ту же дозу — 100 граммов белой — для настроения. Ну, бывает, вечером еще приходилось потреблять, в деревне, когда клиенту расплачиваться было нечем. Наливали своего, ягодного, закуску он забирал тогда с собой, чтобы было с чем попить чайку на ночь; и каждый день, подходя к своему обиталищу, подкалывало под сердце: драночная крыша над двором провалилась, и вырастали к сенокосной поре на ней рожь и васильки, на что все, проходя, смеялись. Крыльцо через ступеньку, а ведь обрабатывал он и самого председателя, и тот ему не раз предлагал выписать бракованного тесу с пилорамы на поправку дыр.

Занавесок на окнах у Федора Тихоныча не бывало, завешивал газетами. Между выгоревшими желтыми газетами и стеклом всегда жужжали жуки и мухи, как-то попавшие туда и не сумевшие выбраться. Рано утром, спросонку, он был очень недоволен их зудением, затем, как всегда, бегом торопясь на работу, отмахивался, — авось за день сами выберутся.

Смотрел однажды Федор Тихоныч в их деревенском клубе приезжих артистов; показывали старинную пьесу: женщины в широких юбках с накрахмаленными подолами, с красиво уложенными волосами, мужчины в обтянутых костюмах и с усами; двое, одетых во все белое, танцевали напоказ среди праздника. И так танцевали, что в зале никто в это время не сморкнулся, не лузгали семечки, не кашляли, не икали — стояла внимающая тишина. Вились танцующие друг перед дружкой, стучали трещотками, отбивали чечетку, гордо поводя плечами и бедрами. Долго танцевали, боясь спугнуть затаенность зала. Когда танец кончился, в тишине, еще перед аплодисментами, двое из разных концов зала воскликнули восхищенно: «Хоро-шо-о!» и «Как бывало наши Федор Тихоныч и Катя Ма́лина!» — смех и аплодисменты слились. Федор Тихоныч аж обиделся, может, они и верно похоже танцевали, но не было у Кати такой красивой прически, а у него такого костюма, а когда он был совсем молодой и работал в колхозе, то рубаху в праздники ему давали напрокат соседи.

С этого вечера и задумал Федор Тихоныч когда-нибудь да сделать прическу Кате Малиной. Такую же точь-в-точь, как у барышни, только у той волосы были темные, как деготь, а у Кати светлые, как льняная кудель.

На крыльце теперь жил у Федора Тихоныча петух. Все повеселее. Он пел ему трижды, и каждый раз Федор Тихоныч его внимательно слушал: в половине двенадцатого — в первый раз, в половине первого — второй раз и в половине второго — в третий.

Поздними вечерами, когда бывало неловко на узкой дощатой лавке, к Федору Тихонычу подступали наваждения. Особенно будоражили они в лунные ночи. Окна его не заслоняли тенистые липы, и луне было раздольно, она касалась до всего струнами — волосами седыми, достающими до земли, она проникала серебряными прядями волос сквозь верхний проем окон, образовав дорожку на пустом неметеном полу…

Это были видения, которые он смотрел, лежа на боку, на жесткой односпальной лавке, облокотясь на нее и положа голову на ладонь. Все в доме казалось серебряным, и даже лавка, на которой он лежал, отдавала холодом серебра.

А тишина за окном была наполнена всплесками весел на озере, лаем дальней собаки, вздохами жующей в ночи соседской коровы. На крыльце поворачивался на медленном ветру, поскрипывая, деревянный флюгер…

И так прошел один год, так прошел второй год, подходил к концу и третий.

Друг по-прежнему являлся Федору Тихонычу во сне, и они разговаривали. И тот однажды оповестил Федора Тихоныча, что должен остался Ольге, жене Прохоровой, три рубля; занимал еще за неделю до смерти и отдать не успел. А с Федором они все-таки люди свойские, часто и куском хлеба делились. Федор Тихоныч каждый раз все хотел спросить его: где он сейчас? куда его причислили? Но было как-то неудобно, вроде бы он усомнился в честности и искренности друга при жизни. Но подумал все-таки: а если его загнали в ад и воду на нем возят, то хорошо ба отработать здесь и за него, глядишь, оба в раю ба очутились, гуляли ба да гуляли, заскучали ба ежели по работенке, траву на лугах небесных косили ба. Страсть любил Федор Тихоныч траву косить, цветов много в ней, духмяно, а особенно, когда она завядает.

Насчет трешницы он справлялся. Ольга засмущалась, сказала: «Чего уж теперь, я на него не в обиде, царство ему небесное». Но три рубля взяла, раз просил вернуть, значит, гложет его это…

Спохватился Федор Тихоныч: а вдруг он и вправду помирал и скоро очутится там, и надо будет долги платить, расплачиваться. И вот, проснувшись однажды, вскочил как ошпаренный. Сбегал на работу, отработал, обежал всех желающих стричься и бриться в деревне. Постриг, побрил. И стал вскапывать землю вокруг дома. И наутро тоже копал, несмотря на то, что было Первое мая, — все люди ходили праздные и нарядные.

Теперь Федор Тихоныч сам обходил дома, предлагал свои услуги, идя прямо с работы, не заходя домой. За работу просил саженцы, любые, ненужные, но крепкие, хотя все удивлялись этому, мол, уж зелень-то закучерявилась, пораньше бы надо. После того, как справлялся со стрижкой, шел к дому, выкапывал ямы, сажал деревья, кусты фруктовые и ягодные.

Утром, еще до работы, ездил по озеру, багром очищал воду, потому как с каждым годом все глуше и глуше затягивало его ряской. Если сейчас не взяться, не спасти озеро, через год-два пропадет оно ни за грош — затянет совсем. Председателю некогда этим заняться, в колхозе вырыли пруды для разведения рыбы. А озеро было для красоты, у Федора Тихоныча окна как раз на озеро выходили; бабы полоскали в нем белье, мальцы ловили рыбешку и купались здесь целое лето, до большой реки было далековато.

Деревьев посадил целую аллею от озера до дома и дальше еще на два двора. Хватило бы время — обсадил бы всю деревню, но чувствовал — времени не хватает.

После посадки обновлял дранку на крыше.

Задумал перестройку избы; как-то был он в доме отдыха в Малышкове, и возили их на экскурсию в деревню сказочную — Берендеевкой называется. Увидел он там терем с крыльцом — как выточенный. И тогда еще задумал такой себе соорудить. Теперь начал Федор это сооружение с крыльца. Поставил быстро кружевные наличники, что хранились на чердаке, пригодились этому крыльцу впору, и выкрасил его в красный и зеленый цвета. Бабы, что шли с дойки в полдень, дивились на новое крыльцо, садились с ведрами на широких ступенях его передохнуть, крыша-то была высокая да широкая — тени много давала. А май месяц выдался жарким да солнечным, почти как в пору сенокоса.

Отнес Федор Тихоныч проигрыватель свой в колхозный радиоузел и пластинки, что давно собирал. Дома он их все равно не заводил, носил по предвоскресным и предпраздничным дням на станцию для поднятия настроения посетителей. Теперь отдал все это в радиорубку конторы, и по вечерам или в колхозный полдень бухгалтер Семка-хромой передавал концерт по заявкам колхозников. Заявки Семка всегда составлял сам, зная кому что нравится. Для Федора Тихоныча он передавал любимые танго и песни в исполнении Клавдии Шульженко да вальс «Амурские волны» «по причине его службы на том дальнем берегу нашей Советской Родины». Каждый вечер Семка включал свою передачу, и, как всегда, Федор Тихоныч сидел, латал крышу, или строил крыльцо, или рыл «окопы» для деревьев. Даже около озера был слышен голос громкоговорителя, висящего на столбе посередь деревни. И по какому-то внутреннему чутью Федор Тихоныч всегда угадывал, что для него будет исполнять Семка, как будто он и впрямь самолично писал эту заявку в передачу. И когда певица проговорила: «Давай закурим, товарищ, по одной, давай закурим, товарищ мой!» — Федор Тихоныч охотно откладывал инструменты и тянулся за портсигаром, отвечая радостно: «Давай, Клавдя, перекурим, с такой женщиной мы завсегда с удовольствием!»

Федору Тихонычу в последние дни не спалось совсем. На рассвете, после третьего запева петуха, он выходил на улицу, и красота мира пугала его. Солнце ошеломляло. Огромадный живой шар, вылезая из-за ближней горы, надвигался на него и на деревню, и тепло становилось все ощутимей. Когда Федор Тихоныч спускался вниз к озеру, то штаны чуть не по колено становились мокрыми от росы. Озеро было чешуйчатым от маленьких всплесков и ряби под ветерком с востока, оттуда, от солнца; тучи, как взбитая розовая пена, растаивали и расползались, а ветер сгонял их прочь, — наверно, так надо было. Солнце по ниточкам-лучам тянуло росы с лугов и из поймы реки. Испаряясь, росы сверкали и метались в поисках этих дорожек на солнце, нижние, еще не востребованные, клубились над землей белым туманом, стремясь также подняться. А когда Федор Тихоныч возвращался домой — трава уже была сухой, и вместо росы он видел застывшие от жарких уже прикосновений паутинные отпечатки брызг…

Хотел бы Федор Тихоныч поделиться с другом своими мыслями, раздумьями: делает-то он все правильно ли? И вот на рассвете, в пору росистого тумана, друг и наставник пришел навестить его. Федор Тихоныч уже собирался идти на озеро, уже оделся и выходил с крыльца, а наставник, видимо, обходил его дом, оглядывая домишко его, маленький и ветхий, остановился возле большого и светлого, приставленного к дому крыльца, сел на лавочку и поманил Федора Тихоныча присесть с ним. Федор осторожно, боясь провалиться сквозь землю, присел рядом. И наставник сказал тут: «Посмотрел я, что ты, Федор, успел сделать, видел и деревья, и крыльцо, и крышу обновленную, и знаю, что на озеро ты собираешься идти — очищать его. Да ведь главное ли все это, что ты успел сделать? Вот вопрос. Не главней ли будет пожалеть кого, посочувствовать, приласкать и обогреть, не дать пропасть?» Появился друг из того росистого тумана, пришел в своей обыденной одежде со старым своим посохом, с которым ходил когда-то в дальний лес сушняк рубить да по грибы, посидел на лавочке у красного крыльца, покурил и, высказавшись, ушел снова туда, в туман. Туман к той минуте съелся как кислотой от солнечных лучей, ушел, растаял, растворился вместе с ним и старик.

Федор Тихоныч даже свесил с лавки руку и дотронулся до пола, желая уточнить: во сне это с ним происходит или наяву. Смекнул только, что во сне это было, когда дотронулся до холодной половицы и, осмотревшись, увидел, что в избе никого нет.

Задумался Федор: а кого бы он смог в этой жизни пожалеть и приласкать? Вот пожалел он уже старую, породистую на вид, но глухую и беззубую собаку, которая отстала от поезда. И даже подумалось теперь, что не ссадили ли ее хозяева нарочно за ненадобностью. Еще он смог бы пожалеть Катю. Ведь она в девках-то из-за него, судя по всему, осталась, хоть и остра была на язык, а за себя не сумела постоять. Дела-то свадебные у них не состоялись потому, что главная загвоздка для нее была в том, что был он рыжий, волосы не совсем огнянные, а лицо так все в крапину, как кукушкино яйцо. В деревне ведь жених будь хоть семи пядей во лбу, но если рыжий, так ни за что ни одна девка не пойдет! А тогда бабка ее, Катькина, еще жива была, слыла знахаркой, травы имела всякие-разные; Катька однажды зазвала его в овраг и показала, что добыла у бабки средство для очищения лица. Около ручья намешала в плошке какой-то зелени и замазала ему все лицо. Мазала, так ничего не больно было, да еще заставила втирать это месиво в кожу что есть силы. Когда лицо стало невыносимо щипать, Катька, испугавшись, убежала и не сказала, что с ним дальше делать. Надо бы смыть эту замазку зеленую тут же в ручье, а Федор стал стирать ее песком и землей, засорил глаза, стал по траве кататься от боли, потом все же на ощупь дополз до ручья и окунул пылавшее лицо в воду. В деревню тогда он пришел только ночью, целый месяц почти никуда не показывался, вся старая кожа отшелушилась и сошла, под ней появилась новая; и верно: веснушек сначала и не видать было, потом на солнышке проступили, но не такие уж яркие. С того времени обозлился на Катьку он страшно. В деревне, когда узнали об этом, стали еще пуще смеяться, перестал он тогда ходить и на вечерние гулянья. Задумку о женитьбе с тех пор оставил совсем. Но думал он о Катьке своей и по сей день, и чувствовал, что намерение ее с этой травой заколдованной, может, и добрым было. Одинока она и теперь, и намекали ему соседи, что зря он девку томит. Но он, боясь еще какого-нибудь подвоха, все же не решался идти свататься. Вспоминалось ему часто, как молодыми бывало гуляли вечерами под гармошку, как в зимние праздники катались на санях с ледяной горы. Вспоминалась Катюшка молоденькой, визгливой, она и сейчас еще шустра, всегда распорядительница на свадьбах, знает много прибауток и всем крестна, только сама детей не имеет — не довелось еще.

В первое же воскресенье Федор Тихоныч с Прошкой-соседом пошли сватать невесту. Жила Катя с сестрицей многодетной. И работала в поле, и нянчилась. Но сестрица была замужем за угрюмым злым человеком, и часто, подвыпив, он гнал Катю со двора, устраивал, видимо от скуки, увеселения. Катя пряталась где-нибудь во дворе или на чердаке, а по соседям не стучалась, не хотела, чтобы видели ее несчастной. Но Федор Тихоныч знал о том, что в их доме неблагополучно. Придя свататься, он надеялся, что хозяин вздохнет облегченно, но оказалось, не так просто это дело сладить. Когда они выпили по лафитнику да поручкались, хозяин вдруг повернул на попятную. Мол, была она помощницей в доме, была в доме за радио, все пела да плясала, и вообще любили ее да лелеяли. А если, мол, он и согласится, то при одном условии: каждое воскресенье пусть они с Катей приходят и дают их семье представления, — только так он согласен выпустить ее со двора. И в доказательство того, как дружно и весело они жили с Катей, он на полном серьезе обязал Катю сделать прощальное выступление сейчас же, в сей момент. Катя хоть и заупрямилась было, да пришлось, чтоб отвязаться, спеть и сплясать. Федор Тихоныч не хотел ссориться с будущей родней и заметил в тон хозяину, что прав-де он, без концертов по радио какая жизнь; их односельчане радио слушали столько же, сколько щебет птиц, — лишь бы говорило, — они его просто не выключали.

В следующее воскресенье они должны были расписываться. Федор Тихоныч просил Катю заступить хозяйкой до срока, но она закокетничала, не согласилась.

Стены в доме он обклеил светлыми обоями; купил свадебное платье Кате, красивое; купил себе костюм нарядный, светлый.

Снял с чердака и внес в избу родительскую еще двуспальную с никелированными шарами кровать. А ковер, что достался от друга, повесил над кроватью. На клеенке были изображены витязь в доспехах и с конем, к коню доверительно склонилась девушка с кудрявыми волосами в белом платье и в белых баретках, она как бы вверяла коню своего суженого; кругом были большие дерева, а сами они стояли у маленького озерка, по которому плавали лебедь с лебедушкой. Ковер был старомодный, но Федору Тихонычу нравился, да и друга напоминал, у того он тоже висел над кроватью.

Газеты выгоревшие снял, промыл стекла, открыл окна настежь. Побелил печь, покрасил везде желтой краской полы, как в поликлинике. Рамы на окнах перекрасил в, голубой цвет — все повеселее.

Привез на тачке с озера чистого, белого песку, посыпал дорожки около крыльца.

Вскопал он и огород, засеял зеленью всякой, хотя многое надо бы сажать еще под зиму. Вырыл для овощей погреб. Уже договорился в нескольких домах косить траву на гумне на подмогу занятым в колхозе.

Прическу Кате он делал накануне, строил ее долго и тщательно, принес для блеска и крепости со станции полдюжины лимонов. Волосы взбил после щипцов в воздушную пену-облако, затем расчесал редким гребнем, верх уложил волнами, а по плечам и за спиной пустил локоны. Большую белую розу, что сорвал в ресторане, он прикрепил с левой стороны за ухом. Все потом покрыл лаком. Чтобы прическа не смялась, надел на голову легкое лукошко из-под ягод.

Катя дремала эту ночь не шевелясь, насупротив большого семейного зеркала.

Свидетели пришли к ней в дом, как только развиднелось.

Поутру Катя, как всегда, направилась с подойником в хлев, но сестрица посторонила ее, пошла доить сама, — побоялась, испугается животина Катиной головы, будет корова с придурью. Федора Тихоныча она назвала ненормальным и по-прежнему не верила в законность всей этой затеи.

Жених начал собираться, едва петух прокричал в первый раз. В это знаменательное для них обоих утро он надел лакированные штиблеты, нарядный костюм, новую крахмальную рубашку, галстук шнурком, — был он сейчас как парень на той открытке, что висела у него над рабочим столом. К третьему запеву он был готов полностью.

Решил лечь на кровать и примериться: как он будет лежать на ней с Катей. Наряд для нее положил рядом, он был пышный и, казалось, дышал. Федор Тихоныч притих.

Катя ждала суженого — пора обряжаться.

Сестрица пошла поторопить жениха с нарядом. Войдя в дом, увидела его лежащим на постели в обнимку с платьем. «Не выспался, сердешный», — сказала тихо, вытащила осторожно из объятий платье и понесла его на вытянутых руках невесте.

Катя освободилась от приспособления на голове, полюбовалась на прическу, — лицо было как не ее. Осторожно надели на нее платье.

Собранная невеста и свидетели выступили к дому жениха. Не замедлили, объявились тут же и глядельщики.

Сопровождающие остановились у дома. А невеста, пройдя, боярским крыльцом, вошла в избу; перемена во всем удивила Катю. Добудиться хозяина было невозможно. Она крикнула из окна глядельщикам, чтобы позвали Прошку с Ольгой.

Соседи пришли. Спрыскивали жениха водой, щекотали, грозились, что опоздает он на собственную свадьбу…

Но Федор Тихоныч ко всему происходящему почему-то был холоден.

Похоронили его в жениховой одежде.

Катя Малина оставила на память свадебный наряд невесты, взяла петуха, собака сбежала на станцию.

Сосед Прошка видел все: Федор Тихоныч почти не спал последние три недели. И он высказал мнение, что соседушко-то его надорвался. «Ведь я ему сколько раз кричал из своего огорода: дай подмогну! — так нет, кидался на все бегом. А на меня так зыркал, будто я у него хлеб отбираю, или будто он трудодни в колхозе зарабатывал». И Ольга, Прошкина жена, тоже в помощь просилась: цветы сеять и стволы держать, чтобы дерево прямое выросло, — так тоже не дал. Говорит, «сам должен все сделать, и помощники в этом деле ему никакие ненужные».

Поутру в Кокошкине разошлась новость — приехал с флота Колька Андреев.

Товарищи собрались около его дома, наигрывая знакомые напевы, вспоминали раннюю молодость, выкладывали друг другу семейные новости. Только старались не наступать ему на душу с вопросом о женитьбе. Всем было не по душе предательство его бывшей невесты Мани.

Когда Коля уходил в армию, они расстались как жених с невестой. Но не прошло и года — Маня вышла замуж за проезжего молодца. Теперь у нее ребенок, а отец скрылся. Друзья умалчивали, но мать все рассказала. Прежняя невеста Маня пряталась и поглядывала на улицу из-за занавески.

Коля и не пытался вызвать Маню на переговоры, колол дрова, перебирал полусгнивший огород, точил косы, подолгу сидел на топчане, курил, следил пасмурными глазами за курами, которые били крыльями прямо по его босым ногам.

На службе он остался сверхсрочно и приехал в отпуск в эту пустую для его сердца деревню только из-за матери. Привез ей денег и решил сходить с друзьями в район — купить кой-какие подарки на память и заодно посмотреть кино — поразвлечься.

Но и в районе глаза его ни на что не глядели.

Скорей бы уж уехать. Поезд отходит послезавтра утром. Сегодня полдня, завтра день на сборы, а послезавтра его здесь нет — и все, кончено.

Возвращаясь с района, гурьба парней проходила вдоль правого посада до дома Андреевых. По ходу Николай остановился поговорить с двоюродным дядей Гришей:

— Здравствуй, дядь!

— Здорово, парнище! Что, не женился еще?

— Да нет. Одна вышла, другая не выросла. Так что, как говорится, невесты для меня нет.

— Как нет? Есть. Посмотри-ка, какая падчерица у меня, чем не невеста.

— Которая это?

— Да Нюрка.

— Какая она невеста, девчонка.

— Да ты давно, наверно, не видел ее. Девка-то какая, десятилетку весной окончила, скучает сейчас.

— Ну что ж, пойдем посмотрим твою невесту.

Смеясь, они прошли сени и вошли в просторную избу. За столом сидела Нюра, грызла сладкие сухарики, смотрела в книгу и лениво закручивала кончик толстой косы. На холодной печке храпела бабка Прося.

— Вот, Нюра, жениха тебе привел.

— Какой же это жених? Он завтра уезжает.

— Говорят тебе толком — свататься пришел.

— Ну, коль свататься, так садитесь за стол.

Храп на печке прекратился. Видимо, хоть одно ухо да не спало у бабки Проси. Она слезла на пол и тоже уселась за стол.

Дядя Гриша поддерживал разговор в намеченной колее. Остыть молодым не давал:

— Только вот где жить-то будете? Я слышал — дома ты не хочешь, а там у тебя, наверно, и квартеры не найдется.

— Это не проблема. Была б милка по душе, проживем и в шалаше.

Бабка Прося тоже усомнилась:

— А как матка твоя согласья не даст?

— А мать я уговорю.

Видя, что дело идет на лад, дядя Гриша поспешил положить уговор:

— Ну так по рукам, коли так?

— По рукам, дядь!

— Теперь иди мать уговаривай, а я буду звать родню. А Нюра — подруг, невесту обряжать. К вечеру чтоб все было готово.

— А я буду на столы собирать, в магазин сбегаю, может, там чего есть, — объявила бабка Прося. Николай бросился домой:

— Мама, я женюсь!

— Как женишься?! На ком?!

— Нюрку Софронову сосватал.

— Да сыночка мой милый, очумел ты совсем. Завтра вещи собирать, а сегодня жениться.

— Нет, мама, теперь поздно, я уже сосватал.

— Да не сходи ты с ума, лучше ты не нашел.

— Да чем же она плоха?

— Мне порода ихняя не нравится. По отцовской ничего — самостоятельные бы, а по маткиной — с рук вон.

— Какое мне дело до их породы. Мне понравилась. Хороша. А ты перебиваешь.

— Ну, если по нраву, то как хочешь, тебе виднее. Взбаламутишь девку, смотри, потом меня не укоряй.

— Ну вот видишь, какая ты у меня, а сначала не хотела. А я пойду в район за вином, подарок невесте надо закупить, чемоданы.

По деревне в это время пошла волна удивлений. Нюра прежде всего побежала к своей первой подруге:

— Вера, одевайся, ты у меня будешь шаферицей.

Та засмеялась:

— Да ты что, не валяй дурака!

— Я за Кольку Андреева замуж выхожу.

Подруга остолбенела.

— Смейся, смейся, а мы завтра уезжаем.

Вера, выйдя из онемения, засуетилась:

— Я по девчонкам побегу, а то они на танцы уйдут.

Бабка Прося тоже бросилась по своим подругам — посуду собирать. Старушки ахали, охали, крестились, молились — так, для порядку. Новым заведениям они уже привыкли удивляться.

Прибежала с поля мать Нюры и тоже пошла гостей звать:

— Федь, собирайся на свадьбу.

— На какую свадьбу?

— А Нюра моя замуж выводит.

— Что?! Разыгрывать вздумала?

— Да что ты, братчик, разве я тебя когда обманывала.

— Да куда же это она?

— Куда-куда — на кудыкины горы.

— Да почему же так скоро?

— Завтра уезжают с Колькой Андреевым.

— Ну, хорошо, Захарьевна, приду.

Старик сосед, ровесник бабки Проси, вышел посмотреть на крыльцо. Уж не бабка ли Проська в другой раз замуж собирается. Посередь заулка стоит сундук — сушится на солнце. Нарядные платья, юбки раскиданы по веревке — в дорогу надо собрать как полагается.

К бабке подходят подруги невесты, заигрывают:

— Что ты, баб, внучке подаришь?

— Все пусть забирает, ничего не жалко. Вот мне чего одеть, не знаю. Я вот думаю, девки, не одеть ли мне узкую юбку. По габариту мы с ее хозяйкой подходящи. Она у нас не худоба какая. Нагуленная.

— Ну ладно, баб, мы тебе поможем, когда будешь одеваться.

На месте девки устоять не смогли. Чтоб не спугнуть затею бабки Проси, бросились за угол дома и там запрыскали по-тихому в кулаки.

Понабрав в сельмаге всякой мелочи и принарядившись кто как сумел, гости сходились к свадебному столу.

В сокращенном виде провели выкуп места жениху за столом. Все, как полагается, уселись. Даже бабка Проська не успела благословить молодых иконой. Она с большим нетерпением натаскивала на себя заранее приготовленную юбку. Только перед вторым обносом вышла к гостям поздравить молодых. Передвигаясь, как танцующая матрешка, показалась она из-за печки. Кое-кто уже успел пригубить рюмку да так и застыл, кто-то поперхнулся и неудержимо закашлялся, остальные обсмеялись до смерти. Бабка Прося улыбалась — рада сюрпризу, гости смеются — знать, веселая будет свадьба.

Только невеста стояла как сдобная, но не подрумяненная булка, и то одно мгновение, а в следующее — вынырнула из-под столов, что было даже удивительно при ее комплекции. С ходу уволокла бабку, как тяжелое бревно, за перегородку.

— Ты что, рехнулась, баб, у тебя ума, что у малого ребенка. Срам какой!

Лицо ее вспыхнуло. Она со злостью деранула юбку по шву.

Бабка Прося не на шутку обиделась и выговорила любезной внучке:

— А ты боялась, что я за столы выйду.

Она залезла на печь, облокотилась на укладку, недовольная, поглядывала на столы и без конца что-то неслышно бурчала.

На выходку бабки Проси гости смеялись весь вечер. Пили, ели, высказывали пожелания молодым. Про себя шептались, мол, берет девку под пьяну руку, увезет, а там и бросит. Другие утверждали, что парень он примерный, и она девка не чужая, на глазах росла. А что впопыхах засватали, так на то есть судьба. Как говорится: счастливому хорошо и за грибами ходить, а несчастливый и грибов не наберет.

Глядельщики вызывали гостей плясать на улицу под окошко.

Жених изъявил желание пойти поспать в прохладную горницу.

Под окном затеялись танцы, вскоре они перекинулись на конец деревни, где для веселья был утоптан большой «пятачок».

Село вечеряло. В домах зажгли электричество. Но свет был настолько тускл, что казалось, месяц освещает бледно-желтые занавески на окнах. Иное окно и вообще пропадало за сугробом, и ряд огней напоминал сильно выпавшую расческу. Сегодня не мело. Было тихо. Месяц и снег делали улицу светлой, так что из конца в конец были видны фигуры. Люди перекликались меж собой, но не слышно было ни девичьего смеха, ни пиликанья гармошки. То ли праздники не подошли, то ли молодежь поразъехалась из этого позаброшенного села, только было как-то печально и незначительно. Изредка доносился звук отворяющихся в сени дверей, стук щеколд, недовольное тявканье собаки, уловившей подозрительный шум, перебранка пары ведер, как будто спросонку они натыкались друг на друга и бранили хозяина, который, несмотря на поздний час, понес их на колодец за водой.

Но вдалеке вдруг послышался смех, из-за последних огородов показались пять-шесть подростков с сумками и папками. Школа была в двух километрах за перелеском, в соседнем селе.

— Татьянка, Дуняшка! Бегите скорее домой, к вам Катюша-почтальонка посылку понесла.

— Давно ли, тетя Луша?

— Только что.

Двойняшки опрометью помчались к дому. Маманя на печи, не слышит, не откроет Кате. Уйдет с посылкой.

И верно: девушка стояла у дома и монотонно, точно милостыню просила, взывала в темное окно:

— Макрина Ефимовна! Откройте Катюше! Посылочку принесла вам, получите.

Но никто не отзывался. Сумка и посылка стояли на снегу, а Катюша ежилась, прихлопывала и притопывала.

— Вот люди! Замерзнешь, не дождешься. Нести обратно не хочется, а то бы…

— Катюша, не ругайтесь! Сейчас откроем.

Дуняша открыла двери, и посылку внесли в дом.

— Мам, посылку принесли от тети Глаши. Слезай. Сейчас самовар поставим.

— Ну вот и ладно. Не забывает нас. А я совсем развалялась, ноги отказываются. Только и могу, что на печь залезть, — говорила Макрина мужским, словно дратву дерущим, голосом.

Похожа она была на гусыню и еле передвигалась своим грузным туловищем. Опухшими ногами ступала, точно сваи забивала. Лицо у нее было крупное, жирное, с большими серыми глазами без ресниц и толстым сизым носом. Голос звучал сердито и брюзжаще, но глаза смотрели по-доброму. Сейчас ей седьмой десяток, а на сорок восьмом году она родила двойняшек. Мужа нет уже лет десять.

Тимофей и Макрина были людьми здоровыми, всю жизнь работали по плотницкому делу. Макрину считали подсобницей, но иногда она подменяла мужа, работала за двоих, если он запивал. Работали больше по найму, но в последние годы в колхозной артели. Получала пенсию — двенадцать рублей. Держала на дворе скотину. Кое-как перебивалась с дочками. Вот окончат восьмой, пойдут работать, легче будет.

Жила раньше с ними ее сестра — стара дева. Занималась хозяйством, растила девочек, но наскучила ей такая жизнь. Года полтора как уехала в Москву, в домработницы. Довольна, пишет. Одевают с хозяйского плеча, кормится вместе с хозяевами. Да еще деньги получает. Чего еще надо. В кино, в театры ходит. Подруг себе московских завела. Нет-нет да и соберет посылочку сестрице.

Катюша получила расписку и ушла.

Девчонки наперебой возятся с самоваром. Вытащили из-под печи старый керзовик, надели на трубу и продувают. Снизу сыплются искры. Наконец самовар, зашумел. Макрина в это время с тесаком орудовала над посылкой.

В сенях провизжала дверь, вошла соседка Василиса. Как к вечерне приходила она каждый вечер к Макрине на беседу. Вошла, наклоняясь, вся в сером, похожая на колодезный журавель. Кивнула в правый угол и села на лавку. У нее сестра тоже в Москве в работницах, а посылок что-то не посылает. Только письма изредка пишет. «Жива. Здорова. Может, и насовсем приеду». Да не едет что-то.

Стали разбирать посылку. Печенье, мармелад, пряники, зефир.

— Да… Живет что барыня, — завидущим голосом проговорила Василиса.

— Да уж за год-от третью посылает. Всей по домашним тапкам, по платку газовому, мне на юбку, — перечисляла хозяйка, вперя глаза в потолок и загибая пальцы, не забыть бы чего.

— Тут еще и яблоки какие-то, — выкладывая их со дна ящика на сложенные горой прикуски, рассмеялась Таня, — чудные, желтые, пупырчатые.

— А может, это и не яблоки, а пальцины, — вмешалась соседка. — Я третенья к Большаковым заходила. У них старшую-то замуж в Замошниково отдают. Приданого собрали — не знамо куда девать. И серванты, и верблюжьи одеяла модные. А уж на столы собрали — на двести человек хватит, и еще на неделю доедать достанется! И вот пальцин этих хотят достать, обещала, чу, какая-то сродственница из Москвы прислать.

— Ну вот и нам бог послал, — проговорила довольная Макрина.

Поставили две крашеные скамьи вдоль большого стола, накинули новую клеенку, выставили хорошую посуду из горки, принесли самовар. Расселись.

— А не отложить ли их до праздника? — с беспокойством произнесла Макрина.

Но девчонки заныли, стали просить попробовать хоть по кусочку.

— Ну ладно, режь, Дуняшка.

Дуня бережно взяла одну штуку и аккуратно разрезала на четыре части.

— Как их — с кожей есть, али как? — смущаясь, спросила Таня.

— Конечно, с кожей ешь, — поучала Макрина. — Такому добру пропадать!

— Кислые… — строя гримасы и чуть не брызжа слезами, сказала Таня. — Аж скулы свело.

Тут все на нее засмеялись. И стали пробовать свои доли.

Макрина отпробовала, заругалась:

— Тьфу, леший бы их задрал! Ну и горечь, ну и пальцины! А может, это и не пальцины, один смех над старухой, вот и все. Нашла что прислать.

— Да она и не виновата, может, — успокаивала Василиса подругу. — Ей недозрелых подсунули, ну а она и не посмотри как следует да и пошли тебе. Ее неча ругать. А им что, только бы с рук сбыть.

— Да ведь шесть штук. Дороговизна, чай.

— А может, их песком обсыпать, так ничего? — робко вмешалась Дуня.

— Ну вот еще, песок переводить! И так ненапастная на вас этого песку, почем зря жрете, — накинулась на нее мать. — Корове порежь да намешай, утром скормишь. Лучше бы ландрину вместо них положила.

— Это она для интересу, — заступилась Василиса.

Дуня, смущенная упреками матери, тут же порезала их и бросила в коровье пойло.

— Ну а теперь с конфетами, — притрагиваясь к привычному, сказала Макрина.

Чай пили дальше по-старому. Но изредка Макрина бормотала себе что-то под нос. Видать, в сторону Глаши.

Месяца через три Глаша приехала в отпуск. Веселая, быстрая, лет сорока пяти. Привезла гостинцев — не особо дорогие, так, по мелочи, но дорого внимание. И опять десять штук этих проклятых пальцин. За первым же чаем взяла один, порезала на дольки, положила в чашки, засыпала песком и залила чаем.

Макрина сразу же заворчала:

— Да куда ты окаянных, «полынью-то»!

— Мы в Москве ни одного чая без них не обходимся. Уж я так привыкла, что лучше любого варенья.

— Да как хоть их зовут, чертей этих?

— А лимоны!

— Во! А мы не знали, как и назвать! Василиса сказала — пальцины какие-то.

— Апельсины, что ли? Да нет, лимоны.

Тут стали пробовать. Понравилось. Девчонки вперебивку рассказывали, как они все шесть штук скормили корове. Так и корова-то есть не хотела, все фыркала.

— Уж и ругали тебя…

— Да что зря вспоминать, — перебила Макрина, — теперь уж ладно. Присылай еще.

Еще за неделю мать сказала Васе:

— Ты на еду-то не очень налегай, в воскресенье к дедушке поедем. День рождения ему, восьмидесятилетие справляет.

— Да уж какое восьмидесятилетие, — перебил отец. — Ты говорила года три тому, как на девятый перевалило. Все молодится, скидывает. Крепок еще орешек. Дай бог нам столько прожить!

Мать же беспокоилась, что не добраться будет до деревни. Недели две, как погода стояла никудышная. То шел мокрый снег, то дождь, изредка проглядывало солнце. Воздух парил. Сверх тонкого льда на реке и прудах плавала талая студенистая вода. Говорили, в лесу зацвела верба. Хоть бы морозец прихватил посильней, авось и проскочили бы до деревни.

Наконец дня за три до воскресенья настали холода. Снегу навалило прорву. А со вчерашнего вечера уже выла и хлестала по окнам первая метель. Только к утру поуспокоилась малость.

Ночь спали неспокойно, ворочались, прислушиваясь к посвистыванию ветра в трубе, вздыхали, но все же надеялись на ясный удачный день. Когда пропели вторые петухи, решили, что пора вставать и готовиться, — наступило долгожданное воскресенье.

Васю то и дело посылали на улицу смотреть, не едет ли на лошади дядя Мишуха. Он каждый раз накидывал старую отцову куфайку и выбегал сначала на крыльцо, а потом немножко и на дорогу. Стоял слабый морозец. Светало медленно, но кое-где уже деловито посматривали кухонные окна. Все было тихо, только ныла по дворам скотина. Потом закружили, затрещали галки на березах и мешали прислушиваться, не едет ли лошадь.

Галки вдруг приутихли. Раздалось гиканье, проскрипели полозья, и послышалось фырканье приближающейся лошади.

Все были одеты и сидели сложа руки. Хотелось есть, но сейчас об еде заговаривать было не к месту — ждали, когда Вася прибежит и скажет, что Мишуха едет. Подарок дедушке — поддевка и носки — лежали завернутые в чистую тряпочку и тоже выжидали.

Вася пробежал через крыльцо и сени в переднюю. Морозный воздух расстилался по полу недавно выстроенного-и еще не просохшего дома. Мать заворчала:

— Что двери не захлапываешь, и так печь не топили сегодня, выстудил всю избу.

— Едет! — прокричал Вася. — Наверно, уже у́ дому.

Отец неторопливо вышел на крыльцо, заботливо закрывая все двери.

— Тррр, приехали, — сказал Мишуха то ли осипшим от мороза, то ли непроспавшимся голосом. — Нно, разворачивайся, — прогудел он уже веселее, вскидывая черной бородой, за которую в деревне его прозвали «лешим».

Дом заколотили. Взяли ватные одеяла, овчины, тулупы. Пока усаживались, Мишуха задавал сена лошади, закурил.

— Ну, готовы? С богом! Пошла!

Вася с отцом и матерью жили на окраине районного центра. Весь жилой городок был деревянный, кроме административных зданий и церкви. Передние окна дома выходили прямо на каменную церковную ограду, в выбоинах которой виднелись верхушки тяжелых крестов.

Дорога огибала кладбище и уходила к бору, а за ним, на краю горизонта, разбросались несколько деревень, как будто нанизанные на одну беспорядочную неуловимую нить.

Ехали долго. Вася почти задремал, а когда открыл глаза, то увидел, что совсем рассвело. Проезжали бор. Вася смотрел по сторонам и думал: если тряхнуть вон ту сосну, то завалит снегом и не выберешься. И почему всегда в лесу так много снегу? Наверно, зимой он здесь никогда не тает. Но бор скоро надоел, всю дорогу он был одинаков, ветра не было, сосны и ели стояли стеной, не шелохнувшись. Вася поежился и стал дышать в варежку. Нос запотел, и высунуться, открыться на морозе было нельзя, и он с головой залез под одеяло.

Взрослые тоже попрятались под тулупы. Лишь громадный Мишуха, привыкший к открытому простору, стоял всю дорогу на коленях на задке дровней.

Показалась деревня. Там уже свиньи вовсю визжали на дворах. Режут их всегда по первому морозу. Бабы стояли в очередь у колодца, звякая ведрами и ругаясь из-за иссякавшей воды.

Когда въезжали в деревню, дядя Мишуха всех растормошил.

— Гости едут! — загалдели у колодца. — Ну эти небогаты, только что пожрать, — выкрикнул чей-то задиристый голос.

Приезжие скромно поздоровались и проехали мимо.

Вот и знакомый дедушкин дом на отшибе у пруда, вокруг которого стоят кряжистые ветлы и тополя. Летом тут плавали утки, гуси. Бабы мыли половики, ботали картошку в корзинах. Рыбы не водилось, а только головастики, лягушки да циклопы. Ребята все же купались, но дно было зеленое, илистое, ноги вязли. Самая потеха бывала весной, когда плавали на самодельных плотах. Зимой же снег расчищают и катаются кто на чем умеет.

Несколько лошадей уже стояло в заулке у крыльца. Как только подъехали, гостей выбежали встречать:

— Дуняшкины приехали!

Дяде Мишухе поднесли погреться, и он завернул обратно на ближнюю станцию — встречать самого почетного гостя — старшего сына дедушки, который работает на важной руководящей должности в областном центре.

— Колбасы, наверно, привезет и дорогой подарок. За то ему почет и уважение, — говорили бабы на колодце.

Вася сразу полез на печь. Там уже грелись Петька с Танькой и Валька — дети Павла и Доната, сыновей дедушки, которые жили в этой же деревне.

— Ну-ко, бабы, с горячих кирпичей шасть! Дайте человеку отогреться, — скомандовал Петька, постоянно загорелый, с широким лицом и острыми скулами.

Замерзшие руки Вася положил на каленые кирпичи, и их заломило так, что того гляди взвоешь. Печь была жарко натоплена — целые сутки пекли пироги и варили всякое варево.

Валька стала рассказывать, как давеча приходили в деревню волки. И они сторожили с мамкой на дворе, где стояла скотина.

— Так и стучат клыками, так и тявкают. А Найда наша то подбежит к лазейке, то у нас под ногами вертится. Волки ее вызывают, а она боится.

— Ой, какая страхота, — передразнил ее Петя. — Мы в это времечко с тятькой с конюшни шли. Я как махну уздой, так они и разбегаются. А лезли тоже, могли бы зажрать. Да все равно, я их не боюсь. А тут на дворе — закрыт ведь он был.

— Ну, так и что же, что закрыт, — поддержала Таня подружку, — у Маховых вон и на крышу залезли, дыру проделали и овцу утащили. А у лесника Ивана летошнего кутенка в будке разорвали. Они и человека могут. А что вас не тронули, так, наверно, светло еще было, и лампочки по домам горели.

— Ну, вас не переспоришь, — отмахнулся Петя. — Расскажи-ко, Васютка, как в городу-то вас обучают. Наверно, лучше нашего?

Вася засмеялся и подзадорил:

— А у вас зато веселей! Все четыре класса в одной избе. Учись, не хочу. Малина!

— Приехали! — закричали все в доме.

Проворный Петруха слез с печи и тут же приклеил свой нос к окну.

— А в шубах в каких и в папахах оба. Модные… — примечали старухи.

Кто помоложе, вышел помогать дорогим гостям вылезать из саней. Даже восьмидесятилетний именинник без шапки стоял на крыльце и одной рукой опирался на засаленную корявую палку, а другой вытирал крупные слезы и улыбался.

— Николай Николаич приехали, — переговаривались соседи, поглядывая из замерзших окон. — Ну да и жена его тоже не подкачала. Хороша, неча сказать, видная из себя, а голову так и задирает, точно моду с нее снимать собираются.

— Тамара Ивановна, погреться на печке бы вам, — стряхивая с цигейковой дохи снег, приговаривала сестра дедушки Секлетея, дотошная и лукавая старушонка. Она жила в соседней деревне, а на праздниках всегда была за хозяйку. Дедушкина старуха померла.

— Ну, папаша, здравия желаем! С днем ангела тебя! Живи до ста, пример показывай, — держал речь любимый сынок деда. — А теперь веди в свои хоромы. Давненько не бывал у тебя. Изменилось чего или нет?

— Да что, милой, менять-то. Проживем и так, чего еще надо. Вот капустка, огурчики, мучка, — показывая на темный угол в сенях, говорил сквозь непослушные слезы старик. — На всю зиму хватит, много ли мне надо.

— Сам все еще солишь? Молодец! Попробуем сегодня твою засолочку. Люблю!

— И студень с чесноком для тебя сварил. Да пойдем вперед-от, погреемся, закусим.

Вся толпа встречающих стояла тут же, в сенях. Когда старик повел гостя в дом, часть людей вошла за ними, а остальные пошли встречать: еще кто-то подъехал. Видно, с детьми. Они уже, как горсть гороха, стучали крепкими валенками на крыльце. Малыгинские, три девочки и два мальчика, все как на одно лицо: русые, большелобые, плечи приподняты, живот вперед. Их сзади подгоняла мать, маленькая, похожая на подростка.

Изба набивалась битком. Мужики выходили в холодные сени перекурить.

Детей тоже набилось полная печь. Двое стояли на лежанке, руки засунули в горячие печурки-кринки, вмазанные в кирпичи. Тамара Ивановна изредка останавливала детей, если они начинали шуметь. Она стояла около печи, прислоняясь к ней спиной, и шарила по горячей стенке раскрытыми ладонями.

— Она учительница, что ли? — робко спросила Таня.

— Вот сказанула! — перебил Петя.

— Наверно, заведующая или пионервожатая, — пискнула Валя.

Кто-то из малыгинских захихикал: старуха-то — вожатая!

— Ну и что ж, что старая, вон как распоряжается, — не поддавалась Валя.

— Я вот у крестного спрошу, — пообещал Вася. — Он мне сам скажет.

Все на минуту затихли, потом разом вздохнули. В избе пахнет тушеным мясом, пирогами, соленьем.

— Ой, как есть хочется.

— Хоть бы со стола стащить пирожок, разделили бы.

— Да, вон учительша-то, увидит.

— Нет уж, придется потерпеть, пока не начнется.

— А давайте из бидона брагу пить, — сказал Петя. — Ее тут много, враз не хватятся. Она сладкая.

— Ой, не надо, — запищали-девчонки.

— Кто тут пискля? С печи шасть!

Девчонки затаили дыхание. Все смолкло, только слышалось сопенье да дробное перестукивание зубов о горлышко бидонов. Девчонки и те пробовали. Но вскоре Петя сказал:

— Хвать, ребята, а то дедушка заметит.

Все повеселели, разморились на горячей печи и понемножку стали слезать на пол.

Столы давно стояли накрытые чистыми клеенками и уставлены сахарницами с конфетами, печеньем и вареньем. Между ними лежали горки пирожков, плюшек, куженек. На гостевых тарелках по нескольку штук была нарезана большими частями или лежала целиком селедка, по-городски здесь ее не очищали, не умели, а может, и не знали как. Студень и соленья еще не поставлены, они были в сенях, чтобы потом их подать прямо на стол — закусывать приятнее холодным.

Дедушка сидел у стола на скамейке, пока еще просто так, хотя место ему было приготовлено в переднем углу на мягком стуле. Все толпились около столов и дедушки, искоса, невзначай поглядывая на закуски, и молчали, боясь спросить друг дружку: кого еще ждут, почему не сажают? Мужики присели на пол, прислоняясь к переборке.

Дедушка смотрел как бы на всех и ни на кого в отдельности. Он чувствовал, может быть, себя в чем-то виноватым, а может, смущался и думал: почему до сих пор не подают ему подарки? Наверно, еще не время. Ведь на свадьбах только после третьей рюмки дарят, когда жених выпьет и вдребезги разобьет рюмку. А как быть тут, он не знает — день рождения справляет впервые. А может, ему кажется, что у них подарки, а на самом деле переодевки привезли и не знают куда девать. На праздниках полагается переодеваться в разные платья несколько раз в день, особенно молодым бабам и девкам.

Васе стало жаль дедушку, и он протянул ему подарок, который мать от имени их семьи приготовила имениннику. Дедушка ласково закивал Васе головой, погладил по плечу и сказал:

— Скоро ты вырос, а ведь был вот какой махонькой, — показал ладонью на уровне Васиного живота. И вообще разглядывал его, как будто только что увидел.

Все остальные сразу стали подталкивать к дедушке своих детей с подарками, помогали развертывать и дивились, словно видели подарки впервые, а знали о них только одни дети. Дедушка плакал и улыбался, гладил детей по голове, а родители стояли и смотрели на преподношения с улыбками, подсказывая что-то, некоторые утирали глаза.

Наконец сестра дедушки баушка Секлетея запричитала:

— Ой, да что же я гостей-то дорогих заморила, голоднехоньки чий все. Проходите, садитесь, милые, выпейте за здоровье нашего дорогого дедана!

Она пропускала по парам, говорила кому где сидеть. На молодых, которые лезли, куда им не следовало, шикала и щипала украдкой или отталкивала. Наконец все расселись как полагается.

Дети опять столпились около печки и смотрели на столы сверкающими и виноватыми глазами. Сидеть за одним столом со взрослыми им не полагается да и мест нет. Баушка Секлетея носила закуску и нарочно не смотрела в их сторону. Надо накормить сначала основной народ, а потом уж и их. Но заботливые матери посматривали на своих детей, кивали им головой, мол, подождите, когда мужики поднапьются, запоют песни, тогда и до вас очередь дойдет.

У Васи в животе урчало, и он стыдился Вали, которая стояла около, старался чаще и глубже дышать, глотал набегавшую слюну. Но вскоре и слюна вся высохла, и он с нетерпением и чуть не со слезами смотрел на мать. Дуняша не вытерпела, шепнула баушке Секлетее, чтобы она дала чего-нибудь детям. Та сердито буркнула и скосила один глаз на детей:

— Ладно уж, идите на кухню.

Дети бросились за ней. Тут стояли несколько глубоких блюд с остатками щей, компота, студня. Ложек не хватало, ели кто как мог.

Когда баушка ушла подавать гостям новую порцию соленья, Петрушка шепнул, что под лавкой в корзинах сладкие пироги с повидлом и ватрушки, а в больших чугунах разное соленье, грибы, огурцы. И даже заприметил, откуда старуха вынимала колбасу, хоть и немного ее, а не мешает отпробовать. Тут баушка вернулась. На кухне все замолчали. Аккуратно вылизывали остатки кушаний и переглядывались.

— Ну, наелись, черти голодные? А может, еще чего захотели, так ничего для вас тут не припасли.

Она была бездетна, мужа убили на войне, вековала одна. И никто ее не осуждал, что порой была суха и ворчлива, особенно с детьми. Материнская любовь и ласка была ей непонятна. Да если бы и была понятна, то насчет детей здесь так заведено. За столы всех не усадишь, а понавезут с каждой пары по пять штук, вот на кухне и ошиваются — да разве накормишь остатками столько ртов! Она собиралась нести очередные закуски, бубнила под нос и колюче всех оглядывала.

— Секля! Секля! — закричали из-за столов пьяные голоса. — За твое здоровьице пьем! Что ты там вертишься туда-сюда, как Баба Яга в ступе? Подь к нам, выпей по старой памяти.

Баушка Секлетея заулыбалась, одернула передник, заправила волосы с висков за уши, указательным пальцем провела под носом, вскинула гордый взгляд на перегородку, которая отделяла гостей, взяла блюда и ушла.

Тут уж Петрушка не зевал, в таких делах он был человек бывалый.

— Танька, прячь огурцы, Валька, забирай ополовник грибов, а тебе, Васька, под ковбойку большой пирог. Малыгинские, хватай что попадя, айда на печь, да по-тихому, чтобы никто не заметил.

Все затаили дыхание, набрали кто что мог, спрятали под одежду и по-тихому пробрались на печь.

А в избе уже гудел базар. Дядя Мишуха мощным голосом выводил «Златые горы», малыгинская бабенка старалась перекричать его какой-то охальной частушкой и часто взвизгивала, а бабы поскромнее запели: «Сама садик я садила, сама буду поливать, сама милого любила, сама буду забывать».

На печи делили добычу, ели соленье, грибы, колбасу, заедали сладким пирогом и по очереди запивали брагой. Вконец понабрались не хуже своих родителей. Петрушка предложил всем, чтобы их не накрыли, идти на пруд или на ледяную горку у колодца. Предложение понравилось. Брюхо набито до отвала, только бы не упасть с печи, неприметно слезть и выбраться на улицу.

И все бы обошлось, раскрасневшиеся дети уже галдели под окнами, но вдруг дядя Паша ухватил Васю, который выходил последним, за ухо и притянул к столу:

— Куда?! Куда?! Сукин сын. Жених! Видали? Дуняшкин выкормыш! Орел… А?! — гаркнул он на весь стол.

— Пора подносить, как же, мужик, налей ему стаканчик красненькой настоечки, — подмигнул придурковатый малыгинский мужик.

— Нет, лучше я вот уделю, — заявил Николай Николаич.

Ему, как дорогому гостю, вино подавали особо, не поддельное, покупное.

Дуняша отнимала Васю — мал еще, и совала ему в зубы кусок пирога. Пришлось съесть. Потом кто-то сунул колбасы, полезли селедка, грибы, печенье, заставили выпить вина. В глазах у Васи зазеленело; если бы его не держали несколько рук, упал бы сразу, но во что бы то ни стало каждый старался запихнуть в рот закуску: надо проявить заботу — дети!

Вдруг за столом завизжали — Вася побелел и стал медленно падать на стол. Мать подхватила его.

— Что ты, — по-мужски одернул его дядя Мишуха, — опомнись.

— На снег его, оттирать! — закричала баушка Секлетея.

Бесчувственного Васю поволокли на улицу, положили на сугроб и стали делать искусственное дыхание.

— Застудите, — голосила Дуняша. Она схватилась за голову и то подбегала к сугробу, то взбегала на крыльцо. — Ведь просила же, Христом богом молила. Так нет…

— А малец-то, кажись, совсем плох, — заметил кто-то.

Тут уж вмешалась Тамара Ивановна. Перед дорогой гостьей расступились. Она поднесла Васе чашку с разведенным лекарством — она всегда возила с собой аптечку. Воду влили Васе в рот, и через минуту он пошевелился, его начало рвать.

Еле живого Васю внесли в дом и положили на скамью перед печкой. Глядельщики облепили окна так, что в избе стало совсем темно. Васю знобило.

— Ну вот, из огня да в полымя, — старалась шутить баушка Секлетея. — Вот погоди, гости разойдутся ночевать, посажу тебя в печь, как пирог, там с тебя живо эта трясучка сойдет.

— Да ты сейчас сажай, а мы по деревне пройдемся, — говорили гости, — проветримся, пока совсем не затемняло. — И стали парами выходить на улицу. Гармонь заиграла переборы. Скулящий голосок заныл «Хазбулат удалой». Толпа удалялась…

А на колодце было бабье собранье:

— Вот городское воспитанье, велик ли стручок, а и тот выпивать!

— Ну и опился, вперед наука.

— А Дуняшка куда смотрела?

— Да она, чу, не велела, он сам.

— Зря накинулись на пария, — заступилась одна из баб. — Я в окошко сама видела, это ему Пашуха-меньшой прямо в глотку влил.

— Может, это и не от вина совсем, а много жрал. Я тоже смотрела в это время, ел в три горла: и грибы, и конфеты, и колбасу, — трещала старуха Барабаниха.

— Привез все-таки колбасы-то, — подхихикнула востроносая бабенка.

— А еще я видела, — перебила опять Барабаниха, — мне сама баушка Секлетея показывала, я к ним на кухню заходила: электрический чайник, весь как зеркало, прямо воду наливай, втыкай в розетку и сам закипит тут же.

— Да куда ему этот чайник, в нем и воды-то убирается три чашки, когда он один двенадцать чашек зараз выпивает, — рассуждала веселая бабенка.

— А что другие подарили? — не унимались бабы.

— Да так все: рубашки теплые байковые, блюда всякие, чашки, сандали, может, и еще чего было, да все не углядишь, — заключила Барабаниха.

— Подарки ничего, хорошие. Мне вот и таких бог не пошлет, помру и день ангела себе не справлю, — пригорюнилась одинокая седая старушонка.

Все сникли, приуныли и стали с усердием таскать воду.

Но вот подбежали новые бабенки, только что оттуда, и стали рассказывать свежие новости. Там все передрались. Разбузился малыгинский мужик, его связали. Смеялись над его же бабой, которая на все торжества подавала одну и ту же скатерть. При всех подаст, все видят, что и она не хуже других и подарить что-то может, а на другой день подарок увозит домой. Все это делается втайне, конечно, кроме хозяев никто не должен знать, а ведь сколько же можно сто раз по одному месту, надо и совесть поиметь.

— Ишь как вы ее, — вступилась одна из баб, — у нас в году-то тысячи праздников, всех не оделишь, а детей-то орава.

Долго спорили бабы. И больше всего их не устраивало в этом празднике то, что по старинному обычаю глядельщиков впускали в дом, желающих выпить допускали до стола. Все видели, все подмечали, не было никакой тайны, и все довольные и веселые расходились по домам. А тут — поди вот — как будто прячут что, и на порог не пустили, не угостили никого. Как же, пример во всем надо показать! День рождения старику справлять вздумали, господа какие. Вот бог и наказал, опростоволосились, окормили мальчонку.