— В нем не осталось ни кровинки, — сказал старший следователь Московской городской прокуратуры, нагибаясь над трупом.

— Ни кровинки, — кивнул оперативник Московского уголовного розыска майор Кучер. — Потрудились над ним плотно.

Место происшествия освещали фары двух милицейских автомобилей. Народу собралось немало — эксперты, медик, милицейское начальство, дежурный следователь из межрайонной прокуратуры. Труп лежал на краю оврага в скрюченной позе, будто пытаясь защититься от жестоких ударов.

Засверкали огни вспышек фотоаппаратов.

Майор присел на колено, взял труп за плечо. Тот с готовностью перевалился на спину, разбросав руки.

— Наш клиент, — со странным удовлетворением кивнул Кучер.

— Наш, — согласился старший следователь. — Их ни с кем не спутаешь.

Действительно, их «клиента» с кем-то спутать было трудно. У их «клиентов» неизвестный злодей (или злодеи — следствию то неизвестно) выдирал сердца. А потом сцеживал кровь, притом тщательно, будто она представляла какую-то ценность.

Грудь убитого была обезображена страшной вывернутой раной. Сердце выдрано. Как обычно…

— Четвертый по счету… Сколько он здесь лежит? — спросил майор Кучер судебного медика.

— Холода были, — пожал медик плечами. — Наверное, дней пятнадцать.

— Пятнадцать, — задумчиво протянул майор Кучер. — Все сходится…

— Не понимаю. Зачем все это? — с каким-то глухим надрывом произнес старший следователь, кивая в сторону трупа. — На выемку внутренних органов не похоже. Эксперты говорят, что сердца так не изымают. И кровь… Зачем?

— Кто проникнет в душу маньяка? — бросил Кучер.

— Если у них есть душа, — вздохнул старший следователь.

— Душа-то есть у всех. Вопрос — какая у них душа. Что в этой душе, — взгляд майора на миг затуманился.

— Чужая душа — потемки, — брякнул невпопад старший следователь и заработал угрюмый взор Кучера.

— Это у нас — потемки… А у них — тьма.

— Хоть бы какая зацепка. Прошлые убийства были сработаны безукоризненно — не за что нам ухватиться, — посетовал старший следователь. — Ну не за что!

— Преступник когда-нибудь да ошибается.

— Ну и что нам делать, пока он не ошибется? — раздраженно спросил старший следователь.

— Ждать. Нового трупа. У нас — больше двух недель.

— Да уж. Раз в два месяца — новый труп. Восемь месяцев — четыре трупа, — старший следователь показал четыре пальца. — Почему маньяк не делает никаких попыток скрыть тела?

— А ему хочется напомнить людям о себе, — произнес Кучер.

— Почему? — Старший следователь передернул плечами.

— Чтобы боялись. Чтобы любую ночную тень принимали за его тень. Любой ночной шорох принимали за его легкую поступь. Им нужен страх. Они питаются страхом так же, как мы ножками Буша…

Затарабанила автоматная очередь.

Почему автоматная? Просто кто-то быстро стучал серебряным ножом по расставленным в ряд хрустальным бокалам…

— Черт, — прошептал Валдаев и заворочался в постели. Наконец сообразил, кто он и где находится… Какие, к лешему, бокалы? Какой автомат? Это трезвонит у изголовья кровати радиотелефон «Сони». Хороший телефон. За двести баксов. Вот только звенит противно…

Телефон замолк.

Валдаев приоткрыл глаза. На стене зеленью мигали часы.

Нервно пульсировали секунды. Полтретьего. Ночи или дня?

Холера, ну конечно, ночи! Сейчас ночь — прочь сомнения. И в полтретьего ночи какая-то косорукая сволочь ошиблась номером. Или на телефонной станции замкнули реле с ячейками.

Валдаев натянул на голову одеяло и повернулся на другой бок…

Дзинь — телефон отчаянно заголосил снова…

Сердце на миг сжалось в груди, а потом заколотилось сильнее. Трубку брать не хотелось. Но к четвертому звонку Валдаев уже протянул руку к трубке.

Спросонья он вяло произнес:

— Алло.

Ответом послужило молчание.

— Алло, — повторил он, чувствуя, что сердце колотится сильнее.

Нет ответа.

— Алло! — в третий раз воскликнул он, уже более нервно.

Закапали тонкие гудки.

Валдаев сжал трубку, вздохнул и положил ее на аппарат.

Прикрыл глаза. Сердце колотилось. Внутри стало как-то холодно. Ох, как теребят душу ночные звонки. Будто кто-то вторгается в твою обитель.

Спать, спать… Валдаев обхватил подушку.

Растревоженный, он заснул только минут через сорок.

Дзинь…

Валдаев очнулся не сразу. Часы показывали четыре. Что же это делается?

На восьмой звонок он схватил трубку.

— Совесть есть, а?

И опять тянучее молчание.

И опять гудки.

Может, что-то все-таки замкнуло на линии? Если бы. Он ясно слышал чье-то дыхание. На душе стало гадко.

Четыре часа. Час быка. Час самоубийц. Самый тяжелый час в сутки. Ночь готовится отступить перед рассветом и выплескивает всю свою тоску на бодрствующие умы…

Сон испоганен. Его интимной приятственности как не бывало.

Валдаев, кряхтя, встал, отправился на кухню. Налил из фарфорового кувшина стакан кипяченой воды. С отвращением выпил — промочил немного горло. Закурил «Честерфильд». В пачке была последняя сигарета. С дымящейся сигаретой и пепельницей вернулся в комнату.

— Ну? — прошептал он как дурак телефону, думая, что тот зазвонит снова.

Но тот молчал.

Валдаев глубоко затянулся. Сигарета дрожала в пальцах.

Ночь была осквернена. Будто его выкинули из теплой избушки на пронизывающий ветер. Кажется, что за подобными звонками скрывается нечто гораздо худшее, чем чья-то ошибка. Что некто с пустотой вместо лица протягивает свою холодную руку через провода в эту квартиру. И он, откуда-то с той, сумрачной, стороны бытия, имеет власть над его, Валдаева, страхами.

— Во дурак, — обозвал он себя и плюхнулся на диванчик, зарыл лицо в подушку.

Но сон объявил ему бойкот. Уговорить его удалось только под утро, когда ночная темень уже растворялась, как черный кофе, куда капнули сливок.

Когда Валдаев проснулся, в окно лились ласковые солнечные лучи. Они легко смывали все ночные страхи и сомнения. Ночь ушла. Сумеречная зона отступила.

Бритва со скрежетом поглощала щетину на щеках. Валдаев терпеть не мог сам процесс бритья. Ему не нравилось, как плавающие лезвия въедаются в щетину. Может, отрастить бороду?

— Морда, — вздохнув, прошептал он, глядя на свое отражение в зеркале в ванной.

Он давно утратил иллюзии по поводу собственной внешности и даже начал смиряться с ней. Лысина слишком рано отвоевала себе почти всю голову, и теперь на гладкой коже отражались солнечные лучи — зайчики можно пускать. В тридцать четыре года такое брюхо и такая лысина — это неприлично. А если бы бороду еще? С ней он вовсе станет похож на сельского батюшку.

По потолку пробежал отраженный солнечный блик. Стекло неторопливо ползущего по улице автомобиля поймало солнечный луч и бросило его на потолок.

Теплое апрельское утро. Понедельник. Начиналась новая неделя. Как всегда, суетная. И с привычной сумасшедшинкой. Обычная рабочая неделя корреспондента газеты для астрально продвинутых и космически повернутых «Запределье»…

— Во, получи, — главный редактор газеты «Запределье» Николай Николаевич Сомин двинул через свой редакторский полированный стол неряшливую толстую стопку писем.

— Это чего? — осведомился Валдаев.

— Редакционная почта, — с гордостью произнес главред. — На твою статью.

Писем было штук тридцать, что сегодня, при взлетевших почтовых расценках, общей апатии населения и прогрессирующем равнодушии к печатному и непечатному газетному слову, такая почта была уже событием.

— Это по интервью с «пантерой»? — спросил Валдаев, кинув беглый взор на первое письмо.

— С ней. Народ ждет продолжения, — главред взял лежащую на пепельнице дымящуюся курительную трубку и попыхтел ею.

— А надо? — спросил Валдаев.

— Чего насупился? Не хочется?

— Не хочется, — признался Валдаев, которому эта статья встала поперек горла.

— А придется… Интерес читателя надо подогревать. Читателя надо любить, — завел главный старую песенку.

— Но странною любовью, — брякнул Валдаев.

— Читатель голосует за нас рублем. — Сомин строго посмотрел на своего подчиненного, и тот сник под этим суровым взором старшего товарища по партии, в свое время насквозь видевшего тех, кто шагает не в ногу с основной линией.

Сомин был страшным занудой. Полжизни он провел на руководящих должностях в журналах «Агитатор и пропагандист», «Молодой коммунист». И привык свято чтить генеральную линию. Просто раньше линия такая была — ликовать по поводу увеличения поголовья крупного рогатого скота и роста проката черных металлов. Теперь Сомина больше заботило увеличение в средней полосе России поголовья вампиров и ударный рост проката порнопродукции.

В журналистском деле Сомин ни бельмеса не понимал. Стиль имел казенный и суконный. Даже статьи о ведьминых шабашах и астральных агрессорах у него выходили скучные, что-то в них неуловимо напоминало передовицы в «Молодом коммунисте». Но он был начальником. Свято следовал принципу — «я начальник — ты дурак, и наоборот». И пер по жизни асфальтоукладчиком, не имея привычки сворачивать хоть на сантиметр и обращать внимание на писки и стоны кого-то, кто случайно попал под каток или хрустнул в шестеренках…

— В общем, линию понимаешь, — хлопнул ладонью по столу Сомин. — Материал к утру должен быть.

— К утру?

— Завтра загоняем в набор. В четверг выйдет. Иди, работай, — главред пододвинул к себе красную папку и открыл, демонстрируя, что разговор закончен.

Валдаев открыл «дипломат», загреб рукой, как ножом бульдозера, письма и свалил их внутрь. В спокойной обстановке бегло просмотрит их. Понавыдергивает несколько цитат для следующего материала.

Он вышел в длинный, зелено-обшарпанно-тусклый коридор, беспорядочно перегороженный старыми шкафами и поломанными стульями, заваленный кипами нереализованных газет и книг. Здесь царила обманчивая и неизменная атмосфера начинающегося ремонта. Здание некогда принадлежало государственному издательству, которое успешно превратилось в товарищество с ограниченной ответственностью, после чего на радостях те самые «товарищи с ограниченной ответственностью» выперли большинство редакторов, сократили число выпускаемых книг до вопиюще мизерных цифр и стали жить припеваючи, сдавая помещения частным издательствам, газетам и просто фирмам. На этаже «Запределье» занимало три кабинета.

В корреспондентской комнате уже царила Нонна — дородная дама с царской выправкой. От роду ей было лет сорок, хотя она никогда бы не призналась в этом. Сегодня на ней был пушистый желтый свитер, придававший еще больший объем ее телесам и делавший ее похожей на жирного птенца птицы Рух.

На груди сияла здоровенная бляха, напоминающая звезду шерифа. Преподаватель Московского института стали и сплавов, потом торговка гвоздиками и теперь титулованный экстрасенс, она подрабатывала по совместительству в «Запределье», писала какие-то мракобесные статьи типа «влияние семен резеды и толченого мышиного помета на половую активность человеческих самцов в июне и августе предвисокосных лет». Сейчас она трудилась над заказной статьей — что-то вроде производственного очерка о школе ведьминского мастерства.

— Здравствуй, — сказал Валдаев.

— Привет, — Нонна отвлеклась от компьютера. — Дай сигарету.

Валдаев нехотя полез за пачкой.

— Давай-давай, не жидись, — понукала Нонна.

Она всегда у кого-то что-то стреляла. У Валдаева — сигареты, поскольку знала, что он курит только «Честерфильд».

— Чего шеф от тебя хотел? — закурив, осведомилась она.

— Да про «пантеру» продолжение требует.

— Убогий материал, — бросила снисходительно Нонна. У нее большинство материалов были «убогие» — те, что не подпадали под разряд «полное дерьмо». — И наврал, небось, в нем три короба.

— Не врал я ничего! — возмутился Валдаев.

— Рассказывай… А вообще жути ты там нагнал. Хвалю…

Она углубилась в свой текст. Пальцы ее с треском бегали по клавишам. Она будто бы сводила какие-то счеты с клавиатурой. За год она угробила их три штуки.

Валдаев нехотя вынул из «дипломата» электронную записную книжку, в которой скопились сотни имен и телефонов, притом он уже и не помнил, где и когда встречался с большинством этих людей.

Так, на «С»… «Степанов». «Семена». «Секс-панорама». «Суки»… Что за Суки? Японец, что ли? Так и не вспомнив, Валдаев вдавил пальцем кнопку, пролистнул дальше… Вот.

«Сатанистка Наташа»… Надо звонить. Главред загорелся дурным энтузиазмом, а если он загорелся, то не отвяжется. Для него письма читателей — это больное место. Если хоть одно пришло — начинается.

Валдаев пододвинул к себе аппарат и начал нащелкивать номер. Двойка постоянно западала, так что пришлось перебирать несколько раз.

— Вот гадина, — раздраженно воскликнул Валдаев.

Наконец в трубке послышались длинные гудки.

«Ну, Наташа, хоть бы тебя не было», — молил он. Неохота ему было видеть эту даму во второй раз. Никак неохота.

Месяца полтора назад один из знакомых сказал, что познакомился с девчонкой, которая принадлежит к какой-то секте, и попросил:

— Напиши о них. Хочу сделать девочке на прощание приятное. Прославить, так сказать, в широких народных массах.

— Что за секта-то? — без энтузиазма осведомился Валдаев.

— Ну, — знакомый замялся. — Они сатанисты.

— Сатане служат?

— Ну.

— Дикость, — хмыкнул Валдаев.

— Да чего дикого? Просто бесятся по молодости. Но в газете попугать народ можно…

Оказалось все именно так. Сатанисты были просто одуревшими от безделья, наркотиков, жаждущими острых ощущений пацанами и девчонками, которым до щенячьего визга нравится цеплять на грудь устрашающие амулеты и дружно балдеть от исполнения темных ритуалов. Это ведь не в Христовой церкви на службе стоять и слушать скучные проповеди, где только «не укради», «не прелюбодействуй» да «не жри наркотики». Сатанинская служба — это оргия, так что, если ты прыщавый юнец и на тебя девки не глядят и вообще ты себя стесняешься, айда — хоть на кладбище темной ночью, но с кем-нибудь что-то да получится. Да еще при луне! Романтика! Круто! Полный улет!

Сатанистка Наташа оказалась воспитательницей детского сада лет двадцати от роду, достаточно симпатичная и крепкая телом. Роста в ней было не меньше метра восьмидесяти, плечи она имела широкие, как у пловчихи. Она бойко ознакомила его с постулатом, что Сатана и Бог являются равноправными силами, а потому какая разница, кому служить. То есть она впала в альбигойскую ересь. Циничная, нахальная, напористая, она пугала в своей агрессии, как все младое племя.

Стены тесной однокомнатной квартиры украшали плакаты модных тяжелороковых групп. На двери в ванную висел плакат известного альбома под названием «Число зверя» рок-группы «Iron Maiden». На письменном столе стоял древний человеческий череп. На обоях в комнате был довольно мастерски нарисован тушью сидящий на троне козел с человеческим телом — сам дьявол.

Она долго и подробно рассказывала об оргиях на кладбище, притом в таких подробностях, что Валдаев краснел.

Тараторила она без умолку, как торговка на базаре, благо язык имела без костей. Нетрудно было понять, что в ее речи восемьдесят процентов — откровенное вранье. Ее невежество в религии и науке могло сравниться разве только с тем апломбом, с которым она рассуждала о вечных темах.

— Ну что, трахнемся, что ли? — лениво спросила она под конец, как спросили бы — не хочешь сигарету.

Пока он хлопал глазами и с ужасом осознавал, что сейчас скажет «да», она вдруг пожала плечами и бросила свысока (и откуда только у женщин берутся такой тон — при общении с мужчинами — и такие колкие слова):

— Да ну тебя. Кажется, мужик ты никакой! Так что не беспокойся за свою невинность, зайчик.

Валдаеву хотелось отбрить ее небрежной острой фразой, вот только плохо, что все подобные фразы в таких случаях куда-то предательски прятались и отвечать было нечего, разве что базарить типа — сама коза.

— Можешь меня сфотографировать для своей газеты, — милостиво разрешила она.

— В каком виде? — набравшись наглости, осведомился он.

— Ну ты дурной, зайчик? Конечно, в каком надо.

Она с электрическим треском стянула с себя футболку и продемонстрировала свое роскошное тело с полными грудями, на правой красовалась татуировка, изображавшая пантеру.

Эта татуированная девичья грудь и была вынесена на первую полосу газеты.

— Только лицо не надо, — предупредила она.

— Твои родители против? — хмыкнул Валдаев.

— Мои-то ископаемые давно заткнулись. Вот родители детсадовских спиногрызов маляву накатают…

Валдаев надеялся не увидеть больше воспитательницу. Ему не хотелось возвращаться на места, где походя и небрежно роняли его достоинство. И вот это дурное задание.

Надежды не оправдались. Воспитательница сразу взяла трубку.

— Добрый день, Наташа. Это Валдаев из «Запределья»…

— А, лысенький, здорово.

Ему показалось, что она пьяна.

— Статья — класс «экстра»! — проворковала она. — Наши забалдели, зайчик.

— Как насчет продолжения? — решив не обращать внимания на ее несносный тон, спросил Валдаев.

— Ага, понравилось, значит.

— Понравилось.

— Ну так заходи.

— Когда?

— А когда хочешь. Я девушка свободная. Так что двигай до моей хаты хоть сейчас, лысенький.

— Двигаю, — недовольно буркнул он, оскорбленный этим пренебрежительным обращением и злой на себя, что не ответил достойно.

Он повесил трубку. И сердце тревожно екнуло. И дело даже не в том, что у него не было желания видеть эту нахалку. Какое-то нехорошее предчувствие укололо. Неприятно многообещающ был тон сатанистки. И было что-то еще, чему Валдаев не мог найти определение, но что вызывало легкую дрожь…

Станция метро «Таганская» уныло и методично заглатывала и выплевывала людей, готовясь к близящемуся часу пик.

Наташа жила в районе станции «Выхино». То есть в шести остановках по прямой линии. Валдаев привычно растворился в человеческом потоке, попал в ритм метро. Через двадцать минут он оказался в набитом людьми переходе на Выхино. Наверху прогремела электричка.

На площади все было обыденно — ларьки, динамики, орущие голосом Киркорова «Ой, мама, шика дам».

— Возьмите, — поношенная тетка вручила Валдаеву на выходе из метро бумажку, приглашающую на обучение китайскому языку за неделю. Малолетняя дивчина следом впихнула рекламу магазина дубленок. Валдаеву было неудобно обижать людей, и он всегда набирал полные руки бумажек, которые, впрочем, тут же транзитом отправлялись в мусорки.

Числовой замок в подъезде не работал. Оно и неудивительно — кто-то в порыве неудержимой злобы вырвал с мясом провода. Над подъездом вообще потрудились добросовестно. Наскальная живопись здесь процветала. С первого и, скорее всего, до последнего этажа стены были разрисованы и расписаны молодежной перепиской, преимущественно нецензурной, а также наркоманскими откровениями. Местами же вообще были подпалены. Пахло здесь отвратительно — нечистотами и болотом. Здесь и было болото. Валдаев ощутил, как у него заломило в висках от тошнотной дисгармонии окружающего мира. Ничего удивительного, что именно в таких болотах произрастают такие цветочки, как тот, к которому он сейчас направлялся.

Наташа открыла дверь. Она была в разрисованном драконами ярком халате до пят — явно китайского производства.

— Заходи, зайчик, — она втянула его за рукав. — Газеты со статьей принес?

— Принес пару.

— А то я зае…лась их покупать. Бабки небольшие, но свои. Я теперь безработная девушка.

— Как?

— Ты, котик, удружил.

— Это почему?

— Той фотографии спасибо. Родители спиногрызов телегу нацарапали, уроды радиоактивные. Коллективное письмо.

— Там же только грудь была. Как они определили?

— По груди один козел и определил, — она распахнула халат, продемонстрировав свою аппетитную грудь, ткнула в татуировку. — Запомнил, рожа…

— А… У тебя с ним…

— Ну и че? Все равно заложил, зараза. Брякнул, что ведьма за детьми ухаживает… А, плевать хотелось. Бабки там смешные.

— И как ты теперь? — Валдаеву стало неудобно. Его всегда удручало, когда результатом его статей становились чьи-то неприятности.

— Сейчас устраиваюсь. На крутые бабки. Не имей сто рублей, а имей тысячу.

— Куда устраиваешься?

— В офис.

— И кем?

— Котик, много хочешь знать… Ладно, чего надо-то?

— Вот, — он выудил из «дипломата» пачку писем. — Это про тебя.

— Возмущаются?

— Еще как.

— Уроды.

Взор у нее был какой-то остекленевший.

— Ладно, спрашивай, — она плюхнулась на кушетку, так что халат открыл ее длинные ноги. Отшвырнула тапочек сорокового размера.

Валдаев вытащил диктофон и блокнот. Он никогда не полагался только на диктофон или авторучку. Диктофоны имеют обыкновение чудить в самые ответственные моменты, а авторучка бегает по бумаге порой непозволительно медленно.

Он с получаса терзал Наташу вопросами. Врала она не менее самозабвенно, чем раньше. Хотя, может, где-то говорила и правду.

— Ну ты меня уже затрахал вопросами, — она зевнула, потянулась так, что грудь вывалилась из выреза, бесстыдно притягивая глаза. — Травку хочешь? — кивнула она на пачку «Беломора».

— Марихуану?

— Ну не ромашку же.

— Нет, — с пугливой поспешностью воскликнул он.

— Ну и дурак, — она вдруг совершенно ясными глазами посмотрела на гостя, отыскала нужную сигарету и сунула себе в зубы. Пригнулась, зашарила ладонью по замусоренному полу. Нащупала желтую пластмассовую зажигалку. — Зайчик, забыла тебя предупредить в прошлый раз, — она замолчала, раскурила сигарету.

— О чем? — нетерпеливо спросил он.

— Ты плохо кончишь.

— Почему? — ему вдруг стало как-то прохладно от этих ее слов.

— Да так уж повелось. Все плохо кончают, кто пишет на эту тему.

— Что, убьют? — Он попытался вложить в эти слова заряд язвительности, но получилось это слабовато. Через тонкую оболочку насмешки слишком явственно проглядывал испуг, что не скрылось от собеседницы. Наташа улыбнулась понимающе.

— Зайчик, кому ты нужен?.. Просто на тебя ставят печать, — она плюнула на ладонь и шлепнула ею себя по голой коленке. — Вот так.

— Ты чего такое мелешь? — возмутился Валдаев.

— Сколько на Земле сапиенсов? Пять миллиардов на земле сапиенсов. Огромная вонючая куча. И ЕМУ не обязательно замечать каждую козявку. Но коли кто вторгся в ЕГО владения, то…

— То что?

— Попадаешь в его реестр… В реестр Князя Тьмы, — сигарета погасла, и Наташа снова начала раскуривать ее. — Дрянь, а не трава!

— И что с этим реестром?

— Судьба взбрыкивает, как бешеная кобыла.

— Как взбрыкивает?

— Начинаются вроде не связанные друг с другом происшествия. На тебя ополчается весь живой и неживой мир. Происходят странные события. Появляются странные люди. И все хотят тебе зла, хотя и сами не знают почему. И ты ощущаешь, что жопа твоя уже дымится. И что в душе разлад. Все рушится. И крыша едет…

— А у тебя? — воскликнул зло Валдаев. — Уж такие, как ты, должны быть в его реестре.

— Должны. Только я присягнула ЕМУ на верность. Так что меня не слопают за чаем.

— Вздор.

— Во-во. Все так говорят, — она улыбнулась — недобро, многообещающе, затянулась дымом марихуаны. — Ну чего, трахнемся все-таки? Заслужил.

— Нет, — выдавил он.

— Ну как хочешь, — она прикрыла глаза.

Когда он вышел из ее квартиры, то прислонился на лестничной площадке к холодной, исписанной матерными словами стене. Ноги подрагивали. И была унизительная слабость в коленках.

«Все наперекосяк. И крыша едет… О Господи…»

Возвращался домой он от Наташи, привычно попав в ритм общественного транспорта. Та же толкотня, те же люди… Но что-то изменилось. Слова сатанистки наполнили все вокруг тревогой и неясностью.

А потом…

Потом он проехал свою станцию.

Что особенного? Он мог задуматься и проехать свою станцию. Мог углубиться в газету и проехать свою станцию. Мог не суметь выбраться из толпы и проехать свою станцию. Но… Тут было нечто иное. Он просто выпал из времени на пять минут. Куда они делись? Наверное, никуда. Просто они стерлись из памяти.

Валдаев никогда не имел оснований гордиться хорошей памятью. Но чтобы вот так, внаглую, исчезли минуты. И без какого-либо урона для самочувствия. Он готов был поверить в мистику.

Придя домой, долго не мог сосредоточиться. Тараканами лезли в голову дурацкие мысли, а в сердце змеями вползали дурные чувства. И где-то внутри мутно плескалось беспокойство.

Заставил себя усесться за ноутбук он только в десятом часу. И работа натужно поползла вперед, как «Запорожец», зажатый в заторе.

Статья о сатанистке обошлась Валдаеву в половину ночи. Материал получился вполне читабельным. Конечно, главред чуть-чуть подувечит его. Есть такая неизлечимая болезнь — редакторский зуд, когда редактор считает нужным непременно что-то испортить и исковеркать в статье.

Утром он проснулся с тяжелой, чугуном груженной головой.

До одиннадцати часов пил кофе, в который отважился капнуть коньяку. А потом поплелся на работу.

— Ну и где тебя носит? — осведомился редактор, которого Валдаев оторвал от черкания материала Нонны.

— Статью творил, — зло отозвался Валдаев.

— И натворил?

— Ага, — Валдаев протянул главреду несколько листков с бледно отпечатанным на принтере текстом — картридж уже кончался, а новый купить было недосуг. Сомин взял статью привычным жестом — двумя пальцами, с плохо скрываемой брезгливостью, как берут грязное белье.

— Почитаем, — кивнул он, вытаскивая палаческий инструмент — свою любимую синюю капиллярную ручку. — Нет, ну кто так пишет, — ручка тут же проехалась по странице, оставляя на ней уродливую линию.

Валдаев вздохнул. Фраза была удачная, забойная и украшала текст. Но спорить с главредом — занятие бессмысленное и вредное как для здоровья, так и для материала.

— Я в город, — поспешно сказал Валдаев. Наблюдать, как уродуют материал, было выше его сил. — А вечером в «Прогрессор».

— Давай-давай, — механически кивнул Сомин, уже погрузившийся в свою работу и с довольным оскалом сосредоточившийся над текстом, как в инквизиторских застенках палач-энтузиаст сосредотачивается над телом пытаемой жертвы.

Валдаев пообедал в недорогом и вполне пристойном заведении из сети ресторанов «Елки-палки». Сидя в кафе, он за чашкой чая начал листать новую московскую криминальную газетенку. «Маньяк на тропе войны» назывался материал. Раз в два месяца в одно и то же число людям вырезают сердца, а трупы выбрасывают на московских окраинах. Бр-р. Мерзость.

Утка? Не похоже. Вроде есть ссылки на конкретные места и время, на сотрудников МВД и прокуратуры. Когда просто бессовестно врут, используются другие приемы.

«Через две недели будет новая жертва. Кто она? Ею может стать любой. Даже вы», — на такой «оптимистической» ноте заканчивалась статья.

Валдаев передернул плечами. Две последние жертвы нашли совсем недалеко от его дома.

«Маньяк с виду обычный человек. Он может даже не помнить о своих деяниях. Однажды включается непонятный механизм, и наружу вырывается из глубин человеческой души умело прятавшийся там кровавый зверь», — перечитал Валдаев абзац. Его, привыкшего употреблять самое неудобоваримое информационное варево, неожиданно эта картина тронула. Он представил, каково это — жить и не знать, что твой мозг делит с тобой какое-то хищное существо, да еще являющееся частью твоего Я.

— Гиены пера, — прошептал он и раздраженно скомкал газету.

Клуб «Прогрессор» ежемесячно заседал на пятнадцатом этаже серого, из стекла и бетона, высотного параллелепипеда с надписью: «Молодая гвардия» у метро «Дмитровская».

Клуб родился при журнале «Вокруг света» на заре перестройки, когда сняли табу с публикаций на тему об аномальных явлениях и оторопевшему народу вдруг сразу стало ясно, что он окружен полтергейстами, черными колдунами, белыми ведьмами и серыми человечками с планеты Трон. С тех пор эффект новизны темы неизбежно стерся временем. Но обывательский интерес продолжал тлеть. Поэтому газетный бизнес на аномальщине продолжал приносить издателям стабильный доход, а заодно подкармливать Валдаева и его собратьев по перу.

Заседания «Прогрессора» с годами собирали все меньше народу, так что теперь любителям аномальщины хватало одного просторного кабинета. А бывали аншлаги — собирался целый актовый зал, да еще в проходе люди стояли…

Валдаев немножко опоздал.

— Давай сюда, — прошептала Нонна.

Валдаев дивился на нее. Она умудрялась оказываться везде. Возникало ощущение, будто она выпущена с конвейера в нескольких экземплярах.

Он примостился рядом с ней, нацепив на себя маску ироничного стороннего наблюдателя. За длинным столом чинно сидели собравшиеся. В окно светило тяжелое закатное солнце, садящееся за серое нагромождение московских домов-коробок.

Набор присутствующих был стандартный. Несколько мужчин лет за пятьдесят о чем-то тихо перешептывались, что-то записывали, кивали в такт словам докладчика — это были ученые мужи, в большинстве увенчанные докторскими степенями и профессорскими званиями. Они искренне надеялись, что именно в области аномальщины науку ждет долгожданный прорыв к новым горизонтам. На другом конце стола кучковались ротозеи. Среди них был знакомый слесарь-сантехник, видевший в прошлом году летающую тарелку и клявшийся, что перед этим не пил ни грамма; три домохозяйки, пекущие астрологические прогнозы как блины. Еще было несколько ребят из московского уфологического клуба — обычные технари, честно и безуспешно пытающиеся разобраться в тайнах неизведанного… А это что за чудо-юдо? Напротив гордо восседала худощавая дама лет тридцати пяти — сорока в синем свитере, на ее груди тяжело висела толстая золотая цепочка с массивным золотым кулоном. Она снисходительно-загадочно улыбалась.

Доклад делал плюгавенький, лысый (к удовольствию Валдаева, которому не улыбалось быть единственным лысым в этом собрании), одетый в потертый коричневый костюм живчик. Его шею удавкой терзал галстук, и он все время пытался ослабить узел, но это никак не удавалось. Живчик был профессором-химиком. Гоняя для убедительности воздух руками, он твердил что-то о необходимости исследования экстрасенсорных эффектов в химии.

— Экстрасенсы говорят о том, что через них протекает биоэнергия, что они видят ауру. Ну почему, почему мы должны всему верить? Если мы хотим научного подхода, так подайте критерии истинности. Где они? В этом главная задача — найти критерии! — горячо восклицал он, пытаясь зарядить остальных своим неуемным желанием отыскать — хоть под ногами, хоть на Луне — эти ускользающие критерии.

Кто-то соглашался, кто-то возражал, кто-то перебивал докладчика — публика на сборищах бывала заводная. Загадочная дама в свитере и в золоте молча заулыбалась еще более таинственно, считая, похоже, ниже своего достоинства вступать в дискуссию.

Потом пошли сообщения исследователей подмосковной аномальной зоны, где якобы НЛО шастают точно по расписанию, в отличие от рейсовых автобусов.

— Это все хорошо, но где критерии истинности ваших заявлений, — настойчиво встрял профессор-химик. — Где они?

Позже химик по тому же поводу сцепился с астрологами.

— Какие критерии? — возмутилась руководитель астрологической школы. — Астрология — древнейшая наука. Она вобрала в себя мудрость тысячелетий!

— Алхимия — тоже древнейшая наука, — буркнул профессор.

— И незаслуженно забытая! — стояла на своем астролог.

Теперь улыбка у дамы в свитере стала как у Джоконды — так улыбаются, когда ухватили саму истину истин за хвост. И эта улыбка все больше отдавала презрением — кажется, не столь к выступающим, сколь к человеческому роду в принципе.

Когда началась бурная дискуссия об оценке информации, получаемой контактерами, Валдаев начал строчить в блокноте. Здесь можно было что-то наскрести по неизменно интересующей народ теме — контактам с высшим разумом.

— Но где критерии истинности? — опять всколыхнулся профессор-химик.

И хай пошел по новому кругу.

Успокоились. Притихли. В тишине застучал мелок по грифельной доске, поползли из-под него длинные и непонятные формулы. Два бородача сцепились по поводу новой физической парадигмы. А химик все подзуживал их восклицаниями о критериях.

Дело близилось к концу, когда председательствующий объявил:

— Ну а сейчас небольшое выступление гражданки… — он запнулся, поглядев в свои записи. — Гражданки Пакиной.

Туманно улыбающаяся дама с высокомерием аристократки голубых кровей, случайно оказавшейся в придорожной пивной, кивнула и резво ринулась с места в карьер:

— Я — Королева Космоса. Меня избрали на Галактической конференции.

Пауза. Слегка ошарашенные присутствующие уставились на Королеву.

— Несколько лет назад Галактическая конференция вышла на контакт со мной, — продолжила дама. — Они убедились, что я наиболее продвинутый представитель земной цивилизации… Знаете, — вдруг беззаботно засмеялась она, — а в Космосе масса забавных вещей.

За последующие несколько минут Валдаев смог убедиться в этом. То, что людей завезли на Землю с других планет, он слышал не раз. Но что на этих самых планетах растет пшеница с зернами, формой и размерами напоминающими батоны за три двадцать, поэтому в память о своей прошлой звездной жизни люди батоны пекут именно такие, — это впечатляло.

Дальше — больше. Атлантиду инопланетяне утопили, потому что атланты их совсем не уважали. Весь космос кишит разумными созданиями, как кухня в привокзальной столовке рыжими тараканами. Плохие инопланетяне принесли землянам вино, водку и матерные слова. А хорошие — все остальное. Звездные братья по разуму готовы утопить в море и нас, как атлантов. Но они готовы и дать нам знания, невероятные супертехнологии, естественно, через Королеву Космоса. Одна трудность — у нас нет ангаров для их космических кораблей.

— Вот таких ангаров, — Королева протянула председательствующему несколько мятых тетрадных листов, на которых были коряво нарисованы какие-то сооружения, напоминающие металлические склады для хранения армейского имущества. — Они стоят недорого. Десять миллионов долларов каждый — не больше. Нужны деньги. И быстрее!

— А почему быстрее?

— А то нас утопят…

— Ага, — озадаченно кивнул председательствующий.

На этот раз молчание затягивалось. Валдаеву вдруг стало стыдно, будто он сам нес всю эту околесицу. Люди вдруг начали присматриваться к своим соседям, будто боясь, не укусят ли те в раже. И тут вскочил химик.

— Это все, конечно, хорошо. Но где критерии истинности ваших заявлений?!

Все. Заседание превратилось в то, во что в конечном итоге превращались все без исключения заседания «Прогрессора», — в сумасшедший дом.

Закончились бдения в девять часов. Валдаев бросил диктофон в «дипломат», с удовлетворением отметив про себя, что записи на кассетах потянут статей эдак на пять. Даже Королева Космоса может пойти в дело — для какой-нибудь газетенки, в которой слово «репутация» считается труднопроизносимым и устаревшим.

Почти стемнело. Была та самая четкая, хрустальная, еще не до конца сформировавшаяся темень, когда все становится яснее — и звуки, и чувства. Валдаев и Нонна вышли из здания на улицу, жалко освещаемую слабыми, немощными фонарями. Он, как джентльмен, поддерживал женщину под руку, зная, что та плохо видит в темноте и вообще неважно ориентируется в пространстве — даром что экстрасенс.

Естественно, Нонна не заставила долго ждать и с готовностью споткнулась о рельс узкоколейки, едва не упав.

— Осторожнее! — воскликнул Валдаев, придерживая ее достаточно весомую фигуру.

— Ничего, ничего. — Нонна выпрямилась и качнулась, прижимаясь к нему, потом потребовала: — Дай сигарету.

Валдаев протянул ей пачку «Честерфильда» и осведомился:

— Как тебе сегодняшние посиделки?

— Самонадеянные люди, которые лезут в проблемы, в которых ничего не понимают.

— Это еще почему? — осведомился Валдаев.

— До них не доходит, что все вокруг нас — калейдоскоп отражений, — Нонна впадала в философию и, как обычно в таких случаях, начинала заговариваться.

— Объясни.

— Платона читай. Мы все — лишь отражения высшей реальности. Поэтому логику происходящего нам не познать. Мы видим лишь элементы, отражения. Мы пытаемся связать их сознанием, но оно не тот клей, которым можно склеить отражения.

— Умно.

— А то…

— Бред все это… Все бред, понимаешь. Зеленый бред.

— Слушай, Валера, ты мне что-то не нравишься сегодня. Ты какой-то разобранный, больше, чем обычно.

— Брось. Мне сегодня уже лапшу на уши вешали, что сам сатана на меня взор обратил.

— Ну-ка, ну-ка…

Валдаев в двух словах расписал ситуацию.

— А что, — кивнула Нонна. — Не такая уж и глупая у твоей сатанистки идея.

— И ты туда же, — неприязненно произнес Валдаев. — Ну и что мне теперь?

— Теперь? — Нонна задумалась, помолчала. — Жди событий, Валера.

— Осторожно, двери закрываются, — пропел из динамиков мелодичный голос.

Поезд тронулся. Начал набирать скорость и нырнул в темноту тоннеля. Внутри сложного, загадочного механизма московского метро опять что-то разладилось, и интервал между поездами растянулся аж до восьми минут, так что народу в вагон для этого времени набилось многовато.

Валдаев вздохнул, мысленно покраснел и уселся на сиденье, не по-джентльменски опередив женщину лет тридцати. Но так уж получается — ведь женщин в Москве несколько миллионов, а ноги всего две. И они гудят после того, как на этих самых двоих пришлось набегаться. И время поездки, если устроился на мягком сиденье, тянется куда быстрее, чем когда стоишь стоймя и о тебя бесцеремонно трутся чемоданами и частями тел. Особенно Валдаева раздражало, когда его обтирают и обтекают мягкие или жесткие тела попутчиков… Да, в метро быть джентльменом невозможно. Но совсем расстаться с джентльменскими предубеждениями Валдаев был не в силах. Поэтому установил для себя четкую градацию московских особей женского пола на две категории — тех, кому надо уступать место (это кому грянуло за пятьдесят или у кого на руках хнычущий ребенок), и тех, кто места не достоин, — все остальные. Надо только научиться полюбовно договариваться со своим стыдом. И учиться играть роли. Можно уткнуться носом в газету и делать вид, что не замечаешь пышущую здоровьем тетку с авоськами, чья поза — воплощенная укоризна. Можно прикрыть глаза и сделать вид, что ненароком задремал после того, как перетрудился на разгрузке вагонов. Можно просто насупиться и уставиться в одну точку, выражая всем видом — не подходи, укусит.

— Станция «Комсомольская», — проворковал голос из динамика.

Это площадь трех вокзалов. Здесь обычно выходит много народу…

Действительно, полвагона вымело вместе с дамой, коварно стоявшей напротив Валдаева. Освободились места и стало просторнее не только телу журналиста, но и его совести. И воздуху стало больше. Он не терпел толкотню и людей. Людей вообще развелось чересчур много.

Напротив Валдаева пышноволосая, худая девушка с головой погрузилась в какую-то книженцию в мягкой обложке — похоже, один из романов серии «Испепеляющая страсть». На ее лице царило выражение заинтересованности и озадаченности. Валдаев невольно залюбовался ею. Нельзя сказать, что ее лицо было очень красивым, но оно было симпатичным, и, главное, было какое-то внутреннее очарование.

Валдаев любил глазеть в метро на девушек. А кто не любит? В Москве перебор красивых девушек. Но он со вздохом осознавал простую истину — все они не его. И никогда его не будут. Он не из тех, кто знакомится в транспорте. Прекрасно знал, какое это жалкое зрелище — он в роли троллейбусного Казановы.

На коленях девушки была большая сумка с чем-то квадратным, похоже, со стопкой книг. Сидела она под надписью: «ест детей и инвалидов». Есть старая народная забава — стирать отдельные буквы на надписях на стеклах в вагонах «места для пассажиров с детьми и инвалидов» и «не прислоняться», чтобы получалось нечто якобы смешное. «Не слоняться», «не слон я», «жир инвалидов» — и прочее в том же духе…

«Ну, посмотри на меня», — мысленно взмолился он.

Девушка, будто откликнувшись на этот беззвучный крик души, оторвала взор от книги. Огляделась. Столкнулась глазами с глазами Валдаева. И… слабая улыбка тронула ее губы.

Внутри у него будто что-то сладостно в ожидании запело. И тут же нота оборвалась, поскольку внутренний голос очень явственно произнес: «Дурак ты». Валдаев вздохнул и стыдливо отвел взор. А когда снова посмотрел на девушку, она уже плыла по волнам чьей-то фантазии в океане страстей дамского романа.

Поезд вырвался из темноты тоннеля в царство света на станции «Курская». Девушка поднялась и шагнула к дверям.

Тут все и произошло. Случайности — они правят порядком вещей порой куда тверже, чем закономерности. Поезд тормознул. Дородная тетка с сумкой на колесах, пытаясь удержаться на ногах, резко качнулась. Сумка откатилась. Девушка споткнулась о нее, пролетела вперед и упала на пол. Глухо стукнулась о пол ее объемистая сумка, из нее вылетел тяжелый том «Литературных памятников». Девушка застонала.

Так как упала она совсем рядом с Валдаевым, тот устремился на помощь. Он подал руку и осведомился:

— Вы целы?

— Больно, — как-то обиженно произнесла девушка. Она начала привставать и вскрикнула, не-удачно оперевшись о больную ногу.

Он помог ей усесться на сиденье.

— У, корова раззявистая, — заворчала тетка с сумкой на колесиках, хотя из них двоих если кто и был коровой, то явно не это пострадавшее от несовершенства грубого материального мира воздушное существо.

— Осторожно, двери закрываются, — пропел из динамиков женский голос.

Двери закрылись, и поезд снова тронулся с места, продолжая свой круговой, бесконечный путь по кольцу.

— Ну что же это, — шмыгнула носом девушка. От боли на ее глазах выступили слезы. Она обхватила ногу. — Не сломала, а? — обратилась она к Валдаеву.

И тот пожалел, что окончил журфак, а не медицинский институт. Неплохо было бы сейчас, профессионально ощупав эту соблазнительную ногу, бросить: «Ничего особенного». И дать пару мудрых советов.

— Думаю, не сломали. — Он почувствовал, что краснеет. И поделать с собой не мог ничего.

— Остановку проехала. — Она снова всхлипнула, достала платок и вытерла слезы.

Поезд отмахал очередной перегон.

Девушка попыталась подняться с сиденья. Валдаев поддержал ее под локоть, мысленно осудив себя за то, что в его голове отнюдь не добродетельные мысли о сострадании, а куда более игривые мыслишки. Она покачнулась. Скривилась от боли.

— Вам далеко ехать? — спросил Валдаев.

— До метро «Семеновская». — Девушка шмыгнула носом, и сердце Валдаева сдавило от нежной жалости.

— Давайте я вас провожу.

— Ну, если не затруднит, — неуверенно протянула она.

Если бы она сказала, что ей надо куда-нибудь в Митино, он бы сильно подумал, так ли уж нужно проявлять галантность. Но «Семеновская» — это совсем близко. Совсем не обременительно.

Он взял ее тяжелую, набитую увесистыми фолиантами сумку. Сумка была тяжелая, резала руку, и Валдаев с уважением подумал, что девушка вовсе не так хрупка, как казалось. Другой рукой он поддерживал девушку за локоть.

От метро нужно было ехать несколько остановок на автобусе — благо тот подошел быстро. Проблема была, чтобы помочь девушке забраться в салон, а потом выйти.

— Как ваша нога?

— Ничего, — тут она наступила на больную ногу и сдавленно вскрикнула.

— Больно? — с сочувствием спросил Валдаев.

— Ничего, выздоровлю. Одна нога длиннее другой будет, зато живая… Шучу.

— Я понимаю.

— Кстати, я Элла…

— Валера.

— Спасибо, Валера. Я не знаю, как бы добралась одна.

— Как вы столько книг тащили.

— «Литературные памятники». Средневековая классика. Подарок ко дню рождения.

— Ваш молодой человек обладает недурным вкусом.

— Уже не молодой… Это дядя подарил. Он немного зацикленный на этих памятниках. С детства меня пичкал замшелыми печатными древностями.

Валдаев перехватил поудобнее сумку. На пальцах остались красные вмятины от ручки. Пройдет.

— Вот мой дом, — сказала Элла.

Дом был девятиэтажный, кирпичный, с продовольственным магазином внизу. Они поднялись на второй этаж. Остановились перед обшарпанной деревянной дверью.

— Вас, наверное, заждались, — сказал Валдаев.

— Некому. Живу одна… Ну, спасибо, — она протянула ему руку для рукопожатия.

Он кивнул, пожал ее неуверенно. Все, прекрасный образ возник и растаял. И не будет никакого продолжения. Будет только горечь несбывшейся на-дежды, будет тщеславная гордость от джентльменского поступка. Как должен вести себя не такой тюфяк, а полноценный самец? Брякнуть: «А вы не угостите мужчину чашечкой кофе?» Или выдать какую другую пошлость? А потом — жаркий поцелуй, приветливо распахнувшаяся мягкая постель… Нет, такую девушку подобным наскоком не возьмешь. Впрочем, когда он общался с женщинами, ему всегда начинало казаться, что именно с ней нахрапом не выйдет. И стыдливо отчаливал в сторону. Чтобы через некоторое время выяснить, что у кого-то другого все выходит, и именно нахрапом, просто, без проблем…

— Очень приятно было познакомиться, — сказала она.

И ему показалась, будто она ждет от него что-то еще.

— Элла, я могу позвонить и узнать, выжили вы?

— Ну конечно. — Она полезла в сумку, вытащила белую, с золотым тиснением визитку. — Остатки былой роскоши. Докризисной. Сделал шеф на работе нам визитки, а через неделю уволил.

— Возьмите мою, — в ответ он протянул свою визитку.

— О, журналист, — улыбнулась она, бегло взглянув на нее в слабом желтом свете лампы под потолком.

— Журналист.

— Ну, до встречи, журналист, — улыбнулась она и легонько коснулась пальцами его груди. От этого прикосновения сердце куда-то провалилось, а потом заколотилось, как перегретый мотор. Это был жест прощания… и обещания новых встреч…

Около автобусной остановки работал ларек. Около него ошивалась шумная компания подвыпивших злобных молокососов. Валдаеву стало неуютно от их оценивающих взглядов.

— Э, а закурить, — вопросил один из шпанят, отделившийся от компании.

Валдаев похлопал по карманам, вытащил пачку «Честерфильда».

— У, круто, — причмокнул пацан, глядя на сигареты. — На всех, — сказал он, сграбастав штук пять сигарет. — Хорошие сигареты куришь, лысый…

Валдаев со вздохом подумал, что блюсти собственное достоинство в такой ситуации слишком дорого. Внутри было тошнотно. Он находился сейчас во власти настроения этой гоп-компании, которая могла отметелить его, убить.

Шпаненок залыбился криво, по-блатному, смачно схаркнул на асфальт и отчалил к своим. Что-то сказал им, они дружно уставились на Валдаева и опять-таки дружно заржали. Они будто были одним злобным существом, название которому шобла.

Светлое настроение Валдаева, сложная гамма чувств в его душе — все было моментально изгажено. Будто черную кляксу посадили на белоснежное полотно. Ну что же, отметил Валдаев, мерзость и грязь города созданы для того, чтобы губить чувства. Нужно относиться к этому философски… Нужно ко всему относиться философски…

С облегчением он увидел поворачивающий автобус.

Поднялся на ступеньку. Перевел дух. Но отпечаток пакостности остался.

Ночные улицы… Родное метро… Родная улица… Родной подъезд… Все, дома. Еще один бег по минному полю, а точнее, по ночной Москве позади. Жив и ладно.

Он перевел дух и закрыл за собой тяжелую металлическую дверь.

Зашел в прихожую. Скинул туфли. Шагнул в большую комнату. Включил свет. И застыл как вкопанный.

Что его насторожило? Вроде бы все в порядке. Все как было. Но…

Запах. Неуловимый. Где-то приятный. И вместе с тем затхлый. Откуда он? Показалось?

Да нет, не показалось… И еще Валдаев ощутил чье-то постороннее присутствие. Кто-то здесь был…

Понедельник у Валдаева выдался сумасшедший. С утра два часа он дожидался гонорара в «Мегаполис-экспресс». Еще полдня общался с психованным исследователем Бермудского треугольника — как он его исследует, не выезжая из Москвы, было непонятно. Потом отправил два письма в Оренбургскую область: одно — матери, другое — родному брату, председателю колхоза (или как они ныне называются). Затем выстоял очередь в сберкассу, через которую переводил алименты на свое чадо — обожаемого Левоньку. Правда, обожать его давали больше на расстоянии.

Около сберкассы это и произошло…

Было все именно так, как пишут в книгах, — будто в замедленном кино. Валдаев видел надвигающуюся на него безжалостную, сверкающую никелем и полировкой темно-синюю массу и понимал, что не успевает сделать ничего. Он сам попал в этот замедленный кинофильм и двигался тоже медленно. Зато мысли текли быстро. Сколько он их успел передумать за эти секунды?

Мир вдруг стал необычайно четким. Казалось, воздух наполнен электричеством, в нем было плотно упаковано напряжение. Картинка была ясная, яркая и воспринималась отстраненно. В ней был он сам, двигающийся по проезжей части. Была в ней и мчащаяся на всех парах «БМВ». Мелькнул мимолетный образ — иномарка похожа на крылатую ракету, нашедшую свою цель. И эта цель — он. Никому не мешающий в жизни, тихий журналист желтой газеты «Запределье».

Всколыхнулась обида от несправедливости всего происходящего. Почему он? За что? Что он сделал такого, чтобы эта синяя торпеда смяла его в лепешку?

Он ощущал себя жалким и беззащитным. Ему казалось, что он лягушка, разложенная на столе для физиологических опытов, над которой невидимый экспериментатор занес скальпель. Скальпель вот только необычной формы — синяя машина марки «БМВ».

Вся Вселенная сжалась сейчас в этой точке. Все будущее, настоящее и прошлое схлопнулось здесь, на кусочке потрескавшегося грязного асфальта.

Один краткий миг, которого могло и не быть, шагни он на проезжую часть, когда включился светофор, секундой позже. Тогда «БМВ», вырвавшийся на всех парах из-за троллейбуса, как сверхскоростной поезд, промчался бы мимо, ударив потоком воздуха. Ан нет. Этот жалкий миг, один в бесконечной череде вот таких мгновений, вдруг оказался решающим. И его уже не поворотить назад…

Застыли льдом звуки. Обрушилась тишина. И в этой тишине шла к нему торжественно смерть, чтобы извлечь душу из раздавленного тела и отправить ее… куда?..

Звуки вернулись. Они ударили по ушам — многоголосье большого города, рев моторов, звон проехавшего трамвая. Звуки обрушились водопадом.

Потом был удар…

Нет, это был не удар, а просто резкий толчок воздуха. Воздушная пробка, вытолкнутая разогнавшимся локомотивом.

Да, смерть владела мигом, в котором схлопнулись прошлое и будущее. А жизнь владела двумя-тремя сантиметрами. Именно эти сантиметры отделили Валдаева от погибели. Ему казалось, что роскошный борт машины черканул по его куртке.

Водитель слегка вывернул руль. Он успел это сделать. Наддал еще газу. И «БМВ» мягко и стремительно унесся вдаль.

— Совсем чур потеряли! — крикнула вслед машине пожилая женщина. — Чтоб у тебя колеса отвалились.

— Бандиты натуральные, — поддакнул кто-то. — Им что по бетону, что по людям ездить!

Валдаева тронули за рукав.

— Как вы? — услышал он.

— Я? — тупо произнес он. Голос был чужой, будто не его. — Все нормально… Да, нормально…

Небольшая заминка в размеренном течении городской жизни. И опять все вошло в свою колею — текли потоки машин и пешеходов, мигали светофоры. Человеку кажется, что он что-то представляет в нем. А он лишь — часть потока: то ли пешеходного, то ли автомобильного…

Валдаев прислонился спиной к пыльной коробке светофора.

Ребро железяки впилось ему в спину, но он, казалось, не замечал этого. Для пешеходов включился красный. И тут же новые протекторы стали трамбовать то место, где сейчас должно было бы валяться окровавленное тело. Его, Валдаева, тело.

Он шевельнул рукой. Не верилось, что, если бы не чудо, это была бы рука трупа, и ею невозможно было бы шевельнуть. Все было бы чужое. Эта плоть была бы мертвой покинутой плотью.

Валдаев так и простоял минуты три. Внутри у него было пусто. Не было даже страшно. Просто было какое-то отупение. Его будто снаружи и изнутри выложили ватой. И даже холод и дрожь отступили.

Он осторожно шагнул прямо на белую полоску, обозначающую переход. В том, чтобы пройтись именно по этим белым полоскам, он видел сейчас какой-то скрытый смысл. Ему это казалось важным — последствия шока.

Добравшись до квартиры, он, не раздеваясь, повалился на постель и уткнулся лицом в подушку.

Пролежал где-то с час. За окном уже темнело. Вата, окутавшая его тело, растворялась. И приходило понимание того, в какую пропасть он сегодня едва не рухнул.

Опять и опять вспыхивала перед глазами яркая, будто сочно отпечатанная на кодаковской фотобумаге картинка — участок дороги, по которой он должен был быть размазан. Сверкающая никелем и полировкой торпеда. За тонированными стеклами нельзя было ничего рассмотреть. Человек за рулем был инкогнито. Тенью. И это роднило его с тем таинственным абонентом, который звонил ночью по телефону. Водитель — будто пришелец с того света.

Да нет. Какой такой пришелец. Обычный «новый русский» или короткостриженый питекантроп с золотой цепью на груди, пистолетом за поясом. Одно из тех загадочных, наполненных изначальным злом существ, с которыми Валдаеву и иными ему подобными приходилось делить город, как антилопа делит саванну с львами и шакалами.

Валдаев с горечью подумал — а переехала бы его «БМВ», так убийца навряд ли бы и пострадал. Откупился бы, отбрехался бы. И вряд ли бы сильно переживал — им это как раздавить клопа.

Он присел на диване. Щека его была мокрая от слез.

Конечно, нельзя так распускать нюни. Но поделать он ничего с собой не мог. Ему было страшно жалко себя в этом мире.

В памяти всплыли эти строчки из Высоцкого. Валдаев слабо улыбнулся, в очередной раз убедившись, что у великого барда есть строчки на любой случай жизни. Стало немного легче.

Проснулся телефон. Валдаев сперва решил не брать трубку. Но потом хлопнул себя ладонью по щеке, возвращая к реальности. Протянул руку, нажал на кнопку громкоговорителя и отрывисто произнес:

— Алло!

— Ух, какой резкий, — донеслось из микрофона. Голос был женский.

— Это кто?

— Зайчик, — укоризненно произнесла она.

— Чего тебе? — грубо осведомился Валдаев.

— Ты сегодня такой крутой. Чего, пивной ларек грабанул?

— Ты чего несешь?

— Зайчик, я в разоре. Пятнадцать целковых отслюнявила за три номера твоего драного «Запределья» с твоей статьей!

— И как статья?

— Чума, зайчик. Молодец! Наши в экстазе…

— Я за них рад.

— Красиво все написано.

— Красиво врать журналисту не запретишь, — усмехнулся он. — Пускай твои приятели погордятся, что их такими крутыми считают…

— Зайчик, ты сегодня без соли гадюку съел?

— Гадюку? Меня чуть не сшибла машина какого-то идиота!

— Что, правда?

— Правда! Правда! — вдруг закричал он. — И звонки ночные — тоже правда! И что кошелек у меня украли — тоже правда! Все как сговорились…

Действительно, вчера в толкучке ему вспороли куртку — прямо на груди. Деньги не ахти какие, но куртку жалко. Да и противно — сил нет. Город опять прикоснулся к нему грязными лапами. А теперь эта машина.

— Во, а я что говорила, — обрадовалась Наташа. — Она! Черная полоса. На тебе ЕГО печать.

— Князя Тьмы?

— Ну так.

— Наташа, чего ты меня грузишь? — не слишком уверенно возразил Валдаев.

— Котик, это будет продолжаться…

— Рассказывай.

— Лысенький, смирись, что это каюк…

— Ну чего ты мелешь?

— Я тебя спасу. Тебе один путь — к нам…

— На дискотеки ходить, по кладбищу голышом бегать и стены исписывать матерными словами?

— Понимаешь, зайчик, сатанизм — это пирамида. Пирамида — это общий принцип любой приличной организации. Внизу низовые ячейки. Чем ты выше, тем у тебя больше уровень посвящения.

— Ага. И ты в самом низу.

— Ну, в общем… Но я стремлюсь выше.

— Все! Мне надо спать! Я завтра работаю!

— Ладно, ладно. Я тебе еще позвоню. Скоро тебе такой материальчик дам в твое «Запределье» вонючее, что тебе Нобелевскую премию отстегнут не глядя.

— За журналистику Нобелевку не дают.

— Жалко… Пока, зайчик. Смотри, чтобы крыша не съехала. Когда ОН обращает взор, крыша точно едет.

Он хлопнул по кнопке телефона.

Как ни странно, разговор, как бы тягостен он ни был, немножко встряхнул его. Страх отступил. На его место пришло ощущение глубочайшего одиночества. Валдаев вдруг посмотрел на себя со стороны. Маленький человек, затерявшийся в одной из каменных пещер гигантского дома. Ему стало зябко, хотя в квартире было тепло.

Взгляд упал на телефон. Валдаев вздохнул. И решился на то, на что не мог решиться все несколько дней. Встал, подошел к столу. Взял лежащую на видном месте белую, тисненную золотом визитную карточку.

Рука, нащелкивавшая номер, вдруг стала плохо слушаться. Он подумал, что опять будет выглядеть идиотом. Будет опять у него тонкий, как у семерокозлятного волка после наковальни, голос. Будет путаться в словах.

Прочь сомнения!

На пятый гудок он почти с облегчением подумал, что ее нет дома. Но тут щелкнуло. Мелодичный голос произнес:

— Да, я вас слушаю.

Он набрал в грудь побольше воздуха, будто собираясь нырять на глубину, и выпустил часть его в виде двух слов:

— Здравствуйте, Элла.

Слова эти дались ему ох как нелегко.

— Добрый вечер. А кто это?

— Валерий.

— Валерий?

— Да. Помните, помог вам добраться до дома, когда вы были ранены.

Он прижмурился, испугавшись, что она скажет что-то типа: «не помню», или «и что дальше», или что-то холодно-вежливое в стремлении отделаться побыстрее.

Но она доброжелательно произнесла:

— Помню. Мой спаситель.

— Сильно сказано.

— Вы мне очень помогли.

— Элла, — вдруг горячо произнес он. — Я сегодня чуть не погиб. Я один в пустой холодной, — тут он невольно приукрасил, — квартире.

Она молчала. Он на миг смутился, потом как в воду прыгнул:

— Мне бы хотелось увидеть вас.

— Сейчас? — удивилась она.

— Нет, конечно… Когда захотите.

Она ничего не ответила.

— Извините, Элла, за бестактность. Простите, я… — Он начал оправдываться, умом понимая, что нет ничего более жалкого, чем оправдывающийся человек, но поделать с собой ничего не мог.

— Завтра, — оборвала она его блеянье. — Если можно, после пяти. Раньше я занята.

— Когда и где скажете.

Она назначила место встречи.

— Спасибо, Элла, — произнес он.

Когда уже повесил трубку, сидел, смотря на аппарат. А ведь действительно жизнь полосата. Черные и белые полосы. Черные и белые…

Гнать надо в три шеи вечную неуверенность! Завтра он будет умен, весел, предупредителен… Ох, как ему хотелось верить, что будет все именно так.

На площади, как всегда, было полно народу. Конечная станция длиннющей ветки метро. Сюда съезжаются люди с обширных, разрастающихся с каждым днем окрестных микрорайонов. Все куда-то спешат, куда-то стремятся. У всех свои дела, своя жизнь. Но так угодно кому-то наверху, чтобы в этот момент именно эти люди собрались именно здесь, на площади, перед стеклянным зданием метро, мазнули друг друга ничего не замечающими взорами, потолкались и разбрелись.

Толпа стирает индивидуальные черты. Валдаеву иногда люди московского часа пик казались бильярдными шарами. А сам город — огромным бильярдным полем, только покрытым не зеленым сукном, а серым асфальтом, по которому кто-то забавы ради катает миллионы этих шариков. Шарики со стуком сталкиваются между собой на этом грязно-сером поле, некоторые счастливо попадают в свои лузы, некоторые катаются так, бесцельно, неизвестно куда и зачем. А иные разбиваются. На этом сером бильярдном поле сегодня так легко разбиться.

Уже в пяти метрах от автобусной остановки людей начинали цеплять лохотронщики — местные завсегдатаи, прирожденные мошенники, прорабы беспроигрышной лотереи.

— Сыграйте, не пожалеете, — вцепился ему в рукав уркаганского вида детина, протягивая бумажку.

— Нет, спасибо, — как ошпаренный Валдаев рванулся в сторону, будто боясь, что детина не отпустит его.

— Припадочный фраер, — пожал тот плечами и устремился снова в толпу. Тут же зацепил какую-то женщину, и теперь за содержимое ее сумки можно не беспокоиться — все деньги оттуда перекочуют в карманы лохотронщиков.

Валдаев вздохнул. Его задевали подобные маленькие трагикомедии. Он ощутил, как начинают дрожать руки, и засунул их поглубже в карманы легкой ветровки.

— Осторожнее можно?

— Простите, не видел…

— Чего встал, как столб…

— Посторонись, — слышалось вокруг.

Звуки улицы для Валдаева вдруг резко, будто сдвинулся в голове переключатель, стали посторонними и забарабанили градом по пустой черепушке.

Валдаев встряхнул резко головой, прогоняя неприятное ощущение. Он непроизвольно замедлил шаг и встал на пути у десятков «человекошариков», катящих ко входу в метро.

— Куда лезешь, дурило? — крикнул бородач, торгующий газетами, на чей лоток толкнули Валдаева так, что новенький покетбук «Горячее тело» упал на асфальт.

— Виноват, — Валдаев поднял покетбук, отряхнул его и положил на место.

Он встряхнулся, возвращая себе ясность мысли, и бодро устремился к дверям метро, которые, как сток в ванной, затягивали человеческую массу и пускали ее по бесконечным подземным коммуникациям.

Теперь главное отдаться во власть потока. Все на автомате. Опыт выживания в метро у москвича формируется с младых лет. Метро — это поле боя… Бросить в аппарат жетон. Проходя через турникет внутренне напрячься — а вдруг железяка не сработает и прищемит что не положено. Потом — эскалатор. Его лента напоминает конвейер, подающий детали для дальнейшей обработки.

Платформа. Кто же не знает, что в час пик интервал — минута. Если больше — значит, на путях непорядок.

Вагон. Тут каждый закуток знаком, отстоян, отсижен, обтерт. Ты прекрасно знаешь, что на одном сиденье размещаются шесть человек. Если меньше — значит, кто-то слишком толстый или слишком наглый, что не хочет ужаться. Враг. Таких все остальные мимолетно ненавидят. В метро надо ужиматься. Метро — особый мир. Плотно упакованный. Мир несмертельных человеческих трудностей. У кого-то оттягивает руку тяжелая сумка. Кто-то вспотел. У кого-то першит в горле, и он кашляет. А в углу — свободное пространство. Там обосновался бомж. Это право московского бомжа — сидеть в одиночестве почти на пустой скамейке в час пик. Запах — их билет на проезд в первом классе.

Пересадка на кольцевую линию. Желанная для многих станция. Вагон утрамбовывал в себя на семи предыдущих станциях человекомассу, чтобы здесь разом извергнуть ее из своего брюха.

Валдаев в брошенной в едином порыве толпе рвется на перрон. Кого-то обтекает, кого-то прижимает. Ну, старикашка с клюкой, чего застыл? В душе вспыхивает раздражение, когда не попадающего в общий поток и не отвечающего общему ритму хочется отодвинуть в сторону, отпихнуть. В метро все всегда стремятся вперед. И человекозатычка, тот, кто не успевает вовремя поворачиваться, — кто он? Враг.

Кольцевая линия. Опять вагон. Опять вечный бой — за места. Два вьетнамца плюхаются на мягкое вожделенное коричневое сиденье прямо перед кашляющей перекошенной старушкой. Может, это и китайцы. Говорят, желтолицые к старшим почтение испытывают. Нет, эти не из тех, кто кого-то уважает. Эти из тех, кто собак едят. Враги! В метро полно мимолетных врагов…

Вот и нужная остановка. Толпа опять стискивает Валдаева. Выносит на перрон. Сумкой под ребра, чем-то острым — под колено. Ух, тоже враги. Кто же с таким саквояжем в час пик едет? Саквояж занимает места, как три человека.

Все, родная «Таганская».

— Извините, вы выходите? — спрашивает Валдаев.

В кабинете Сомина собрались четверо коррес-пондентов, замредактора и ответственный секретарь. Все эти люди помимо «Запределья» выпускали еще пару дайджестов.

Главред проводил производственное совещание. Точнее — редакционную летучку. Это — святое. Школа «Молодого коммуниста».

— Ближе к читателю надо быть, — опять долдонил в своей привычной манере главред. — И приврать для красного словца не грех.

— Врать всегда грешно, — хмыкнул ответственный секретарь — молодой, нахальный, очкастый и острый на язык. Даже Сомин с ним особо не связывался — где сядешь, там и слезешь. Больше главный оттачивал зубы на Валдаеве, но тот не обижался. У него судьба такая — на нем всегда точили зубы все, кому не лень.

— И вот еще. Положение финансовое тяжелое, — давил главный. — Но я вижу, в последнее время корреспонденты сбавлять темп начали. Нет соревновательного момента.

— Передовое Красное знамя, — поддакнул ответсек.

— Неплохо было бы, — строго нахмурился главред. — В старой системе много полезного было. И доска почета не помешала бы.

— И гонорар, — поддакнул Валдаев, наступая на больную мозоль.

— Ну что за меркантильность такая? — укоризненно покачал головой главред. — Помню, раньше мы за копейки работали, а о долларах и не слыхали. Но горды были профессией — доносить до людей правду жизни. Это почетно, кстати.

— Правду об астральных насильниках, — кивнул Валдаев.

Иногда на него нападало желание поогрызаться.

— В общем, больше сдавать материалов, — шеф не обратил внимания на выпад.

— Только что пачку сдал, — напомнил Валдаев о материалах из «Прогрессора».

— Читал, — вздохнул бывший «молодой коммунист». — Вяловато, знаешь ли. Доклады ученых сухарей, узкоспециальные споры… Вот про Королеву Космоса свежо. Оригинально. Читателю интересно.

— Батюшки, — застонал Валдаев.

— Надо бы с ней интервью сделать, — задумчиво произнес главред.

— С Королевой?! Вы серьезно?

— А я когда шутил?

— Да уж, — согласился Валдаев…

Часы в тот день ползли медленно. Вредность есть такая у времени. Когда ты его торопишь, оно ползет медленно. Когда же хочешь задержать мгновение, оно пролетает со свистом, как пуля.

Почти весь рабочий день Валдаев проторчал на работе. Делал звонки по телефону, вычитывал материалы. Редактировал письма читателей типа «Моя бабка была колдуньей, а дед — упырем». Но голова была занята совершенно другим. Голова была занята Эллой.

Но вот наконец час приблизился. При определении места встречи они были не оригинальны. В четверть шестого у памятника Пушкину.

У выхода из метро он купил цветы и выбрал позицию недалеко от знаменитого как в культурных, так и в противоположных кругах памятника. Рядом скучающе слонялись московские проститутки, с тоской глядя на катящиеся по Тверской машины. Когда авто тормозили, девахи оживлялись.

Еще больше девиц было напротив, у «Макдоналдса» — вместе с бригадиршами и быками, охраняющими их покой. Раньше у памятника кишмя кишели панки, металлисты, голубые, но в последнее время они куда-то подевались.

— Не меня ждешь, мальчик? — подвалила одна из дам легкого поведения к Валдаеву.

— Нет, не похожа, — буркнул он.

— Ну, если твоя сучка продинамит, заходи.

Элла не продинамила. Она появилась минута в минуту.

— Это вам, — протянул он ей цветы.

— Очень романтично, — сказала она и взяла его под локоть.

Валдаев никогда не был любителем кабаков и баров. Для него ощутимо в их дымной сигаретной атмосфере сгущались грубая агрессия и похотливые устремления. Он не любил кабацкую публику — довольных собой и жизнью здоровяков с золотыми цепями, белокурых кукол в мини-юбках. Правда, он не прочь был отведать хороший обед в ресторане и нередко позволял себе это — денег аномальная тематика на это пока давала.

Но не гулять же с дамой по реставрируемым московским улочкам и не кормить ее эскимо. Поэтому он сразу предложил ей зарулить в ближайший бар. И она с готовностью согласилась.

Что было в тот вечер? Подробности не слишком долго задержались в его памяти — что они заказывали в баре, какая музыка там звучала. Но зато он прекрасно помнил слова, которые говорил ей. Он даже помнил свои мысли и мог пройти по следам своих тогдашних душевных порывов.

С ней сразу все пошло легко. Не так часто Валдаев встречал людей, при общении с которыми он не терялся, не краснел, не изнывал от необходимости острить, вести умную беседу. В общем, людей, с которыми можно хорошо поговорить, а то и помолчать.

Они быстро и просто, без брудершафтов и прочих пошлостей, перешли на «ты». Через полчаса ему казалось, что Эллу он знает давным-давно. И как-то естественно, само собой, за бокалом легкого итальянского вина получилось то, что Валдаев так обожал, — душевное человеческое общение. Это большая роскошь в наше время — выкладывать про себя что-то твое личное в надежде на то, что это интересно собеседнику, в надежде на понимание, а то и на сочувствие. Это опасная тропа. Здесь слишком близка пропасть конфуза. Здесь по пятам идет вечный страх людей склада Валдаева — показаться дураком и слюнявым ничтожеством.

Элла была подкупающе искренна. И вместе с тем напориста. Она хотела знать все о собеседнике. Она относилась к людям, которые обожают ставить точки над «i», любят расставлять акценты. Поэтому разговор с ней немножко походил на допрос.

— Сам из Москвы? — спросила она.

— Если бы. Из глубинки. В Москву еще в детстве сослан. У бабушки жить.

— И бабушка?

— Она умерла.

— Извини… А что закончил?

— МГУ.

— А я медицинский. — Элла отхлебнула коктейль и поудобнее устроилась на мягком стуле, провела наманикюренным ногтем по расплескавшейся на полировке стола жидкости — получилась едва видимая прямая линия. — Три года назад.

— Ты больше на студентку похожа.

— Льстишь. Я уже старая дева, — улыбнулась она. — Знаешь, грезила клятвой Гиппократа. Врачебные подвиги манили. Это кому надо?

— Кому-то надо.

— Никому ничего не надо, — она махнула рукой. — Работала в поликлинике. Деньги — сам понимаешь какие. Вспомнила, что владею английским без словаря. И компьютером. Устроилась в фирму. Повезло мне сильно.

— Денег много платили?

— Не в этом счастье… Шеф голубой попался.

— И…

— Не понимаешь? Ему девочки не нужны были. Так что я еще могла побыть романтичной барышней. Пока фирма не сгорела.

— А сейчас?

— Подрабатываю в одной клинике… А ты, значит, журналист.

— Он самый.

— Криминальная эротика?

— Инопланетные новости. Вести с фронтов борьбы с барабашками. Сообщения с передовых шабашей.

— Понятно. Шизуха.

— Верно. Как мой шеф говорит, шизуха, порнуха и чернуха — три кита современной журналистики.

— И что — с детства писал об этом?

— Нет. До тарелок в одной крупной газете был обозревателем по детскому воспитанию и по моральным проблемам семьи.

— Специалист?

— Да какой специалист? Ни шиша не понимал я в этих семейных проблемах. И в воспитании. Знаешь, моими статьями зачитывались старые ведьмы и молодые вертихвостки. Я получал пачки писем от них, некоторые были исповедальные. Сперва отвечал, потом плюнул, зная, что от любимца публики до ее врага — один шаг.

— А теперь пишут?

— Еще как. Большей частью шизофреники, общающиеся с Сириусом посредством пейджера.

— В общем, жизнь у тебя содержательная, — улыбнулась Элла.

— Да вообще не жалуюсь, — он смутился, поняв, что опять начинает говорить лишнее.

— Ты не женат. Живешь в пустой квартире. Обожаешь порядок, — перечисляла Элла. — Правильно?

— Правильно.

— Разведен?

— Разведен, — вздохнул Валдаев.

— Жена убежала с «новым русским», прихватив дочку.

— Почти. Только не дочку, а сына. Что, на лице написано?

— Написано, — засмеялась она.

Он отвел глаза, внутренне зажавшись, но она положила свою узкую ладонь на его мягкую, давно не знавшую физической работы и редко державшую что-то тяжелее, чем авторучка, руку.

— Не обижайся, — от ее улыбки теперь исходило тепло. — Я не люблю боровов на «фордах». Это нестандартно?

— Действительно.

— Надо идти против толпы. Хотя бы в душе…

В общем и целом вечер удался на славу. Они засиделись в баре. Потом шли по ночному, сверкающему огнями элитных магазинов столичному центру. В этом сверкании было что-то от сияния дорогих елочных игрушек. И Валдаев ощущал, будто вместе с Эллой оказался внутри такой игрушки — необычайно сложной, наполненной звуками, людьми. В городе сейчас не ощущалось обычной его враждебности. И настроение в этот прекрасный, теплый вечер у Валдаева было несвойственно ему приподнятое и вместе с тем привычно мечтательное. И внутри жило ожидание чуда.

Но чуда не произошло.

— Спасибо за прекрасный вечер, — улыбнулась Элла у дверей ее квартиры.

— Спасибо и тебе, — он замялся. В нем была надежда, что она скажет — заходи.

Но она сказала еще раз:

— Спасибо, Валера, — а потом добавила: — До свидания.

Он мысленно обругал себя болваном и набрал воздуху, чтобы напроситься на кофе. Но не напросился. Его воля теперь походила на муху, попавшую в клей. Эта воля трепыхнулась, пытаясь воспарить из этого клея неуверенности к вершинам наглости, где все можно, где живут сила и самоуверенность и где просто и беззаботно овладевают женским расположением. Но его вновь ржавыми кандалами сковала мысль, которая посещала его обычно: с такой девушкой так не поступают.

— Мы еще увидимся, — мягко произнесла Элла и провела ладонью по его щеке, от чего сердце подпрыгнуло в его груди. — Как-нибудь, когда буду посвободнее, — добавила она, и было ясно — сказано для того, чтобы показать: ловить, мальчик, тебе нечего.

— Да, обязательно, — сбиваясь, произнес он. — Да… Я позвоню.

Дверь захлопнулась, сразу отрезав его от праздника.

Он вздохнул и сбежал по лестнице вниз.

Ладно, ничего, без особого успеха успокаивал он себя. Главное, это был его вечер. Ему было хорошо. И не беда, что не было продолжения. Наоборот, постельная вторая серия все бы испортила. Перешагнув через эту грань, он бы сразу, как бывало не раз, утонул бы в тине взаимоотношений, взаимопретензий, постепенно связь стала бы тягостной. Элла сказала — еще увидимся. Вежливо, тактично, таким тоном, который говорит о бессмысленности нового свидания. Ну и ладно. Он сказал — позвоню. И знал, что не позвонит. Ему не хочется слышать, как на той стороне провода зевают и вежливо что-то отвечают. Нет, проехали. Элла была еще одним прекрасным силуэтом, мелькнувшим за окном мчащейся в неизвестном направлении по сумеречной дороге машины его судьбы. Силуэт, скрывшийся за поворотом. Лучше забыть, отбросить…

Забыть? Он знал, что воспоминания об этом вечере будут остро болеть еще не одну неделю. Да еще периодически станут напоминать о себе, долго-долго, постепенно затухая.

Добираться на метро в этот поздний час у него не было ни сил, ни желания. Он поймал такси. Машина высадила его недалеко от дома.

Накрапывал мелкий дождик. Апрель в этом году выдался дождливым.

Валдаев наподдал ногой пустую банку из-под пепси-колы и неторопливо пошел в направлении собственного дома. Идти было метров сто.

Тут его чуть не сшиб вылетевший из-за поворота от улицы синий «Форд». Машина тормознула, обрызгала Валдаева водой из лужи. Водитель — бычешеий детина с раздавленным носом и лицом, выражающим злую целеустремленность, — приспустил стекло и рыкнул:

— Куда прешь, хрен лысый?

— Я, кстати, по своему двору иду, — полуоправдательно-полувозмущенно произнес Валдаев.

— Кого, кого ты на хер послал?

— Да брось ханурика, — сказал второй «добрый молодец» — размерами похлипче, с длинным носом и чубом, падающим чуть ли не на глаза. — Доходяга сам сдохнет.

— Живи, падла, — бычешеий наддал газу.

Валдаев перевел дыхание. Его опять опустили на землю. Показали, что все его внутренние переживания и терзания — далеко не весь мир. А весь мир — это если бы его отвозили сейчас по асфальту и переломали ребра тяжелыми башмаками стоимостью двести баксов. Если бы его отделали просто так, по прихоти двоих из сонма непостижимой нежити, с которыми он вынужден делить город.

— Твари, — прошептал он, пытаясь нормализовать дыхание.

И тут внутри все обмерло. Его огорошила мысль — много стало таких вот типов и ситуаций. «ОН обратил на тебя внимание», — вспомнил Валдаев слова сатанистки. Нет, чушь все это!

— Чушь! — воскликнул он, самого себя пытаясь убедить в этом.

— Да будете вы прокляты до третьего колена! Да падет на вас ненависть всепрощающего Господа нашего!

Абонент на том конце провода тараторил пулеметом, понимая, что долго его слушать не будут. Свой злобный, отчаянный задор он должен был успеть выплеснуть на голову собеседника.

— Да изъедят вас язвы и…

Дослушивать Валдаев не стал. Бросил трубку. Натянуто улыбнулся.

— Чего там? — спросила Нонна.

— Да вот, прокляли нас, — пожал он плечами.

— Кто еще?

— Голубые братья.

— Это чья статья? Сергеева?

— Сергеева. Не нравится им, как он их описал. Его бы и проклинали, маньяки религиозные. Я при чем?

— Не бойся. Это не смертельно, — успокоила Нонна. — Но неприятно. Энергетический удар.

— И что?

— А ничего, — отмахнулась Нонна. — Три дня попринимаешь контрастный душ. И все как рукой снимет.

— А если не снимет?

— Тогда придешь ко мне. Я тебе за пару сеансов все сниму. Кроме одежды, конечно, — улыбнулась она.

В кабинет зашел ответственный секретарь.

— Во, мужики и леди, новая газета. Еще типографской краской пахнет, — он с тяжелым стуком бросил на стол пачку газет. Это запас для архива, раздачи авторам и гостям. — Смотри, как тебя подали, — гордо кинул он Валдаеву.

Тот взял газету и оторопел.

На первой полосе был коллаж — фотография красотки, то ли манекенщицы, то ли голливудской актриски, ее голову украшала шапка Мономаха, нога опиралась на земной шар. И аршинными буквами было написано: «Я знаю рецепт решения всех земных проблем», — утверждает Королева Космоса.

Валдаев открыл газету на материале о Королеве Космоса — той самой, которая на заседании «Прогрессора» убеждала немедленно строить ангары для инопланетян и несла околесицу о зернах размером с булку. Статья распухла раза в полтора благодаря стараниям главного редактора. Всю иронию, весь сарказм, которые вложил Валдаев в материал, как волной смыло. Зато нанесло тяжелую, как печать райкома КПСС, категоричность, основательность, директивность. Выходило, что Королева Космоса настоящая. Весь маразм про ангары исчез, зато появились безумные призывы обратить внимание на предлагаемые новейшие технологические решения, способные привести истерзанную кризисом страну к процветанию. Получилась чудовищная ахинея.

Пока Валдаев, скапливая ядовитую слюну, читал статью, главный редактор появился собственной персоной. В новом костюме, движения неторопливые. В руке — дымящаяся трубка.

— Ну как, материал читаешь? — осведомился он.

— Уже прочитал, — буркнул автор.

— Доволен?

— Нормально.

— Материальчик-то жидковатенький был. Пришлось поработать с ним. Основательно поработать.

— Спасибо, — в это слово Валдаев попытался вложить долю иронии.

— Надо чутче к слову относиться, — сел Сомин на любимого конька. — Грамотешки-то у тебя, Валдаев, не хватает. Ох не хватает.

Валдаев стиснул зубы. В нем поднималась волна раздражения. Ему вдруг неудержимо захотелось закатить сцену, разобрать, как именно главред «облагородил» материал. И у кого грамотешки не хватает… А еще захотелось сделать что-то эдакое — например, шарахнуть компьютером о пол или кинуть в Сомина «дипломатом». Будто какая-то волна толкала Валдаева к действию…

Он замер, с ужасом понимая, что действительно только что способен был на что-то подобное.

Он покрылся на миг потом. Каково это — когда в тебе рвется наружу другой человек?! Какой человек? Может, монстр?

Валдаев закусил губу. В голове просветлело. Ох, да черт с ним, с материалом! Все равно вышел не под его фамилией, а под псевдонимом.

— Нас тут голубые братья проклинали, — переведя дух, с деланым спокойствием произнес он.

— Какие братья? — живо заинтересовался Сомин.

Валдаев рассказал.

— В следующий номер отпор им — строк на сто. И понаглее. Побесцеремоннее! — шеф прищелкнул пальцами.

— Сделаем, — вздохнул Валдаев.

— Читают нас люди. Авторитетом пользуемся. Даже звонят, — удовлетворенно закончил шеф. — Кстати, о сатанистке твоей опять письма пошли. По-думай, может, еще как-то закрутить там, — он сделал замысловатое движение рукой с дымящейся трубкой.

— Как закрутить?

— Придумай что-то, — довольно заулыбался шеф, будто сообщая интимный секрет.

— Врать неприлично.

— Мы же живем в виртуальном мире, — встрял ответственный секретарь. — Все давно уже перестали понимать, где вранье, а где правда.

— Во-во, — поддержал главред. — Так что не бойся.

— Не буду, — произнес Валдаев.

Главред затянулся из трубки, пустил дым и отбыл из кабинета. Не ушел, а отбыл — плавно, как пассажирский лайнер на волнах.

— Фактурный мужик, — негромко произнесла ему вслед Нонна.

— Да уж, — с отвращением произнес Валдаев.

— Одно плохо — мудак полный…

Нонна в выражениях никогда не стеснялась.

— Ладно, я поехал. Нужно гонорары собрать у конкурентов, — сказал Валдаев.

И отправился в путешествие по Москве за деньгами. За последние дни у него вышли две статьи в разных газетах, да еще за старые публикации обещали гонорар.

Добрался он до своего района часов в шесть вечера. Задумавшись о превратностях судьбы, он подходил к подъезду, и вдруг — резкий удар в спину. Валдаев покачнулся и быстро обернулся…

— У, нервный стал, — насмешливо произнесла она, потирая ладонь.

— Ты откуда? — Валдаев перевел дух.

— Из лесу, вестимо, — сказала сатанистка. — Тебя жду.

— Где ты мой адрес взяла?

— В редакции сказали. Главный редактор.

— Во дурак.

— Ты что, зайчик, не рад? — Наташа прижалась к нему грудью. — Пригласил бы даму в дом.

— Уж тебя не пригласишь… Пошли.

Он провел ее в свою квартиру, кляня себя за слабоволие.

Нужно было дать ей от ворот поворот, но, как всегда, он не умел никогда ни отказывать, ни гнать к чертям, когда это было надо. Такие люди созданы, чтобы на их шее с удобством, комфортабельно, со вкусом ездить.

Наташа по-хозяйски, с ногами устроилась в любимом кресле Валдаева и осведомилась:

— Чай, кофе?

— Это ты предлагаешь? — спросил Валдаев, сдерживая раздражение.

— Спрашиваю, что ты мне предложишь.

— А что ты хочешь?

— Травки.

— Не, ну ты вообще…

— Ага, — довольно захохотала она. — У тебя жарко.

Она стянула свитер, под которым ничего не было.

— За свою невинность не опасаюсь. Ты, зайчик, импотент.

Он опешил, не нашелся что ответить. Она, зевнув, потянулась, от чего груди заходили весьма соблазнительно, и велела:

— Тащи чай.

Валдаев нахмурился, опять хотел кинуть что-нибудь уничижительное. Но лишь отправился заваривать чай, раздумывая, что есть в комнате такого, что может по простоте душевной стянуть Наташа. Вроде, кроме ноутбука и дискет с материалами, ничего ценного, что можно легко унести с собой, нет. Он вообще не терпел ценных вещей.

Он заварил в заварном чайнике ароматный английский чай с запахом жасмина. Заварку поставил на поднос вместе с чайником «Мулинэкс». Извлек из холодильника варенье и печенье.

Наташа нежилась в кресле, так и не подумав натянуть свитер. Валдаев поставил поднос на столик у кресла. Разлил чай по чашкам.

— Да, — кивнула Наташа, беря чашку. — Чай жидок. Зато хозяин русский.

— Сама придумала?

— Поговорка, лысенький. Поговорка… Вообще, ты правда русский?

— Правда.

— Из Москвы?

— В Оренбургской области родился.

— Лимитчик, — всплеснула сатанистка руками. — Отпад!

— Я с двенадцати лет в Москве, — вдруг обиделся на лимитчика Валдаев и с досадой подумал, что втягивается в идиотский разговор, начинает опять оправдываться. Он зло осведомился: — Тебе, вообще, чего надо?

— Пришла права заявить.

— Чего?

— Ты теперь за меня отвечаешь?

— Это еще что за новости?

— А то… Ославил меня на весь свет. Может, меня убьют теперь.

— Ты же сама напросилась! — возмутился он.

— А я по недомыслию, может. По наивности. Я девочка глупенькая, — прошептала она, подалась к нему, встряхнув грудями, которые невольно приковывали взор Валдаева.

— Ты чего, серьезно?

— Насчет наивности?

— Насчет того, что убьют.

— Шучу… А может, и серьезно… Может, куда серьезнее, — она вдруг судорожно перевела дух. — Знаешь, как это бывает… Острый нож…

Она пригнулась к нему и провела острым ногтем — не больно, но чувствительно — по его шее.

— Такой красивый разрез. Главное, сделать умело. Тогда жертва не пикнет. И можно даже не забрызгаться, зайчик. Главное, уметь. Отсюда и досюда, — она снова повела ногтем от его уха, но он оттолкнул ее.

— Это все, что ты мне хотела сказать?

— Не все… А ты представляешь нож в своей руке, зайчик, который режет беззащитную шею от уха до уха?

— Не представляю!

— А зря. Мне кажется, ты способен. У тебя вот здесь, — она постучала себя по лбу с костяным звуком, — такие тараканы водятся… Мне кажется, ты еще сам себя плохо знаешь.

— Уж лучше, чем ты.

— Вопрос, — она покачала головой, неожиданно опять подалась вперед и прижалась к нему грудью.

И он ощутил, что теряет контроль над собой. Рука легла на эту грудь, губы встретились с ее губами. Он притянул ее к себе. Сжал посильнее в объятиях. Ее язык как жало скользнул в его рот. Голова у него закружилась. И все закружилось. В сердце загорелся пламень.

Она резко оттолкнула его от себя.

— Лысенький, теперь я вижу, ты не импотент.

Он ничего не ответил, переводя дух.

— Ты просто неудачник, — она натянула свитер так, что тот электрически затрещал. Поднялась легко, по-спортивному. Чмокнула его в лоб — он и не двинулся, будто был статуей. — Пока, зайчик.

Хлопнула дверь.

— Вот… — он запнулся, так и не подобрав ей достойного определения.

Он провел дрожащей рукой по щеке. Встал, прошелся по комнате… А пепельницу гостья все-таки сперла. Хорошая пепельница. Он ее стащил из отеля в Голландии…

— Валдаев. Я не могу дозвониться тебе уже три дня.

— Плохо звонишь.

— Все у тебя не как у людей, — это пошли упреки.

Два года как развелись. А Лена все звонит и осыпает его упреками. И дело не в том, что она искренне верит в них. Просто ей нужно осыпать кого-то упреками, а на ее нового благоверного особо не наедешь. А вампирить, подпитываться от кого-то энергией надо — так уж Лена устроена. Ей все равно, как присасываться — по телефону, с глазу ли на глаз. После каждого такого разговора Валдаев чувствовал себя опустошенным.

Лена стала пилить его с первых дней замужества. Точнее, еще до такового. Ох, как быстро и профессионально она опутала его. Тогда он работал в центральной газете. Его имя примелькалось. Все говорили — Валдаев талантливый журналист, у него есть будущее. И клюнула, студентка. Окрутила. Стала жить с ним поживать да биоэнергию попивать. Кроме биоэнергии она не прочь была выпить и коньячок, и «Мартини», притом к бутылке прикладывалась все чаще и тогда вообще становилась невозможной. Иногда она загуливала с мужчинами, при этом не особенно и таясь. Он все ей прощал, она ему не прощала ничего. И пилила-пилила. Иногда он пробовал огрызаться, получалось это беспомощно. Он слово — ему десять. И тогда оставалось только принимать позу оскорбленного достоинства, да испытывать жалость к себе, да медленно сползать в страшноватую, но вместе с тем сладостно-истомную депрессию.

Так Лена и довела бы его до дурдома, но, на счастье, она выкопала откуда-то неразговорчивого, небритого, тупого, крутого и самоуверенного типа, зашибающего деньгу на растаможивании грузов. Тот почему-то считает, что правит семьей, хотя на деле Лена вьет из него веревки. Вот только вампирить от него у нее не очень получается. Туша огромная, мозг с пятачок. Такую нервную систему динозавра на дурачка не возьмешь. Ребенка Лена забрала себе, не без оснований заявив: «Ты не знаешь, что с самим собой делать, не то что с Левонькой». И была по-своему права. Теперь Левонька весь прилизанный, умненький, чистенький, с компьютером «Пентиум-300» и набором игр к нему, с диснеевскими мультиками в размере тридцати кассет, а на пальце — золотой перстень, и слоняется он между двумя папами.

Валдаеву это было досадно, но не более того. Он все чаще задумывался, что способен жить только для себя, точнее, выживать, да и то не очень умело. По большому счету он не способен отвечать ни за кого, даже за себя…

— Валдаев, ты небось зарос грязью в одиночестве, — продолжала Лена топтаться на больных мозолях.

Почему-то она считала, что он обязательно зарастет грязью, хотя у него всегда был идеальный порядок. В прошлом порядок этот она непонято почему считала исключительно своей заслугой.

— Ты обо мне заботишься, как родная мама.

— А кто о тебе еще позаботится? Небось опять обострение гастрита. Ешь всякую дрянь.

— Нет у меня обострения, — зло произнес он.

— Ага, — удовлетворенно произнесла Лена. Она привычно почувствовала, что он выходит из себя. — Эх, Валдаев, нашел бы ты себе какую-нибудь бабенку попроще. Чтобы готовила тебе котлетки диетические и рубашки стирала.

— Обязательно.

— Тяжело тебе, конечно, найти будет…

— Дальше я уже слышал. Ты одна такая дура нашлась, которая со мной больше двух дней смогла прожить. Я твою молодость погубил… Ничего, зато старость у тебя началась обеспеченная.

— Нахал, — возмутилась Лена.

Конечно, он передержал. Старость в двадцать семь годков — это сильно сказано.

— Ладно, у меня времени нет, — резко произнес Валдаев. — Что хотела сказать?

— Узнать, как…

— Узнала. Я тороплюсь.

— Это куда?

— У меня тут оргия.

— Ха. Кому другому расскажи, Валдаев.

— Расскажу… Пока.

Он положил трубку.

Настроение Лена умела портить отменно.

Сон не шел. Валдаев устроился на кухне. Там он пил чай без сахара, окуная в него немецкое печенье, которое моментом впитывало влагу и размягчалось. Нужно было не пропустить момент, когда печенье начнет распадаться на куски и плавать в чае, — занятие это было в какой-то мере увлекательное.

Разделавшись с чаем, он вернулся в темную комнату, где светили зеленью часы. Ноль пятьдесят. А сна все ни в одном глазу.

Он вздохнул, встал, подошел к окну.

Внизу мокрой шкурой, в которой отражались мертвецки белые фонари, уходила задавленная коробками родная улица Нади Улиевич. Кто такая эта Улиевич — Валдаев так и не удосужился узнать за свою жизнь, хотя, поговаривают, где-то висела доска с описаниями принесенной этой самой Надей пользы Отечеству. В бурное, отмеченное веселым безумием недавнее время, в разгар переименований, улицу хотели обозвать как встарь, когда здесь был подмосковный городишко, — Старая Грязнокопытинская, но чего-то у реформаторов не вышло.

— Одиннадцать, — вслух произнес он, пересчитав стоявшие на стоянке у «Бизона» машины.

Это уже вошло в привычку — каждый вечер считать количество шикарных автомашин около снискавшего всемосковскую дурную славу стриптиз-кафе «Черный бизон». В кафе этом кишела какая-то своя, загадочная жизнь. Она пугала Валдаева, как и многое из того, что происходит вокруг.

— Спать, спать, — прошептал он.

В ванной он тщательно почистил зубы. Сглотнул таблетку снотворного — иногда баловался. Снотворное было дорогое, немецкое, спасало от набрасывающейся на неделю-другую бессонницы.

Ему снилось, как он идет по веревке над какой-то грядой. Присмотревшись, понял, что гряда — из стеклянных рам. Ему было неприятно. Он всегда боялся высоты.

Один шаг. Другой. Ему очень нужно было дойти до конца.

Он сделал неверный шаг и рухнул вниз. Последнее, что он ощутил, как его тело болезненно впивается в рамы. И как лопается, разлетается, звенит стекло.

Очнулся он мигом. И понял, что куда-то летит. Но это было уже наяву.

Он больно ударился о пол. Его прижало к ковру. Хрустнуло что-то — это были заведенные за спину руки.

В комнате была полутьма. И тут резанул по глазам зажегшийся свет.

Он скосил глаз и увидел над собой склонившегося негра!

— Лежи, гад! — прикрикнул негр и так вдавил колено в спину Валдаева, что у того что-то хрустнуло там.

— Не убивайте, — жалобно выдавил Валдаев, голова которого начала проясняться и все существо стало наполняться ужасом. — Прошу вас…

— Посмотрим, как вести себя будешь, — сказали с другой стороны.

Сильные руки вздернули Валдаева и поставили на ноги…

Валдаев встряхнул головой. Наконец все происходящее сложилось в определенную картину. Негр оказался не негром, а здоровенным детиной в маске с прорезями для глаз и для рта. В руке он держал большой черный пистолет. И одет был в черный комбез. Рядом возвышался почти такой же шкаф, только габаритами чуть меньше. А перед Валдаевым, прищуренно смотря на него, стоял невысокий сухощавый мужчина в милицейской форме. Погоны у него были майорские.

— Что происходит? — воскликнул Валдаев.

— Где он? — зычно, как взбесившийся павиан, заорал майор, схватив Валдаева за плечо. Пальцы у него были крепкие.

От этого крика у Валдаева душа упала в пятки. Он слабым голосом спросил:

— Кто?

— Коля Турок!

— Какой Турок? — опешил Валдаев. Вокруг царил тугой абсурд. Не так удивительно было бы увидеть летающую тарелку и гуманоидов. Те хоть понятно, что на Земле делают. Но что эти люди делали в его квартире — это в голове не укладывалось.

— Который двоих баб и мужика завалил в лесополосе давеча, — произнес с угрозой майор.

— Как завалил? — не понял Валдаев.

— А так. Бритвой по горлышку… Дуру-то не гони!

— Я ничего не знаю!

Детина в черном комбезе вопросительно посмотрел на майора — мол, отоварить нахала по первое число или подождать?

В квартире появился еще один оперативник — тощий, долговязый, в дешевом сером костюме, висевшем на нем как на вешалке, и кроссовках.

— Ну что, не говорит? — спросил он у майора, с плотоядным интересом рассматривая Валдаева.

— Молчит, — сказал майор.

Они вышли в соседнюю комнату. Валдаев, обладавший чутким слухом, слышал их голоса.

— Черт, куда же Турок делся? — нервно восклицал длинный. — Он в этот подъезд зашел.

— Точно в эту квартиру? — спрашивал майор.

— Вроде бы…

— Тебе все хиханьки. Вспомни, как на Ленинградском квартиру перепутали. Еще раз — не приведи Господи.

— Да нет, товарищ майор, все в порядке тут…

Валдаева провели в маленькую комнату, использующуюся как кабинет. Усадили на стул. Майор уселся за стол, открыл папку. Положил на стол бланк объяснения.

Эти слова из песни Высоцкого зазвучали в мозгу Валдаева. В этой песне были еще слова:

Все точно. Поэт будто мысленно побывал на месте Валдаева.

— Итак, где Коля Турок? — резко бросил в лицо майор.

— Я не знаю! — виновато произнес Валдаев.

Тем временем незваные гости быстро обыскали квартиру. Они что-то упорно искали.

Стекла двери и окна, ведущие на балкон, были разбиты. Как Валдаев понял — брали его с чердака, спустившись по страховочным тросам, как в кино. Похоже, штурмующие его тихую обитель действительно искренне верили, что это логово злодея и вооруженный Коля Турок, прирезавший трех человек, прячется именно здесь. От нежданных гостей исходила непоколебимая уверенность в себе, в своих силах и в своей правоте.

Валдаев продолжал погружаться в туман ирреальности происходящего. Его терзали вопросами. Майор и длинный оперативник были напористы, как селевой поток. А майор плюс ко всему был искушен в разных психологических трюках и все пытался загнать допрашиваемого в ловушку.

Время шло, и Валдаев начал осваиваться в новой реальности, свалившейся на него.

— Я журналист. Меня вся Россия знает. А вы… — Он даже начал наглеть, впрочем, не теряя осознания, что выглядит это довольно жалко. Но ему до боли хотелось сохранить хотя бы остатки собственного достоинства.

— А ты статью напиши, — гыкнул верзила в черном комбинезоне. Он наконец стянул маску и с аппетитом грыз печенье — то самое, немецкое, которое хорошо размякает в чае. Его он взял на кухне.

— Надо бы…

— Слышал анекдот — не будешь писать, мы тебе руки переломаем, — довольно усмехнулся верзила. — Как же журналисты любят с блатарями общаться, а…

— Да. Вон, Циркуля помнишь, — хмыкнул майор. — На него целая стая борзописцев работала.

— Э, журналист, а лучше шлюхой или журналистом быть? — спросил верзила.

— Ладно, остынь, — велел майор.

И допрос пошел по очередному кругу. Вопрос за вопросом. Когда Валдаев познакомился с Турком? Что знает о деятельности ореховских братков — Паши, Урода и Кургузого?

А потом произошел внешне ничем не вызванный перелом. Майор поскучнел.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Извините за беспокойство. Возможно, мы ошиблись. Ремонт мы оплатим, — произнес он таким тоном, что Валдаеву вдруг страшно захотелось вставить стекла за свой счет.

— Я сам вставлю, — поспешно произнес Валдаев.

— Ну как хотите, — майор расстегнул папку, вытащил оттуда бумагу. В бумаге надо было расписаться, что претензий нет.

Валдаев поставил свою размашистую залихватскую закорючку.

— До свидания, — майор спрятал бумагу обратно в папку. — Заметьте, не прощаюсь навсегда. Только до свидания. Чувствую, нам еще встречаться.

— Сомневаюсь.

— Вы не так просты, Валерий Васильевич. Интуиция майора Кучера никогда не подводит.

«Чтоб ты сдох вместе со своей хваленой интуицией, майор Кучер», — подумал Валдаев с бессильной злостью.

Валдаев проснулся окончательно в первом часу. Он то выныривал из сна, то с удовольствием погружался в него обратно. Ему не хотелось просыпаться окончательно. В полудреме было уютно и тепло. Но стоит проснуться, как хищно набросятся воспоминания, они бесцеремонно ворвутся в сознание и будут терзать его, как клещами. Но просыпаться все-таки пришлось.

Он был вымотан, разбит. Нехотя поднялся, заварил крепкий кофе и выпил большую чашку. Кофе он признавал только в зернах. Скрепя сердце молол их в электрической кофемолке, хотя по всем правилам кофе надо молоть вручную. Электрокофемолка пережигает зерна.

Он сидел, тупо отхлебывая горячий напиток. Ночное происшествие казалось ему сейчас виденным когда-то фильмом. Ему даже иногда казалось, что это плод разыгравшегося воображения. Но хруст разбитого стекла под подошвой быстро приводил в чувство.

Есть не хотелось. Он сварил себе вторую чашку кофе.

Хорошо, что на сегодня не запланировано никаких дел. Он был не в состоянии куда-то идти. С другой стороны, и в квартире он ощущал себя не лучшим образом. «Моя квартира — моя крепость» — этот тезис все больше затирался. Какая уж тут крепость, если сюда шастают все, кому не лень?

Наконец, очухавшись, дозвонился до РЭУ, выяснил, что стекольщика ему ждать долго. Поэтому по газете «Экстра-М» обзвонил пару фирм. Брали там дорого, зато были готовы приехать хоть сейчас. Он сделал заказ. Они появились через час — деловитые, назойливо вежливые и, главное, трезвые работяги. Все обмерили. Еще через полтора часа притащили стекла. Установили их. Получили деньги. Оставили визитку, предложив обращаться еще.

— Решайте насчет стеклопакетов, — сказал старший. — Обычные стекла — это вчерашний день. От бедности.

— Я подумаю, — заверил Валдаев.

Работяги отбыли, и Валдаеву сразу стало легче на душе. Хоть какая-то проблема была решена. В рамах были стекла — пусть и иллюзорная, но перегородка, отделяющая от всего остального мира. С разбитыми стеклами Валдаев ощущал, будто в его крепости зияет брешь.

В пять часов позвонил ответственный секретарь и заявил, что завтра будут выдавать гонорары. Новость была отрадная.

За ничегонеделаньем и дуракавалянием он провел остаток дня.

Прибирясь на кухне, на шкафу он заметил газету «Опасная ставка», новый номер. Откуда она взялась. Милиция оставила? Нет, вряд ли. Кажется, газета лежала еще до их появления.

Он открыл ее, пролистнул. Криминальные новости ему сейчас читать хотелось меньше всего. И вдруг он застыл.

Красным фломастером жирно было обведено название статьи «Охотник за сердцами». На полях написано с восклицательным знаком: «Чума!». Валдаев пробежал статью глазами. Она была о том самом объявившемся в Москве маньяке, который раз в два месяца вырывает сердца. О нем Валдаев читал недавно. Но откуда газета у него? Он задумался… Вспомнил. Ее оставила Наташа. Больше некому. И комментарий в ее стиле…

Он еще раз пробежал глазами текст, и ему стало как-то неуютно. Будто вся эта история имеет какое-то отношение к нему. Глупости, какое она может иметь к нему отношение? Он зло отбросил газету от себя. Хорошо, что майор не увидел ее с комментариями. Что бы он подумал!

Валдаев посмотрел в окно на погружающуюся в вечер Москву. Момент погружения города в вечер был некоей мистерией. Тогда казалось, что в нем могут происходить чудеса. Но обычно чудес не случалось. Зато выступала из всех темных уголков тревога.

К «Черному бизону» уже начинали съезжаться первые иномарки. Оттуда выходили сладострастцы со своими дамами в длинных плащах и коротких юбках.

В самой квартире было тихо. Даже часы не тикали — Валдаев не любил тикающие часы, с бесцеремонным постоянством напоминающие о том, что время течет. И ему не нравились эти напоминания об утекающих секундах, часах, годах. После тридцати лет начинаешь жалеть утекающее время. Ведь впереди еще неясно, но вполне различимо маячит вторая половина (если повезет) жизни. На следующий день после тридцатилетия он закинул на антресоли большой, мерно тикающий будильник и купил эти электронные часы. Они тоже старательно показывали утекающие секунды, но на них хоть можно было не обращать внимания. Стук же будильника нагло лез в уши.

И на улице вдруг установилась тишина. Спал поток машин.

В мире что-то будто напряглось. И у Валдаева возникло ощущение, что сейчас что-то произойдет.

Дзинь! Тишина лопнула телефонным звонком. Валдаев посмотрел на аппарат как на зашипевшую и распустившую капюшон кобру.

— Слушаю, Валдаев, — резко произнес он, самим тоном будто доказывая самому себе, что готов с открытым забралом встретить любые превратности судьбы — эдакий самообман, игра сама с собой.

— Валера, добрый вечер.

— Элла?

Он не поверил своим ушам.

— Да, это я.

— Привет… Как-то неожиданно.

— Валера, по-глупому все получилось в прошлый раз. Понимаешь, слишком хороший был вечер… И мне подумалось — лучше, когда такие вечера не имеют продолжения. Ну ты понимаешь.

— Я всегда все понимаю.

— Извини, — она замолчала.

— Ты мне звонишь, чтобы сообщить это? — спросил Валдаев.

— Нет, конечно… Я хотела тебя пригласить на выставку.

— На выставку?

— В галерее «Арт-поиск» на Чистых прудах. Знаешь такую?

— Не знаю.

— Небольшая галерея современного искусства. Один знакомый — у него персональная выставка. По-моему, тебе будет интересно. Мистическая тематика у него проходит через все творчество. Может, сделаешь материал в газету.

— А материал — обязательно? — он напрягся. Получалось, что Элла прозвонила ему, пообещав раскрутить своего приятеля в прессе.

— Вообще… — она задумалась. — Пожалуй, не стоит. Лучше просто поглазеем. Мне кажется, это любопытно.

— Ладно. Когда?

— Давай завтра часов в пять. Метро «Чистые пруды». Знаешь, там трамвайный круг.

— Прямо на остановке?

— Прямо там.

— Договорились, — он прижмурился от удовольствия. Нет, жизнь все-таки иногда подкидывает и приятные сюрпризы.

— Тогда до встречи, — в голосе Эллы была теплота.

— До встречи.

Он еще с минуту держал трубку, задумчиво уставившись на окно. Потом положил трубку на телефонный аппарат. В груди пела ликующая струна. И возвращалась уверенность в себе. Значит, с Эллой у него второй шанс.

Он вздрогнул. В комнату ворвался новый телефонный звонок.

Валдаев как-то съежился. Он представил, что это Элла. И она скажет: не могу, прости. А то и еще похлеще: я пошутила.

Он поднял трубку.

— Валдаев, — произнес он негромко.

— Зайчик, чего такой голос похоронный?

Это звонила Наташа, и она была, кажется, хорошо навеселе.

— Голос как голос, — буркнул он.

— Это ты до сих пор дуешься, что не трахнул меня, да? Ну скажи мне, лысенький, что это так?

— Это не так.

— Ну и мудак… Лысенький, знаешь, чем я занята?

— Не знаю.

— Я думаю.

— А ты можешь?

— Не ерничай, зайчик! Выглядит беспомощно… Я тут задумалась, а что там?

— Где?

— После смерти… Наверное, малым мне не покажется, да?

— Не покажется.

— Ведь мы хотим силы здесь и творим свои дела здесь, не думая, а что там. А там…

Она замолчала. И всхлипнула.

— Думаем, будем жить вечно, лысенький. Поэтому считаем, что можем взять и взрезать кому-то горло — от уха до уха. А может, кто-то уже идет, чтобы взрезать горло нам? Тоже — от уха до уха…

— Ты чего несешь?

— А ты не понял?

— Что я должен понять?

— Мне страшно!

— Чего тебе страшно? Кто тебя будет резать от уха до уха?! — крикнул Валдаев.

— Не знаю. Кто-то будет. Может, он. Может, и ты…

— Ты сошла с ума?

— Я сошла с ума? А может, это ты сходишь с ума, лысенький? Ты себя плохо знаешь… Я боюсь! — вдруг заорала она. — Понимаешь: боюсь! До тошноты!

В трубке грянули гудки. Ошарашенный Валдаев застыл, глядя на телефон…

* * *

— Э, мужик, — крикнул бычешеий детина, высунувшись из синего «Форда». — Где тут пятый по-дъезд?

Валдаев указал рукой:

— Вон.

— Чего как неживой? — гаркнул детина. — Что-то рожа у тебя знакомая.

Валдаев знал, что лучше не препираться, поэтому ничего не говоря пошел дальше.

— Крыс, он с нами даже говорить не хочет.

— Да пшел он, — сказал второй, с чубом.

— Может, навалять? — лениво осведомился бычешеий.

— Да пшел он.

Машина тронулась и подъехала к подъезду.

— У, оглоеды, — плюнула им вслед старушка.

Машина притормозила.

— Крыс, может, приголубить старую по чайнику? — во всю глотку крикнул бычешеий.

— Да пшла она.

Машина поехала дальше.

— Смотри, рожи отъели, — покачала головой старушка. — Глянь на них.

— А кто это? — спросил Валдаев.

— Да ходять тут. Квартиры скупают.

— И что, продают им?

— А вон из четвертого подъезда Семеныч согласился. Пьянь. Тьфу.

Именно это хулиганье обрызгало Валдаева из-под колес, когда он в расстроенных чувствах возвращался от Эллы. Еще тогда обещали намылить шею. Похоже, это у них принятый стиль общения с незнакомыми людьми… Значит, приватизируют квартиры. Да, алкашу из четвертого подъезда крупно не повезло. Через бутылку мир видится иным, не всегда четко. А в наше время нужно успевать уворачиваться от ударов и меньше гулять по минным полям, которых слишком много в нынешней жизни. Иначе быстро в ящик сыграешь.

Валдаев вздохнул и ступил на тропинку, ведущую кратчайшим путем к автобусной остановке. Черт с ними, с подонками. Надо сейчас обо всем забыть, от всего отвлечься. Сейчас у него свидание с прекрасной дамой. А он бледный и взъерошенный, внутри все вибрирует от какой-то дурацкой перебранки. Надо взять себя в руки… Правда, выполнить подобное благое пожелание, как-то взять самого себя в собственные руки, ему удавалось крайне редко…

На Чистых прудах он появился за десять минут до назначенного времени и ждал Эллу, прохаживаясь перед остановкой со смешанным чувством угрюмой тревоги и томного ожидания. Он купил роскошную розу. Розы ему всегда нравились больше других цветов, хотя они не стоят долго в вазе, быстро вянут. Цветы и не должны долго стоять. Букет, который мучительно увядает, вызывает только сожаление.

Пять часов. Пять минут шестого. Десять минут. Неужели не придет?

Она появилась в пятнадцать минут шестого.

— Извини, задержалась, — с этими словами она крепко взяла его под локоть.

— Ничего, бывает.

— Вообще женщина должна задерживаться. Тогда ее появление воспринимается как награда. Правильно?

— Может быть.

— Ты уже начинаешь отчаиваться, собираешься со злостью выбросить букет в урну. И тут неземной запах духов, шуршание легкой ткани, отблеск желтых фонарей на дорогих мехах спадающего с плеч манто. И появляется она, единственная. И все озаряется неземным светом. Так?

— Звучит не слишком убедительно, но красиво, — улыбнулся Валдаев, протягивая ей розу. — «Я послал тебе черную розу в бокале золотого как небо аи», — процитировал он Блока.

— Пошли, — она взяла розу. — Здесь недалеко. Можно не спешить.

Они неторопливо направились вперед. Углубились в переулки.

— Этот художник — Роман Спилка — талант. И полный псих. Его работы идут на Западе, да и у нас, за хорошие деньги. Он же продает их, только когда совсем припирает.

— Это же непрофессионально. Художник должен продавать картины.

— Спилка считает, что картины — зеркало его души. Продавать их — все равно что дробить и продавать по частям душу.

— Странно.

— Он — псих. Но псих интересный. Я его люблю… Ну чего ты напрягся? Не так… Мне вообще кажется, что он не способен любить телесно.

Она прижалась покрепче к Валдаеву. И в этом ее движении было обещание большего.

Галерея располагалась в подвале старого кирпичного дома. Пришлось спускаться туда по крутым ступеням. Валдаев ожидал увидеть влажные стены и сочащуюся из труб воду. Но увидел обычную небольшую галерею с белыми стенами, яркими лампами, шуршащими кондиционерами.

В предбаннике похожая на учительницу гимназии сухощавая дама в белоснежной блузке с красным бантом поздоровалась с Эллой как со старой знакомой и занесла их имена в список, но Валдаев не стал представляться журналистом.

Они прошли в большой зал. Там толпилось несколько человек. В углу стояли два столика, на которых возвышались артиллерийскими снарядами в ряд выставленные бутылки с шампанским. Между ними приютились блюда с бутербродами и пирожными.

Валдаеву приходилось бывать на подобных интеллигентских тусовках. Публика везде была схожая — запущенные бородачи в длинных, по колено, свитерах; безвкусно и с придурью одетые девахи; истомленные искусствами и тонкими переживаниями дамы в длинных платьях; гладкие мужчины в серых костюмах и с торчащими из карманов пластмассовыми черными коробочками сотовых телефонов.

Валдаев не любил такие сборища. Его тяготила необходимость вести умные разговоры, острить, молоть какую-то чушь, демонстрировать свою значимость.

Многоголосица стояла, как в улье. И, как обычно бывает, за сложными словесными умствованиями и деловыми беседами все больше взоров косило в сторону накрытых столов. Впрочем, внимание Валдаева тоже сперва сосредоточилось на этих столах, потом на публике. Ну и в последнюю очередь на вызывающе ярких больших полотнах, из-за которых и был этот сыр-бор.

Валдаев не любил авангард, абстракционизм, кубизм, да и вообще был не большим ценителем живописи. Если бы не Элла, он никогда бы не попал на подобное мероприятие. Он присмотрелся к ближайшей картине и на миг застыл. Он будто получил небольшой электрический разряд. То, что он увидел, точно попало в резонанс с его внутренним состоянием. С разобранностью и разболтанностью чувств, владевших им в последние дни.

На холсте был достаточно мастерски изображен человек с распадающейся на части головой. Голова раскалывалась на острые осколки, и в полированной грани каждого отражались отблески различных реальностей. Казни, бичевания, катастрофы. Картина была переполнена страхом и растерянностью.

— Ну, действует? — усмехнулась Элла, от которой не укрылись чувства ее провожатого.

— В некоторой мере, — вынужден был согласиться Валдаев.

— Не на тебя одного… Это полотна для интровертов. Тех, кто предпочитает смотреть внутрь себя.

— И что, внутри нас живут одни кошмары?

— Спроси у автора.

Художник Роман Спилка вопреки ожиданиям Валдаева оказался вовсе не одним из бородачей в свитерах. Он был одет в строгий, отлично выглаженный костюм. Рубашка идеально белая. Галстук немного яркий, но гармонировал с костюмом. На вид ему было лет сорок пять. Он являлся обладателем легкомысленных гусарских усов и внешне походил на оставшегося безработным после последнего кризиса банковского служащего, а не на художника. Лицо изможденное. Взор немного затравленный. В глазах читался скрытый глубоко вызов.

— Спасибо за визит, Элла, — сухо произнес он.

— Роман, я же твоя поклонница… Кстати, это Валерий.

Валдаев пожал сухую и крепкую руку художника.

— Вам нравится? — спросил Спилка. — Впрочем, не отвечайте. Это не имеет никакого значения.

— Тебя не интересует мнение публики? — осведомилась Элла.

— Почему оно должно интересовать меня? В картинах часть моего Я. Мое Я не обязано нравиться. Так же как и ваше. Достаточно, что они существуют. Вы не согласны? — Он вперился недоброжелательным взором в Валдаева, и тот вдруг пожалел, что пришел сюда.

Журналист раздумывал, что ответить. Пауза затягивалась. Элла насмешливо наблюдала за ними обоими. И тут послышался густой бас:

— Роман Викторович, так ты распугаешь всех гостей.

К ним подошел высокий, плотный мужчина лет пятидесяти в ладном костюме. У него была острая, клинышком, старомодная бородка. В руке он сжимал тяжелую черную трость. Бог ты мой, Валдаев давным-давно не видел людей с тростями. Похоже, этот человек являлся большим оригиналом.

Элла обернулась к нему и поцеловала в щеку. Валдаев ощутил острый укол ревности. Устыдился его, но поделать с собой ничего не мог. Ревность — чувство, живущее отдельно от человека. Она как бы и не подчиняется ему, и плевать ей на разумные доводы.

— Здравствуй, — обрадованно произнесла Элла. — Ты тоже здесь.

— Конечно, — кивнул вновь прибывший. — Я обещал виновнику торжества.

— Знакомься, Валерий. Это мой родной дядя. Профессор Ротшаль.

— Ким Севастьянович Ротшаль, — профессор качнул головой.

— Очень приятно. Валерий.

Рукопожатие у профессора было мягким, но не безвольно мягким. Он будто бы боялся ненароком причинить боль.

— Валерий… По отчеству?

— Васильевич.

— Очень хорошо, Валерий Васильевич, — у него получилось как-то многозначительно, будто он уяснил какой-то скрытый смысл в имени-отчестве Валдаева. — Ну что, Роман Викторович, как насчет экскурсии для гостей?

— Пожалуйста, — художник двинулся вперед. — Картина называется — «Граждане, подземная тревога».

Холст был где-то полтора на два метра. На нем из-под земли поднимался гигант, спавший, может, миллионы лет. И сыпались с его плеч вниз островерхие церквушки, дома с колоннами, новостройки.

— А это «Молитвослов», — художник говорил нехотя, будто выполняя опостылевшую работу.

Человек молился, стоя на коленях на потолке. Икона была разбита. И сам человек состоял из нескольких фрагментов.

Разбитые на фрагменты люди. Разбитые города. Разбитые вещи. Они были практически на каждой картине.

— В твоих картинах слишком мало целого, — сказала Элла.

— А что есть целого в мире? — вдруг завелся художник. — Мир разбит. Сознание разбито. Жизнь — тоже разбита. Череда бессмысленных будней, ненужных дел. От рождения до могилы. Вот что такое мы. Хаос, который склеивается лишь чувствами. Точнее, одним чувством.

— Каким?

— Страданием. Миром правят страдания. Иначе мир давно бы перестал существовать.

— Некоторые считали, что миром правит любовь, — прервал горячую речь профессор.

— Любовь — величайший самообман. Все в жизни в итоге оборачивается страданием. Все чувства вырождаются в страдания. Все линии сходятся к нему. Значит, оно и есть истина.

— Ты не прав, Роман, — покачала головой Элла. — Есть множество вещей, которые придают жизни смысл.

— В жизни нет смысла.

Художник остановился перед очередной картиной и объявил:

— «Тень».

На картине был разделенный волнистой линией сидящий за столом, обхватив голову, человек. Одна часть — нормальная. Вторая — тьма. Провал.

— Скрытые желания, стремления, они здесь, — Спилка положил ладонь на черную часть. — Вот истинные мы. Остальное — маска.

Валдаев замер перед картиной. Черная половина сидящего человека будто втягивала, звала его. В этой тьме было что-то сладостное. Там было освобождение.

— Покупайте, — широким жестом обвел Спилка вокруг себя. — Все покупайте! Двадцать тысяч баксов холст. Много? Ну, пять тысяч — это для иностранцев. Для своих — сто рублей. Подешевело! — крикнул он, и глаза присутствующих сошлись на нем. На некоторых лицах было опасение, как при виде буйного человека в троллейбусе. На других — усмешки, видимо, экстравагантные манеры художника были хорошо известны.

— Вы что, серьезно решили устроить распродажу картин? — спросил профессор Ротшаль.

Художник сжал голову, как его герой на полотне.

— Да, продаются мои картины, — с болью воскликнул он. — Часть моей души… Ну а что сейчас продается легче, чем душа? Хочу соответствовать времени.

Они остановились перед очередной картиной. Валдаеву показалось, что на полотно наклеены газеты. Но на самом деле они были тонко нарисованы. И в центре — недельной давности газета.

— Время, время, — покачал головой Спилка. — Вот оно — наше время.

Валдаев вздрогнул. В центре холста была нарисована почти свежая газета со статьей «Охотник за сердцами». Именно такую оставила сатанистка Наташа на его кухне.

— Все, — вдруг художник собрался. И стал похож на нормального человека. — Пора открывать фуршет. Гости заждались…

* * *

Снова повторялось пройденное. Он стоял у двери квартиры. С ожиданием смотрел на Эллу. И вдруг с горечью осознал, что она скажет сейчас: «Это был приятный вечер, но мне завтра рано вставать».

Но произошло все по-другому. Она вдруг оценивающе, будто сегодня встретила, окинула его взором. Потом кинула:

— Помоги отпереть замок. Он все время заедает.

Замок действительно заедал. Валдаеву пришлось поболтать ключ в гнезде из стороны в сторону. Наконец, ключ со щелчком провернулся. Еще один щелчок. Теперь — повернуть ручку, надавить на дверь и кивнуть Элле:

— Прошу.

Она прошла в прихожую и сказала:

— Заходи, что ли.

Он, замерев на секунду, шагнул в квартиру, будто прорвав полиэтиленовую пленку, преодолев преграду. Этот шаг решал многое. После него что-то должно измениться в жизни.

Она скинула туфли, упала в кресло.

— В холодильнике шампанское. Хорошее. Разливай.

Он снял ботинки. Одел шлепанцы — их в шкафу в прихожей было пар десять разных размеров. Прошел на кухню. В большом, чуть ли не под потолок холодильнике «Филлипс» было почти пусто. Только в глубине приютилось несколько банок консервов с красной икрой и лососем да нарезанная, в упаковке колбаса. И бутылка шампанского была там. На месте. Холодная.

Он взял бутылку. «Советское шампанское». Сгодится.

Шампанским на фуршете они сегодня нагрузились достаточно — в нем недостатка не было. В предчувствии распродажи части картин спонсоры Спилки денег не жалели. В разгар презентации подкатило несколько иностранцев, которые тупо кивали на объяснения переводчиков и, дежурно улыбаясь, присматривались к картинам, пытались что-то пролопотать по-русски. Вероятных покупателей отводили в отдельный кабинет, где пьянка была покруче. Жирный очкастый немец накачался как свинья и стал орать «Калинка-малинка» и «Вольга, муттер Вольга» — наверное, взыграла память предков, которые с этой песней шли по Украине и Смоленщине.

Элла все сидела с ногами в низком, покрытом вельветовой тканью кресле. Квартира была двухкомнатная. И все в ней было сглажено, плавно, мягко — что округлая мебель, что толстый ковер на полу, что пружинящие обои на стенах. Здесь было спокойно, уютно.

Валдаев уселся в кресле напротив нее, поставил бокал на низкий столик на колесах. На нем уже стояло два хрустальных бокала. Слабый свет лампы в углу комнаты играл в гранях бокалов.

— Открывай, — улыбнулась приветливо Элла.

Не то чтобы он был спецом по открыванию бутылок шампанского, но кое-какие навыки, начальное образование в этом вопросе имел. Например, знал, что бутылку надо держать под углом сорок пять градусов, тогда газ вырывается не так яростно. Главное, аккуратно, зажав пробку, скрутить железную оплетку, сорвать фольгу. А потом тихо так, придерживая, чуть-чуть вращая, вытаскивать пробку. Придерживать надо, потому что она рвется наружу снарядом. Надо осторожно выпустить газ. А если не получится и пробка сама вырвется из горлышка, ее тут же нужно с силой вернуть обратно, чтобы не дать хлынуть на брюки или на ковер пенной жидкости… Уф, кажется, получилось.

Горлышко задымилось. В меру элегантным жестом Валдаев начал разливать шампанское по бокалам. Пена вскипала моментально, так что пришлось доливать напиток тонкой струйкой, чтобы наполнить бокал.

— Прекрасно, — сказал он, взяв бокал в руку и посмотрев на свет. Что-то завораживающее было в созерцании пузырьков, которые, будто раздумывая, стоит или не стоит, вдруг отрывались от стенок бокала и устремлялись вверх. К своей погибели.

— За что пьем? — спросила Элла.

— Как в «Бриллиантовой руке» — за наше случайное знакомство?

— Нет, так не пойдет. Шампанское в такой вечер нужно пить за что-то серьезное… Например, за накал чувств. Художник где-то прав. Страсть и чувства — они склеивают черепки, тот мусор, который составляет нашу жизнь.

— Хорошо, — кивнул Валдаев. — Пьем за чувства.

— Но не за страдания. Страдания тянут вниз, в ад.

— За любовь.

— За любовь…

Звякнули бокалы. Валдаев выпил. Прижмурился.

Почувствовал, как алкоголь подействовал. Притом достаточно быстро. Все будто отдалилось, покрылось стеклом. Стало как-то хорошо. И тревоги отступили.

— Тебе понравилась выставка? — спросила Элла.

— Мне трудно судить, — Валдаев замялся. — В ней есть какая-то сила. Не отнимешь.

— Какие картины понравились?

— Гигант, который просыпается, поднимается и отряхивает с себя город… Действительно, мы никто. Игрушки. И порой кажется, что двигает нами не случай или даже не какой-то мощный сверхразум. А ребенок, который забавляется, тасуя игрушки.

— Ты серьезно? — Элла пристально посмотрела на него.

— Не знаю… Иногда приходят странные мысли.

— Странных мыслей нет. Все мысли имеют право на существование.

Она прикрыла глаза. Он потянулся к ней через стол и положил руку на округлое колено. Съежился, представив, что сейчас получит с размаху по этой руке.

По руке он не получил. Она не отстранилась. Лишь произнесла:

— Давай выключим свет.

— Ты стесняешься?

— Нет. Но темнота владеет тайной.

В спальной была широкая кровать. Возникла мысль — кто ее еще ласкал здесь. Возникла и улетела, вспугнутой птицей. Сейчас не до этого.

Губы к губам. Его руки поползли по ее плечам. Коснулись груди. Элла вздрогнула и прижалась к нему. Задышала чаще.

— Я сейчас, — он нервно стал расстегивать рубашку.

— Не волнуйся, дорогой. Не волнуйся, мальчик мой.

Его немного покоробило «мальчик». Даже не вульгарностью, а каким-то обидным несоответствием. Он не был мальчиком. Он давно лыс, и жизнь уже подваливает к точке, когда покатится вниз. Но и это не имело значения. Сейчас вообще ничто не имело значения.

Сначала упала к ногам ее одежда — сейчас не до того, чтобы складывать ее. Потом — его.

Они повалились на постель. Они приникли друг к другу.

— Дорогой, — голос ее сорвался…

В памяти Валдаева та ночь осталась фрагментами. Не мог связать воедино подробностей. Да они были и не важны. Главное — была всепоглощающая страсть. Валдаеву ни с кем не было так хорошо, как с Эллой. Он не ожидал, что способен так потерять голову.

Впрочем, и ее реакция поражала. Она была заряжена энергией, как ядерный реактор. Была не-утомима и захватывала волной этой страсти и его. Это перешло грани физической близости. Это было какое-то безумие. И в этом безумии, дойдя до края, Валдаев понял, что такое счастье.

Сколько они занимались любовью? Часов в комнате не было. И слава богу. Валдаев получил возможность хоть на эту ночь освободиться от бесцеремонной власти скачущих цифр и движущихся стрелок. Ему казалось, что ночь будет бесконечна. Как-то он читал запавший в душу фантастический рассказ о том, как человеку дали часы, которые позволяли сделать понравившуюся минуту его жизни вечностью. И человек так и не решился до могилы выбрать такую минуту. Валдаев много раз думал, что сам никогда не смог бы выбрать такой момент. Но эту ночь он продлил бы на века.

Но время не обманешь. Оно брало свое. И, наконец, они отпали друг от друга.

— Это было прекрасно, — прошептала она.

— Не было в моей жизни ничего подобного, — искренне признался он.

Она молчала несколько минут, глядя в темный потолок.

— Страсть, — вдруг произнесла она. — Единственно, что имеет смысл. Все дороги ведут к смерти. К переходу. Все вокруг помойка. Поэтому не так глуп миф о Клеопатре, которая забирала жизнь за одну ночь близости. Что такое жизнь поперек страсти? — она задумалась. — А ты мог бы отдать жизнь за одну ночь?

— Честно?

— Конечно, честно.

— Нет. Не смог бы.

— Ты так дорожишь жизнью?

— Как ни странно, дорожу.

— Это со временем проходит, — вздохнула она… — Все, у меня закрываются глаза, — произнесла она, зевая.

Она заснула. А он лежал, чувствуя, что сон не идет, хоть убей.

Вечный враг — телефон. Он лежал на тумбочке рядом с кроватью. И затрезвонил напористо, нагло.

Валдаев не знал, что делать.

Телефон замолк. Потом зазвонил опять.

— Да возьми ты эту трубку! Нет меня! О Господи, — застонала Элла и повернулась на другой бок. — Спать, спать, — прошептала она.

Валдаев нехотя взял трубку.

— Алло, — негромко произнес он.

На том конце слабо вздохнули. Там молчали. И Валдаев готов был поклясться, как это глупо не звучит, что молчание это знакомое.

— Слушаю.

— Объятия любовников сладки. Быстры. Что дальше, смертный? — скрипучий, будто действительно из бездны, голос произнес эти строки так, как читают стихи.

— Кто? — содрогнувшись, прошептал Валдаев.

В ответ то ли закашляли, то ли захохотали.

И посыпалась дробь гудков.

Он отбросил трубку радиотелефона на мягкий ковер, будто это была змея. И почувствовал себя под прозрачным колпаком.

И его пробрала холодная дрожь.

— Кто там был? — сонно спросила Элла.

— Ошиблись номером, — сдавленно произнес Валдаев.

Он врал. Он был уверен, что номером никто не ошибался…

* * *

«Деяния ведьм и колдунов против Господа нашего и рода человеческого, определенные инквизитором-юристом Жаном Боденом в 1591 году от Р. Х.

1. Они отвергают Бога.

2. Они богохульствуют.

3. Они поклоняются Сатане и совершают в его честь кровавые жертвоприношения.

4. Они посвящают ему детей.

5. Они убивают детей до момента их крещения, дабы завладеть их душами.

6. Они посвящают Сатане зародышей, находящихся в утробе матери.

7. Они исполняют клятвы, данные именем дьявола.

8. Они вступают в кровосмесительные отношения.

9. Они вовлекают других людей в сатанинский культ.

10. Они умерщвляют взрослых людей, а также новорожденных младенцев с целью их дальнейшего употребления в качестве пищи.

11. Они расчленяют трупы, занимаются людоедством, пьют человеческую кровь.

12. Наводят порчу на людей и скот.

13. Вызывают порчу урожая и массовый голод.

14. Совокупляются с дьяволом».

Валдаев порвал листок, бросил его в мусорное ведро.

Эта бумага, отпечатанная на принтере, была между страницами все той же газеты «Опасная ставка», которую оставила сатанистка на холодильнике.

— Совсем больная, — произнес Валдаев.

Ему было пора выбираться на улицу. Как всегда, ощущал неуверенность и страх перед улицей. Но деваться некуда.

Когда он выходил из дома, то увидел, что двое рэкетирских морд, которые уже два раза обещали ему навалять, с заискивающими улыбками сажали в машину Семеныча — алкаша из первого подъез-да. Тот был привычно пьян и что-то объяснял им, размахивая руками. Фонтан у пьяного Семеныча не заткнешь — говорить он может часами без остановки. Судя по тому, что двое гоблинов не обрывали его и являлись образцами терпения, им куда-то очень нужно было его отвезти. Скорее всего — в нотариат или паспортный стол. Эх, спаси его Бог.

Валдаев вздохнул, зябко передернув плечами. На душе стало слякотно. Который раз он видел несправедливость и осознавал, что не может противопоставить ей ничего. Поскольку в этом городе он муравей, который мечтает лишь об одном — не попасться под пяту слону. Тут уж на кого наступит слон — тому не повезло. Сейчас он собирался наступить на Семеныча.

В метро поезд стал замедлять скорость. Валдаев подумал, что скоро станция. Но перегон был длинный, а прошло слишком мало времени.

Поезд замер. Затих.

Бывало время, когда поезда на перегонах вообще не останавливались. Но все в мире сбивается, всюду проникает хаос, даже в этот сверхсовершенный механизм метро.

Люди привыкли к подобным заминкам в движении. Они продолжали читать, дремать или просто стоять, погрузившись в свои мысли. Все знали: пройдет максимум минута — и поезд тронется.

Двигатели выключились. Стало тихо. И как-то гулко, пусто. Тишина в метро — это всегда жутко. Метро не существует вне шума, равно как материя не существует вне времени. Безмолвное метро — это выпадение из установленного порядка вещей.

Валдаев поежился. Он понимал, что бояться нечего, но через эту пустоту и тишину к нему кошкой кралась тревога. Она мягко наваливалась на него.

Прошла еще минута. Потом еще… Дышать стало тяжелее.

Люди будто просыпались. Они отвлекались от ритма метро, оглядывались и вдруг начинали понимать, что находятся в тоннеле, над головой десятки метров породы.

Молоденькие девчонки в середине вагона делано засмеялись. Молодой человек нарочито равнодушно уставился в книгу. Две старушки начали возбужденно переговариваться:

— А говорят, месяц назад так и сгорел поезд. Вот так же остановился. И сгорел. И как стали хоронить потом. Гробы, гробы, гробы…

Тревога накапливалась, как ядовитый газ.

Поезд стоял уже минут пять.

— Просьба соблюдать спокойствие. Поезд остановился по техническим причинам, — донеслось из динамика.

Естественно, эти слова никого не успокоили. По вагону прошел сдержанный ропот. Тревога все больше овладевала пассажирами.

Валдаев вдруг подумал, а что будет, если сейчас по полу тонкой струйкой поползет дым, запахнет паленым? Как быстро людей захватит безумие паники?

Груды грунта сверху давили. Валдаеву стало еще тяжелее дышать. И ему захотелось на свободу.

— Просьба не беспокоиться, — опять завел динамик.

Ропот стал громче.

И тут послышался гул. Валдаеву показалось, что это еще один поезд. Но это всего лишь заработали электродвигатели.

Еще минута — и поезд тронулся. И вскоре появилась станция, которая Валдаеву показалась родной. Это был островок теплого света. Отсюда был выход.

Наверху он вздохнул полной грудью. И прижмурился, подставив лицо выглянувшему из-за тучи апрельскому солнцу…

На работе ему позвонила Королева Космоса, закатила жуткую истерику по поводу статьи. Что ее там не устраивало, Валдаев так и не понял.

— Я на вас буду жаловаться! — крикнула она.

— Куда? — устало спросил Валдаев.

— В Совет.

— В какой Совет?

— Не пытайтесь выглядеть глупее, чем есть на самом деле. В тот самый Совет, который ведает всеми вами.

— Землянами?!

— Землянами. Я думаю, вы поплатитесь. Жестоко поплатитесь, — она бросила трубку.

Ну почему именно он берет трубку, когда звонят разгневанные голубые братья, исступленные ведьмы, Королевы Космоса? Нонна говорила, что такие беседы — это энергетические удары. И он, кажется, был боксерской грушей для отработки этих самых ударов.

— Чтоб вам всем пусто было! — в сердцах воскликнул он.

— Кому? — спросил зашедший в комнату ответсек.

— Не про тебя речь.

— А хотя бы и про меня. Мне плевать, — сонно произнес он.

И был прав. Ему действительно было на все плевать. Он умудрялся сохранять флегматичное спокойствие во всех ситуациях и Валдаева с его вечными переживаниями и дерганиями принимал за психа. А с психами лучше не спорить.

— На, вы́читай статью, — он протянул верстку. И отправился к себе в кабинет, насвистывая под нос какой-то фривольный мотивчик и пренебрегая приметой, что свистеть в помещении нельзя. Ему и на приметы было плевать.

Валдаев начал вычитывать свою статью, по которой топором прошлось редакторское перо, и не мог сосредоточиться.

Он потер лоб. Голова раскалывалась. Опять, что ли, магнитные бури. Он чувствовал себя разбитым в дни магнитных бурь, к перемене погоды, к дождю, к засухе, в полнолуние и в новолуние. И еще во многих случаях. Да еще эта разбитость помножена на дурное настроение.

А почему у него должно быть хорошее настроение? Уже три дня не звонила Элла. И не отвечала на звонки.

Тогда, наутро, он пытался добиться от нее, когда они встретятся в следующий раз. Но она лишь загадочно улыбалась. А он ощущал себя потерянным. Его тянуло к этой женщине будто магнитом. И в этом притяжении была сладостная приятность и гибельная неизбежность. Конечно, продать за сладостную ночь свою шкуру, как любовники Клеопатры, он был не готов. Но то, что в его голове все эти дни безраздельно царила Элла, — факт. И главное, у него не было никаких надежд, что это состояние быстро пройдет. Он просыпался, и первые мысли были о ней. По телу пробегала сладостная волна, а потом охватывало отчаяние от мысли, что сегодня он не увидит ее. Засыпал он тоже с мыслью о ней. Нельзя сказать, что это была любовь. Это было нечто другое, но не менее сильное. Это была начинающаяся зависимость, как от наркотика, и он, бывало, думал, что лучше для него больше не встречаться с Эллой. Но эти мысли недолго владели им.

Было и еще одно обстоятельство, служившее источником приступов даже не тревоги, а холодного, мистического ужаса. Пару раз он будто выпадал из времени. Один раз сидел вечером за столом, прижмурил глаза. Не спал. Но перевел взор на часы и увидел, что прошло восемь минут.

Нечто подобное было с ним за несколько дней до этого. В тот вечер, когда он возвращался от сатанистки.

На следующий день после выпадения из времени у себя дома он опять выпал из него — минуты на три-четыре, на сей раз в автобусе. И каждый раз после этого ему казалось, что Земля срывается с орбиты и летит куда-то. Самое страшное — он знал, что бодрствовал, но чем занимался — ему это было неизвестно. А чем он мог заниматься? Он, Валдаев Валерий Васильевич, лицо с постоянным местом жительства, с работой, с паспортом, вдруг становился кем-то другим. Но кем? Обладая не слишком сильной волей, он всегда панически боялся утратить контроль над собой. С ужасом с детства читал о похождениях лунатиков. О психах. Ты совершаешь что-то. Но ведь совершаешь не ты, а кто-то, притаившийся в тени, в темной стороне, в твоем бессознательном. Но ведь это не объяснишь никому. Потому что это вторая половина именно твоего Я, а не чьего-то другого.

Валдаев налил себе кипяченой воды из графина и махом опустошил стакан. После чего вернулся к вычитке материала.

— Во дурак, — прошептал он, глядя на очередную правку главреда.

Он расписался на статье и перешел к своей заметке о новостях фитотерапии.

— О, зайчик, — услышал он вдруг.

Обернулся и оторопело уставился на сатанистку. Она была как-то слишком серьезна и смотрела на него холодно-брезгливо. Как на насекомое. Притом на насекомое вредное, которое неплохо бы раздавить. Его обдало странным запахом духов.

— Ты? — ошалело спросил он.

— Я за тобой, — Наташа прищурилась и шагнула к нему.

— В смысле?

— Ты зажился на этом свете. Смерть твоя пришла, Валдаев.

Она протянула к нему руку. На пальцах ее были ярко-алые капли крови. Он отпрянул, и сердце у него провалилось куда-то в желудок.

«Они умерщвляют взрослых людей с целью по-едания их в пищу», — внезапно всплыла в его памяти строка из обнаруженного утром текста о нравах ведьм.

— Вот и все, — прошипела она…

* * *

В голове у Валдаева будто что-то сдвинулось. Он наблюдал за этой сценой как бы со стороны. Его взор приковали капли крови на ее пальцах. Все будто стало уплывать куда-то. Он сжал свой кулак так, что ногти впились в кожу… И от резкой боли все просветлело. Он встряхнул головой.

— Смотри, побледнел, лысенький, — Наташа весело захохотала и с размаху плюхнулась на стул. Пушинкой она не была, так что стул едва не развалился.

Валдаев почувствовал, что уши его краснеют. Он представил, как выглядит сейчас. И как порадовал эту девку своей растерянностью и страхом.

— Ты откуда взялась? — зло осведомился он.

— От деда Бермуда, — она оттянула кофту и помахала ею для вентиляции. — Духота. Жарковато для апреля.

— Ты чего сюда пришла?

— Мне твой редактор обещал пачку газет. И вообще, ты чего скукожился? Не по кайфу мой визит?

— По кайфу.

— Ой, покраснел-то, — она всплеснула руками. Конечно, никакой крови на ее пальцах не было. Просто был жирный слой ярко-красного лака на ногтях. — Я от тебя угораю! Лысенький, ты — чумовой кент!

— И что, взяла газеты?

— Я свое всегда возьму, — заверила она, взвешивая в руке туго набитый полиэтиленовый пакет.

— По-моему, не всегда.

— Это почему? — удивилась она.

— Тебе любой психотерапевт скажет, что все эти игры в сговор с Князем Тьмы именно из-за неспособности взять все.

Тебе очень хочется научиться брать все. Но не дано.

— Психолог, да? Этот, как его, Мичурин.

— Мичурин — это садовод.

— Да знаю, лысенький, разницу между Юнгом и юнгой. Не дурная. Книжки читала… А я тебе халтурку выбила.

— Чего?

— Потерлась среди ваших. С редактором накоротке перетрещала. Договорились статью сделать о подземных капищах.

— Чего?

— Земля под Москвой, как сыр голландский, — вся в дырах. Метро, канализация, карстовые пещеры, река Яуза. Там есть и сатанинские капища, где служатся наиболее серьезные службы.

— И что?

— Твой редактор хочет статью о них.

— Что, решила переквалифицироваться из воспитательниц в журналисты?

— Не-а, у меня слог плохой.

— Зато язык длинный.

— В общем, я писать не хочу. И не буду.

— Тогда о чем базар был?

— Базар-мазар. Зелень-мелень, как говорят азеры, — она зевнула, поболтала ногой. — А базар был о том, что ты напишешь все.

— Эх, — крякнул Валдаев.

— Репортаж будет — загляденье. Я тебе и капища покажу, и тех, кто там тусуется.

— Что?!

— И следы крови от жертвоприношений.

— Не будет этого! — Валдаев хлопнул ладонью по столу, так что авторучка подпрыгнула и упала на пол. Он нагнулся, взял ее и увидел, что рука трясется.

— Да чего ты взбесился? — она покрутила пальцем у виска. — Хи-хи не хо-хо?

— Что?

— Крышу надо вовремя чинить, чтобы не протекала — вот что. Лысенький, у тебя с нервами плохо. То ты решил, что я из тебя кровь пришла пить. То орешь как резаный.

— С вами заорешь. Ни в какие капища я не полезу. Никакие следы крови и подземелья мне не нужны.

— Да ладно, что-нибудь придумаем. Я все сделаю. Ты только окультуришь, чтобы читали со слезами умиления на глазах. Хорошо?

— Поглядим.

— Погляди, зайчик. Погляди.

Валдаев оглядел Наташу с ног до головы, больше с сочувствием, чем с укором.

— Наташа, ты же неглупая девушка. Зачем тебе все это? Ты что, серьезно веришь в это мракобесие?

— Могу и не верить. Но оно есть.

— А если веришь, лучше бы в церковь ходила поклоны бить, чем этой дрянью тешиться.

— В церковь? Старо. Мусор. Сила христианского Бога убывает. Мир переходит во власть Дьяволу. Зайчик, разве это не очевидно? Оглядись.

— Ну ты даешь.

— Надо быть на стороне сильного. Иначе раздавят, как таракашку.

— Вообще, что ты хочешь? Звонишь. Истерики у тебя. «Убивают. Я боюсь. Горло перережут». Это что такое?

— А что?

— По тебе не скажешь, что ты чего-то боишься.

Она вдруг посмотрела ему в глаза. И произнесла, на этот раз не играя:

— А я ведь действительно боюсь, зайчик.

— Чего ты боишься?

— Их.

— Кого их? — хрипло произнес Валдаев.

— Тех, кто уже все решил за нас.

Валдаев вдруг увидел, что Наташа бледна. И что в глубине ее глаз действительно мечется нечто, что может быть и подавляемым страхом.

* * *

«Черный бизон» несколько лет назад был обычной общепитовской забегаловкой — тесной и гостеприимной для окрестных алкашей и сопливой шантропы, которые всегда могли найти здесь бутылку. В разгар общественных преобразований кому-то пришла в голову идея сделать в этом сарае стриптиз-бар. Никому не верилось, что затея приведет к финансовому успеху. Но сюда незамедлительно повалили со всей Москвы денежные люди. Судя по маркам машин, которые стояли на автостоянке, сильно денежные. Несколько раз сюда приезжал длиннющий как автобус белый «Линкольн» — таких на всю Москву раз-два и обчелся. Валдаев иногда считал эти выстроившиеся в ряд сверкающие авто, наблюдал из окна за этой фантастической, чужой жизнью. Он даже вывел некоторые закономерности. Больше всего съезжалось в «Бизон» народу на Пасху и на Рождество. Отмечали святые праздники стриптиз-зрелищем. Валдаев хмыкнул, неожиданно подумав: а может, здесь собираются те самые сатанисты, о которых его угораздило писать в последнее время. Это какой-то их эротический ритуал, черная месса, знак презрения ко всему святому. Или просто тут весело крутятся в чертовом колесе и тешатся вовсе не люди, а бесы и бесята, заполонившие город.

Валдаев пригубил кофе, поставил чашку на подоконник, на котором сидел сам. Кофе вечером его не смущал. Спать не мешал. Зато успокаивал нервы. Кофе, как ни странно, вносил некую стабильность в окружающую действительность. Он вместе с ароматом наполнял квартиру ощущением устойчивости вещей. И помогал, когда настроение дурное, хочется на стенку лезть.

Он передернул плечами, когда вспомнил, как сатанистка тянула к нему руку с красными каплями лака на ногтях. Стыдно было, как он перепугался. Но вместе с тем он ощутил, что это была не совсем шутка. В ней вдруг проглянуло что-то серьезное. Какой-то порыв.

— Не сожрет же, — вслух произнес он, и голос в квартире прозвучал глухо.

Часы показывали 23.55.

Телефон вдруг затренькал. Звенел он громко, напористо.

Валдаев затравленно посмотрел на него. Брать трубку или не брать?

— Кому не спится? — бодро произнес он и протянул руку.

Ладонь на секунду зависла над трубкой. Он будто боялся обжечься. Потом решительно схватил ее.

— Валдаев у телефона.

— Валера. Это Элла.

Он прикрыл глаза. Потом произнес, стараясь не показать рвущиеся наружу ликование и опасение, что она скажет что-то типа — «наша встреча была ошибкой». Или «проведенная вместе ночь — еще не повод для знакомства».

— Извини, — сказала она. — Меня не было в Москве. Нужно было срочно уехать.

— Далеко была?

— В Риге… Мы встретимся?

— Я готов. Когда?

— Давай завтра. Одежда парадная. Свожу тебя на экскурсию.

— Куда?

— Ты немножко знаешь этого человека…

* * *

Элла встретила Валдаева в длинном махровом халате. В руке она держала фен на длинном проводе, подключенном к тройнику на кухне. Она чмокнула его в щеку и кивнула.

— Проходи в комнату. Сейчас наведу марафет. И мы в гости. Назначено.

— Куда?

— В логово интересного человека.

Валдаев был согласен на все.

Элла что-то делала в ванной. Оттуда доносился шорох фена, который время от времени прерывался, но потом снова возобновлялся. Наконец, она по-явилась, распушила руками свои роскошные волосы и сказала:

— Еще немного и буду похожа на человека, — она присела рядом с ним на диван.

— Тебе и так идет, — Валдаев прижмурился и осторожно обнял ее за плечи.

Она прильнула к нему. Их губы встретились. И Валдаев улетел куда-то в межпланетные пространства.

Он был счастлив. Он слился с ней все в том же безумном порыве. Было даже лучше, чем в прошлый раз. Сейчас он мог не забивать голову вопросами — оправдает ли он ее ожидания, будет ли на высоте. Он просто отдавался на волю несущего их потока. Время стало неважным. И вообще все на свете было неважным, кроме них двоих…

— Ох, — воскликнула Элла, взглянув на часы, когда они, расслабленные, обнаженные, немножко отстранились друг от друга. — Опоздаем.

— Нам это нужно? — лениво осведомился Валдаев. Ему страшно не хотелось вставать. А хотелось так и лежать, обняв Эллу за обнаженные плечи, и знать, что она готова прильнуть к нему снова и затрепетать от его щедрых ласк.

— Я обещала быть. И тебя привезти. Ты произвел хорошее впечатление и тебя хотят видеть снова.

— На кого произвел впечатление?

— Не важно, — она, обнаженная, встала на ковер, начала собирать одежду. За халатом даже не нагнулась, а просто отбросила его ногой в сторону. Извлекла из гардероба простенькое и скромное синее платье. Оно означало, что собираются они не на фуршет и не на светский раут.

Элла необыкновенно быстро для женщины оделась. Пока Валдаев натягивал свои одеяния, она уже быстрыми движениями профессионального художника подрисовала себе лицо.

Причесалась. Полюбовалась собой в зеркале — и было чем любоваться. Ее, пусть и не совершенных черт, лицо лучилось изнутри силой и ясностью.

— Готов? — Она окинула Валдаева оценивающим взором, поправила ему пиджак, расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке. — Так лучше. Все, пошли.

На улице было тепло. Синоптики обещали десять градусов, но было все семнадцать. Валдаев раскаялся, что надел плащ. Стало немного жарко.

Они остановили такси.

— Мосфильмовская, — сказала она, остановив такси.

— Начало, конец? — осведомился водитель.

— Около киностудии. Покажу.

Пара небольших пробок и один затор — не так уж и плохо для современной Москвы. Минут через сорок машина затормозила около сталинского серого дома чуть в стороне от Мосфильмовской улицы.

— Приехали, — сказала Элла.

Валдаев расплатился. Они прошли в необычно чистый подъезд, скрытый за тяжелой металлической дверью, поднялись на девятый этаж. Элла стала бесцеремонно трезвонить, как не трезвонят, приходя к малознакомым людям.

Дверь открылась. Валдаев увидел ладно скроенного бородатого мужчину в синих джинсах и клетчатой рубашке.

— А, припозднившиеся. Здравствуйте, — сказал хозяин, отступая и пропуская гостей в прихожую.

Валдаев в первый момент не сообразил, кто этот человек. Но потом вспомнил, что это дядя Эллы, с которым он встречался на художественной выставке на Чистых прудах, — Ким Севастьянович Ротшаль.

В двухкомнатной просторной квартире был творческий беспорядок. Главная вещь, которая безраз-дельно царила здесь, — библиотека. Если, конечно, можно так назвать расставленные в ряд на полках, сложенные на столиках, столах, стульях и табуретках, а то и просто сваленные на полу книги. Помимо книг в большой комнате стояли круглый стол с несколькими стульями, старое кожаное кресло, новенький черный стол с мощным серебристым компьютером, работающим в режиме ожидания. На стене, свободной от книжных полок, висели рога и охотничье ружье с патронташем. В углу стояли телевизор «Сони» с метровым экраном и видеомагнитофон.

— Минуту, — Ротшаль отправился на кухню, появился оттуда с запотевшей бутылкой белого вина. — Не против?

— Конечно, не против, — сказала Элла.

Хозяин вновь удалился на кухню. Валдаев присел на мягкий, затертый стул. Элла устроилась в кресле.

— Дядя терпеть не может, когда ему помогают по дому, так что пусть сам накрывает стол, — она схватила пульт дистанционного управления. — Ну-ка, чем забавляется мой дядюшка, — с этими словами она нажала на кнопку. И чуть не подпрыгнула на месте, когда комнату огласил собачий лай и чье-то улюлюканье.

На экране за зайцем мчались собаки. Изящные, неземные создания — гончие. Маленький серый комок несся вперед. Он был жертвой. Что было у него на уме? Знал ли, что ему не уйти? Понимал ли, что судьба его решена?

— Ну вот, она уже забавляется, — улыбнулся Ротшаль, заходя в комнату. Он поставил на стол салатницу с неизменным московским блюдом — салатом оливье.

— Бедное животное! И ты наслаждаешься этим? — возмущенно воскликнула Элла.

— Наслаждение — сказано громко, — Ротшаль взял у Эллы пульт, включил медленный просмотр. Теперь собаки жили в другом времени. И от этого их движения стали куда более совершенными. — Но это красиво, — он обернулся к Валдаеву. — Вы не увлекаетесь охотой?

— Нет.

— Тоже, как Элле, жалко беззащитных животных?

— Что-то вроде того.

— Напрасно. Никто не хочет понять, что отношения охотника и жертвы лишены морали. Они — выражение борьбы за существование. Побеждает совершеннейший.

— Да, животные борются за существование, — горячо произнесла Элла. — А охотник просто развлекается.

— Нет, это не просто развлечение. Тут нечто гораздо большее. Это внутренняя потребность охотника. Отражение некоего общего закона, — Ротшаль задумался. — Впрочем, это долгий разговор.

Валдаев кинул взор на экран. Там дали увеличение бегущего зайца. И вдруг журналист представил себя на его месте. Надо рваться вперед, чтобы выжить. Но нет ни сил, ни возможности. А сзади — они. Преследователи… Чур меня!

Хозяин опять занялся сервировкой. Через пару минут на столе стояли тарелки с ветчиной, осетринкой, вазочка с икрой.

— Горячего не будет, — развел руками Ротшаль.

— Мы сюда не есть пришли. Мы пришли поглядеть, как поживает научная интеллигенция, — Элла пересела из кресла на стул. И тут же начала сооружать бутерброд с икрой.

— На, — она положила его перед Валдаевым. — Он у нас стеснительный, — с усмешкой пояснила она дяде. Тот понимающе кивнул. А Валдаев ощутил, что краснеет.

Ротшаль разлил по бокалам вино.

— Плохо говорю тосты, — произнес он. — Спасибо за то, что посетили меня в моей берлоге. За встречу?

— За встречу, — Элла чокнулась с ним, потом с Валдаевым.

Валдаев прикрыл глаза и маленькими глотками выпил вино. Оно было вкусным и быстро туманило голову.

— Изумительно, — Элла поставила опустевший бокал. — Где купил?

— Прислал коллега из Франции, — пояснил Ротшаль.

— Значит, «Геном человека» — дело денежное, — заключила Элла.

— Где как, — покачал головой профессор. — У нас — так не очень.

— Мой дядюшка — один из ведущих специалистов по международной программе «Геном человека», — пояснила Элла. — Знаешь, что это такое?

— Примерно представляю.

— Цель программы — расшифровать ДНК человека. Читать хомо сапиенса как книгу, — Элла взяла инициативу в свои руки и разлила вино по бокалам.

— Только в этой книге слишком много страниц, — улыбнулся Ротшаль. — И мы только нащупываем, на каком языке она написана. Ну что, твой тост, Элла…

Так потихоньку они уговорили одну бутылку и взялись за другую.

Валдаев не слишком любил ходить по гостям. Ощущал неловкость. Ему не нравилось напрягаться и казаться чем-то большим, чем есть на самом деле. Не так часто он встречал людей, с которыми ощущал себя свободно. Так вот тут был как раз такой случай. Хозяин квартиры излучал обаяние и доброжелательность. Он острил и незло подтрунивал над окружающими. За вечер прошлись по многим темам. Единственно, речь у Ротшаля была литературна, текла плавно, что слегка утомляло. Местами он был нудноват, когда ступал на тропинку пространных рассуждений. Но эти недостатки нередко встречаются у ученого люда.

— Нужно, чтобы Валерий написал о тебе статью, — сказала Элла, грустно глядя в опустевший бокал.

— Я не против, — с готовностью произнес Валдаев. Ему хотелось сделать приятное этому человеку, как-то отплатить за доброе расположение.

— Нет, — Ротшаль вдруг посерьезнел. — Ни в коем случае.

— Дяде чужда мирская слава, — засмеялась Элла.

— Ты сама знаешь, что дело не в этом.

Повисло неловкое молчание.

— Да нет, ничего особенного здесь нет, — нарушил его Ротшаль. — Просто я человек суеверный. Предпочитаю не особенно распространяться в средствах массовой информации по моей тематике.

— Почему? — заинтересовался Валдаев.

— Сложно все это… У любого ученого иногда возникает ощущение, что он переступает через грань дозволенного. И за ней уже не его епархия.

— А чья?

— Высших сил.

— Бога, что ли?

— Скорее, Сатаны. Мы вторглись в запретное. И многие получают по голове.

— Что вы имеете в виду?

— В последнее время слишком много смертей вокруг тех, кто занимается этой проблематикой.

— Что, заговор? — журналистское естество Валдаева все взыграло.

— Да что вы, — засмеялся Ротшаль. — Нет. Просто… Просто случайности… Длинная цепь нелепых случайностей.

— Когда случайностей много, напрашивается мысль о закономерностях.

— Любая случайность — выражение высшей закономерности, — сказал поучительно Ротшаль. — Кто-то тасует наверху судьбы. Все ополчается против тех, кто приоткрывает занавес над запретной областью.

— Мне недавно говорили то же самое.

— Кто?

— Брал интервью у члена секты сатанистов… Если попался на глаза Дьяволу, то он обращает на тебя внимание. И спускает собак.

— И собаки эти?

— Имя им случай.

— Что же, — Ротшаль задумался. — Гипотеза интересная…

* * *

Эту ночь они провели у него дома. Элла оценила его патологическое стремление к порядку: «Чисто, как в операционной».

Уходя, чмокая его почти по-сестрински (что немножко огорчало), но уже с некоторой обыденностью (что радовало) в щечку, она заявила, что ее опять пару дней не будет, и ему сразу стало тяжелее дышать.

Следующий день, сидя за компьютером и готовя очередную статью о новых происках инопланетян в Бразилии, он никак не мог сосредоточиться. И поймал себя на том, что торопит время. После тридцати он зарекся торопить время, поскольку понимал — с этого возраста время начинает играть против человека. Но сейчас он готов был стегать его. Он хотел одного — чтобы новое свидание с Эллой настало побыстрее. Желание вновь встретиться с ней, касаться ее, просто ловить аромат ее духов, наслаждаться ее волнующими движениями и изгибами тела было всепоглощающим. В этом устремлении ощущалось все больше даже не страсти, а какой-то томной болезненности.

Худо-бедно он протянул время до обеда. Зажарил себе свиную отбивную с зеленым горошком, открыл банку маринованных огурцов и пакет томатного сока — так что обед получился вполне съедобный. А потом, прихватив с собой большую чашку с томатным соком, опять засел за опостылевшую статью, которая, несмотря на разболтанное состояние автора, упорно продвигалась к финалу.

Требовалась забойная концовка. Статья обязана начинаться и кончаться броской фразой, тогда больше шансов, что она отложится в памяти читателя.

— Ну что, мы все окружены марсианами?

Нет, это была не последняя забойная фраза. Это была фраза, которую он услышал, подняв телефонную трубку. Хотя вполне годилась для концовки.

Звонила Наташа. И эти слова заменили ей «Здрасте».

— Привет, — произнес он, мысленно чертыхнувшись. — Это ты о чем?

— Читаю твою статью в последней газете. Зайчик, ты талант.

— Спасибо, — мрачно произнес он.

— Но пишешь чаще то, в чем ни хрена не петришь. Надо тебя все же прихватить в катакомбы.

— Мы уже обсуждали этот вопрос.

— Боишься, лысенький.

— Не называй меня лысенький! — взорвался он. Ему давно хотелось поставить ее хотя бы в этом вопросе на место.

Понимал, что переговорить эту девку, переболтать тяжело — рискуешь вызвать шквал насмешек. Но терпение не безграничное.

— А ты что, с прошлой встречи оброс? Поздравляю, волосатенький.

— Слушай, ты начинаешь действовать на нервы!

— Только начинаю?

— О Боже, — вздохнул он.

Он понял, что состояние у сатанистки злобно-циничное. И она чем-то удручена.

— Зайчик, ты собираешься указание редактора выполнять?

— Какое указание?

— О работе со мной.

— Ну?

— Антилопа гну… Обойдемся без подземных капищ. Подъезжай сейчас ко мне. Не пожалеешь.

— Зачем?

— Сюрприз… Да не бойся ты так. А то по проводам твоя дрожь передается.

— Чего мне бояться?

— Чего? — голос стал ниже. — Например, что тебе перережут горло. От уха до уха.

— Бред какой-то.

— Или ты перережешь… Ладно, — сатанистка замолчала. Потом произнесла бодро: — В общем, не трясись. Кое-что тебе покажу.

Валдаев поморщился. Ехать ему никуда не хотелось страшенно. Тем более не хотелось видеть сейчас Наташу. И, надо признать, эти разговоры о перерезанных от уха до уха горлах, несмотря на их очевидную абсурдность, достаточно сильно нервировали его. Но редактор сожрет с потрохами, если узнает, что сорвался «сенсационный материал».

— А завтра нельзя? — слабо пытался возразить Валдаев.

— Не на рынке. Не обвесят… Жду.

Ни здравствуй, ни до свидания. Сатанистка просто бросила трубку.

— Хамье, — удрученно отметил Валдаев и стал собираться в дорогу.

Близился час пик. И в метро плескалось обычное всеобщее раздражение, усталость после рабочего дня, истерия от всеобщей суеты.

Перрон. На линии, похоже, были опять неполадки — они теперь случаются аккурат раз в три дня. И вновь поезда шли с большими интервалами, отсюда народу толпилось немерено. Главное — проникнуть в поезд. Народ при появлении поезда напрягся, как напрягаются бегуны перед хлопком стартового пистолета. Сначала в темени замаячили бледные отблески огней, постепенно превращаясь в горящие глаза длинного железного червяка — жителя тоннелей. С угрожающим громыханием поезд вынырнул и стал тормозить у перрона. Казалось, он не остановится, но, подчиненный ниспосланному ему свыше распорядку, поезд послушно, как прирученное животное, замер и распахнул свои бока, из которых хлынули пассажиры.

Следующий поток — входящие. Валдаев хотел попасть в самое начало потока, чтобы проникнуть ближе к середине вагона, — там попросторнее и не наступают на ноги. Но хотел он этого не один, и по своей природе оказался не только в числе последних, но вообще рисковал не попасть в вагон.

— А ну-ка, наддай! — Толстый, пахнущий машинным маслом битюг надавил всей массой, и Валдаев почувствовал себя пастой, которую хотят загнать обратно в тюбик. Толстому это удалось.

— Ух, — Валдаев перевел дыхание.

Валдаев пристроился в центре вагона и смотрел на пробегающие за окном огни и перроны. Что-то завораживающее было в их мерцании. Особенно во внезапно возникающих и уходящих незнамо куда боковых тоннелях. Он вдруг передернул плечами. Ему всегда казалось, что эти тоннели ведут куда-то в жутковатую, будоражащую неизвестность. А сейчас в голову пришла дурацкая идея — а вдруг они закручиваются и выводят куда-то далеко. К тем самым черным капищам, о которых говорят…

Он на миг будто выпал из мерной череды событий. Все заволокло туманом. Ему представился исходящий откуда-то свет. Он качнулся, удержавшись на ногах… И, к изумлению своему, понял, что проехал свою остановку. Опять выпало время. И он ощутил липкий пот, который покрыл его.

— Вы выходите… Ой, извините… Пропустите… — с этими словами он протолкался к выходу.

Выйти, возвратиться на одну остановку. Подняться наверх. Перевести дух.

— Купите газету, — предложила ему старушка, держащая перед собой «МК» и еще несколько газетенок. — Новый «Мегаполис».

Валдаев остановился, рассеянно посмотрел на газету и тут с удовлетворением отметил, что его статья, которую редактор отдела «Мегаполиса» обещал запустить в ближайшем номере, действительно вышла. Да еще вынесена аршинными буквами на первую полосу: «Призрак пришел за пенсией».

Теперь пешком. И вот Валдаев уже перед дверью сатанистки.

Он надавил на кнопку звонка. Нажиматься она не хотела. Пришлось вдавить сильнее, и только после этого звонок отозвался грубой трелью. За дверью никто не ответил.

— Сильнее жми. Они там все музыку слухают, — послышался сзади трескучий старческий голос.

Валдаев обернулся и увидел крепкую старуху, которая с неодобрительным любопытством выглядывала из-за двери и хмуро изучала незнакомца цепкими глазами.

— Музыка — дом трясется. Вот и глохнут. Что им твой звонок коротенький.

Старуха засмеялась как-то неприятно дребезжаще и захлопнула свою деревянную, без глазка, дверь.

Валдаев надавил еще раз на кнопку.

За дверью звякнуло. Дверь распахнулась.

Валдаев остановился на пороге. Шагнул вперед.

Запах духов. Неуловимый, такой, что непонятно — приятен он или нет. Сладостная отрешенность была в этом запахе. Он был будто не от мира сего…

Воздух будто зазвенел. Валдаев качнулся, схватился за косяк, напрягся и шагнул за порог…

* * *

Тонкий звон.

Валдаев врос в голубую холодную звенящую глыбу льда.

Звон становился все сильнее. Глыба вибрировала, дрожала. И дрожь пробирала до последней частички все существо человека.

Дрожь становилась все сильнее. Душа Валдаева рвалась куда-то и не могла вырваться из глыбы льда.

А потом лед начал колоться. И Валдаев с ужасом понял, что душа его сейчас устремится наружу. С одной стороны, это было освобождение, с другой — возвращения уже не будет.

Он собрал воедино все свои слабые силы…

И очнулся.

Голова была ясная. Пустая. И мир вокруг тонко звенел, как недавно звенела глыба льда, в которую он был закован.

Некоторое время ему понадобилось, чтобы понять, кто он, где он.

Он сидел на полу в коридорчике рядом с закрытыми дверьми ванной и туалета. У него ничего не болело. Вообще, он ощущал себя человеком, здоровым на двести процентов. Во всяком случае, физически здоровым.

Он оглянулся. И содрогнулся, увидев рядом со своей правой рукой нож с кривым серым лезвием. В этом ноже было что-то от ятагана. Что-то подводящее черту. Ручка была мокрая и ржавая.

— Черт, — Валдаев скривился, увидев, что на правой его руке тоже ржавчина, будто он только что орудовал этим ножом.

Валдаев поморщился, ухватился за стену, поднялся на ноги. Сделал осторожный шаг. Его качнуло, но чувство равновесия тут же восстановилось. Он уже бодрее направился к ванной. Теперь он понял, откуда идет тонкий звон. Это из ванной слышится звук падающей из крана струйки воды. Что-то у него не то со слухом, вот и воспринимает этот звук как звон.

Он толкнул дверь в ванную комнату.

И застыл оторопело…

«Перережут горло. От уха до уха», — вдруг будто наяву зазвучали в голове слова сатанистки.

Кто-то и перерезал Наташе горло. Именно так — от уха до уха.

Лицо у Наташи было спокойное. Ее крепкое обнаженное тело никак не казалось мертвым.

Что-то непроходимое было между этими двумя фактами, будто высокая дамба. Только что разговаривавшая с ним по телефону Наташа — пусть не самое достойное на свете существо, но жаждущая чего-то, полная планов, устремлений, чувств, своих радостей. И вдруг — это бездвижное тело в теплой воде.

Сознание не охватывало всего происходящего. Валдаеву казалось, что это просто в ванной, полной пара, лежит похожая на Наташу кукла, которой какой-то капризный ребенок чуток надорвал голову. Рана была чистая и ровная, будто и не живую плоть взрезали, а пластмассу. Вот только вода была розовая. Не сильно — слишком много крови вытекло через верхний сток, когда вода стала сливаться в него.

Валдаев провел ладонью по подбородку. И судорожно всхлипнул. Он прислонился спиной к влажному кафелю и сполз на пол, так что колени уперлись в ванную. Обхватил голову руками. Застыл. Ему не хотелось шевелиться и менять хрупкое равновесие. Хотелось заморозить мгновение, чтобы ничего не решать.

Но решать надо было. Вздохнув плотный от пара, теплый воздух, Валдаев поднялся. Опять застонал.

Все. Нечего терзать себя. Факт есть факт. Наташа мертва. И теперь главное — что сейчас делать именно ему?

Первое побуждение было — бежать. Подальше. Побыстрее. Напиться. Забыться. Уколоться. Все, что угодно, лишь бы вытравить из сознания эту страшную картину.

Постепенно он обрел вдруг способность мыслить ясно и четко. Шок немного проходил. А приходило понимание — любая ошибка сейчас может стать роковой.

Он вспомнил старуху, которая советовала звонить ему второй раз. Такие старушки старой энкавэдэшной закалки всех видят, всех могут опознать. И опознает ведь, старая. Потом он представил, сколько он оставил отпечатков пальцев. Прикинул, что не так трудно будет пройтись по связям Наташи и выяснить, кто тот прилично одетый молодой человек, который заглядывал в квартиру и после визита которого остался труп. И вот тогда оправдаться будет куда труднее. А сейчас? Может он оправдаться сейчас? Может. Должен. Он не виноват. Не виноват — и баста…

Валдаев еще раз поглядел на труп. Подавил подступившую к горлу тошноту. И направился в комнату к телефонному аппарату.

По 02 он дозвонился только с третьего раза и на двенадцатом звонке. Ему вдруг пришла в голову мысль — если что-то случилось, человека могут убить и закопать, прежде чем на милицейском пульте барышня соизволит поднять трубку.

— Милиция, — прозвучал формально вежливый, но со скрытой неприязнью женский голос.

— У меня, — он запнулся.

— Говорите.

Вдруг его горло пересохло. Он понял, что сказать ничего не может. Не в состоянии. Он потерял способность производить горлом звуки. Он судорожно вздохнул и бросил трубку.

Просидел в оцепенении несколько минут. Легче ему не стало.

Но он все равно предпринял вторую попытку.

Ему ответил другой женский голос. Несколько иной тональности, но тоже скрыто недоброжелательный. Или ему чудилась эта обвинительная недоброжелательность?

— Милиция. Лапина. Здравствуйте.

— Не знаю… Не знаю, как сказать.

— Что у вас произошло?

— Моя знакомая…

— Что ваша знакомая?

— Ее… Ее убили.

— Говорите адрес.

— Адрес… — Валдаев задумался, припоминая, где же живет сатанистка. — Адрес, — тупо повторил он. И тут вдруг он вспомнил его, выложил без сучка и задоринки.

— Ждите. Сейчас будут. Постарайтесь ничего не трогать на месте.

— Я понимаю… Да, я понимаю.

Он повесил трубку и уселся на пуфик перед телефонным аппаратом. Он подумал, что еще может успеть исчезнуть. Но это была бы непростительная глупость.

Он скосил глаз и увидел на столике для телефона газету. На первой полосе были подчеркнуты красным фломастером две строчки из статьи: «Вырывающий сердца маньяк через несколько дней выйдет на охоту…»

Милицейская машина появилась на удивление быстро.

Минуты через три после звонка в квартиру завалились двое здоровенных милиционеров, выглядевших еще массивнее от навешанных на них бронежилетов. В квартире сразу стало как-то тесно.

— Ну, чего тут? — недовольно спросил один из них — высоченный, под потолок.

— Труп в ванной, — сказал Валдаев, и не думая подниматься с пуфика.

Высокий сжал пальцы на рукоятке, и зрачок автомата уставился на Валдаева.

— Проверь, — кивнул старший своему помощнику.

Тот толкнул дверь ванной. Присвистнул.

— Михалыч, тут жмурик. Девка.

— Та-ак. Забраслеть, — кивнул Михалыч на Валдаева.

Второй милиционер подошел к Валдаеву и коротко приказал:

— Встать, руки за спину.

Валдаев послушно выполнил приказание. И ощутил, как на запястьях сомкнулось железо — не холодное, как он ожидал, а теплое, из милицейского кармана, согретое живым телом.

— За что же ты ее так? — осуждающе, но с интересом осведомился Михалыч. — Изменяла?

— Это не я.

— Да это все не вы, — вздохнул Михалыч и взял телефонную трубку. — Дежурный? Говорит старший АП-78. Мы на месте. У нас тут женский труп. Какой к чертям несчастный случай? Какое самоубийство? Горло располосовано!

— От уха до уха, — едва слышно добавил Валдаев, сам не понимая зачем.

Дальше Валдаев воспринимал все, как через пелену. Квартира начала наполняться народом. Закрутились типы в форме — с большими и маленькими звездами на погонах — и без формы. От этой толчеи у Валдаева пошла голова кругом.

Сверкала фотовспышка. Валдаеву задавали тягостные, буравящие череп вопросы. Он отвечал односложно, не забывая повторять «это не я».

Потом его усадили в милицейские «Жигули». Ему было больно — наручники глубоко впились в кожу, но он боялся попросить ослабить их.

Наручники сняли в тесном кабинете, заставленном сейфами. Он сидел, съежившись на стуле. Над ним нависали массой какие-то бойкие ребята, которые то с грубым напором, то доверительно и мягко, как лучшие друзья, требовали одного — признавайся. Как, за что, почему убил гражданку Кольцову Наталью Семеновну.

— Я не убивал ее, — упрямо долдонил Валдаев, и эти слова гулко отдавались под черепом, как эхо в просторной пещере.

И он снова и снова повторял одну и ту же историю — как пришел в Наташину квартиру. Он сказал, что дверь была открыта, — ему не хотелось говорить правду, что он отключился. Рассказывал, как обнаружил труп. Как позвонил в милицию. Объяснял, что знает убитую по работе, читайте статьи в «Запределье». Пришел, потому что она пообещала ему интересный материал. Все.

Не стал он говорить и о том, что у него куда-то пропало около четверти часа. Куда он их дел? Куда?!

Наконец ему съездили ладонью по уху, так что в голове зазвенело. Приготовились съездить еще. И тут послышался властный голос:

— Отставить.

Оперативник с сожалением опустил поднятую для следующей оплеухи руку и слез с края стола.

Вошедший взял стул, уселся напротив Валдаева и произнес:

— Ну здравствуйте, Валерий Васильевич. Я же говорил, что мы еще встретимся.

Валдаев прищурился и наконец узнал невысокого, худого, с жесткой седой гривой мужчину. Они встречались несколько дней назад при весьма неприятных обстоятельствах. Майор Кучер руководил группой захвата, которая разнесла Валдаеву стекла в большой комнате. Они искали какого-то Колю Турка и почему-то в его квартире.

— Я ни в чем не виноват, — в очередной раз заявил Валдаев. — Есть же, черт возьми, гражданские права!

— Есть, — с готовностью согласился майор. — В том числе право купаться в ванной без страха, что тебе перережут горло.

— Я не могу никому перерезать горло! — закричал с отчаянием в голосе Валдаев. — Неужели непонятно?!

— Действительно, глядя на вас, не скажешь, что вы можете хладнокровно перерезать женщине горло. Эх, если бы все люди были такими, какими кажутся, наша работа была бы легче легкого. Но у нас сложная работа, Валерий Васильевич.

— Меня это не интересует! Меня это не касается!

— Теперь уже касается.

— Я не убивал Наташу.

— Забудем пока о ней, — майор Кучер расстегнул кожаную папку — ту самую, что и в прошлый раз, она почему-то запомнилась журналисту — и кинул на стол газету с подчеркнутыми фломастером строчками. Эту газету Валдаев только что видел в квартире Наташи.

Майор ткнул пальцем в строчку о маньяке, вырывающем сердца, который готовится выйти снова на охоту, и спросил:

— Узнаете?

— Газета лежала на столе… Наташа почему-то испытывала слабость к статьям об этом маньяке.

— Ах слабость… Понятно.

Кучер выгнал всех из кабинета и начал допрос. Говорил он без агрессивного нажима, но с нешуточной угрозой. И Валдаев понял, что панически боится этого человека. Майор задавал, казалось, посторонние вопросы — о самом Валдаеве, о его жизни — и постепенно все туже опутывал сетями слов. И добивался своего — выводил из равновесия. Валдаев понимал — еще часик-другой такой беседы, и он признается во всем — хоть в убийстве Влада Листьева, хоть в покушении на Саддама Хусейна.

— Вам нужно мое признание, чтобы закрыть дело? Да?! — воскликнул Валдаев.

— Мне нужна правда.

— Чтобы я признался, что убил Наташу?

— Чтобы сняли груз с души, Валерий Васильевич.

— Давайте! Я подпишу! Все! — закричал Валдаев.

— Ну успокойтесь. У меня нет ни протокола, ни диктофона, — Кучер похлопал себя по карманам. — Мы просто говорим как старые знакомые. Расскажите, как все было. Только откровенно. Это ни к чему не обязывает.

— Честно? Я пришел к ней. Долго трезвонил. Никто не открывал. Потом дверь открыли. И… И я ничего не помню. Меня будто отключили.

— Вас ударили?

— Нет… Просто все уплыло.

— Так, так, — майор подался вперед. — И когда вы очнулись?

— Не знаю, сколько прошло времени. Я потерял ему счет. Я очнулся на полу. Сидящим на полу.

— А нож?

— Какой нож?

— Кривой. Острый.

— Он лежал рядом.

— Понятно.

— Но я не совершал этого!

— Я вам верю, Валерий Васильевич. Верю… Вы, — майор сделал нажим на это слово, — не совершали, — он многозначительно улыбнулся.

— Что за намеки? — напрягся Валдаев.

— Да какие там намеки… Мы осознаем только часть нашего Я. А что там? Что в остальном пространстве сознания?

— В темной зоне?

— Пусть так. В темной зоне бессознательного.

— Нет… Я не мог… Это не я…

— Вы когда-нибудь теряли время, Валерий Васильевич? Выпадали из действительности?

— Нет!

— Так уж и нет?

— Я совершенно нормален… Пусть я слабовольный интеллигентишка, как любят выражаться ваши… Пусть. Но я не псих.

— Ну конечно, — с видом врача, который хочет только успокоить больного, произнес майор.

— Нет! Оставьте меня! — заорал Валдаев.

В кабинет заглянул здоровяк оперативник и осведомился:

— Чего он тут орет? Навалять ему, товарищ майор?

— Исчезни, — резко кинул майор, и дверь закрылась. — Ну так как, Валерий Васильевич?

— Я не скажу больше ни слова. Это все ложь. Инсинуации! Я никого в жизни пальцем не тронул, ясно?

— Конечно, ясно… Нам еще встречаться и встречаться.

Кучер вышел из комнаты, и за Валдаева опять взялись оперативники. На этот раз на него не давили. Началась канцелярия — ему дали подписать казенные бумаги, разъяснили права, он пропускал все мимо ушей и лишь успевал ставить росписи на заполненных бланках. Его еще раз обыскали. Потом в комнату вошли двое милиционеров в форме. Они повели его по коридору. Куда-то в подвал.

— Стоять, — властно приказал милиционер. Мог бы и не говорить. Идти все равно было некуда — коридор перегораживала зарешеченная дверь, за ней стояла тумбочка и на стуле скучал сержант. — Принимай задержанного.

— Примем. Лишь бы человек был достойный, — улыбнулся сержант, отворяя дверь.

— Это что? — слабо спросил Валдаев, которого поставили лицом к стене.

— Гостиница, — хмыкнул сопровождавший милиционер.

— Изолятор временного содержания, — пояснил сержант, беря из рук сопровождавшего бумаги и делая отметки в книге.

Коридор вильнул под прямым углом. Он шел дальше метров на двадцать, и по обе стороны его были металлические двери с окошками.

Валдаева подвели к одной из дверей. Открыли ее ключом.

За ней было помещение где-то три на три метра. Там стояли нары. И там царил запах карболки и пота.

— Получайте новенького, — сказал сержант и легонько подтолкнул в спину.

Валдаев нерешительно шагнул за порог. Лампочка светила тускло. Казалось, здесь обитают какие-то ночные существа, которым вреден яркий свет. Притом существа эти хищные. Их было четверо.

— Братва, говорят, этот задохлик бабу зарезал, — улыбнулся похожий на татарина, низкорослый, голый по пояс субъект.

— А по виду не скажешь, — хмыкнул второй, шагнув навстречу Валдаеву и коснувшись пальцами его, будто хотел проверить, существует ли тот на самом деле.

— Крутой, — еще шире улыбнулся татарин. — У меня аж поджилки затряслись.

Валдаев прижмурился. На него напал ступор. Он понял, что теперь для него начинается настоящий кошмар. Все происшедшее раньше было только предисловием к этой книге ужасов…

* * *

«Все начинает рушиться. Мир ополчается против тебя. А я защищена, я отдана ему», — так, кажется, говорила сатанистка. Что ж, она была права. Но права только наполовину. Мир действительно обрушился на Валдаева. Но вот только саму Наташу не защитил тот, кому она посвятила себя…

Что могло быть хуже? Он за решеткой, обвиняемый в убийстве. Что дальше? Дальше только боль, унижение, погибель…

Татарин напротив него качнулся и неожиданно протянул руку:

— Здорово, убивец. Я — Мусса. Это — Гога. Вон тот — Колян. Это — Клык… Спать там будешь… Не боись, ты тут ненадолго.

— Почему? — спросил Валдаев, ощущая, что тягучая атмосфера вокруг него начинает разряжаться.

— По убийству сидишь, — пояснил миниатюрный, чахоточный Гога, сидящий с ногами на нарах. — Особо тяжкое преступление. Под подписку тебя никакой следователь не выпустит. В СИЗО поедешь.

— Куда? — не понял Валдаев.

— Чего, сегодня на свет народился? — хмыкнул Мусса. — В следственный изолятор. Здесь так — только задержанные на трое суток сидят. А потом — или воля. Или СИЗО.

— Передачку-то есть кому принести? — причмокнув, осведомился татуированный бугай Клык.

— Некому, — вздохнул Валдаев.

Все родичи Валдаева жили в Оренбургской области. Мать была учительница, отец — инженер, крепкий, властный, почти непьющий. Двое братьев и сестра все в них — учитель, председатель колхоза и врачиха. Еще давно маленького Валерика, как подававшего надежды, игравшего на пианино, с абсолютным слухом (вот уж что в жизни вообще не пригодилось!), отличника, направили к бабушке в Москву, чтобы сделать из него интеллигента. Действительно, лучше, чем бабушка, с этой задачей не справился бы никто. Доцент института культуры, старая интеллигентка, она споро взялась за воспитание пухленького, умненького внука, водила его за ручку. Мальчишки из класса называли его маменькиным сыночком — правильнее было бы бабушкиным внучком, но маменькин сынок было обиднее. Бабушка умерла, оставив ему квартиру и множество старых вещей. Рана эта для него была незаживающая.

Родственники к нему относились как к большому чудаку, изредка наезжали, но не особенно напрягали. Сам он в Оренбуржье наезжал раз в два года. Он не любил те места. Они его раздражали, поскольку от семейного спокойного провинциализма у него не осталось ничего, за последние двадцать пять лет своей жизни он стал типичным москвичом, который не мыслит себя вне гигантского муравейника, который болеет Москвой и сидит на ней, как наркоман на героине…

Он подумал, что надо попросить приехать старшего брата.

Тот поможет с адвокатом и вообще подскажет, как и что. Брат хваткий, деловой, создан для того, чтобы решать труднорешаемые вопросы…

— За дело хоть девку пришил? — спросил Мусса.

— А вы откуда знаете? — спросил Валдаев.

— Тут телефон быстро все разносит. Так за дело?

— Не убивал я ее!

— Э, так все говорят… Вообще, если убил, это еще не значит, что ты убийца, — рассудительно произнес Мусса, усаживаясь в позе лотоса на нары. — Захотелось убить, убил. Потом раскаялся. Через час ты уже изменился внутренне. Ты уже другой человек, который никого бы не убил. Значит, ты уже не убийца. За что судить, спрашивается?

— Ну, Мусса, даешь. Философ, — с уважением хмыкнул Клык.

— Бродячий философ, — поддакнул татарин. — Был порыв — я украл. А сейчас не украду, оставь хоть двести тысяч рублей передо мной. Правда, братва?

— Ага, — кивнул Клык.

— Значит, я не вор. И нечего тут — следствие, суд.

— Только почему у тебя три ходки? — спросил Клык.

— Люди меняются, — развел руками Мусса. — Признаюсь, иногда я становлюсь вором. Но сейчас я не вор. Сейчас я хороший мужик. Так что, если и убил ее, не стесняйся, лысый. Дело житейское.

— Никого я не убивал!

— Не убивал так не убивал. Все равно меньше чем десять лет не дадут.

— Десять? — переспросил Валдаев почти шепотом.

— А то и больше. Хотя за бабу многовато…

Валдаев пристроился на краешке нар. И оцепенел. Мыслей почти не было. Клубком ворочались страхи и ожидания. И вертелось в голове — десять лет, десять лет. Эта цифра была как гигантская глыба, готовая погрести его под себя.

Местные обитатели о чем-то рассказывали, гоготали, но Валдаев к ним не прислушивался. Он благодарил судьбу, что на него не обращают внимания. Он слышал, что бывает гораздо хуже. Что этот путь начинается с издевательств над людьми, с избиений. От мысли, что его могут избить, унизить, стало совсем дурно. И Валдаеву вдруг захотелось умереть. Вырваться из этого такого недружественного ему мира… Десять лет! Да ему не выжить здесь и месяца!

Сколько так прошло времени? Часа три. Валдаев так и просидел на краешке нар. Он сидел бы дальше, если бы дверь со скрипом не открылась.

— Валдаев, на выход, — сказал выводной.

Валдаев поднялся.

Мусса напутствовал:

— Ты, лысый, лучше во всем признайся. Меньше дадут.

Валдаев кивнул. Он знал, что сейчас все пойдет уже по которому кругу — допросы, вопросы, угрозы. Но все равно, когда вышел из камеры, ощутил себя так, будто выбрался из тесной одежды. Сразу стало легче дышать.

Его провели в кабинет в том же здании. Это был другой кабинет, более просторный, с длинным столом, с телевизором в углу. На стене висел «План расстановки патрульных нарядов на территории, обслуживаемой ОВД муниципального округа». Это был кабинет какого-то местного начальника.

Во главе стола сидел майор Кучер. Он был чем-то сильно недоволен.

Он протянул Валдаеву распухший от вещей большой бумажный пакет и какой-то документ на ломкой желтой бумаге.

— Вот здесь распишитесь. В пакете проверьте, все ли вещи на месте.

Валдаев послушно расписался, еще не осознав, что происходит. Тупо открыл конверт, посмотрел на паспорт, карточку Союза журналистов, ключи, деньги, которые пару часов назад извлекли при обыске из его карманов.

— Это что? — вяло спросил он.

— Отпускаем вас, — устало произнес майор.

— Нашли убийцу?

— Нет. Не нашли… Прокурор считает, что оснований для вашего задержания нет.

— Правильно. Я никого не убивал.

— Не будем возвращаться к пройденному… Следователь прокуратуры полагает, что вы не убивали. И решил, что у него есть основания для подобных выводов…

— Он все понял.

— Чушь все это, Валерий Васильевич. Чушь… Нам-то лучше знать, как это было, — он подался вперед и секунды три смотрел Валдаеву глаза в глаза. Он надеялся, что его взор прожжет до глубины души. Может, так бы оно и было еще несколько часов назад. Но сейчас Валдаеву было все равно. Он ощущал лишь опустошение.

— Я ничего плохого не делал.

— А, слышали уже, — майор откинулся на спинке кресла и посмотрел в окно. — Из Москвы без нашего ведома не уезжать. Быть готовым прийти по повестке. Поняли?

— Понял.

— До встречи, — майор Кучер махнул рукой.

Валдаев на подкашивающихся ногах вышел из комнаты. Там его ждал сопровождающий милиционер.

— Я провожу, — сказал он.

Он провел Валдаева на первый этаж, вывел на улицу и легонько подтолкнул в плечо:

— Свободен.

В лицо Валдаеву дохнул свежий прохладный ветер. Сегодня зима откуда-то из прошлого дохнула на город прохладой, и столбик термометра рухнул до пяти градусов.

Действительно, свободен — запело все внутри Валдаева.

Ему казалось, что, оттолкнись он сейчас ногой от земли, — и птицей взлетит в воздух. Вокруг простор. Свобода. За спиной остались тесная камера и допросы.

Порыв ветра охладил его лицо, и Валдаев понял, что по щекам текут слезы.

Он как пьяный пошел по улице. Был уже первый час ночи. Он тормознул машину.

Водитель заломил явно высокую цену, но Валдаев согласился. И через полчаса открывал металлическую дверь своей квартиры. Потом захлопнул ее. Закрыл на засов. Запер на все замки.

Все, теперь отсюда его не выкурить. «Мой дом — моя крепость».

Не раздеваясь, он завалился на диван. Ему сейчас хотелось одного — заснуть. И как можно дольше не выныривать из объятий Морфея. Но сон капризно не желал приходить.

Часы на стене отсчитывали минуты. А Валдаев лежал, прикрыв глаза. И в мозгу по кругу вращались картины и ощущения этого дня. Они отзывались дрожью, а иногда и слезами. Это была пытка, он никак не мог успокоиться, иногда тихо взвывал, как раненый пес. И больше всего ему было жалко сейчас себя. Наташу с перерезанным кривым ножом горлом ему тоже было жалко. Но эта жалость была пока больше абстрактная. Сейчас главный объект глубокой скорби — он сам, мирный и тихий коррес-пондент тихой газеты «Запределье».

Когда часы приблизились к трем, он решил глотать снотворное — то, что делал нечасто. Он подошел к буфету, выудил коробку с лекарствами. Достал пузырек со снотворным. Выложил таблетку на ладонь.

Заснуть. Забыться. Хоть на немного сделать вид, что все в порядке. Ему нужна передышка. Чтобы собрать воедино разъезжающиеся чувства и мысли.

Он взял стакан с кипяченой водой, уже хотел проглотить таблетку…

Дзинь — прозвучал дверной звонок коротко, как пистолетный выстрел. И разрушил спасительное ощущение одиночества.

— Нет, — взмолился Валдаев.

Дзинь — на этот раз звонок звучал длиннее, настойчивее.

Валдаев понял — за ним пришли. И все засовы и запоры — лишь блеф. «Мой дом — моя крепость». Нет для него крепостей…

* * *

Ремень на лежащих в кресле его брюках был кожаный, испанский. Из дорогих. Отличный ремень. Валдаев нагнулся над ним, провел пальцами по блестящей в свете ночника поверхности. А что, семьдесят пять кило живого веса вполне выдержит. Один неприятный миг — узкая полоска кожи впивается в кожу живую. Говорят, висельники долго не мучаются. Сразу пережимаются нервные окончания. Болевой шок — а дальше… Никаких беспокойств. Никаких допросов. Никаких нар и камер. Никаких монстров большого города, которые жадно тянут к нему руки. И никакого ощущения загнанности вечной жертвы. Отличный выход. Прекрасный выход. И майор Кучер останется с носом. И все останутся с носом…

Отбросив прочь брюки с ремнем, он вздохнул, пытаясь нормализовать дыхание. Кровь стучала в висках. Сердце барабанило.

Он набросил халат, подошел к двери. Глянул в глазок. И начал отпирать дверь. Верхний запор. Нижний запор. Щеколда…

— Я тебя обожаю, — Элла качнулась и прильнула к его груди. От нее пахло вином — притом вином хорошим.

— Ты откуда? — не веря своим глазам, произнес он.

— С гульбища, дорогой, — она сбросила туфли, стянула синий пиджак и осталась в узкой белой юбке и красной просвечивающей блузке.

— Три ночи, — сказал он.

— Без десяти. Во, — она протянула ему руку. На запястье свободно болтался золотой браслет с часами.

— Без десяти, — согласился он.

— То-то, — Элла прошла в комнату, упала в кресло.

— Всего только без десяти три. Пионерское время, — она зевнула. — Ты куда исчез?

— Как куда?

— Я тебе сегодня полдня названивала.

— Дела были.

— Дела… Роза пригласила меня на вечеринку к институтским знакомым. Я хотела взять тебя с собой — неприлично девушке ходить в одиночку по таким компаниям.

— И?

— И не нашла. У тебя дела-а, — она снова сладко зевнула. — Пришлось ехать одно-ой, — протянула она. — Пить зело вино-о, — она начала расстегивать кофту. — В общем, рюмка за рюмкой. И не заметила, два часа грянуло. А потом ко мне начал вязаться какой-то слюнявый тип. Я послала их к черту. И вспомнила, что до Валдаева рукой подать. Взяла такси — и вот я здесь. Скажешь, я не права?

— Права, — он опустился перед ней на ковер и положил голову ей на колени. Она погладила его по лысине.

— Я не могла отказать Розе. Она такая зануда — потом бы целый год вспоминала. Такая зануда… И вообще — я люблю вечеринки! Почему бы мне не любить вечеринки?

Она помолчала.

— Но на следующую я беру тебя. Ты любишь вечеринки? — она потянулась.

— Честно?

— Честно.

— Терпеть не могу.

Он на самом деле терпеть не мог вечеринки. Возненавидел их еще со студенческих времен. Они были ему в тягость. За столом нужно показывать себя, острить, и ему все время казалось, что и показывает он себя, и острит не так, невпопад. Особенно терялся, когда вдруг говорил что-то и все смотрели на него, — тогда он боялся провалиться и, как правило, брякал что-то не то. Вечеринки и в университете, и позже становились тягостной обязанностью, не посещать их было непристойно, чтобы не прослыть человеком со странностями. На них обычно все надирались, плясали до упаду. Он плясал плохо, хоть и старательно. Потом молодежь разбивалась на пары, разбредалась по комнатам и темным углам, слышались чмоканья, женский хохот. Он же чаще оставался один. А когда притаскивали пару и ему, он надувался и, вместо того чтобы тащить даму в угол, начинал долго и нудно говорить на умные темы. Девушки ему уныло поддакивали, кивали, соглашались с его мудрыми мыслями и при первом случае улизывали в неизвестном направлении.

— Домосед, — она поцеловала его сверху в лысину. И Валдаев ощутил, как дурные мысли если и не ушли, то немного подвинулись. Притаились. Никуда эти мысли поганые не денутся. Набросятся очень скоро с новой силой. Но теперь рядом Элла. Она умеет отгонять дурные думы.

Он привстал и потянулся к ее губам своими губами. Она неожиданно с силой отодвинула его.

— Подожди. Неприлично совращать девушку, находящуюся в состоянии опьянения. Мне нужно умыться. Смыть грим. И обдумать свое поведение на свежую голову, — она засмеялась, встала, слегка качнулась и отправилась в ванную.

Валдаев так и не встал с ковра.

Он услышал, как в ванной полилась вода, и его передернуло. Так же лилась вода в той ванной, в которой лежало несколько часов назад обнаженное тело с перерезанным горлом.

Застонал слабо: он обхватил голову. Голова вдруг разболелась. Все пошло вкривь. И он как наяву ощутил тот же легкий, но назойливый, туманящий сознание запах, как и на квартире Наташи.

Он встряхнул головой и закусил зубами руку. Боль привела его в чувство… Стоп, надо брать себя в руки. Слишком близко сейчас он от бездны безумия. Ничего, рядом Элла. Он уцепится за нее, как утопающий за спасательный круг… Или за соломинку?

Она пробыла в ванной минут пятнадцать. Вышла уже твердой походкой. На ней был длинный махровый халат, оставшийся еще от Лены.

— Все, теперь перед тобой трезвая девушка, — Элла упала на диван. — Правильно?

— Да, конечно…

Она потянулась к выключателю и хлопнула по нему. Зажглась хрустальная люстра в свои пять ярких ламп.

— Да будет свет, — провозгласила она.

Он зажмурился, потом открыл глаза. И увидел, что Элла озадаченно смотрит на него.

— Валера, что-то случилось? — спросила она.

— Почему ты так думаешь?

— Ты не смотрел на себя в зеркало?

— Что, неважно выгляжу?

— Мягко сказано. У тебя вид, как у человека, проигравшего машину, квартиру и дачу в пирамиду МММ.

— Если бы… — он запнулся. Он был не в силах рассказать ей. К языку как прилепили гирю.

Она взяла его за руки, посмотрела в глаза — с тревогой и ожиданием. И приказала:

— Рассказывай.

Тут его прорвало. Он говорил, говорил, говорил. Элла слушала внимательно, не перебивая. Наконец он выдохся, замолчал.

Она прижалась к нему.

— Что делать, что делать? — прошептал он.

— Ничего.

— Как?

— Ты ничего не можешь сделать. Тебя несет, как ветку в водопаде. Что ты можешь теперь, кроме глупостей?

— Но…

— А что ты можешь изменить? Зато свихнуться ты можешь без особых усилий… Так что ничего не делай. Помнишь, что Карлсон говорил?

— Что?

— Спокойствие, только спокойствие… Мир такой, каким мы его воспринимаем.

— Пока он не ударит по голове.

— И боль такая, какой мы ее воспринимаем. Забудься, Валера… А я тебе помогу.

Она обняла его.

— Я выключу свет, — прошептал он.

— Не надо. Мне хочется больше света!

Он распахнул ее халат. Стянул его с ее плеч.

Это было гораздо безумнее, чем раньше. Сейчас ему в затылок дышал страх, кралась по его следам погибель, и он хотел получить то, на что ему, может быть, отведен только миг в его жизни. И он был на вершине сладостно-болезненного блаженства. И Элла отвечала ему тем же.

Наконец, она закричала, укусила его в руку, прошептала:

— Еще, еще…

И он с ужасом увидел, что сжимает ее горло в порыве страсти, все сильнее и сильнее.

— Еще…

У него немного просветлело в голове. Он отвалился от нее. Она глубоко дышала. Потом потрогала горло.

— Уф, ты чуть не придушил меня… Валера, ты ведь мог задушить меня!

— Нет, нет, — зашептал он.

— Мог… Но это было прекрасно.

— Прекрасно, — он с ужасом подумал, что мог бы сжать пальцы чуть сильнее… Нет, не мог. В нем слишком ярко звучит колокольчик опасности… Но он не осознавал в тот момент себя. В этой страсти вырвалась наружу вторая, темная, составляющая его Я, о которой долдонят ему все уже неделю… Как далеко он может зайти?

Элла встала, прошлась по комнате. Присела обратно на диван.

Он лежал, уткнувшись в подушку. И вдруг почувствовал, что она смотрит на него. Он приподнялся на локте. В ее взоре была какая-то затуманенность. А еще — напряженное ожидание. Понимание… И страх.

Неужели она боится его? Или… Или что-то знает о нем такое, чего не знает он сам. Но как такое может быть? Бред! У него просто заходят шарики за ролики от переживаний. Это все жрущие его поедом назойливые страхи…

— Элла, — он притянул ее к себе…

* * *

Валдаев вышел из квартиры. У подъезда уже знакомые ему детины около синего «Форда» что-то высматривали. Бычешеий наткнулся на него взором и подался вперед. Валдаев затравленно оглянулся, присматривая пути отступления — проще говоря, куда смыться.

— Вы из девятнадцатой? — спросил, непривычно, заискивающе улыбнувшись, тот, кто помельче, с чубом до глаз, — помнится, напарник величал его Крысом.

— Да, — кивнул Валдаев, нехотя сбавляя шаг.

— Фирма «Локус», — Крыс подошел к Валдаеву и протянул визитку. — Меняем квартиры с доплатой. Хорошие деньги, взамен предоставляем практически такую же жилплощадь.

— Спасибо, мне не надо.

— Чего не надо? — подался вперед бычешеий, по нему было заметно, что он не прочь звездануть клиенту сразу в ухо. — Хоть бы об условиях спросил.

— Нет, спасибо…

— Ладно, еще обговорим, — так многозначительно пообещал верзила, что сердце у Валдаева холодной ледышкой скользнуло куда-то в пятки. — Пошли, Крыс, нам еще в два места.

Валдаев перевел дыхание, стараясь унять противную дрожь в коленках. На фоне прочих неприятностей уже третий по счету за последние дни разговор с этими головорезами казался чем-то второстепенным. Но нервировали его эти типы сильно.

— Сатана вас задери, — прошептал он, направляясь к автобусной остановке.

Карман жгла бумажка с записью адреса прокуратуры и номера кабинета следователя.

Последние три дня его затаскали по разным кабинетам в милиции. Теперь его желал видеть следователь прокуратуры.

За эти дни он стал дерганым, шарахался от собственной тени, не то что от хитро закрученных или прямых, как швабра, вопросов типа: как вы убили гражданку Кольцову? Он с ужасом думал, что с каждым допросом все больше усугубляет подозрения по поводу своей персоны, поскольку не уставал пыхтеть, краснеть, говорить какие-то глупости, в общем, больше всего походил на человека, у которого нечисто на душе и который мечтает избежать заслуженной кары.

Прокуратура располагалась в глубине дворов и представляла из себя двухэтажный покосившийся, давно не ремонтировавшийся старый дом, похожий на захудалый лабаз.

— Разрешите? — вежливо постучав и приоткрыв дверь четырнадцатого кабинета, произнес Валдаев.

— Валдаев? — грозно посмотрел на него щуп-лый, лопоухий, уже немолодой следователь.

— Да.

— Проходите.

И опять все пошло по новому кругу. Вопрос за вопросом. Уточнение за уточнением. И оброненные фразы, мол — на свободе вы не потому, что невиновны, а потому, что мы законность блюдем. Но скоро…

Валдаев ерзал на жестком неудобном стуле — специально их, что ли, такие выпускают для подобных заведений, — нервно барабанил пальцами по колену.

— Значит, гражданку Кольцову до того, как решили писать статью, вы не знали? — этот вопрос уже задавали раз десять. Следователь тоже решил тут попытать счастья.

— Не знал.

— Да что вы так нервничаете? Есть что скрывать?

— Нечего мне скрывать! Не убивал я никого!

Следователь удивленно посмотрел на Валдаева, будто в первый раз увидел. Потом с улыбкой произнес:

— Мне кажется, вам можно поверить. Убийцы так не дергаются.

— Вот, — Валдаев продемонстрировал трясущиеся руки. — Это после допросов… Ну почему только меня терзают? Она принадлежала к секте сатанистов. У нее наверняка были связи с такими людьми, для которых что человека, что курицу зарезать. Ищите там!

— Ищем, ищем, — задумчиво изрек следователь. — Тут-то и начинается самое странное.

— Что странное?

— Это тайна следствия. Слышали о такой?

— Читал в книжках.

Следователь закончил писать и протянул Валдаеву протокол. И потребовал:

— Прочитайте. И распишитесь.

Валдаев прочитал. Расписался. Спросил:

— Все.

— Все… Пока все.

Опять Валдаев вышел из казенного дома один, без наручников. И готов был возблагодарить Бога за это…

Допрос занял немного времени, и освободился он раньше, чем думал. Теперь — на работу. А там — тягостная необходимость объяснять главреду, где он пропадал на несколько дней. И вообще, что про-изошло.

В кабинете редакции сидела Нонна. Она перепечатывала рецепт в графу «Секреты народной медицины» с толстого фолианта в коже — «Травник под редакцией госпожи Устимовской» издания 1888 года.

Поздоровавшись, она пристально оглядела Валдаева, как доктор пациента, и осведомилась:

— Чего, с моста падал?

— Да, — он махнул рукой. — Тут такое… Босс мной интересовался?

— Ему не до тебя. У него два дня переговоры со спонсорами. Хочет продать несколько полос центру народной медицины.

— И получается?

— Вроде да… Но с утра он о тебе вспомнил. Спросил, где статья об инопланетянах в Бразилии.

— Вот она, эта чертова статья, — Валдаев с пластмассовым пустым стуком поставил «дипломат» на стол и с резким щелчком открыл запоры.

— Так чего у тебя все-таки? Любимая собака сдохла?

— Нет у меня собаки.

— А кто тогда?

— Одна знакомая погибла.

— Да-а.

Тут в комнату вплыл шеф. В его руке была неизменная дымящаяся трубка. Он рассеянно оглядел Валдаева, будто пытаясь припомнить, кто это такой и почему морда такая знакомая. Вспомнил. Потребовал:

— Статья о Бразилии.

— Вот, — Валдаев вынул из «дипломата» и протянул статью.

— Где статья о той даме, — Сомин прищелкнул пальцами. — Как ее…

— Сатанистке?

— Именно. Она обещала сенсацию.

— Не будет сенсации.

— Это как не будет? Это твое личное решение? — нахмурился главред.

— Наташа погибла.

— Как погибла?

— Горло перерезали.

— Как перерезали? — радостно заинтересовался шеф, как интересуются криминальной хроникой в газетах, и подался вперед.

— От уха до уха.

— А ты откуда узнал?

— Я труп обнаружил. И меня по милициям затаскали.

— Садись. Пиши. Срочно в номер. Чтобы через час статья была готова.

— Хотя бы через два.

— Ладно, через полтора. Сразу отдаешь на вычитку. Работай.

— Работаю, — вздохнул Валдаев. И уселся за компьютер — благо этого железа в комнате хватало.

От этой работы его воротило. Слова не желали ложиться на лист. Они сопротивлялись, но Валдаев силой втискивал их в строчки. Наконец, материал был готов.

— Посмотрим, — кивнул шеф, извлекая свою ручку. — Ты не забыл, что завтра Зигелевские чтения?

— Не забыл.

— Завтра ты там. С утра.

— Будет сделано.

— Все, не мешай, — как вивисектор по призванию, Сомин углубился в увеченье материала.

Валдаев вышел из корреспондентской. Посмотрел на круглые часы в коридоре. Полтретьего. В три пятнадцать свидание с Эллой. Надо поторопиться.

Он пошел по улице. Сегодня поднялся шквальный ветер.

Все чаще в Москве шалит стихия. После знаменитого урагана, срывавшего рекламные щиты, сносившего деревья и гнувшего фонарные столбы, шальные ветры все чаще стали посещать столицу. Ветер ударил в лицо. Валдаев поежился. Состояние у него было немного гриппозное. Но он знал, что причина не в простуде. Все дело в нервах. Он не думал, что может выдержать такое количество стрессов. Однако выдерживал, хотя, конечно, на пользу ему это не шло. Весь мир вдруг стал серым, омерзительным. И страшно неуютным. Ему не нравился этот мир, который будто инеем покрыла его холодная тоска. Единственным светлым пятном в нем сейчас была Элла. И Валдаев все больше зависел от нее. Она удержала его на грани, явившись той ночью. Она — его добрый ангел.

Добрый ангел терпеливо ждал под часами на улице.

— Опаздываешь, — строго произнесла она, подставив щеку для поцелуя.

Он протянул ей цветы, которые купил только что. Она приняла их благосклонно.

— У тебя трясутся руки, — сказала она.

Валдаев стыдливо спрятал руку в карман.

— Плохо, — произнесла она и взяла его под локоть. — Ты должен выглядеть достойно… Вперед.

Через несколько минут они пили чай на кухне у профессора Ротшаля.

На этом визите к своему дядюшке настояла Элла. Она заявила, что он человек мудрый, даже если и не распутает ситуацию, то даст дельный совет. А если не даст совета, то хоть успокоит. «А то ты готов погрузиться в депруху, милый».

Это точно. Валдаев уже вполне был подготовлен для тяжелой депрессии. А следом за этим и для дурдома…

— Вино опять от коллеги из Франции? — спросила Элла, когда они устроились на кухне у профессора. На этот раз стол был украшен жареной, отлично приготовленной телятиной.

— Нет. На сей раз из магазина напротив, — Ротшаль разлил вино по бокалам.

— Давай выпьем, чтобы Валера избавился от всех своих проблем, — предложила Элла.

— Совсем проблем не имеют только покойники. За мужчину пьют, чтобы он преодолел трудности, — сказал Ротшаль.

Тонкий звон бокалов. Несколько глотков неплохого вина.

— А теперь рассказывайте, — велел профессор.

И Валдаев опять рассказал все.

Ротшаль умел слушать. Он задавал вопросы. Подбадривал, когда рассказчик затихал. Делал перерыв, когда видел, что Валдаев слишком волнуется.

— Что скажешь? — спросила Элла, когда Валдаев закончил рассказ.

— А что ты от меня ждешь? Я не знаю… Если бы милиция имела какие-то улики, думаю, никто бы вас не выпустил… Что касается убийства вашей знакомой. Ну что ж, нравы падают. Сейчас обществом правит его величество ПСИХОЗ. Он овладевает слабыми душами, и тогда рука тянется к ножу. Прекрасные, добросердечные люди вдруг обнаруживают, что в глубине души они хищники.

Профессор внимательно посмотрел на Валдаева. И тот съежился от этого взгляда. Потому что ощутил в нем недоверие. И настороженность. Взор был изучающ.

— Вы что, не верите мне? — спросил Валдаев, голос вдруг сразу стал каким-то сиплым.

— Вера — не научное понятие… Но я хочу вам верить…

— Ну а что дальше?

— Чего беспокоиться? Время расставит все по местам. Излишнее беспокойство открывает двери врагу. Оно впускает Психоз. Точнее, выпускает его из глубин человеческого сознания.

— Я только и слышу об этих чертовых глубинах!

— Не надо нервничать, Валерий.

Моторная лодка мчала вперед, зарываясь носом в волны и подпрыгивая на них. Вокруг расстилалась бескрайняя водная гладь. Небо было хмурым, тучи висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Лодка налетела на очередную волну. Валдаева тряхнуло и…

И он открыл глаза. Кончено, моторной лодки не было.

Очнулся он на носилках в салоне машины. Здесь пахло лекарствами. Рядом сидела женщина в белом… В белом халате.

В голове звенело. В ней царила пустота. А вокруг было как-то ватно.

— Пришел в себя, — кивнула женщина в белом.

Она завозилась. В ее руке возник стилетом одноразовый шприц. Он совсем не больно впился в предплечье. По телу Валдаева стал растекаться жар. И стало еще больше до фонаря.

Машину тряхнуло так, что у него лязгнули зубы. Валдаев застонал.

— Тихо, тихо, — женщина успокаивающе погладила его по плечу.

Все стало опять уплывать. Он провалился в забытье.

Очнулся он ночью. В окно светила полная, серебряная, как бы налившаяся силой выпуклая луна. Она выползала из-за труб дома напротив. Выползала быстро. Только что был виден лишь кусочек ее верхней части. И вот уже она поднялась над домом и карабкается выше и выше в небо, как сверкающий воздушный шар.

Валдаев испытывал такую слабость, что едва смог двинуться. Ему не хотелось вставать, шевелиться. Ему нравилось глядеть на взмывающую вверх луну.

Мысли текли вяло и были путаными. Он скосил глаза. Увидел, что лежит в больничной палате, дверь со стеклом, и через него из коридора падает тусклый свет. Палата была на четыре места — две койки были свободны, а на одной кто-то спал, причмокивая и посапывая.

Причмокивал этот некто сладко и заразительно, и Валдаева тоже потянуло в сон. На грани сна и реальности он решил было вспомнить, как попал сюда. И понял, что вспомнить это — проблем не будет. Ну а что потом? Вспоминать ничего не хотелось. Там, за дверцей забытья, притаился первобытный ужас, от которого он уехал на машине «Скорой» и возвращение в который его совершенно не радовало…

Проснулся он утром от тонкого позвякивания. Седая строгая медсестра разносила градусники и наблюдала, чтобы больные клали их под мышку. Следом за ней молоденькая, на вид не больше семнадцати, смазливая сестричка толкала перед собой столик на колесах с таблетками, склянками, мензурками.

Валдаев сделал попытку встать, но седой медсестрой она была пресечена на корню.

— Лежать, — прозвучало как приказ.

— Почему? — слабо произнес Валдаев.

— Дня три-четыре, как пойдет, у вас постельный режим, — проинформировала медсестра.

— А что случилось?

— Вы немного устали. Вам надо отдохнуть, — увещевающе произнесла медсестра, взяла со столика мензурку, две таблетки и стакан воды. Приблизила мензурку к его губам. Он проглотил содержимое и закашлялся. Лекарство было горьким.

Следом медсестра накормила его таблетками, дала запить и удалилась к следующему больному.

Валдаев прикрыл глаза. Мысли в его голове ворочались туго. Они бежали окольными путями. Ему неохота было думать о вчерашнем дне. Но против его воли картинка за картинкой в мозгу сложились воспоминания.

И привычный, скользкий ужас заметался где-то в глубине его сознания. Он стремился вырваться наружу и пожрать все существо Валдаева, но это не удавалось. Видимо, пациента от души накачали медикаментами, эмоции померкли, отдалились. Да дело даже не в медикаментах. У него не было больше сил переживать. Эмоции в последние дни истощали его силы, отзывались физической болью. И это было счастье — равнодушие.

Через пятнадцать минут у него забрали градусник. Седая медсестра измерила ему давление и почему-то с осуждением отметила:

— В космос можно.

Валдаев в космос не собирался. Он опять провалился в полусон-полуявь, куда доносились голоса, шаги, смех, приглушенная музыка из радио. В больнице шла своя жизнь.

— Вставай, браток, еда приехала, — услышал Валдаев.

Он приоткрыл глаза и увидел над собой крупного мужчину лет тридцати пяти в адидасовском спорткостюме. Мужчина держал в руках поднос, на котором была тарелка с пюре и сосиской, а также бутерброд с маслом и стакан какао.

Валдаев нехотя приподнялся. Присел. Каждое движение давалось с трудом.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что. По-соседски, — мужчина кивнул на соседнюю койку. — Товарищи по несчастью.

Что-то смущало Валдаева в его соседе. Но думать об этом не хотелось. Думать не хотелось ни о чем.

— Алексей, — представился сосед.

— Валерий, — ответил Валдаев.

— Вот и познакомились.

Валдаев без всякой радости прожевал сосиску. Съел ложку пюре. Запил глотком казенного желто-коричневого какао с непременной пенкой. Пенки он не выносил, но сейчас проглотил ее без особых ощущений.

— Где вообще я? — спросил он.

— В двадцать восьмой больнице, — с готовностью пояснил сосед. — Отделение для таких, как мы.

— А какие мы?

— Жизнью пришибленные. Реактивное состояние.

— Это что, сумасшедший дом?

— Нет, что ты. Это его прихожая. Для тех, кто еще не созрел для полноценного дурдома, но уже чуток вышел из нормы.

— Ох, — простонал слабо Валдаев.

— Я тут уже три недели.

— Из-за чего?

— Ну, — Алексей замялся. — Знаешь, браток, как бывает. Заканчиваешь институт. Пашешь в ящике, пополняешь государственные секреты. Потом все рушится, и ты со своими секретами на фиг никому не нужен. Но ты молодой, находишь силы, переквалифицируешься. Заводишь бизнес. Зарабатываешь деньги. Прогораешь. Но у тебя еще есть силы. Поэтому продаешь все, расплачиваешься с долгами. Устраиваешься в офис. Зарабатываешь не слишком, но по зеленой штуке в месяц выходит. Фирма валится. И ты в долгах как в шелках. Тыкаешься неделю без работы. Да тут еще жена уходит с каким-то горбоносым бабуином. И ты ощущаешь, что уже не такой молодой и не так полон сил. И смотришь на свое охотничье ружье и думаешь — вот оно, то, что тебе надо. Хороший заряд. И мысль эта становится все милее.

Он помолчал, поглядел на Валдаева, криво улыбнулся и продолжил:

— А потом однажды на людях у тебя начинается истерика. Ты как институтка грохаешься в обморок. Или совершаешь из ряда вон выходящий поступок. И люди понимают — ты уже не такой, как они сами. Ты уже не можешь держать все в себе. И тебя запирают сюда.

— Ужасно.

— Ничего ужасного. Весь ужас за этими стенами. Спасибо еще, пока финансируются такие заведения. Хуже остаться самим с собой, браток. Хуже… Когда остаешься только ты и твое официально зарегистрированное охотничье ружье…

Валдаев допил какао.

— Все, спасибо, — произнес слабо он, ставя стакан на поднос на тумбочке.

— Да не за что, — добродушно улыбнулся Алексей.

Он взял поднос и ушел.

Валдаев понял, что его насторожило в соседе.

Отстраненность во взгляде…

Это был приют уставших людей.

* * *

У невысокого, с богатой черной шевелюрой и густыми бровями заведующего отделением был вид довольного жизнью человека. Он излучал заразительный оптимизм, как присказку повторяя при осмотре «так-с, что у нас тут». При этом он потирал руки, будто они зябли.

В палате он появился после завтрака в сопровождении крупной румяной докторши в неестественно чистом хрустящем накрахмаленном халате. И сразу принялся за Валдаева. Осматривал он его долго. Прищелкивал пальцами, заставлял доставать пальцем до уха, нагибаться. Смотрел зрачки. Валдаев выполнял все требования с вялой покорностью.

— Ну так-с, что у нас тут, — обернулся довольный собой и пациентом завотделением к докторше, которая держала в руках блокнот и авторучку. — Конечно, нужно проводить исследования, но, судя по всему, органических изменений никаких. Налицо просто переутомление. И где вы у нас работаете? — обратился он к Валдаеву.

— Журналист.

— Криминальный?

— Нет. Пишу про аномальные явления.

— Э, дружок. Тут вообще до Белых столбов рукой подать. Писали бы о чем-то возвышенном. О литературе. О нравственности, семье.

— Я писал… Раньше писал.

— Понятно… Значит, у нас нервное истощение, — он потер руки. — Время стрессов. Кризисы… Ничего, несколько дней покоя. Успокоительными поколят.

— А нельзя не колоть?

— Откуда такое недоверие к медикаментам? Ничего с вами не будет. Вот если не колоть, тогда последствия могут быть самые непредсказуемые, — радостно сообщил завотделением. — Вы уже на грани.

Валдаев вяло кивнул, присаживаясь на краешек кровати.

— Вам нужен отдых. Никаких телевизоров. Никаких волнений… Кстати, вас привезли из милиции. Что-то произошло?

— Ничего особенного, — покачал головой Валдаев, без интереса отметив про себя, что майор Кучер и его коллеги ни словом не обмолвились о причинах, благодаря которым одним пациентом в этом заведении стало больше. Это уже хорошо.

Если бы они решили серьезно за него браться, то наверняка нашли бы пару сторожей, чтобы приставить их к палате. Или положили бы в другую больницу, с решетками на окнах.

— Прекрасно, — кивнул завотделением. — У большинства людей, лежащих здесь, не произошло ничего особенного. Но они все поражены стремлением возводить до небес свои неприятности. А неприятности нужно уметь низводить.

— Это вопрос выживания в современных условиях, — поддакнула докторша. Судя по всему, фраза была стандартная, потому что завотделением согласно кивнул.

— Вот именно, Надежда Валерьяновна. Вот именно…

Они покинули палату, и Валдаев получил возможность отдохнуть от них. Они ему надоели. Ему хотелось просто лежать и не вставать…

Но вставать пришлось. Он добрался до умывальника.

Клиника была хорошая, сооруженная в конце восьмидесятых по проекту четвертого (цэковского) управления Минздрава и в порыве борьбы с привелегиями переданная обычным людям. Поэтому при каждой палате был коридорчик с холодильником, туалет и ванная.

— Здесь не так плохо, — сказал сосед Алексей, когда Валдаев вернулся из ванной и обессиленно рухнул на кровать. — Это как нейтральная Швейцария во время войны.

— Почему? — спросил Валдаев.

— Вся Европа воевала, а Швейцария отгородилась от всего мира границей. Стала островком стабильности… Так и здесь. Наши недоделанные дела, неотданные долги — все там, за границей клиники… Здесь редко что происходит. Заведующий даже одно время запретил телевизор как основной источник стрессов. Правда, уже неделю разрешает смотреть пару телесериалов.

— Остров, — прошептал Валдаев, ощущая, что все опять становится зыбче, отдаляется.

— Э, браток, тебе опять худо, — озабоченно покачал головой Алексей.

— Нормально.

— Какой там нормально.

— Пожалуйста, оставь…

Валдаева потянуло в сон. Но сон не шел. А была какая-то полусонница.

Очнулся он к обеду. От еды отказался, но седая медсестра чуть ли не силой заставила его есть. После обеда ему вкатали укол и дали несколько желтеньких таблеток. Судя по всему, в клинике не было недостатка в медикаментах.

К вечеру он снова очнулся. И нашел в себе силы прогуляться по заведению. Чувствовал он себя неважно. Но его поддерживал сосед.

Навстречу прогулочно брели мужчины и женщины — в спорткостюмах или в пижамах. Они о чем-то негромко беседовали. Атмосфера была пронизана унынием.

— Нет стариков, — отметил Валдаев.

— Точно, — кивнул Алексей. — По-моему, до них просто нет никому дела.

— Как это?

— Их списали… Слишком мало средств у медицины. Так что стараются поднимать людей, у которых есть хоть какое-то будущее.

— Звучит зловеще, — сказал Валдаев.

— Ничего зловещего. Новые стандарты в обществе. Вытаскивать только тех, кто еще может пригодиться и кто не цыганит пенсии, пособия и бесплатные лекарства, — Алексей безрадостно улыбнулся.

— Холокост, — без всякого выражения произнес Валдаев.

— Близко к этому, — согласился Алексей.

— Кошмар, — едва слышно прошептал Валдаев.

Но сейчас для него это было лишь слово. Сам кошмар он прочувствовать не мог. Ощущал лишь, что тот притаился в нем, приглушенный лекарствами, но все еще мощный, готовый выгрызть душу.

— Смотреть тут особо нечего, — сменил тему Алексей. — Не Эрмитаж… Шестнадцать палат… Столовая… Процедурная, — показывал он рукой. — Телевизор. Через пятнадцать минут время мексиканского сериала. Женщины уже занимают места.

Действительно, на диванчике и креслах в ожидании уже расселись женщины. Опоздавшие стаскивали из столовки стулья. Экран цветного «Рекорда» был темен. Телевизор включали точно по расписанию.

— Главная достопримечательность, — отметил сосед, когда они прошли мимо курилки. — Дверь.

Дверь была двойная. Сначала решетка. Потом — железяка.

— Не пробьешь. Не взломаешь, — произнес с оттенком непонятной гордости Алексей, проведя ладонью по прутьям решетки. — Это не дурдом… Но близко. Клетка. Нельзя давать птицам выпорхнуть отсюда, чтобы свернуть на воле себе шею. Гуманизм на марше…

Он просунул ладонь через решетки и постучал по железу. Та гулко отозвалась.

Валдаева качнуло.

— Что такое? — Алексей поддержал его за локоть, не давая грохнуться.

— Голова…

— Болит?

— Кругом идет. Пустая…

— Это от стресса. Лекарств… И полнолуния. Сегодня полнолуние. Признано, что в такие дни обостряются все заболевания. Пошли, — он довел его до палаты.

В палату ворвалась седая медсестра.

— Чего это вы разгулялись? — осведомилась она. — Валдаеву три дня постельный режим.

— Да, извините, — прошептал он.

— Извините, извините, — пробурчала медсестра.

Ему вкололи третий за день укол. Только от него по телу прошло не тепло, а пополз нервный холод. Веки стали тяжелеть и слипаться. Он, прищурившись, смотрел на висящую над ним в круглом прозрачном плафоне желтую лампу. За окном плыла полная луна, закрываемая быстрыми тучами. Эта луна смотрела на него, как драконий глаз, и не было от этого пронизывающего ока ни укрытия, ни покоя, от чего становилось все тревожнее.

Валдаев закрыл глаза.

И начал уплывать.

Тут всколыхнулась притаившаяся темная тяжелая масса, в которой срослись его боль, страх, ярость, кошмары, в которой причудливо переплетались картины из недавнего прошлого. Будто открылись шлюзы, и вся эта склизкая мерзость, сдерживаемая до сих пор, хлынула наружу на волне воспоминаний.

Чья-то рука с кривым ножом скользила неудержимо вперед, и на беззащитной шее проявлялась красная черта, и у куклы отваливалась пластмассовая голова. Но это была не кукла, а Наташа. Валдаев отметил, без удивления, с мрачным узнаванием, что рука с ножом — эта его собственная… Та же рука. Похожая кукла. Но на этот раз кукла мужского рода. Эдакий уродливый пупсик… Да не пупсик это, а бандит Лом, и на его тупой морде нарисован не-описуемый ужас. И опять прочерчивает лезвие ножа черту, подводящую итог жалкой жизни этого человека… Следующая сцена. Костер пожирает лицо молодой женщины. Мертвой женщины. Но это не просто какая-то женщина. Это — Элла!

Искры костра взмывают вверх. Запах горелой плоти корежит нюх. Валдаев ощущает гремучую смесь чувств — безутешное горе и неуемную, не втискивающуюся ни в какие рамки, радость…

— Я люблю тебя, — шепчет он…

И вдруг Элла стряхивает с себя пылающие угли, отряхивает золу и берет его за предплечье. Но ладонь, которой она берет, раскалена. И ее боль передается ему. Предплечье вспыхивает мимолетной, не очень сильной болью. Валдаев счастлив. Она жива. Он не желал ей зла, и ему нравилось, что она жива.

— Тише, тише, дорогой, — шепчет она. — Он совсем плох.

— Нет, это все мелочи, — слышится другой голос, и рядом с Эллой выступает из темноты ее любимый дядюшка Ким Севастьянович Ротшаль.

— Мы почти убили его.

— Не беспокойся. Давно никто не доходил до такой отличной кондиции.

— Но…

— Все будет нормально…

Голоса стали уплывать куда-то вдаль, но Валдаеву казалось очень важным не упускать их. Он цеплялся за них, как утопающий за соломинку. И вдруг ощутил, что соломинка эта держит. Он шел на звук этих голосов, выкарабкиваясь из мертвой зыби полузабытья.

Он напрягся, приоткрыл глаза. Очнулся. Предметы стали приобретать определенные очертания. Он увидел над собой низкий потолок. Ощутил тряску. И вдруг разом понял, что находится в машине «Скорой». На такой же его везли недавно в клинику. Куда его везут теперь?

Наверху маячили два лица. Он напряг зрение. Резкость стала наводиться, как изображение в ви-деокамере.

Валдаева почему-то не удивило, что рядом с ним на сиденье сидит профессор Ротшаль в белом халате.

Странно, что не удивило его и то, что около него, зябко обняв плечи, устроилась Элла. На ней тоже был белый халат.

Он застонал, прикусил губу и, собрав последние силы, тяжело, будто придавленный в штреке породой шахтер, попытался приподняться.

— Тихо, тихо, дорогой, — нагнулась над ним Элла и погладила по плечу. — Не беспокойся, все будет в порядке.

— Эх, незадача, двух кубиков не хватило, — досадливо воскликнул Ротшаль.

Он завозился. И воткнул в предплечье Валдаева одноразовый шприц.

Валдаеву стало душно и жарко. Ему захотелось встать, ринуться отсюда. Он начал движение, его прижали к кушетке. И тут все стало опять терять резкость, расплываться. Он снова отключился. На этот раз без кошмаров. Измученное сознание взяло передышку…

* * *

Рядом тонко журчала вода. Этот звук пилил череп. Он сверлом врезался все глубже и глубже, отдавался болью во всем измученном теле.

Где-то вот так же текла вода. Где? Когда? Кажется, текла она в ванной. В ванной, где лежала большая кукла с полуотрезанной головой. И кукла эта была человеком… Мысли Валдаева путались. Они были скользкими, как мыло в той ванной. Их очень трудно было ухватить.

Валдаев застонал и пошевелился. Мысли начали туго ворочаться в голове. Звон звучал все настойчивее.

— Надо бы еще, — услышал он грохот.

— Нет. Ему и так досталось четыре кубика, — пророкотало рядом в немного другой тональности. — Может не прийти в себя до времени.

— Кажется, шевелится.

Валдаев с трудом разлепил веки.

— Очнулся, — послышался голос.

Теперь голос уже не грохотал. Ощущения у Валдаева возвращались в норму. И звуки не обрушивались молотом и молоточками.

— Все будет нормально, — над ним нагнулся круглолицый, лоснящийся от пота мужчина. Он повторил недавние слова Эллы… Впрочем, была ли Элла? Был ли профессор Ротшаль? Или Валдаеву все почудилось, а на самом деле он находится в больнице, напичканный препаратами, которые вызывали галлюцинации.

Ничего подобного. Какие уж тут галлюцинации? Он лежал на жестком ложе, явно уступающем больничной кровати. В помещении царила полутьма.

Хлопнула дверь. И Валдаев остался в одиночестве.

Лекарство, которое вкололи ему, начало действовать. И действовало оно необычно быстро. Адекватное восприятие действительности возвращалось. Возвращалось вместе с физическими ощущениями. Прежде всего он отметил, что здесь прохладно. И в душе был лед. Произошло то, к чему все предыдущие неприятности были лишь безобидным пре-дисловием.

Голова прояснялась быстро. Возвращались и силы. Валдаева накачали сильными лекарствами.

Он приподнялся на прикрытом тонким матрасом узком топчане. Помещение было небольшим — где-нибудь три на четыре метра. Сводчатый влажный потолок был в рыжих потеках.

Кирпичные стены — тоже в потеках. Из мебели, кроме топчана, ничего не было. Сколоченная из грубо обтесанных досок дверь производила впечатление ветхой и старой. Казалось, ее не так трудно вышибить плечом, если поднапрячься.

Где-то за дверью слабо струилась вода. Этот звук недавно и вырвал Валдаева из состояния одурманенности.

Помещение слабо освещала масляная лампа, стоявшая на земляном полу в углу. Валдаев ощутил себя узником замка Иф. Ему вдруг пришла в голову идиотская мысль — а вдруг он здесь проведет годы? Остаток жизни видеть эти влажные стены, эту масляную лампу. Но кому это надо? Зачем он здесь?

На его правой ноге было постороннее давление. Он протянул руку и без особого удивления нащупал металлическое кольцо, которое охватывало лодыжку. Эта деталь вполне соответствовала обстановке.

Кольцо было прикреплено к цепи, которая уходила под топчан. Валдаев напрягся, сдвинул топчан. Цепь была приделана к ржавой скобе. Для порядка Валдаев дернул за нее. Естественно, скоба не сдвинулась. Сработана она была на совесть.