<p>Наталья Черёмина</p> <p><emphasis>Прекрасная Марго</emphasis></p>

Рита Ковалева была красавицей от Бога. Такая помпезность объясняется не тем, что она была безупречна с головы до ног (а так оно и было), а тем, что ее безупречность невозможно было ничем подпортить. Разве что специально покалечить. Дело в том, что Рита никак свою красоту не холила, не лелеяла, не старалась еще как-нибудь усовершенствовать. Она даже не пыталась ее сохранить, поддержать. Более того, она совершала вещи, недопустимые для нормальной красавицы, но все сходило с нее как с гуся вода.

Например, больше всего на свете она любила накуриться конопли и плотно, жирно покушать. И не просто так, а перед сном. Придет, бывало, домой в полпервого ночи, не спеша переоденется, помоет лицо и руки, идет на кухню и готовит что-нибудь очень простое и очень вкусное. Например, свое любимое блюдо: макароны с маслом и сыром. Наварит макарон полкастрюли, причем так, чтобы они были крепенькие, бросит туда добрую треть пачки сливочного масла и натрет сверху Эверест твердого желтого сыра, все равно какого. Подождет немного, чтобы все это добро подтаяло и расплавилось, размешает и вывалит в тарелку величиной со средненький тазик. Если макароны надоели — можно сварить пельменей, добавить сметаны, да так, чтобы пельмени в ней плавали, сверху накрошить помидоров и зеленого лука. Можно пельмени поджарить и пустить их поплавать в майонезе. Хорошо, если в холодильнике есть котлеты, их Марго тоже очень любила. Она вообще много чего любила, можно сказать, все. Но самая любимая еда у нее была та, что легко готовится. По этой причине Марго недолюбливала жареную картошку: ее ведь чистить надо. Но если чистить не ей, Марго, то, безусловно, жареная картошка была на первом месте.

Но мы отвлеклись. Так вот, кроме основного блюда она еще делает себе два убойных по размерам бутерброда, как правило, один с майонезом и колбасой, а другой — с маслом и сыром. Втыкает их на окраину тазика с основным блюдом, наливает себе чаю в чашку величиной с небольшое ведерко (без сахара) и наполняет несколько розеток разным вареньем. Предпочтение, конечно, вишневому, алычовому и клубничному. К варенью Марго относилась по-особенному. Она с детства недолюбливала шоколад, была равнодушна к мороженому и тортам, но день без варенья для нее был пропащим. Спасибо маме, которая варила его в большом количестве и ассортименте.

Итак, с любовью приготовленный ужин составляется на поднос и перемещается в Ритину комнату. Там она уютно устраивается в своей мягкой кроватке, предварительно установив подушки должным образом, для сиденья. Тихонько включает телевизор и, уставясь в него непонимающим взором, начинает со вкусом, толком, расстановкой поглощать приготовленное. Уже на стадии варенья глаза ее начинали блаженно слипаться. Если этого вдруг не происходит на вышеназванной стадии, Рита берет с тумбочки книжку и открывает ее. Книжки дают подруги, озабоченные ее духовным воспитанием. Подруги называют Риту Марго и считают ее незаурядной личностью, которой для полной гармонии души и тела не хватает только чуть-чуть эрудиции. Особенно усердствует Машка, она чуть ли не план просветительской работы составила и очень огорчается, что Марго не укладывается в график. Честное слово, Рита находила эти книжки интересными, но читала их годами. Быстрее как-то не получалось. Вот и на стадии второй половины кружки чая, с увлечением прочитав полстраницы, она чувствует, как глаза наконец-то начинают блаженно слипаться. Она закрывает книгу с чувством выполненного долга, немножко напрягается, пытаясь припомнить, о чем она только что прочитала, но, махнув рукой, устанавливает подушки в положение лежа. Сладенько зевнув и уютно повозившись, Марго погружается в мир чудесных, ярких снов, в коем пребывает от десяти до двенадцати часов в сутки.

Просыпаясь, она некоторое время валяется в постели и щелкает каналами. Где-то через час сползает с кровати и переплывает на кухню, где не спеша готовит завтрак. Между телепрограммами и игровой приставкой незаметно проходит день, завтрак плавно перетекает в обед, затем в ужин. Можно сказать, что Марго кушает один раз, зато в течение всего дня. Вечером приходят с работы родители, Марго чистит зубы и отправляется на прогулку, с которой возвращается обычно в полпервого ночи. А там по накатанному.

Но речь идет не о распорядке дня прекрасной Марго, а о том, что при таком распорядке она оставалась непогрешимо прекрасной. Поздние ужины отложили на ее талии лишь тончайший слой нежного юного жирка, который исчезал бесследно, стоило ей пару ночей обойтись без трапезы. Живот ее становился очень плоским и спортивным, хотя от спорта Марго была так же далека, как и от политической деятельности. Маленькая упругая грудь, узкие бедра и длиннющие тонкие ноги не менялись годами — хоть ешь, хоть не ешь. Высокая, но не дылда, худенькая, но не костлявая, она была хороша не только телосложением, но и необычно ярким обликом. Ее лицо не было скучно-правильным, как лица большинства журнальных вешалок. В ней была изюминка, нечто запоминающееся. Легкие лобастость, скуластость, неуловимая уплощенность профиля, чуть выдающаяся вперед челюсть, очень крупные, закругленные зубы, — она была бы похожа на знойную мулатку, если бы не фарфоровая бело-розовая кожа. К этому прилагаются опушенные загнутыми ресницами зеленые глаза с поволокой, полные чувственные губы и от природы волнистые, густые и пышные каштановые волосы. Улыбка была по-негроидному широкой и блестяще-белоснежой: несмотря на курение с тринадцати лет, на ее зубах не появилось ни тени налета. Еще один момент, крайне важный для современных женщин, озабоченных эпиляциями-депиляциями: пышная растительность была у Марго только на голове. Счастливая, она не знала, что такое «корректировать зону бикини». Она не знала, что такое брить ноги: на ногах волос у нее росло ровно столько же, сколько и на руках, то есть нисколько, не считая легкого, почти невидимого пушка. А несчастные три волосинки, прячущиеся у нее под мышками, она всегда забывала или ленилась сбрить: все равно их никто не заметит. Завершающим штрихом Ритиного портрета можно сделать тот факт, что она никогда не болела. Может быть, в далеком раннем детстве, но в своей сознательной жизни она не могла припомнить случая даже легкой простуды. Ни аллергии, ни герпеса, ни кариеса, ни даже утреннего кашля заядлого курильщика — ничего. Кто после этого скажет, что Рита Ковалева — не совершенное создание природы?

С такими данными, скажете вы, прямой путь — покорение всех мыслимых топ-модельных Олимпов. И вы будете правы, но только не в отношении Марго. Да, она успела месяца два посветиться в местном модельном агентстве, на большее ее не хватило. Денег все равно не платили, а тусоваться ради тусовки Марго было слишком лень. Руководитель агентства чуть ли не на коленях упрашивал ее не уходить, обещал послать на какой-то конкурс, но Марго скривилась: «Блин, еще переться куда-то?» — и исчезла. Кроме руководителя агентства ее исчезновение оплакивали еще несколько папиков, пытавшихся сделать из Риты Ковалевой содержанку. Возможно, она была бы не против, но нашла их слишком старыми и некрасивыми. Уложить Марго в койку было проще простого, но существовал один серьезный критерий: нет, не деньги, положение и прочая лабуда, а надо было быть «хорошеньким мальчиком». Хорошеньких мальчиков было много (тем более что она была не слишком требовательна к определению «хорошенький»), поэтому укладывали ее в койку часто, начиная с тринадцати лет (в этом возрасте она начала делать все: и курить, и пить, и спать с мальчиками, только коноплю распробовала попозже). Излишне говорить, что никакая венерическая зараза к ней не липла, несмотря на крайне беспорядочные связи.

Еле-еле окончив школу, Марго несколько лет жила блаженной растительной жизнью, пока ей окончательно не проели плешь подруги по поводу учебы. Подруги были сплошь образованные, начитанные, Риту ценили за спокойный, покладистый нрав и, конечно, за яркую внешность, привлекающую к их стайке тех самых «хорошеньких мальчиков». Правда, подруги несколько идеализировали ее, принимая равнодушие за робость, лень за мудрость, а отсутствие честолюбия за отсутствие подлости. По-настоящему ее знала только закадычная подруга Дарья, спутница по школьным прогулам и тринадцатилетним ночным тусовкам на детсадовских верандах. Дарья жила какой-то своей жизнью, о которой либо молчала, либо безбожно врала, но иногда делала набеги на квартиру подруги, в том числе на ее холодильник. Марго двойственно относилась к таким визитам: с одной стороны, Дарья обладала такой необычной особенностью, как чрезвычайно сильное и устойчивое зловоние, так что после нее приходилось полдня проветривать квартиру. Кроме того, она подчистую выметала всю еду в доме — это особенно выводило Марго из себя. С другой стороны, она называла ее Риткой, а не Марго, перед ней не надо было строить из себя молчаливую и загадочную принцессу, с ней можно было просто, без претензий и нравоучений, сплетничать и, что было решающим фактором, у нее всегда в кармане было хотя бы немного курева.

Однако начитанные подружки все-таки оказывали на Марго определенное влияние: они приучили ее носить джинсы вместо мини-юбки, не слушать попсовую музыку и настроиться на нечто большее, чем жрать, спать и гулять. Университет, проспонсированный старшей сестрой, Марго выдержала ровно один семестр. Зато потом одолела аж полгода секретарских курсов с последующим трудоустройством. Казалось бы, вот оно! С такими ногами Рита Ковалева могла бы сделать карьеру в любой области народного хозяйства, но она проработала в офисе одной из небольших фирмочек неполный месяц. Ее вывела из себя обязанность вставать каждый день в восемь утра. И хотя она все равно опаздывала на час, а на обед уходила и вовсе на два, ее не собирались увольнять. Марго сама сказала: «С меня хватит!» — и перестала ходить на работу, не утруждая себя написанием каких-то там заявлений. Зато потом устроилась официанткой в дорогой ресторанчик, предназначенный в основном для иностранных туристов, и с удовольствием отбарабанила там все лето. С удовольствием, потому что: а) работа была с пяти вечера; б) давали щедрые чаевые. И хотя она не знала ни слова ни по-английски, ни по-немецки (а это было главное требование при приеме на работу), менеджер по персоналу сказал ей, едва окинув взглядом с ног до головы: «Вы приняты». Заказы принимать она не могла, зато разносила тарелки и улыбалась разомлевшим гостям своей широкой негроидной улыбкой. Лафа кончилась с окончанием туристического сезона: туристов не стало, не стало чаевых, и Марго с чистой совестью уволилась, продолжив свое счастливое растительное существование между кухней и спальней. Был, правда, еще рецидив: уставшая от тотального безденежья, Марго поработала в пункте обмена валюты у своего знакомого, но, обкурившись конопли, перепутала там всю отчетность и была вскоре уволена. На сем ее трудовая деятельность завершилась.

На личном фронте дела у Марго обстояли несколько нетипично для такой красотки. В их веселой девчачьей компании она служила наживкой для мужского пола. Но когда мужской пол заглатывал наживку и подсаживался к ним, скажем, где-нибудь в кафе, он, пообщавшись с Марго несколько минут, перемещал свое внимание на ее подруг. И обычно больше на наживку не смотрел, равномерно распределяясь между другими девушками. Иногда, правда, мужской пол был сильно пьян или сексуально озабочен, и тогда он непременно стремился раздвинуть ее красивые ножки. Отдав дань своим физиологическим потребностям, он уже точно больше не возвращался к Марго, чувствуя неловкость всякий раз, когда вспоминал ее меланхолично жующий жвачку рот и слипающиеся от скуки глаза. Вокруг кипели страсти: девчонки с кем-то встречались, влюблялись, ругались, совершали романтические променады под луной, обжимались в кино, получали по праздникам цветы, знакомились с чужими мамами, прятались, ревновали и так далее. Марго только время от времени раздвигала ноги, даже не из любви к плотским утехам, а из лени протестовать. Легче уступить, чем объяснять, почему ты не хочешь — это была жизненная позиция Риты Ковалевой, и не только в сексе. Время от времени она делала аборты, потому что трудно себе было представить, чтобы она хоть раз всерьез озаботилась такими сложностями, как предохранение. После очередного аборта она, как правило, ходила надутая и пару месяцев избегала половых контактов, после чего оттаивала и благоволила какому-нибудь очередному «хорошенькому мальчику». То, что мальчики сбегают от нее после первого же свидания, Марго не беспокоило. Напротив, она искренне жалела подружек, которые терпят от своих ухажеров всяческие неудобства и нарушают годами налаженный ритм уютного существования.

И тут однажды Риту Ковалеву что-то настигло, ударило по голове и скрутило. Один из «хорошеньких мальчиков» сильно задел ее за живое, и она, к своему собственному изумлению, целыми днями вздрагивала от телефонных звонков и не спала ночами, мысленно умоляя его позвонить. Но он, как водится, исчез после первого же знакомства и уже начинал любезничать с этой занудой Машкой. С ней у Марго отношения последнее время не складывались. Машка стала как-то особенно злобно шутить по Риткиному поводу и чаще обычного демонстрировать свое превосходство. Произошло это после того, как Машка заболела и залегла дома с температурой под сорок на целую неделю. Марго жила в соседнем доме, но не удостоила Машку даже телефонного звонка. Машку это обидело, а Риту обида эта удивила. Какой толк ходить в гости и созваниваться, думала она, если Машка все равно лежит больная? Ни пойти никуда, ни даже покурить на лестнице. Гораздо продуктивнее зайти к Дарье Благовонной, недавно остепенившейся неподалеку с одним хорошим парнем, у которого, кстати, всегда найдется неплохая конопля. Марго не понимала, почему Машка обижается. А Машка не понимала, почему Марго не понимает. Непонимание породило легкую трещинку в ранее безоблачных отношениях, а тут еще Славинька — прелесть, лапочка, хорошенький. Не то чтобы суперсмазливец какой-нибудь, а просто хорошенький: светловолосый, с мягким славянским лицом и теплыми синими глазами. И такой добрый, искренний, правильный.

Марго впервые его увидела на новогодней вечеринке, устроенной в очень кстати освободившейся Машкиной квартире. Ее родители уехали встречать праздник на зимний курорт, и у Машки была почти неделя, чтобы выжать максимум веселья из ситуации.

Она в это время встречалась с каким-то музыкантом. У нее все друзья были малость неформатные: то волосатый художник, то безумный очкастый хакер, то боксер, увлекающийся Шопенгауэром. Романы были бурными, но короткими, и по окончании каждого Машка говорила одну и ту же фразу: «Как я могла спать с этим уродом?» Костян был из той же обоймы: бритый наголо субчик в пирсинге, татуировках и черной одежде. Машка поведала заинтригованной общественности, что ее парень с другом образовали группу «Los Maniacos» и творят чумовую электронную музыку. Она даже заявила их выступление гвоздем новогодней программы.

Народу набилось в небольшую трехкомнатную квартиру человек сорок. Почти все были знакомы между собой, только дуэт музыкальных «маньяков» оказался новым для большинства присутствующих. Но очень быстро нашлись общие друзья и общие темы, напряжение улетучилось, и толпа, как обычно, стала веселиться, как последний раз в жизни. Одна Марго впала в оцепенение. Она завороженно смотрела на второго участника дуэта и была в паническом ступоре оттого, что не понимала происходящего и полностью потеряла контроль над своими реакциями.

Концерт музыканты провести, конечно, не смогли, но принесли свои последние работы, записанные в студии на деньги заграничных спонсоров. Марго слушала музыку и немела. Проиграло несколько композиций, некоторые из них были довольно жесткие, другие — хрустально-нежные. Машка по секрету шепнула, что ее Костик больше фанфаронит и пиарится, а основную работу по сочинению музыки делает его коллега, Славик.

— Костик этот меня начинает доставать, — рассказывала Машка сбившимся в плотную группку подругам. — Представляете, недавно говорит: «Давай поженимся. Родители нам купят квартиру, а брат — машину». Ну не дурак? Это ж надо такое ляпнуть! Я ему говорю: «А сам?» Да если и сам… Доставать он меня начал…

Марго перестала слушать. В ее грудной клетке как будто взрывались маленькие салютики. «Это его музыка!..»

Ее изумляло все. Славик не был похож на музыканта. Он вообще не был похож на ее знакомых. Он был… Ритка пыталась подобрать подходящее определение, но в ее звенящей от восторга голове вертелось только одно дурацкое слово: «здоровый». Почему-то сразу было понятно, что он не наркоман и не пьяница и никогда им не будет. Он был просто одет, носил непретензиозную прическу, на его лице не было выражения «я-такой-бывалый-перец» или «я-слишком-сложен-для-твоего-убогого-восприятия». У него была очень добрая и застенчивая улыбка, и было заметно, что больше всего его интересует сама музыка, а не то, что о его музыке подумают.

Никто не заметил странного состояния Марго. Все решили, что она опять перебрала с дурью.

— Выпей шампанского из горла, — посоветовала Машка, — хорошо распрямляет.

Марго машинально вливала в себя все, что попадалось на ее пути, и когда оказалась в долгожданном соседстве со Славиком, позорно упустила момент. Вместо того чтобы сказать заготовленные фразы о своем восхищении величием его музыкального гения, Марго выдавила из себя нечто, напоминающее мычание умирающей от старости коровы, и вяло ткнула пальцем в груду компакт-дисков. Славик сочувственно вздохнул, протянул ей бутылку минеральной воды и присоединился к оживленной группке, обсуждающей последние клубные новости. Марго отхлебнула из бутылки и почувствовала дурноту. «Давно пора», — сказала она себе и пошла в объятия белого брата.

На следующий день она позвонила Машке и, стесняясь, попросила записи группы «Лос Маньякос». За несколько дней она изучила все композиции, запомнила наизусть каждый нюанс, каждый поворот музыкальной темы, у нее появились любимые места, которые она не уставала прокручивать по нескольку раз подряд. Марго стало казаться, что она давно знакома с человеком, написавшим эту музыку. Ей было понятно настроение, с которым он придумывал то или иное место. В конце концов, она уверовала, что сможет говорить с ним обо всех вещах на свете и поймет каждый его взгляд и жест. С этой уверенностью она зачастила к Машке, надеясь столкнуться с предметом своего обожания. Машка по-своему оценила это внимание подруги и завалила несчастную Марго новой порцией умных книг, не прочитав которые человек, по ее мнению, просто не имел права на существование в современном мире. Марго терпеливо расставляла весь этот хлам на своей прикроватной тумбочке и ждала.

Вскоре ее терпение было вознаграждено: вся толпа была приглашена на день рождения к эксцентричному Костяну. Марго твердо решила оставаться в трезвом уме и твердой памяти. При первом же удобном моменте она подошла к предмету своего обожания и, неимоверным усилием воли подавив приступ смущения, заговорила с ним:

— Я слышала твой… ваш последний альбом.

— Последний? Он у нас и первый. У нас только один альбом.

— Ну да. Я его слушала. Мне понравилось.

— Да? Ну, хорошо.

Марго мучительно замялась и даже пребольно запустила ногти в подушечки пальцев. Видя, что Славик отвлекается, она поспешила объявить:

— Только во второй песне…

— Это не песня.

— Ну, композиция.

— Это трек. Хотя называй как тебе удобно. Так что в ней?

— Не хватает голоса, — выдохнула Марго.

— Там везде не хватает голоса, — насмешливо ответил Славик.

— Нет, ты не думай. Мне нравится электронная музыка в чистом виде. Без голосов. Но именно там, где идут… как барабаны… В общем, там хорошо бы звучало пение. Такое необычное, женское. Как старинные песни. Громкое, в общем, — закончила Марго упавшим голосом.

Краснея как помидор, она неловко сунула ему в руку заранее заготовленную бумажку с номером своего телефона. Заряд смелости иссяк, она поникла и испуганно смотрела на Славика.

Он не стал больше усмехаться, а серьезно посмотрел на нее и пробормотал:

— Да, вокал. Женский, протяжный. Интересная мысль.

Взгляд его затуманился, стало заметно, что он уже отсутствует здесь. Рассеянно оглядевшись, он отошел к окну, и Марго не посмела его преследовать.

В тот же день Машка порвала со своим Костяном, потому что он предъявил ей ультиматум: выходи за меня, а то обижусь. Машке пришлось обидеть юношу и весело оглядеться вокруг взглядом свободного человека. К ужасу Марго, этот взгляд охотно поймал Славик.

Марго отчаянно мучилась. Никогда в своей жизни она так не мучилась, даже после первого аборта. Она инстинктивно чувствовала, что это ее мужчина, что от него у нее будут дети. Что если она сейчас его упустит, то потом ее блаженная растительная жизнь превратится в пустое, бесплодное и бесконечно долгое увядание. С плотным комком в горле она наблюдала, как Славинька согревает своими синими глазами эту свинью Машку, эту самовлюбленную дуру, как она снисходительно принимает знаки внимания лучшего парня на земле и тут же строит глазки другим. В груди у Ритки лежал тяжелый камень, он мешал думать, улыбаться, дышать.

Так продолжалось несколько мучительных недель, пока на одной из вечеринок подруга, умница Танька, не заметила застывший взгляд и обкусанные губы Марго. Немного понаблюдав и оценив ситуацию, Танька отвела Машку в сторонку и что-то горячо зашептала. Машка удивленно подняла брови: «Серьезно?», потом заулыбалась, покивала и резюмировала: «Устроим». Со Славиком Машка с этого момента была предельно холодна и даже резка, зато закулисные усилия привели к тому, что опустошенная от горя и ревности Ритка вдруг получила себе своего мужчину, морально подготовленного и смотрящего на нее заинтересованными глазами, можно сказать, тепленького, в закрытой комнате и наедине.

— Я… это… — пробормотал Славик и побагровел.

Марго не дала ему договорить. Одной рукой мягко закрыв Славику рот, другой она вцепилась в его ладонь и потащила к дивану. Происходившее следующие пятнадцать минут мы опустим по вполне понятным соображениям. Можно только предположить, что Марго еще никогда в жизни так не старалась. Через означенное время в дверь раздался стук и послышался деликатный голос Таньки:

— Гм, молодежь. Вам пять минут на сборы.

Марго в это время лежала на утомленном и пресыщенном Славике и нежно водила по его лицу, рукам и шее своими мягкими губами. Он, обретя дар речи, хрипловато произнес:

— А я думал, что телефон — это шутка. Не представлял, что такая девушка, как ты, заинтересуется таким, как я.

Марго не ответила, только посмотрела на него с щенячьим обожанием. Славик продолжал:

— Не хочу с тобой расставаться. Пойдем ко мне. Я недавно снял мансарду в старом доме. Она, конечно, ветхая. О чем я говорю! Разве ты согласишься?

— Славинька! Славинька… Я твоя вещь.

Мама, конечно, стала хвататься за сердце, когда на следующий день Марго явилась домой со Славиком и объявила, что переезжает к нему. Отец напустил на себя грозный вид, но останавливать дочку не посмел, уж больно у нее был воинственный настрой. К тому же их очаровал Славик, он внушил им полное доверие и уверенность в грядущем благополучии их дочери. В глубине души родители были даже рады, что младшенькая остепеняется с хорошим парнем. Было бы, конечно, желательно, чтобы все это было со штампом в паспорте… Ну да ладно, так хорошо и все сразу не бывает. Хоть не будет шляться по вечерам со своими чумичками-подружками.

Мансарда была маленькая и пыльная, зато с чудесным видом из окна: близкий скат красной черепичной крыши, пушистая крона каштана и кусочек улицы со старинными домами и булыжной мостовой.

— Вот, — смущаясь, развел руками Славик. — Конечно, не дворец. Вот в этой нише кухня. Вот газовый котел. А здесь ванна. Все работает, я здесь уже два месяца живу. Сплю на матраце. Большой, правда?

Марго влюбленно провела рукой по довоенной печке, выложенной фаянсом цвета морской волны, и прошептала:

— Здесь здорово.

Растительная жизнь прекрасной Марго продолжалась, но уже разбавленная приятными хлопотами приготовления пищи для Славиньки, уборки квартиры, стирки и глажки белья для ненаглядного. Как ни странно, эти хлопоты доставляли Рите неподдельное удовольствие, даже патологическая лень не мешала ей заботиться о любимом. Любимый, в свою очередь, ценил заботу Риты и отвечал ей взаимностью.

Холостяцкая Славинькина берлога превратилась в уютное гнездышко, каждый день встречающее хозяина аппетитными запахами. Марго недолго скучала по своей комнате в родительской квартире со старомодной мебелью и пестрым вытертым ковром. Она быстро вошла в роль хозяйки и получала от этого мощный заряд положительных эмоций. На свой нигде и ничем не воспитанный вкус Марго украсила квартиру африканскими статуэтками и масками, плетеными азиатскими ковриками и индейскими панно, утыканными перьями и тростником. Что-то дарили друзья, что-то покупала она сама, насколько это позволял скромный бюджет. Сестра подарила пальму, и благодарная Марго тут же втянулась в выращивание цветов, коими уставила все свободное пространство квартиры, рождая у приходящих ощущение джунглей. Славик же был в восторге от всего, к чему приложила руку его красавица.

Дом их был гостеприимным. Многочисленные друзья частенько заходили к новоиспеченной паре попить чаю или пива и послушать музыку. Сами же Марго со Славиком редко куда выбирались, предпочитал проводить все свободное время вместе, буквально ловя каждый момент своего уединения. Изучив Марго, мы, конечно, усмехнемся эдак гаденько: «Знаем, знаем, чем там можно заниматься с ней в уединении». И будем не правы. То есть не до конца правы. Представьте себе, они даже находили общие темы для разговоров. И это при том, что более разных людей на первый взгляд и придумать было сложно.

Славик был типичным хорошим мальчиком. Книжки, музыкальный класс, спортивные секции, рыбалка с отцом и младшим братом. Школа с серебряной медалью, военно-морская академия. Там, в академии, он попал в курсантский оркестр, где играл на трубе и где, неожиданно для себя, увлекся современной электронной музыкой. Конечно, не без влияния новых друзей. При этом он умудрялся не увязнуть в наркотиках и саморазрушительной идеологии. Программист-самоучка, он интересовался в большей степени компьютерами и новыми музыкальными технологиями, нежели модой и ночными клубами. В околомузыкальной тусовке он прослыл самородком не от мира сего, чудаком и блаженным, которому все было простительно за его талант. Ему прощали то, что он не курит, что не употребляет ничего крепче пива, что выглядит как отутюженный пай-зайчик, очень серьезно относится к девушкам и вообще, что он военный.

По окончании учебы Славик отслужил положенный срок у черта на куличках и вернулся в родной город, чтобы продолжать играть в военном оркестре. Вместе с оркестром он объездил всю Европу и даже сумел отложить немного денег, чтобы, по возвращении домой, позволить себе жилье. Не для того, чтобы устраивать там пьяные оргии, а потому, что он был так воспитан: взрослый человек должен заботиться о себе сам и по возможности помогать семье. Остепенившись в родном городе, он окончательно порвал с армией и пошел работать звукорежиссером в быстроразвивающуюся телерадиокампанию. Это давало ему сравнительно приличный доход и творческую свободу для всевозможных музыкальных экспериментов.

Семья у Славика была одновременно и очень похожа, и совсем не похожа на Риткину семью. Казалось бы, и у Марго, и у Славика отцы были военными, морскими офицерами, мамы — скромными бюджетными служащими, доход и уровень жизни приблизительно одинаковый. Но вот стиль жизни разнился вопиюще. У родителей Марго жизнь была: работа-дом-дача. Славкины же родители — плоть от плоти так называемых шестидесятников. В их семье много читали, много путешествовали, ходили в походы, собирали друзей, разговаривали, делились друг с другом, увлекались чем-нибудь — от горных лыж до театра. У него была интересная мама — моложавая, симпатичная. Отец ее боготворил, это было заметно. Младший брат Славика, четырнадцатилетний мальчишка, серьезно занимался моделированием кораблей в юношеском дворце творчества и не видел своего будущего нигде, кроме судостроения. Он четко распланировал, куда будет поступать после школы и на какие предметы ему следует уже сейчас особо налегать. Марго все это удивляло и восхищало. Она с удовольствием познакомилась с этими людьми и чувствовала себя комфортно в их радушном обществе, но не до конца. Она завидовала и думала, почему у них в семье все было не так.

От дома Марго начала отбиваться еще в школьные годы. Но окончательно это произошло позже, когда ей было восемнадцать. Как раз в то время она устроилась официанткой на плавучий ресторан и ходила на работу через Остров. Конечно, она могла бы воспользоваться общественным транспортом, тогда дорога занимала бы не больше десяти минут, но транспорт ее удручал обилием людей и запахов, поэтому она предпочитала потратить минут тридцать-сорок на приятную во всех отношениях прогулку.

Вероятно, ее отцу не могло прийти в голову, что дочь имеет такую тягу к моционам. Поэтому, посещая некий дом на улице …ской, что на Острове, он не особо смотрел по сторонам, все больше на часы и на букетики цветов, время от времени покупаемые перед посещением означенного дома.

Увидев там отца впервые, Марго была слишком занята своими расплывчатыми мыслями, чтобы задаться вопросом. Мало ли что, мало ли какие дела могут быть у взрослых людей. Однако когда она увидела его в следующий раз на том же месте, вопрос все-таки возник. Звучал он так: «Что папаша, блин, делает здесь, если он сегодня задерживается на службе?»

Надо заметить, что Марго была трудным подростком. Отбиваться от дома, как уже было сказано, она стала давно, с родителями взасос не дружила, хотя и не дралась. После нескольких лет борьбы за независимость Марго с родителями заключила негласный договор. Она не нарушает правила совместного проживания вопиющим образом, то есть не курит и не пьет в квартире, не водит незнакомых компаний и предупреждает, если собирается загулять на ночь. Они, в свою очередь, не заходят в ее комнату, не пристают с расспросами и не устраивают скандалов, если она пришла до часа ночи.

Родители Марго были люди простые, но не грубые и не пьющие. Мама, служащая местной типографии, женщина очень пухлая, добрая и жалостливая, любила обеих своих дочек тихо и самоотверженно, но дружила только со старшей, а к Марго относилась как к больному ребенку. Отец, высокий, статный, кудрявый капитан, балагур и весельчак, обожал свою младшенькую, Ритулю, за то, что она внешне уродилась его копией, и не обижался, когда она в ярости орала по утрам: «Выключи свою говняную Пугачеву и не смей появляться перед моими подругами в тельняшке и семейках!» На все гневные выпады он неизменно отшучивался и подмигивал, чем приводил свою любимицу в состояние злобной истерики. Сестра Риту любила и подкидывала ей время от времени деньжат на пополнение гардероба, благо, зарплата мужа позволяла ей делать некоторые широкие жесты. Впрочем, Марго не злоупотребляла ее добротой, гардероб свой меняла редко из-за тихой ненависти к магазинной толчее. Она могла годами носить одни и те же джинсы и юбку, которые на ее ногах были все равно незаметны. Ее неприхотливость радовала родителей, а родители радовали ее чувством опоры и защиты при любых обстоятельствах.

Но в один прекрасный день, когда Марго во второй раз обнаружила отца у подъезда дома на улице …ской, чувство опоры и защиты предательски пошатнулось. Марго шла с работы и никуда не спешила. Поэтому она решилась на беспрецедентный шаг — устроиться где-нибудь неподалеку и подождать отца. Ждать пришлось около двух часов. Когда утомленная Марго уже собиралась покинуть свой пост, он появился. Выпорхнув из подъезда, он на секунду притормозил, посмотрел невидящим взглядом в небо, улыбнулся невесть кому в облаках искрящейся улыбкой и бодро зашагал к остановке. Марго и без того была в слишком сдержанных отношениях с родителями, чтобы крикнуть что-нибудь вроде: «Папка, привет, как дела» и радостно замахать рукой. А здесь, глядя на лучащуюся мультяшным счастьем отцовскую физиономию, она и вовсе озадачилась. Стараясь не думать о самом худшем, Марго переждала немного и побрела домой.

Вопреки всем самоуговорам, на следующий день она была на том же месте в тот же час. Утром отец сказал матери, что сегодня ревизия и он задержится до девяти, а то и больше. Однако в пять он был у подъезда дома на улице …ской. Мало того, в руке его красовался букетик ирисов. «Ревизия у тебя, значит», — сквозь зубы шипела Марго, закуривая сигарету за сигаретой. Тем не менее какая-то маленькая ее часть, верящая в чудо, еще придумывала истории, объясняющие странное поведение отца. До тех пор, пока Марго не увидела предмет его посещений. Предметом оказалась крупная дама лет тридцати пяти. Выкрашенные до седой белизны волосы были уложены в монументальное сооружение, по напудренным щекам выпущены две кокетливые спиралевидные прядочки. Отец галантно вел ее под руку, отчаянно выпячивая грудь. Машинально Марго последовала за ними и обнаружила, что цель их совместного похода — театр. Она вспомнила, что отец утром говорил матери: «Сегодня у Петровича юбилей, я постараюсь не очень поздно, но сама понимаешь, мамуля, надо уважить человека. Столько лет вместе служим…»

Марго поймала себя на мысли, что больше всего ее выводит даже не то, что отец изменяет матери, а то, что он никогда не приглашал мать в театр. Это при том, что той театр нравился. А он всегда морщился и говорил: «Ну мамуля, ну чего там интересного? Лучше давай в кино сходим, или вот Петросян приезжает…»

Придя домой, Марго молча зашла на кухню, посмотрела на возившуюся там мать, почистила картошку, помыла посуду, потопталась без цели и закрылась в своей комнате. У нее не хватало фантазии, чтобы придумать, чем бы ей еще порадовать маму. О том, чтобы рассказать об увиденном, не могло быть и речи. Она даже не представляла, какая реакция может быть на это у матери, привыкшей всю жизнь безоглядно доверять родным и выкладываться без остатка. Как бы Марго ни хотелось быть хорошей дочкой, но это было выше ее сил. Домой приходить совсем расхотелось, дом теперь не был крепким и надежным пристанищем на все времена. Потерянная, она ударилась в продолжительные загулы, заходя лишь выспаться и набить живот.

Поначалу, привыкая к Славику, Марго даже иногда чувствовала свою ущербность. Стала ловить себя на том, что стесняется рассказывать ему о себе слишком много. Уж очень он хорош, очень чист и ровен. В то же время ей хотелось знать о нем как можно больше. С удивлением Марго стала открывать в себе такие неведомые дотоле чувства, как ревность. Началось все с невинного пустячка — пары фотографий разных лет с разными девушками. Марго изо всех сил сдерживалась, но болезненное, сварливое любопытство взяло свое, и она принялась задавать вопросы, которые ни в коем случае не советуют задавать в женских журналах. Впрочем, Марго не читала женские журналы, и ей было немного легче от этого.

— Кто это? А это? Долго ты с ней встречался? Сколько у тебя было девушек, с которыми ты встречался? А со сколькими ты переспал?

Славик терпеливо отвечал на вопросы, находя, что, ревнуя, его красавица становится еще краше. Он, слава Богу, тоже не читал женских журналов. Назвав точную цифру девушек, с которыми переспал, он невольно оглушил Марго. При самых скромных подсчетах, ее послужной список был больше Славкиного раз в пять. Это на время охладило ее пыл, но самый главный вопрос жег ее день ото дня. Она панически боялась, что не сможет затмить хотя бы одну из его бывших. И, даже не читая женских журналов, она твердо знала, что первый раз — самый запоминающийся. Поэтому, набравшись смелости, Марго все-таки спросила.

— Первый раз? — переспросил Славик и улыбнулся. От этой улыбки сердце Марго сжалось, а он, ничего не замечая, продолжал: — Мы дружили с восьмого класса. Сначала просто гуляли, потом стали целоваться. А на выпускном вечере решили, что пора. Подготовились свечи, цветы и так далее. Было очень романтично…

— А потом? — драматично спросила Марго.

— Потом? Ничего. Поклялись друг другу в вечной любви, поступили в разные вузы и разошлись. Не сразу, постепенно. Новые друзья, новые интересы. Говорить стало не о чем. Как-то все… обоюдно произошло. Без обид и травм.

— Ты ее до сих пор вспоминаешь?

— Ну, помню, конечно. Подожди, в каком смысле? А, это. Ха, вот дуреха ты у меня. Нашла о чем тревожиться. Иди сюда, поцелую. Дуреха… Я ее через пару лет после школы встретил, поговорили, посмеялись. Самому было странно — вот, ничего не почувствовал. В школе, помнится, такие мысли — «навсегда», та-ра-ра. Подростки, что с нас возьмешь. Чуть повзрослели, и все ушло, как и не было. Ну, а теперь и ты расскажи про свой первый раз. А то нечестно, все я да я.

Только начавшая с облегчением переводить дух Марго растерялась. Она слишком хорошо помнила свой первый раз.

Марго тринадцать лет. На ней экстремально короткая юбка, высокие каблуки, на которых она с трудом удерживает равновесие, и почти клоунский макияж. Дарья впервые выводит ее «в свет» и волнуется, как импресарио.

— Да чего ты мелочишься? Мажь побольше! — приказывает Дарья, и Марго послушно накладывает фиолетовые тени до висков.

— А какую помаду? — вопрошает Марго, полностью доверяя вкусу опытной подруги.

— Вот эту, потемней, — советует Дарья и восхищенно ухает: — Ух ты! Тебе лет восемнадцать можно дать, не меньше.

Марго рдеет от удовольствия, и естественный румянец во всю щеку напрочь забивает призрачно-сиреневые румяна. Сегодня она в первый раз идет на дискотеку. К этому знаменательному событию готовились долго и основательно. За неделю начали тренировки по курению. Совместными усилиями наскребли на пачку отечественных сигарет, даже не самых дешевых. В первый день Марго стошнило, но позже тренировки возобновились. Лишь вчера Дарья объявила, что никто не придерется к Марго, что она курит не в затяг.

Для храбрости надо было обязательно принять чего-нибудь крепкого. Марго открывает отцовский бар и отливает в маленький мерзавчик водки из початой бутылки «Столичной», которую тут же наполняет до прежнего объема водой из крана.

Время поджимает, с минуты на минуту должны прийти родители с работы, поэтому водку решают выпить в подъезде. Предусмотрительная Дарья прихватывает из кухни пару кусков черного хлеба, и Марго уважительно отмечает ее опыт в подобных предприятиях. Опыт распития спиртного был и у Марго. В рамках программы подготовки к дискотеке с Дарьей на двоих была выпита бутылка красного вина, и Марго очень гордилась тем, что даже не опьянела от такой взрослой дозы. Водку она тоже однажды пробовала, просто ради интереса, из отцовской рюмки. Тогда она отчаянно кашляла и плевалась, но теперь мудрая Дарья научила ее, как правильно поступать: «Просто представь, что это вода, и пей. Только не нюхай!»

С мерзавчиком покончили быстро. Марго очень натурально представляла, что пьет воду, а Дарья очень вовремя подсовывала под нос подруге кусок хлеба с увещеваниями: «Ты занюхивай, занюхивай. Потом закусишь». Опьянения сначала не почувствовали и, окрыленные легкостью задачи, помчались на дискотеку.

Там Марго вела себя строго в соответствии с предписаниями Дарьи, танцевала только под ту музыку, которую одобряла подруга, стояла и сидела там, где пристало стоять и сидеть крутым девчонкам, старательно выполняла те танцевальные движения, которые она перед тем неделю репетировала. В общем, все делала правильно и обратила на себя внимание тамошних крутых ребят. Поначалу ей это показалось очень лестным, потом немного насторожило, потому что один из звездных персонажей настойчиво предлагал ей не любовь и дружбу, а почему-то прогуляться вокруг. Марго благоразумно отказывалась, она ведь не с Луны упала. Знаем мы эти прогулки, думала она, вспоминая все страшные школьные истории про поруганную девичью честь. С другой стороны, мальчик был прехорошенький, а неизвестность так манила…

Все же Марго решила не поддаваться искушению. Как назло, куда-то запропастилась Дашка. Встретила знакомых и как в воду с ними канула. Марго осталась один на один с распаленным юнцом крепкого телосложения. Вспомнив, как в приключенческих фильмах красавицы сбегают от злодеев через всякие маленькие окошки, она отпросилась в туалет. Там, о чудо, действительно было маленькое окошко, через которое Марго без труда протиснулась наружу и спрыгнула на траву. Она огляделась, поняла, что находится в темном сквере, засаженном чахлыми деревьями, и, пригнувшись, шмыгнула в ближайшие кусты. Сердце билось о ребра, губы дрожали в возбужденной улыбке. Было одновременно и страшно, и интересно, как будто она стала героиней фильма про мушкетеров.

Невдалеке послышались голоса, среди которых она явственно различила голос своей пропавшей подруги. Подойдя поближе, она увидела скамейку, слабо освещенную огоньками сигарет. Дарья стояла среди подростков и смеялась над пошлым анекдотом. Марго уже изрядно шатало из стороны в сторону. Ломая кусты, она приблизилась к компании и хриплым шепотом позвала:

— Дашка!

Дарья, сощурившись, вгляделась в темноту и широко осклабилась.

— А, вот ты где!

Тут Марго увидела нечто страшное. Рядом с подругой стоял не кто иной, как ее давешний преследователь. Она поспешно отступила обратно в кусты. Дашка подошла ближе и спросила:

— Ты куда?

— Тсс… Этот… Вон тот… Ага, тот. Я от него убегаю. Пошли домой, а?

— От того? Да это же Серега. Эй, Серега! — громко позвала Дарья. — Ты не ее искал?

Марго отчаянно замотала головой, зашипела, но было поздно. Крепыш Серега уже увидел свою дичь и направился прямиком к ней.

— Ты куда это от меня скрылась, подруга? В прятки решила поиграть?

— Я… я…

— Пошли прогуляемся.

Схватив Марго за рукав, он увлек ее в темную глубь сквера. Дарья усмехнулась, зевнула и вернулась к компании. Дальше Марго помнила плохо, опьянение как-то незаметно навалилось на нее, мешая сосредоточиться и путая ноги. Серега без лишних сентенций прижал ее к дереву и, слюняво уткнувшись ей в шею, принялся возиться под юбкой.

— Не надо, — вяло пробормотала Марго и уперлась ладонью в его грудь.

Но руки у нее были и без того слабыми, а сейчас и вовсе как у тряпичной куклы. Поэтому Серега не обратил никакого внимания на этот нелепый жест и стал возиться уже со своими штанами. Марго предприняла последнюю попытку:

— А вот я сейчас как закричу…

— Ну и без зубов останешься, — обыденным тоном пообещал Серега и ловким движением опрокинул ее на землю.

Зубов Марго было жаль, и она умолкла. Голова кружилась, поэтому лежать было приятнее, чем стоять. Правда, Серега был довольно тяжелым, и вскоре Марго почувствовала тошноту от его веса на своем животе. Потом стало очень больно, и она невольно вскрикнула.

— Не ори, а то сейчас кодла набежит и пустят тебя по кругу, — посоветовал Серега.

Марго была почти признательна ему за заботу. Когда он, наконец, отвалился от нее, она встала на четвереньки и фонтаном очистила свой желудок.

— Вот, блин, не могла, что ли, подальше отойти, — проворчал Серега и обиженно удалился.

Немного полежав, чтобы утихомирить вертолет в голове, Марго последовала за ним. Ее появление Дарья встретила с плохо объяснимым восторгом:

— Ритка! Привет, красавица! Где тебя валяли?

Марго представляла собой живописное зрелище. В волосах запутались сухие листья с веточками. Тушь потекла, помада размазалась, под носом блестела искра. Локти и коленки были черными от грязи, из-под смятой в гармошку юбчонки виднелись кровяные разводы. Марго посмотрела на подругу и приободрилась. Если Дашка смеется, значит, все не так уж плохо.

— Оставь покурить, — попросила она и шмыгнула носом.

Марго плохо помнила многие свои последующие приключения, но прекрасно запомнила это, первое. Думая об этом сейчас, она удивлялась, почему у нее тогда и мысли не возникло хотя бы обидеться на Дашку? Она никого не винила — ни себя, ни ее, ни даже Серегу. Вышло, что вышло. Как у многих. Кроме таких, как Славинька. У него все как у людей, по любви… Господи, опять мысли о своей недостойности. Марго тряхнула головой.

— А у меня по дурости, по малолетству. Напились, пошли на дискотеку. Даже вспоминать не хочется — ничего интересного.

— Ну и не вспоминай, — умиротворяюще сказал Славик.

Самые вопиющие случаи Марго опускала, но все же о многом рассказывала Славику. Ей нравилось, как он внимательно слушал, как широко раскрывал глаза, как сострадательно качал головой и как нежно жалел ее. Впрочем, ей было и чем гордиться. Тем, например, что она не подсела на тяжелые наркотики.

Одно время получилось так, что ее тогдашняя компания сплошь увлеклась шприцами. Вся, кроме хитрой Дашки, которая ее в эту компанию привела. Это был пока не героин, пока только так называемая кислота — суррогат ЛСД. Марго помнила, как ее уговаривали.

— Да ты попробуй разок по вене пустить, — увещевал ее хорошенький мальчик Владик. — Гораздо круче вставляет, чем через рот, я тебе говорю.

— Неа, я уколов боюсь.

— Да чего тут страшного, смотри, какая иголочка тоненькая. И накрывает быстрее, и эффект сильнее. Попробуй один раз — и все поймешь.

Марго, правда, боялась уколов. Ко всему колющему-режущему она испытывала болезненное отвращение на грани фобии. Но она понимала, что могла бы перетерпеть это ради сильного эффекта. Она любила сильные эффекты в голове. Однако голова ее была не настолько пуста, чтобы не понимать про себя одну важную вещь. А именно — слабый она, Марго, человек. Даже курить бросить у нее не получается. А если ей и правда так понравится «по вене пускать»? Тогда можно смело и без лишних рассуждении ставить на себе крест. Такая определенность в жизни пугала Марго. Она предпочитала, чтобы будущее было далеким и расплывчатым. Только вот объяснять это Владику было слишком лень. Поэтому она повторила, пустовато глядя в его глаза:

— Неа. Я уколов боюсь.

Владик тоже утомился и больше не уговаривал. Уже через полгода половина этой компании плотно сидела на героине. Оставшаяся половина удержалась, но позже, каждый в свое время, обнаружили в крови вирус гепатита С. Это Марго узнала от девчонок, которые получили свои анализы, готовясь стать мамами.

Славик слушал все истории своей прекрасной спутницы с замиранием сердца и больше всего на свете хотел оградить ее от подобных вещей раз и навсегда. И у него это неплохо получалось: Марго даже перестала курить в его присутствии. С подружками ей встречаться не возбранялось, со всеми, кроме Дарьи. К ней Славик испытывал вполне объяснимую неприязнь и, хотя старался не показывать этого, Марго не раздражала его лишний раз присутствием своей закадычной подруги.

Чтобы изгнать из Марго всех бесов недоверия и неуверенности, Славик окружал ее заботой, баловал и лелеял. Он дарил ей цветы, готовил обеды по выходным, помогал по хозяйству, осыпал комплиментами, возился с ней, как с ребенком. Он любил, например, расчесывать после ванной ее густые, кудрявые волосы, выбирать ей одежду в магазинах, покупать вкусности. Ему нравилось целовать ее пальцы, когда они становились коричневыми после чистки молодой картошки, ее губы, когда они обветривались и делались шершавыми. Ему хотелось окружить ее такой любовью, чтобы она больше ни о чем в жизни не беспокоилась. И он в этом преуспел.

Прошел год этой волшебной жизни, потом другой. Со временем Марго стала воспринимать Славика как маму и папу: любит и никуда не денется. Бури в душе утихли, существование вновь стало неспешным и комфортным, и она впала в свое обычное, уютно-сонное оцепенение. Славинька безгранично доверял Ритуле и отпускал ее одну с подружками поразвлечься и даже съездить куда-нибудь на пару дней. Сам он был отчаянным домоседом, но его радовало, когда его девушке весело. Потому не было ничего необычного в том, что Марго зачастила на дискотеки и другие шумные мероприятия. После увеселений она торопилась домой, искренне не желая расстраивать любимого поздним приходом или невменяемым состоянием. Все было чин чином до одного прекрасного момента.

На одной из вечеринок Марго угостили таблеточной экстази, и она без устали плясала вот уже три часа подряд. Все вокруг было чудесным: феерическое шоу с танцорами, разодетыми в пух и перья, милые лица подруг, добрые, открытые и веселые люди, все такие красивые и нарядные. И, самое главное для Марго, музыка — она была великолепна. Правду говорили про этого заезжего диджея с вычурным псевдонимом, что он маг и кудесник. Какие необыкновенные, глубокие звуки, какой сложный, рваный и в то же время зажигательный ритм! Марго казалось, что во все ее суставы вставлены упругие пружинки, благодаря чему ее танец легок и воздушен, как порхание мотылька. В животе поселилась веселая щекотка, которая время от времени взрывалась и затопляла все Маргошкино тело, покрывала его сладострастными мурашками. Все, что бы она ни делала — танцевала ли, болтала ли с подругами, ходила в туалет, останавливалась поздороваться со знакомыми, прикуривала ли сигарету, — все доставляло ей истинное, несравненное удовольствие. Она чувствовала в себе так много любви, что хотелось поделиться ею со всеми, всех согреть улыбкой, всех ободрить приветливым словом.

— Марго, ты прямо Гуинплен, — говорила Машка, пританцовывая.

— Кто?

— Человек, который смеется.

— Меня прет, — объясняла Марго и улыбалась еще шире.

— И меня. Кстати, Костян знает этого диджея. Хочешь, нас тоже познакомит?

— Так просто?

— Костян пытается меня вернуть. Вернись, говорит, я все прощу. Дебил. Вот скажи, как я могла спать с этим уродом?

— Как-как…

— Не продолжай. Лучше пойдем знакомиться.

— Давай.

Заезжая знаменитость оказалась на редкость хорошеньким мальчиком. Выяснилось, что его зовут Рома и он умеет шутить. К этим обстоятельствам добавилось еще и то, что Марго обожала весь белый свет и всех готова была расцеловать. Таблетка была уж больно веселая. Ничего удивительного, что она смотрела на диджея-кудесника с обожанием. Рома, конечно, не мог не заметить взгляд особы со столь выдающимися внешними данными. Немного понаблюдав за ней, он безошибочно понял, чем ее можно заинтересовать. Улучив момент, когда люди немного отвлеклись от его персоны, Рома подошел к Марго и доверительно шепнул:

— А у меня в номере промокашка. Настоящее ЛСД, из Голландии.

— Ух ты!

— Я буду играть еще два часа, дождись меня. Чтобы ты не устала, давай по паре дорожек.

— Ух ты!!

Втянув в себя пару «дорожек» кокаина, Марго получила новый танцевальный заряд. Правда, все немного изменилось. Тотальная любовь уступила место легкой веселой агрессии. Марго даже подумала, что если бы ей довелось сейчас с кем-нибудь подраться, она бы победила. А щекотка в животе разрослась и стала навязчивой похотливой спазмой.

Отбывая из ночного клуба в обнимку с Ромой, она наткнулась на растерянную Машку.

— Марго, ты куда? С ума сошла?

Рита лишь снисходительно усмехнулась. Ни капли не сомневаясь в правильности своего поступка, она позволила заезжей знаменитости увезти себя в гостиничный номер и отыметь во всех мыслимых положениях. Потом они съели по промокашке и выпали в подпространство на ближайшие сутки. К реальности вернул звонок на Ромин мобильный. Это была опять надоедливая Машка.

— Мне Костян дал номер. Позови Марго! — потребовала она у знаменитости. Услышав голос Риты, она принялась кричать: — Ты дура, да?! Славик тебя ищет, всех обзвонил! Я наплела какую-то хрень про школьную подругу, сказала, что ты перебрала и отсыпаешься у нее. Я обещала тебя разыскать, понятно? Он будет сейчас мне перезванивать. Ты домой собираешься или как?

— Я… ну да. Собираюсь.

— Тогда шевели задницей! Тебя вторые сутки нет!

Марго тяжело вздохнула и посмотрела на Рому. Никакой он не хорошенький — рожа помятая, мешки под глазами. Сама небось не лучше.

— Я пошла.

— Угу.

Улица встретила ее ослепительным утром. Воздух был еще чистым, асфальт — умытым. Марго вскочила было в трамвай, но через остановку поспешила выйти. Дурь еще не окончательно выветрилась из головы, и ехать в грохочущем транспорте было запредельно страшно. Кроме того, вокруг были люди. Как она могла думать еще сутки назад, что все люди хорошие, добрые и красивые? Все какие-то деформированные уроды, смотрят злобно, оценивающе, угрожающе. Марго надела очки, втянула голову в плечи и пошла домой пешком, стараясь выбирать менее людные пути. По сравнению с той волшебной ночью она чувствовала себя с точностью до наоборот. Вместо легкости во всем теле — ощущение стопудовых гирь, привязанных к рукам и ногам. Вместо веселой щекотки в животе — холодная, увесистая жаба. Вместо наслаждения каждым моментом — смертельная усталость и тупое раздражение. Ощущение выпотрошенной рыбы.

Когда она, наконец, добралась до дома, солнце стояло уже высоко. Сколько времени, она не подозревала, но очень надеялась, что Славик на работе. Ей нужно было помыться, выспаться, а потом хорошенько поесть. Сейчас она была не в состоянии продумать все детали легенды о школьной подруге.

Но, завалившись в квартиру, она обнаружила Славика, серого лицом, сидящего на кухне с телефоном в руке. Он смотрел на нее ввалившимися глазами и молчал. Марго бессильно прислонилась к дверному косяку.

— Славинька…

— Не надо про подругу, — быстро проговорил он. — Мне Костян все рассказал.

Она тупо уставилась в пол. Некоторое время помолчали. Марго пыталась найти какие-то слова, но в голове царила звенящая пустота. Она заставляла себя поднять взгляд и посмотреть на Славика, но веки словно налились свинцом. Он встал. Она сделала шаг вперед и наконец посмотрела на него полными мукой глазами.

— Славинька, я… я больше не буду!

Сказала и прижала кулак ко рту. Возможно, со стороны эта фраза показалась бы детски-нелепой и даже смешной. Но только не для Славика. Некоторое время он смотрел на Марго блестящими глазами, потом медленно покачал головой.

— Как я смогу тебе доверять? Не смогу больше. Зачем такая жизнь? Каждый раз запасаться валерьянкой, когда ты уходишь из дома? Каждый раз дрожать, как бы ты не нанюхалась, не накололась, не ввязалась в какую-нибудь историю? Не завалилась в постель с первым встречным?

— Я больше не уйду из дома. — Марго всхлипнула, но слез не было. Она как будто высохла изнутри. — Я не уйду, это больше не повторится.

Она подошла к Славику вплотную и положила дрожащие руки ему на плечи. Умоляюще заглянула в глаза. У него был порыв обнять ее в ответ, но в последний момент он словно увидел мысленным взором какую-то картину и отдернул руки. По лицу пробежала тень брезгливости. Он отвернулся и подошел к собранной спортивной сумке.

— Ты собрал вещи? — спросила Марго, не желая верить в происходящее.

— Да, уже давно. Просто ждал тебя, чтобы посмотреть в глаза.

— Нет, ты же не уйдешь? Нет?

— Квартира оплачена на два месяца вперед. Можешь здесь жить.

Не давая ей опомниться, Славик подхватил сумку и быстро вышел за дверь. Несколько минут Марго стояла ослепшая и оглохшая, как после удара по голове. Потом встрепенулась и бросилась следом:

— Славинька!

Внизу хлопнула дверь. Марго помчалась по лестнице, прыгая через две ступеньки. Усталые ноги плохо слушались, и она чуть не полетела кувырком. С трудом удержав равновесие, она вынуждена была сбавить темп. Выбежав из подъезда. Марго увидела Славика уже в конце квартала. Он шел задом вдоль тротуара с поднятой рукой, и рядом уже притормаживал частный извозчик.

— Славик! — пронзительно крикнула Марго и побежала.

Он не слышал или слышал, но не обернулся. Зато прохожие шарахались от нее и потом еще долго оглядывались. Ей было плевать. Она бежала изо всех сил, задыхаясь, спотыкаясь. Как в замедленном кино, Славик садился в машину, устраивал сумку на сиденье, закрывал дверцу. Вот сейчас догонит, еще немного. Машина трогается плавно, словно дразнясь.

— Славик… — уже прошептала Марго, но продолжала бежать, пока машина не скрылась за поворотом.

Не сразу, постепенно. Марго замедлила ход и остановилась. Какое-то время продолжала стоять на том месте, где Славик сел в машину.

— Девушка, вы не меня ждете? — игриво спросил красномордый мужик и подмигнул.

Марго вздрогнула и тоскливо оглянулась. Съежилась под взглядами идущих мимо людей, снова опустила голову и побрела домой.

Не потрудившись закрыть за собой дверь, она прошла в комнату и легла на кровать. Несколько дней лежала в одном и том же положении. Равнодушно она смотрела на приходящих и уходящих людей, разглядывала открывающиеся и закрывающиеся рты подруг, с интересом рассматривала дверь, потолок, стены. Она не замечала холода из открытой форточки, голодные спазмы желудка, не замечала, как писает под себя. Она поняла все как-то очень быстро и очень четко и не хотела больше думать. Иногда мелькала мысль, что надо бы все закончить, но было лень вставать.

Неугомонные подруги тем временем вычислили Славкино укрытие и ходили к нему делегациями, говорили, кричали, жестикулировали. Все было напрасно. Славик тоже будто омертвел. Безучастно он слушал все доводы, неизменно благодарил посетителей и выпроваживал их. В конце концов, придя к нему очередной раз, девицы не застали его дома. Он окончательно скрылся и замел следы.

В один прекрасный день Марго выдернули из забытья хлесткие удары по щекам. Она с трудом разлепила глаза и увидела перед собой ненавистное лицо Машки. Она что-то злобно орала и противно вращала глазами. То справа, то слева от нее мелькала такая же мерзкая рожа Таньки. Они стащили Риту с кровати, поволокли в ванную и, сдернув то, что на ней было, затолкали под душ. Оттерли мочалками, помыли волосы, завернули в халат и сунули под нос дымящуюся чашку с куриным бульоном. Молча следили, чтобы она все выпила. Марго выпила, вытерла рот ладонью и ожесточенно подумала: «Сейчас скажут, что это я во всем виновата». Не дожидаясь упреков, она первая заговорила:

— Я сама виновата.

— Надо тебя проветрить, а то ты здесь протухла немного, — весело перебила Машка.

— Да, пойдем на попсовую дискотеку, — подхватила ее Танька.

— Свинья везде грязь найдет, — задумчиво продолжила Марго свою мысль.

— Попсовая дискотека, и никакой химии, — продолжала Машка свою мысль.

— Никакой химии, только натур-продукты, — подхватила Танька.

— Да, водка. Уодка! Тарарарара, — запела Машка.

— Я все испортила, потому что я грязная, вонючая шлюха, — монотонно причитала Марго.

— Надо же когда-нибудь завязывать с химией? — задала Танька риторический вопрос.

— Сейчас как раз тот самый момент, — в тон ей ответила Машка.

И хором закричали:

— Попсовая дискотека-а-а-а!

Рекламируемое мероприятие явило взорам подруг дорогостоящее убранство, бешеные цены на коктейли и весьма однообразную публику: скопление несовершеннолетних манекенщиц и лысоватых братков.

— Щас будет какая-нибудь коко-джамба — пойдем плясать! — с воодушевлением заявила Машка, приканчивая второй коктейль.

Танька, все еще цедившая первый, скептически покосилась на танцпол. Там порнографически выделывалась группка девочек лет пятнадцати, на которых оценивающе пялилась группка тридцатилетних животастых мачо. Марго молча вливала в себя третий коктейль, думая, что еще никогда в жизни ей не хотелось плясать меньше, чем сейчас. Впрочем, от этой жуткой обязанности ее вскоре освободили.

— Привет, королева, — коренастый брателло развязно облокотился о барную стойку, оттеснив Марго от подружек. Те притихли и напряглись. Марго же и бровью не повела. — Привет, говорю, — угрожающе повторил кавалер.

— Здорово, — хрипло отозвалась Марго.

— Как оно?

— Что?

— Отдыхается?

— Нормально.

Помолчали. Браток не спеша, с чувством глубокого удовлетворения на лице рассматривал Марго. Она, в свою очередь, рассматривала его. Молодой, лет двадцати пяти, не очень высокий — ростом чуть выше Марго, он был раза в три ее шире. Причем заметно было, что шире он не за счет жира, а за счет мышечной массы. «Здоровый мужик», — безразлично отметила Марго. На его плоском, как блин, лице с перебитым носом и толстыми обветренными губами застыло расслабленное выражение, но маленькие дремучие глазки смотрели внимательно и настороженно. По манере поведения это был типичный бандит среднего звена, не самый тупой, чтобы быть простым исполнителем.

— Со мной поедешь, — лениво обронил браток.

За его спиной Машка с Танькой сделали страшные глаза. Конечно, Марго могла бы обмануть его и уйти не впервой, но она мстительно подумала: «Бандитская подстилка — это не самый плохой вариант для такой дешевки».

— Поехали, — так же лениво отозвалась она.

Девчонки замерли с открытыми ртами. Марго презрительно усмехнулась. «Чего уставились? Всегда ведь считали меня шалавой. Да, я шалава!» Вслух она удостоила подруг лишь кратким:

— Пока.

И последовала за широкой спиной своего нового «хорошенького мальчика». Машка с Танькой некоторое время задумчиво прихлебывали коктейли. Первой нарушила молчание Танька:

— Может, что ни делается то к лучшему?

— Да уж… Марго, кажись, нашла себя… — отозвалась Машка.

Нетрудно догадаться, что на улице его ждал шестисотый «мерседес». В машине браток объявил:

— Я — Толик.

— Рита.

— Ясно, — бессмысленно ответствовал Толик и запустил лапу под ее юбку.

Он привез Марго в полупустую, довольно убогонькую квартиру и молча указал перстом на разложенный диван. Она быстро скинула с себя одежду и легла.

— Ого, да ты с понятиями, — одобрил Толик и навалился сверху.

Марго корчилась от ненависти к себе, мысленно награждая себя эпитетами, среди которых «шлюха» и «тварь» были самыми нежными. Неожиданно это самобичевание придало ей сил. В порыве злобного азарта она взяла инициативу в свои руки и задала их диванным игрищам оголтелый ритм. К своему удивлению, она даже смогла получить удовлетворение. Не говоря уже о Толике.

— Блииин, — блаженно промычал он, отвалившись на спину. — Такая реальная девушка мне попалась. Повезло…

Он наградил Марго умильным взглядом, а она поспешила отвернуться к стенке, чтобы скрыть выражение гадливости на лице. «Потаскуха», — мысленно резюмировала она и уснула.

На следующее утро Марго проснулась с больной головой и собиралась было уходить, но Толик заявил:

— Ты куда, блин? Команды идти не было, — потом, смягчившись, добавил: — Если надо родителям позвонить, вот телефон.

Марго позвонила не родителям, а Машке, которую попросила передать ключ от мансарды хозяевам и дала номер телефона. От ответов на многочисленные вопросы уклонилась. Родителей же решила до поры до времени не разуверять в том, что живет со Славиком.

Вскоре пришли «пацаны», похожие на хозяина, как родные братья. Марго даже рискнула спросить:

— Вы что, братья?

— Гыы, прикольна… Да, блин, мы братья, чисто по жизни. Толян, у тебя чё, баба завелась?

— Суперская телка.

— Это Рита, блин. Рита, а не баба и не телка, понял?

— Да ладно, расслабься, Толян. Рита так Рита.

— У нас все серьезно, блин. Я вот бабло свое от Кабана получу и квартиру куплю, понял? Специально для Риты. Чтоб хозяйничала. Да, киска?

Марго передернуло от «киски», но она согласилась:

— Давай.

Так просто началась ее жизнь с Толяном. Марго было глубоко безразлично, чем он занимается. Она знала, что чем-то противозаконным, но никаких эмоций по этому поводу не испытывала. Она вообще не испытывала никаких эмоций ни по отношению к Толяну, ни по отношению к чему бы то ни было. Иногда колыхалась в ней ненависть к себе, но быстро и уходила, оставляя лишь рассеянную брезгливость.

В первый же день совместной жизни Толян заявил:

— Чё это на тебе надето? Ты чё, панк хренов? На тебе бабки, иди и купи шмоток. Каблуки там, косметику всякую.

— Я на каблуках буду выше тебя, — холодно заметила Марго.

— Ну и что. Это даже прикольно. Щас так модно, блин. И маникюры всякие там сделай. Как бабы делают — ногти длинные чтоб были, на них цветочки всякие, брюлики. Ну, как положено, короче.

Марго пожала плечами, взяла толстую пачку денег и пошла «делать шоппинг». Обычно она ненавидела магазины, но теперь, когда в кармане лежало столько денег, что можно было позволить себе любую понравившуюся вещь, она даже нашла это дело довольно привлекательным. «Как в фильме «Красотка», — криво усмехнулась про себя Марго. — А что, там тоже шлюха была». Словно назло своей прежней жизни, она полностью следовала указаниям Толяна: накупила себе пять пар обуви на высоченных шпильках, скупила несколько коллекций в самых дорогих бутиках, все сплошь ультрамини и экстрадекольте. «Машку бы удар хватил», — злорадно подумала Марго, натягивая на себя обновку в примерочной.

В салоне красоты ей приклеили длиннющие акриловые когти и намалевали на них фантастические узоры, присыпав сверху мелкими стразами. С непривычки Марго шла, растопырив пальцы в разные стороны, и справедливо полагала, что похожа на Фреди Крюгера. Зато Толян при ее виде пришел в детский восторг:

— Вот она, моя киска, блин. Самая красивая. Ишь ты… — и полез далее выражать свои восторги более удобным способом — руками.

Марго, морщась, поставила огромные пакеты с покупками на пол и покорно последовала вслед за Толяном к дивану. Удовлетворив свою сиюминутную потребность, тот пообещал:

— Куплю тебе тачку. Чтоб ты по магазинам ездила, как нормальная девчонка, а не ходила бы ногами, как кошелка.

Следующий месяц Марго развлекалась курсами вождения. По их окончании Толян торжественно объявил:

— Все, блин, едем тачку выбирать. Какая тебе больше нравится — «мерс» или «бэха»?

Марго было все равно, лишь бы с автоматической коробкой передач. В итоге она получила новенькую БМВ-пятерку вишневого цвета. Братки задирали Толяна:

— У твоей бабы тачка круче, чем у тебя.

Толян огрызался, но ничуть не жалел, что потратился на свою девушку. Уж больно та его радовала. Подпив, он хвастался друзьям:

— Прикиньте, вообще у меня ничего не просит. Ни денег, ни шмоток, ни Канар — ничего. Ни о чем не спрашивает. Никогда не отказывает. Блин, повезло, братва. В любви повезло. Чё ты ржешь? В любви, говорю! Закрой свой хавальник! И ваще… Веришь-нет, как с ней познакомился — везет во всем. Она у меня этот… как его… талисман!

Дела у Толяна и правда пошли в гору. Большой босс постепенно удалялся от дел, давая своим замам все больше и больше свободы. Замы, в свою очередь, делили его наследство и сами становились боссами, сохраняя при этом видимость подчинения старому законнику. При тихом переделе собственности несколько человек тихо пропали без вести. Толян, видно, тоже приложил к этому руку, потому что в результате «кадровых перестановок» вдруг резко взлетел вверх по служебной лестнице. Он стал замом зама, по сути, вторым человеком в структуре нового босса. Это незамедлительно сказалось на их с Марго материальном достатке. Толян пересел со стареющего «мерса» на новехонький «лендкрузер», заведя себе еще тюнинговый «мерседес»-кабриолет и БMB-Z3. Из старой квартиры они переехали в шикарный пентхаус с зимним садом в престижном районе города. Толян думал, что Марго доставит удовольствие самой устроить это гнездышко, но она была безучастна. В итоге пригласили дизайнера, и квартира стала напоминать картинку в модном журнале — холодную и бездушную. Марго существовала в этой квартире, как вещь, красивый предмет интерьера. Толян часто вытаскивал ее на вечеринки, дискотеки, рестораны, пикники, чтобы развлечь, но она всякий раз придумывала повод, чтобы никуда не ходить.

Марго купалась в деньгах, но это ее не слишком впечатляло. Удовлетворив свой начальный интерес к шоппингу, она остыла к этому делу. Еще бы — все нужное и ненужное было куплено, на большее у нее фантазии не хватало. Вторая дочка в небогатом семействе младшего офицера, она с детства привыкла к минимальным потребностям в одежде и досуге. Необходимость салонов красоты вызывала у нее большое сомнение — разве что иногда подправить маникюр. Единственное, что ей действительно нравилось, — это массаж. Но она была слишком ленива, чтобы ходить в салон часто, и даже слишком ленива для того, чтобы вызывать массажиста на дом. Это ж номер телефонный надо набирать. Пачки денег, беспорядочно вываливаемые Толяном после удачного дела, она тратила в основном на подарки родным. Под завязку напичкав квартиру родителей чудесами бытовой техники, она нудно уговаривала их съездить куда-нибудь на курорт. Родители, мотавшиеся всю жизнь по гарнизонам, в ужасе отмахивались. Для них лучший курорт был на даче, на которой, кстати, Марго справила новый дом. Родители млели и просили дочку познакомить их с ее новым гражданским мужем. Толян тоже намекал ей не раз и не два, что пора бы узаконить отношения и жить «как, блин, чисто люди». И родители, и Толян при этом натыкались на ее непроницаемо-пустой, как у трехмесячного младенца, взгляд и глухую стену немотивированного отказа.

В их безупречно журнальной квартире, где, к слову, убиралась и готовила домработница, часто собиралась братва для решения насущных вопросов и обмывания удачных дел. Чем больше становилось денег, тем безобразнее случались пьянки. Прожив с Марго почти год, Толян все пытался растормошить ее, вызвать хоть какие-то чувства к себе. Часто он выходил из себя, орал, замахивался на нее, но был не в силах ни разу ударить. Марго же оставалась холодна и безразлична. Несколько раз Толян нарочно приглашал на домашние пьянки девиц, с которыми церемонно, на глазах у Марго, уединялся, но это ее тоже не трогало.

— Не, реально повезло Толяну, — шушукались между собой пацаны. — Может с бабами любыми гулять, она его даже не ревнует. Моя-то сучка орет как бешеная, скандалит, посуду бьет. А этой хоть бы хны.

Толян был уже не рад такой лояльности своей подруги.

— Что ты как кукла неживая? — упрекал он Марго. — Хоть бы раз разозлилась, что ли? Неужто плевать, с кем я и как?

— Лишь бы заразу не подцепил, — пожимала плечами она.

Свободного времени у Марго было даже слишком много, но она не скучала. День ее проходил в сонной неге и, по сути, мало отличался от дней в родительской квартире Только к холодильнику и телевизору еще прибавились стопки модных журналов, которые Марго вальяжно пролистывала, не утруждая себя чтением статей. Не было только музыки — в первый же раз, как Толян услышал записи Марго, он сгреб их в охапку и вынес в мусорку, приговаривая: «Чтоб этой наркоманской хрени в моем доме больше не было». Но музыку успешно заменил компьютер с огромной коллекцией игр, в которых Марго вскоре стала виртуозом.

Еще в первое время жизни без Славика у Марго мелькнула мысль, что, если бы сейчас ей предложили пустить что-нибудь по вене, все равно что, она бы, пожалуй, согласилась. Но, слава Богу, Толян был идейным противником всего, кроме старой доброй беленькой и сигарет. Марго иногда сбегала на свидания с Дарьей и всласть накуривалась конопли, но Толян, прознав об этом, приставил к ее дверям шестерку, докладывавшего о каждом ее шаге. Так Марго пришлось вести сравнительно здоровый образ жизни.

Она и сама уже стала смиряться с таким положением дел. К достатку привыкла очень быстро и уже не представляла себе, как можно выйти из квартиры без ключей от машины и без круглой суммы у.е. в кармане. Без любви не тосковала, секса было достаточно. Все воспоминания о Славике гнала из головы беспощадно, от усердия даже иной раз зажимая уши, жмурясь и громко распевая попсовые шлягеры. Будущее не только не планировала, но и старалась вовсе о нем не думать, чтобы не вызывать мысли о самоубийстве. Толян же, напротив, все чаще и чаще предавался мечтам о счастливой жизни: «Вот провернем дельце с цветными металлами — и заживем, Ритуха!»

Прошел год новой жизни Марго, когда наступил неожиданный перелом. В один из вечеров вместо Толяна к ней ввалилась его братва. Когда тренькнул дверной звонок, Марго как раз метким ударом из виртуального гранатомета разнесла в клочья своих виртуальных врагов. Нехотя она поставила игру на паузу и поплелась открывать. Один за другим вошли пятеро самых близких Толяновых друзей и помощников. Вид у них был неважный — у одного расквашен нос, у другого — руки в крови, у всех заплаканные глаза.

— Ритуха… — просипел один и, поперхнувшись, умолк.

Марго ждала, нервно пристукивая ногой. Ей не терпелось вернуться к игре, и она мечтала, чтобы они поскорее изложили свое дело и исчезли. То, что побитые — эка невидаль! Работа такая. Но, как назло, пантомима затягивалась. Братки переминались с ноги на ногу и беспомощно переглядывались. Марго начинала выходить из себя.

— Или говорите, или…

— Ритуха, ты лучше сядь.

— Зачем?

— Чтобы не упасть. Ритуха-Ритуха… Толяна замочили…

Марго не упала. Она не знала, как себя вести в таких ситуациях, и скрестила руки на груди, приготовившись слушать.

— Всю обойму выпустил в него чурка проклятый. Сссучара…

Братки зашмыгали носами. Марго вспомнила, как Толян путано объяснял ей про сделку с цветным металлом, которую собирается провернуть его босс, доверив Толяну некую важную миссию. Все идет гладко, но непонятна позиция некоего чурки, который мутит воду и, похоже, гребет под себя. «Но пахан с ним разберется», — уверял ее Толян с воодушевлением, на что Марго зевала и мысленно умоляла его заткнуться. «Чурка», насколько она понимала из разговоров, был главой организации, которая, в зависимости от обстоятельств, была то партнером, то конкурентом предприятия, где трудился Толян.

— Ритуха, ну скажи что-нибудь, — пробасил качок с окровавленными руками.

— Да тебе что, по барабану, что твоего пацана замочили? — с вызовом подхватил субчик с разбитым носом.

— Отстаньте от нее, — осадил их третий, с распухшей кровоточащей губой. — Не видите, что ли, она в шоке. Говорить не может.

На это заявление одни сочувственно закивали, другие подозрительно нахмурились. Но, к счастью для Марго, разговор не получил своего развития из-за звонка на мобильный старшего помощника Толяна, того самого, с окровавленными руками.

— Да. Да? Понял. Щас едем. — Он отключился, повернулся к остальным и коротко бросил: — Поехали, тема еще не закрыта.

И они гурьбой вывалились из квартиры. Марго прошла обратно, села за компьютер и сняла его с паузы. Но сконцентрироваться на игре не смогла, ее тут же убили. Она не стала перезагружаться и тупо уставилась в экран, где застыла картинка, залитая виртуальной кровью, и зловеще мерцали буквы «Game over». Шок? Нет, она была не в шоке. Сказать, что она не испытывала никаких эмоций по поводу убийства парня, с которым прожила последний год, тоже нельзя было. Жаль его? Да не то чтобы. Просто как-то нереально. Конечно, понятно, что по роду своей деятельности Толян мог закончить именно таким образом в любой момент. Но Марго оказалась не готова к такому повороту именно теперь. Толян был не самый плохой сожитель, правда, ни о какой любви и речи не могло быть. По крайней мере, с ее стороны. Марго прислушалась к себе. Плакать не хочется. Звонить кому-нибудь и жаловаться — тоже не хочется. Собственно, ничего как будто и не поменялось. Кроме одного — у нее была уверенность если не в завтрашнем, то хоть в сегодняшнем дне. Твердая почва под ногами. А теперь нет. Она не знает, что делать. Куда идти? Или оставаться здесь? Если он умер, то должны быть похороны. Она, что ли, их должна организовывать?

От многочисленных риторических вопросов закружилась голова. Марго встала, походила по квартире. Заглянула в холодильник, хотела было сделать себе бутерброд, но передумала. Взяла пачку сигарет, плюхнулась на диван, вытянула ноги на журнальный столик и включила телевизор. Так она сидела около часа, куря сигарету за сигаретой и бессмысленно щелкая каналами. В этом же положении ее застали следующие посетители.

Марго удивилась, когда услышала скрежет ключа в замочной скважине. «Толян?» — пронеслась в голове идиотская мысль. Но это был, конечно, не он. В комнату вошли трое мужчин и с интересом уставились на Марго. Та, в свою очередь, смотрела на них, не меняя своей удобной позиции. Первым был невысокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти — сорока, ярко выраженной кавказской наружности. «Тот самый чурка», — подумала Марго, изо всех сил отгоняя панику. За кавказцем шел молодой человек в очках и щегольском костюме, а замыкал троицу звероподобный мужик два-на-два. Молодой щеголь заговорил голосом, причудливо сочетающим в себе нотки самодовольства и подобострастия:

— Гасан, это закон природы. Победителю — все, имущество в том числе: недвижимость, автопарк и баба.

Худощавый «чурка» усмехнулся и остановил взгляд на Ритиных ногах, разложенных перед ним во всей своей вопиющей длине.

— Как тибэ завут? — спросил он у Марго, и той показалось, что акцент его несколько преувеличен.

— Рита, — ответила она.

— Раздэвайся.

Марго не шелохнулась. Не потому, что хотела разозлить Гасана, а, наоборот, потому что поняла, что до ужаса его боится. Умереть от рук этого сухопарого мясника ей совсем не хотелось. А в том, что он мясник, не было никаких сомнений. Его черные глаза блестели, как две маслины, но в этом блеске не содержалось ничего живого, веселого, радушного. Это был блеск машинного масла. Марго замерла, как кролик перед удавом, но Гасан расценил ее бездействие по-своему. Легко, пружинисто подойдя к ней, он, коротко размахнувшись, ударил ей кулаком под глаз. Сила удара была такова, что Марго немедленно провалилась в забытье, оставаясь все в том же вальяжном положении ноги-на-стол. Очнулась она от потока ледяной воды в лицо. Открыв глаза, увидела перед собой лицо Гасана и отшатнулась, да так, что упала с дивана.

— Раздэвайся, — повторил Гасан все тем же ровным, негромкими голосом, ставя на стол стакан, из которого окатил ее.

Чувствуя, как вся левая половина лица разбухает, заслоняя собой глаз, Марго поспешно стянула с себя шорты. Оставшись в майке и узких трусиках, она вопросительно посмотрела на мясника.

— Ты чё, дура? — спросил Гасан без всякого акцента. — Я сказал, раздевайся.

Косясь на улыбчивого пижона и звероподобного громилу, Марго сбросила с себя все и поежилась, несмотря на тропическую жару в квартире. Гасан подошел к ней и, презрительно усмехнувшись, пихнул обратно на диван лицом вниз.

Так началась ее жизнь с Гасаном, с первых же дней которой она часто и добрыми словами поминала усопшего Толика. Ключи от квартиры, мобильник и все карманные деньги у нее отобрали. Вместо телефона за дверью поставили угрюмого шестерку, явно Гасанова соотечественника. То есть, понадобись Марго купить что-либо в магазине, ей нужно было поскрестись в дверь и изложить свою просьбу стражу, имени которого она не знала. Марго думала, что это временные меры, пока не утихнут страсти после убийства Толяна. Но она ошибалась.

Во второй раз Гасан навестил ее через две недели. Синяк под глазом Марго уже успел сойти, и он довольно прицокнул языком.

— Что, красавица, поехалы катаца, — сказал он с преувеличенным акцентом и изобразил добродушную ухмылку. — Адывайся нарядна.

Марго натянула изящное коктейльное платье и безропотно последовала за своим хозяином. Они поехали в фешенебельный отель, где проводился фуршет по поводу открытия какого-то предприятия. В машине Гасан не обращал на Марго никакого внимания, без конца обсуждая что-то по телефону то на русском, то на непонятном языке. Только перед выходом он резко схватил ее за подбородок и жестко, без акцента, сказал:

— Смотри на меня и улыбайся. Смотри и улыбайся! Прямо сейчас, поняла?

Марго с вытаращенными от ужаса глазами попыталась изобразить улыбку, но получилось как-то криво.

— Старайся как следует, не то удавлю, — пообещал он и слегка нажал ей на горло двумя пальцами.

Марго закашлялась, с трудом сдерживая слезы. Гасан выжидательно смотрел на нее. Наконец она отдышалась, собралась и растянула губы в резиновую улыбку.

— Маладэц! — похвалил Гасан и распахнул дверь.

Публика на приеме была примерно одинаковая: мужички откровенно братковского вида и сытые на вид кавказцы. Среди этих экземпляров попадались и очень солидные господа, про которых никак не скажешь, что это уголовники. Марго готова была поклясться, что нескольких точно видела по местному телевидению, в репортажах о работе исполнительной и законодательной власти. Почти всех гостей сопровождали молодые длинноногие девицы, разодетые в пух и прах я разукрашенные как новогодние елки. Марго чуть ли не с завистью смотрела, как они милуются, шушукаются и кокетничают со своими «папиками», для них это явно было добровольное и желанное развлечение.

— Гасан! — Тучный, прилизанный блондинчик средних лет двинулся им навстречу.

— Здравствуй, дарагой! — Гасан раскрыл объятия и пошел ему навстречу.

— В прошлый раз, когда пригласили с женами, была такая скукотища, — пожаловался блондинчик и притянул к себе девушку, выше его чуть ли не на голову.

Девушка поцеловала его в нос и сказала: «Мяу». Толстяк захихикал и ущипнул ее за задницу, вызвав поросячий визг и заливистый хохот. Потом вновь обратил внимание на Гасана и сказал:

— Ты же знаешь Тасечку? У-тютю, моя Тасюлечка… А с тобой, я смотрю, новые лица? — и он плотоядно облизнул свои толстые губы, меряя Марго придирчивым взглядом.

— Это Маргарита, — сказал Гасан нежно и обнял Марго за талию. — Моя любовь. — Марго посмотрела на Гасана и деревянно улыбнулась. Он продолжал: — Настоящая любовь это трофей. Его надо завоевать. Да, дорогая? Ну что, — он резко повернулся к толстяку и перешел на деловой тон, — нас собрали для того, чтобы сказать, что квоты прикрывают?

— Ерунда, хотят набить цену, — досадливо отмахнулся тот и похлопал свою Тасю по спине: — Иди, киска, покушай чего-нибудь и выпей. Возьми с собой Маргариту, чтобы она не скучала.

В груди у Марго радостно всколыхнулось. Она поспешила к Тасе как к спасительнице. Та же, в свою очередь, равнодушно окинув ее взглядом, двинулась к столам.

— Тася, — робко позвала ее Марго.

— А? — рассеянно переспросила та.

— Тася, помоги.

Выщипанные брови девицы взлетели вверх. Марго подошла к ней и, боясь, что она куда-нибудь ускользнет, схватила за руку. Тася попыталась вырваться, но Марго отчаянно вцепилась в ее запястье и вывалила скороговоркой:

— Мне надо позвонить. Мне надо уйти. Мне надо сообщить своим родителям, где я. Он отобрал у меня все — деньги, мобильник, машину. Он запер меня в квартире. Я не могу даже сходить в магазин за хлебом. Мне надо что-то делать, где тут выход? — В голосе Марго послышались истерические нотки.

Тася смотрела на нее как на сумасшедшую. Наконец досадливо стряхнула ее руку и ответила:

— Что ты гонишь, подруга? Гасан — самый богатый судовладелец в городе. Он, что ли, будет кого-нибудь запирать? Да под него сами бабы штабелями ложатся.

— Нет, ты не понимаешь. Он… — Марго никак не могла решиться рассказать об убийстве Толяна, но, видя, что Тася относится к ее рассказу скептически, начала, понизив тон: — Он у…

В этот момент сзади послышался знакомый деланно добродушный голос:

— Нэ скучаешь, дарагая?

Марго подпрыгнула на месте и обернулась. Тася поспешила отойти от них и снова прильнуть к своему толстяку, которому сразу что-то горячо зашептала на ухо.

— Ничего нэ кушаешь? Киска, — насмешливо прибавил он и взял ее под локоть. — Побудь рядом. А то я бэз тэбя скучаю.

Следующие несколько часов длинной презентации Марго провела рядом с Гасаном. Сначала была официальная часть, на которой долго и нудно поздравляли хозяев нового предприятия, птицеперерабатывающей фабрики. Потом солидные дядьки говорили о преимуществах нового местного законопроекта, причем слушавшие это гости скептически переговаривались между собой и усмехались. Потом выступил приезжий сатирик, слушать которого было невыносимо, но публика смеялась. Марго же, словно загипнотизированная, ходила за Гасаном и дрожала от страха. Неофициальная часть плавно перешла в попойку. Фуршет переместился в роскошно отделанный бассейн, по краям которого стояли накрытые столики и сновали вышколенные официанты. Речи и тосты звучали все развязнее, начались пляски, на которые почтенную публику воодушевили несколько разодетых девиц. Потом кто-то первый столкнул девицу в бассейн. Под разноголосый хохот остальные дамы начали скидывать с себя платья и, оставшись в чем мать родила, бросались следом за своей товаркой, поднимая тучи брызг.

— Прыгай, — тихонько сказал Гасан и подтолкнул ее к краю бассейна. На недоуменный взгляд Марго он повторил уже громче и требовательней: — Чё стоишь? Раздевайся и прыгай, сучка!

Марго поспешно стянула с себя платье, босоножки и, глубоко вдохнув, ухнула в бассейн. Перед тем, как прыгнуть, она заметила на себе несколько пар заинтересованных мужских и завистливых женских взглядов. Гасан выглядел так, словно демонстрирует новую яхту. К нему подошли несколько человек, он начал им что-то говорить, хвастливо поводя рукой в сторону Марго. Среди подошедших был и толстый блондинчик, папик Таси. Он подождал, когда остальные оставят его с Гасаном наедине, и стал о чем-то спрашивать, кивая на Марго. Рита похолодела. Рядом плескались разгоряченные выпивкой девицы, а она, не пившая, потому что глоток не лез в горло, и так мерзла. Сейчас же, под ледяным взглядом Гасана, она почувствовала, что покрывается мурашками.

Не сразу, через некоторое время, Гасан сделал окоченевшей Марго знак вылезать. Она покорно забралась по ступенькам, вытерлась пушистым белым полотенцем, услужливо поднесенным официантом, и вопросительно взглянула на своего хозяина. Тот молча пошел из бассейна, по дороге отшучиваясь на задиристые крики гостей:

— Эй, Гасан, ты куда так рано?

— Э, дарагой, здесь настоящий оргий начинается. Я баюс за дабрадетел моей киски.

В машине, когда охранник закрыл за ним дверь, он почти ласково спросил у Марго:

— Знаешь, что спрашивал у меня толстый?

Марго отрицательно мотнула головой, готовясь к самому худшему.

— Он спросил, за какие такие грехи я запираю тебя и не даю денег.

Марго колотило. Гасан рассмеялся металлическим смехом:

— Я сказал, что ты очень жадная и все время требуешь у меня брюлики. Совсем сошла с ума на брюликах. Ха! Бабы есть бабы. Трогай, приказал он водителю и отвалился на сиденье.

Дома он аккуратно закрыл дверь, включил погромче радио и избил Марго. На этот раз бил аккуратно, стараясь не оставлять следов. Такое впечатление, что он отрабатывал на ней какие-то приемы — так механически-заученны были его движения. Марго никогда не били, не считая фингала под глазом, полученного на первом знакомстве с Гасаном. Материнские шлепки полотенцем по спине были не в счет. Сейчас же она от неожиданности охнула, потом закричала. В ушах шумело, в глазах плясали огненные чертики от бесчисленных ударов под дых, по спине, в челюсть, в шею, в поясницу. Крик ее потонул в громогласном завывании: «Примадонна-а-а-а». Это было дополнительной пыткой.

Вскоре она перестала убегать, увертываться, закрывать лицо. Безвольно лежа на боку в позе эмбриона, она вытянула руки вдоль тела и закрыла глаза. Получив удар ногой по голове, провалилась в черную дыру обморока.

Когда Марго разлепила веки, квартира была залита солнечным светом. Увидев Гасана, стоящего к ней спиной и разговаривающего по мобильнику, она не вздрогнула, как обычно, а лишь лениво спросила себя: «Он что, меня не убил?» Гасан, словно услышав ее мысли, обернулся и осклабился в своей неживой ухмылке.

— А, вот и красавыца ачнулас. Как ты?

— Никак.

— Ничего, эта я тэбя толка пагладыл. Очухаешься.

— Почему не убил?

— Зачэм убывать, красавыца? Такой красавыца должен жить и радовать меня, да?

Марго не ответила. Ее мучения не окончены, напрасно она надеялась. Впрочем, кое-что сдвинулось с мертвой точки. Гасан подошел к ней, держа в руке мобильник:

— На, званы радитэлам.

Он явно был в хорошем расположении духа. Марго, кряхтя, протянула руку и взяла телефон. Гасан не сводил с нее глаз.

— Скажи, что нового мужчину себе нашла и живешь с ним.

Марго кивнула и набрала номер дрожащими пальцами.

— Мама? Привет. Чего долго не звонила? Уезжала. Ааа, я мобильник потеряла. Ага. Все нормально, я живу с другим. Да. Ничего. Так, все, хватит вопросов. Пока.

— Маладэц, — сказал Гасан и забрал у нее мобильник. — Отлежишься, и пойдем прогуляться.

С этим он ушел. Отлеживаться Марго помогала молчаливая женщина, которая пришла чуть позже и стала появляться у Марго два раза в день. Она осторожно массировала побитые места и втирала в них мазь. Кроме того, она готовила на кухне больничную еду: супчики, кашки, и даже кормила Марго с ложечки в первые дни. На все попытки заговорить женщина отвечала «да», «нет», «не знаю». Позвонить не давала, просьбы передать что-либо родителям отвергала. После нескольких дней постельного режима Марго встала.

Женщина перестала к ней приходить, зато зачастил Гасан. Он приходил с цветами и подарками. В первый раз преподнес часики с бриллиантами и огромный букет орхидей. Марго вымучила улыбку и тихо прошелестела:

— Спасибо.

— Пажалуста, дарагая! Все дла тэбя, красавыца. Не гавари патом, что Гасан абыжает тэбя.

Он заезжал почти ежедневно. Иногда ненадолго — только для того, чтобы удовлетворить свою сексуальную надобность. Иногда располагался чуть ли не на весь день. Такие дни Марго проклинала. Настроение у Гасана менялось каждые полчаса. Будучи в добром расположении духа, он говорил со своим преувеличенным акцентом, грубовато ласкал ее и даже пытался шутить. Но стоило зазвенеть телефону или кончиться передаче по телевизору, которую он не успевал посмотреть, как настроение его резко портилось. В лучшем случае, он молча насиловал Марго и уезжал. В худшем — начинал издеваться. Например, требовал, чтобы она танцевала или изображала какое-нибудь животное. Потом злился, что у нее ничего не получается (она и вправду была никудышная актриса) и бил ее.

Марго по-прежнему была под замком. Но сейчас ей разрешалось позвонить матери или сестре, естественно, в присутствии Гасана. Иногда он брал Марго с собой в магазин, где они накупали для нее продукты и безделушки. Примерно раз в две недели Гасан выводил ее «в свет». Вечеринки были похожи одна на другую как две капли воды с той лишь разницей, что проходили в разных местах. Эти мероприятия Марго ненавидела, потому что унижения, которыми и без того была полна ее жизнь, выставлялись напоказ. На дне рождения Гасана пьяные толстосумы решили изображать из себя римскую знать и устроили оргию, разодевшись в тоги и туники. Гасан заставил Марго изображать лесбийскую страсть с одной из девиц. Марго не могла побороть себя. Она любила хорошеньких мальчиков — когда-то, в другой жизни, но любила. Когда же к ней прикоснулась голая и мокрая от пота дама с плотоядной улыбкой на толстых губах, Марго затошнило. Учитывая выпитое за вечер шампанское, Марго не смогла сдержать рвотный позыв и испортила Гасану праздник. За что была беспощадно бита нагайкой семнадцатого века, подарком одного из гостей.

Она думала, что хуже такой жизни быть не может. И ошибалась. Гораздо хуже стало, когда Гасан перевез ее к себе домой. В один прекрасный день он явился к ней, сияя, словно галогеновая лампа.

— Сабырайса, дарагая! Едэм ко мнэ!

— Куда?

— Куда-куда. Ко мне!

По тому, что у Гасана пропал акцент, Марго поняла, что он начинает раздражаться, и заспешила. Гасан прохаживался по квартире и придирчиво заглядывал во все углы.

— Все сабырай, дарагая. Все — и адэжду, и касмэтыку, и бэлье. Жить у меня будэш. Балшая честь, а? Ты рада?

— Д-да.

— Харашо! У мэня балшой дом. Будэш всэгда рядом.

Марго предполагала, что эта перемена не к лучшему, но она себе и представить не могла, что попадет в подобие средневекового гарема. Подъезжая, она рассмотрела дом Гасана и удивилась его сходству с крепостью. Дом был построен в начале девяностых, как раз на пике моды на терема с башенками, и выглядел довольно пошло, хоть и дорого. Обнесен он был высоченным забором с пиками наверху, по всему периметру висели камеры наблюдения. Когда машина въехала во двор, Марго увидела целый отряд охранников и невольно подумала уже не столько о крепости, сколько о тюрьме. Сердце тоскливо заныло.

Дом был огромным и, несмотря на внешнюю неуклюжесть, роскошным. Безудержная роскошь царила везде — от золотых дверных ручек с изумрудными инкрустациями до аквариумных полов в ванных комнатах. Однако Марго не успела в полной мере насладиться небывалом зрелищем парадного интерьера, как Гасан поручил подбежавшему помощнику:

— Проводи ее на женскую половину. А я поехал: в пять должен быть у губернатора.

С этим он ушел, а сухопарый помощник-мажордом молча взял ее сумки и сделал знак следовать за ним. Марго шла по сводчатой галерее и думала, что с улицы виден лишь фасад довольно большого, но ничем не примечательного дома. На той же улице были выстроены особняки и более красивые, и более стильные. Но весь фокус был в том, что с фасада это был просто дом, хоть и большой. Вероятно, невидимыми своими торцами он уходил очень глубоко в засаженный садом участок, потому что это был не дом, а настоящий дворец, и по размерам, и по убранству. «Лихо замаскировался», — подумалось Марго, и сердце опять сжал холодный обруч страха неизвестности.

Как и должно быть в нормальном дворце, здесь были анфилады комнат, нарядные террасы, внутренние дворики и глухие задворки. Конечным пунктом Марго были если не задворки, то место, максимально приближенное к ним. Так называемая «женская половина» занимала отнюдь не половину дворца, а несколько комнат с центральной гостиной. Эти комнаты вплотную примыкали к хозяйственной части, то есть к кухне, прачечной и кладовым. Когда мажордом ввел Марго в гостиную женской половины, там восседали две толстые и усатые женщины — одна старая, другая относительно молодая, одетые в пестрые халаты. У старой на голове был повязан платок, молодая, напротив, распушила свои кудри по плечам. Они сидели на диване и смотрели по телевизору какой-то сериал. Перед ними стоял столик, уставленный многочисленными тарелочками с конфетами, орехами, печеньем и фруктами, посередине красовался серебряный поднос с чайными приборами. Вокруг носились дети — два мальчика и девочка, на вид погодки, старшему не больше семи лет.

Увидев Марго в сопровождении мажордома с сумками, дети обступили их и стали громко лопотать на незнакомом языке, бесцеремонно тыкая пальцами то в Марго, то в сумки. Две толстухи покосились на Марго, как той показалось, довольно презрительно и снова уставились в свой сериал, лишь перебросившись парой фраз на том же незнакомом языке. Мажордом жестом пригласил ее идти дальше и свернул в коридор. Миновав одну дверь, они остановились у следующей. Марго вошла за сопровождающим, который поставил ее сумки на пол, развернулся и ушел, не удостоив ее ни словом объяснений. Она осталась одна посреди маленькой, тесной комнаты, заставленной почти наполовину огромной квадратной кроватью. Из остальной мебели были узкий одностворчатый платяной шкаф, комод и трюмо с одиноко торчащим тюбиком крема для рук. Мебель была темная, с вычурными позолоченными завитушками, на полу лежал пестрый ковер, аналогичный занимал целую стену. Другая стена была полностью занята зеркалом, вероятно, чтобы любоваться любовными утехами со стороны. Окно было занавешено тяжелыми темными шторами.

Воздух был спертым, и Марго почувствовала, что задыхается. Она рывком раздернула шторы и попыталась распахнуть окно. Не тут-то было — окно открывалось только на ширину двух пальцев. Марго провозилась минут десять и, обессиленная, прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном открывался вид на низкие хозяйственные пристройки, глухой забор и верхушки деревьев за забором. Как могло случиться, что она оказалась в чертовом подобии средневековой крепости под самым носом у своих родных, друзей и всех нормальных людей, которые, как казалось Марго раньше, населяли ее город?

Невеселые размышления прервал тихий стук. Она бросилась к двери, про себя отметив, что здесь, по крайней мере, ее не заперли. Хотя и ключа от комнаты не дали — входи кто хочешь. Впрочем, она была уверена, что женская половина запирается и охраняется. Что не мешало самим обитателям свободно передвигаться внутри.

— Привет, я слышала, что кого-то привезут на место Люськи. Значит, тебя. Я — Лена.

С этими словами в комнату шагнула высокая светловолосая девушка с приятным, немного востроносеньким лицом, похожая на лисичку. Это лицо показалось Марго смутно знакомым.

— Рита, — пробормотала она в ответ, думая, где же она могла видеть Лену-лисичку. Но та ей напомнила:

— Ой, да я тебя знаю! Мы в модельном агентстве вместе работали, помнишь?

— Это было так давно.

— Да, давно, и ты оттуда быстро ушла. Но я тебя помню, у меня хорошая память на лица. Ну, рассказывай. Как ты с Гасаном познакомилась?

— Я с ним не знакомилась, — угрюмо ответила Марго и вдруг не выдержала. Вероятно, она слишком долго ни с кем не разговаривала. Слова выплеснулись из нее неуправляемым потоком. Перебивая сама себя, она вывалила на голову ошалевшей Лены все, что случилось с ней с момента знакомства с Толяном. Когда она умолкла, Лена некоторое время молчала. Потом медленно проговорила:

— Да, я знаю, что он убийца. Твой Толян не единственный. Странно другое — что он долго держал тебя под замком. Обычно он любит делать так, — при этих словах она звонко щелкнула пальцами, — и девушки сами ползут к нему на пузе. Потому что он богатый, крутой, авторитет и все такое. Хотя, если учесть, что ты почти свидетельница убийства… Нет, если бы ты была свидетельницей, то уже давно лежала в могиле, — рассуждала сама с собой Лена, не замечая нервной дрожи Марго. — Никто сейчас не назовет его уголовником — весь бизнес легальный. Почти весь… Он уже и во власть рвется, а ты как думала? А вообще-то, это не наше дело. Меньше знаешь — здоровее будешь.

— А ты? Как сюда попала? — Марго постаралась перевести разговор подальше от себя.

— Кто эти толстые?

— Ты что… Это его жена и теща. Совсем дремучие, из какого-то глухоманья взял. Жена — типа агрегат для производства детей. Мамаша ее — по хозяйству. Жена-то дура, а вот теща — сссука… Чтоб ее…

— А они ничего, не против, что тут его любовницы?

— Да ты что, они только за! Мы ж тут типа прислужниц. Думаешь, будешь ходить по салонам красоты и ездить на Сейшелы? Хренушки! Будешь сортиры драить и этим коровам их тряпки гладить. Для них это нехренское развлечение — смотреть, как подстилки Гасана подтирают за ними дерьмище. Они нас только к кухне и к детям не подпускают, а все остальное — пожалуйте. Я сначала думала, что он на горничных экономит, а потом поняла, что доставляет ему извращенческое удвольствие — чувствовать себя падишахом.

Оглушенная Марго с минуту помолчала, потом напомнила:

— Двое…

— Двое — в смысле две девчонки. Такие же — молодые, красивые. Одну сразу убрали, не знаю куда. Остались Люська и я. Люська сюда попала примерно так же — познакомились, шуры-муры. Неделю назад ее увезли, теперь вот тебя привезли…

— Куда увезли? — Марго похолодела. Зная Гасана, вполне можно было предположить, что расчленили и закопали.

— Кто знает. Слухи разные — кто говорит, что он отпускает баб на волю, когда они ему надоедают, да еще и дает что-то типа выходного пособия. А был еще слушок, что он их продает в заграничные бордели. Я не знаю, и Люська не знала. Поживем — увидим.

— Поживем? — горько переспросила Марго.

— Да ладно, не дрожи ты так. Жить здесь можно, надо только привыкнуть. И к Гасану можно подход найти. Меня он даже отпускал несколько раз к родителям в область.

— И ты возвращалась?!

— А куда мне деваться? Родители, считай, только тем и живут, что я им передаю. Работать? Кем? Я ж нигде не училась. В агентство уже не возьмут — возраст не тот, да и растолстела непоправимо. К тому же если от него внаглую сбежать — он этого так не оставит.

— А милиция?

— Ты что, смеешься? Какая, на фиг, милиция — они все у него в кармане! Если они закрывают глаза на пропажу его конкурентов, которых потом находят в канаве, то что уж говорить о какой-то девке с дурацкими обвинениями. В чем я его обвиню? Я же сама сюда пошла, добровольно.

— А я — нет!

— Вот и представь, что ты тоже добровольно. Знаешь, говорят, когда тебя насилуют, расслабься и получай удовольствие. Потому что ты ни-че-го не сделаешь. А если хочешь, чтобы все зубы на месте были…

— Да я в курсе. Только недавно от гематом отошла.

— Вот видишь. На фига тебе это? К Гасану надо знать подход. Знать, как сделать ему приятное. Он обожает, чтобы перед ним преклонялись, лебезили, раболепствовали. Нравится воображать себя султаном. Играй в эту игру — и все будет пучком!

Это была настолько другая жизнь, что Марго периодически спрашивала себя, не накурилась ли она такой дури, что заснула и все никак не может проснуться? Ежедневно в восемь утра в ее комнату врывалась усатая теща Гасана и кричала:

— Эй ти, б…, работать!

Иногда она при этом сдергивала с Марго одеяло или швыряла ей одежду в лицо. В коридоре Марго встречалась с Леной, и они, заспанные и наспех одетые, тащились в хозяйственные помещения, где мажордом отдавал им распоряжения по уборке того или иного объекта. Натянув резиновые перчатки, они выдраивали ванные и туалеты до зеркального блеска, пылесосили, мыли, начищали паркет, протирали пыль. Конечно, дом был слишком велик для них двоих, в нем трудился целый штат прислуги. Девчонки даже радовались, когда их посылали куда-нибудь подальше от женской половины, но это происходило не каждый день. Ежедневные обязанности они исполняли как раз под надзором жены и тещи Гасана и в прачечной.

Домашний труд доставлял Марго удовольствие только тогда, когда она старалась для Славика. Сейчас эти времена казались ей сколком параллельной реальности. Кроме каждодневной груды белья для глажки, обязательной уборки женской половины и дополнительных заданий в остальном доме, девчонки должны были с елейными улыбками на губах переносить издевки Гасановой семьи. К Лене домочадцы уже привыкли, зато новенькой Марго доставалось по полной программе. Дети считали забавой высшей пробы демонстративно, на глазах у Марго, помочиться на только что вымытый пол. Однажды она вляпалась в кучку дерьма у себя под дверью. Марго захотела пожаловаться Гасану, но Лена ей категорически запретила это делать:

— Даже не вздумай! Никогда, ни при каких обстоятельствах не выражай недовольства его детьми и родственниками! Мало того, они гадят — а ты улыбайся. Делай вид, что это очень милая шутка. Не то они пожалуются, что ты плохо к ним относишься или у тебя дурной глаз. Не смейся, Люську за это один раз неделю держали в подвале без еды.

Мать этих детей вела себя тихо и лишь иногда несмело подхихикивала их проделкам. Зато теща работала за двоих. Она могла ворваться в комнату Марго в любое время суток, поливать ее отборным матом, рыться в вещах. Со скандалом выбросила стопку женских журналов — единственное развлечение в редкие часы досуга. То, что телевизор не про ее честь, Марго поняла с первых же дней. Ее просто, без объяснений, прогнали из гостиной, стоило ей только присесть на диван. Но больше всего Марго страдала без компьютерных игр. По ночам ей снилось, как она из своего любимого гранатомета разносит этот дом со всеми обитателями в клочья.

Гасан посещал ее почти каждый вечер. При нем Марго обязана была выглядеть веселой, отдохнувшей и довольной жизнью. Иногда он собирал Марго и Лену вместе. Лена была игривой, шутила и щебетала, а у Марго язык прилипал к гортани. Гасан дал ей поручение выучиться восточным танцам, и Лена радостно взялась ее обучить. Но у Марго совсем плохо дела обстояли с пластикой, кроме того, она была, как уже упоминалось, неважной актрисой. Гасан злился и нередко вымещал свое неудовольствие самым ему привычным способом — кулаком.

Время от времени он брал ее с собой на официальные и неофициальные приемы, где она должна была изображать любовь и страсть. Получалось это у нее плохонько, и Гасан стал иногда брать вместо нее Лену, которая не скрывала своей радости:

— Ой, Ритка! А я-то думала, что уже ему надоела. Веришь, нет, даже приревновала тебя немножко поначалу…

Марго это было удивительно. По ней, она бы все посещения Гасана и светские выходы отдала Лене. Лишь бы видеть его как можно реже.

Бывали и редкие светлые моменты. Примерно раз в месяц девчонкам разрешалось выехать в город в сопровождении охранника. Они ходили по магазинам, забегали в салон красоты подправить прическу и маникюр (несмотря на свой домашний статус служанок, они обязаны были хорошо выглядеть) и даже позволяли себе посидеть в кафе. В доме Гасана они ели на кухне, после всех и что попало, то есть что оставалось после семейной трапезы. Здесь они могли заказать свои любимые блюда и хотя бы на час представить, что они свободные люди. Несколько раз Марго заезжала домой и оставляла у родителей деньги. На деньги Гасан не скупился, на один такой «выходной» давал сумму, которую, как ни старайся, потратить было невозможно в отведенное время.

Прошло чуть больше года ее рабства. Марго казалось, что она живет у Гасана лет десять, на самом же деле прошел год и три месяца. За это время чувства Марго, и без того покрытые толстой коркой, и вовсе атрофировались. Она больше напоминала ходячую куклу, машинально выполняющую приказы. Стала притупляться даже ненависть к Гасану — она приспособилась к его непредсказуемому нраву и научилась выжимать максимум удовольствия из того немногого, что было положено ей по статусу. Интерес «женской половины» к новенькой постепенно угас. Издевки становились все реже и реже, иногда ей даже разрешалось посмотреть телевизор. Она стала делиться с Леной осторожными планами на будущее: какая-то сумма денег накоплена, и однажды, когда они наконец-то освободятся… Если освободятся…

Одними ничем не примечательным утром Гасан зашел в столовую, где девчонки начищали серебряные приборы.

— Маргарыта, сабырайся, — приказал он, сияя.

— Чего это рожа у него такая довольная? — тихонько спросила Лена, а Марго пожала плечами. Гасан тем временем продолжал:

— Сабырай всэ сваи вэщи и на выход.

Марго и Лена переглянулись. В глазах первой мелькнул ужас, в глазах второй — жалость. Лена осторожно протянула руку и погладила Марго по белой как мел щеке.

— Ничего-ничего, — прошептала она и осеклась.

Марго встала и на негнущихся ногах пошла в свою комнату.

Всю дорогу в машине она сидела прямо, как будто кол проглотила. Гасан же болтал по мобильному, не обращая на Марго никакого внимания. Только один раз приказал водителю остановиться, забежал с охранником в магазин и вышел оттуда с бутылкой дорогого шампанского, пакетом фруктов и целой охапкой орхидей. Марго даже вспотела от анализа ситуации. «Если убивать, то зачем шампанское? Наверное, продавать. В бордель». Марго вспомнила все, что когда-то слышала о секс-рабынях, у которых забирают паспорта и держат за скот. «А у меня что, житье лучше было? — задала она себе вопрос, но тут же получила от себя ответ: — Но я обслуживала одного клиента».

Машина остановилась у того самого дома, где они жили с Толяном. Марго испугалась еще больше, вспомнив слова Лены «почти свидетельница». Она приготовилась к самому худшему, когда входила в квартиру, где когда-то прожила год. Все было точно так же, как и в тот день, когда Гасан забрал ее отсюда.

— Так, у тебя час и пятнадцать минут, чтобы вылизать квартиру до зеркального блеска, — сказал Гасан быстро и без акцента, — нарезать фрукты, приготовить два бокала под шампанское, расставить цветы и нарядиться. Пошла.

Через полтора часа Марго, скрючившаяся на диване с пультом от выключенного телевизора, услышала поворот ключа в замке. В холл вошли двое, один из которых был явно Гасан, а голос второго был ей абсолютно незнаком.

— Симпатичное местечко, — сказал незнакомый голос.

— Ано твае, дарагой!

— Что? Я не могу…

— Падажды, дарагой. Нэ спэши. Слюшай мэня. Ти мнэ аказал услугу, да? Гасан такого нэ забываэт, нэт. Твоя услуга — моя услуга — понятно. Но! Это не услуга, а подарок. От чистага сэрдца, в знак дружбы, панимаеш? Эта твой подарок на пятидесятилетие, дарагой! Владэй!

— Да я…

— Слюшай, дарагой, дакумэнты завтра оформым. На каго скажешь аформым, паедэм в юстыцию вмэсте, да?

— Но я…

— Нэт, падажды. Эта еще нэ все. Помнышь, ты гаварил, что у мэна красывый дэвушка, да?

— Извини, я не хотел тебя обидеть.

— Какие абиды, слюшай?! Все дла друга, ты мнэ как брат! Пайдем.

В комнату вошли Гасан и невысокий плотненький мужичок с усиками, простоватого вида, но с хитрыми глазками, похожий на зажиточного крестьянина. Марго вспомнила, что видела его на одном из последних приемов.

— Владымыр Ныкалаич, знакомься — Маргарыта. Паступаэт в твае распаражение вмэсте с гнездышком! Ха-ха! В камплэкте! Владэй!

Владимир Николаевич выглядел не менее испуганным и растерянным, чем Марго. Несколько секунд он просто открывал и закрывал рот. Когда же повернулся к Гасану, чтобы что-то сказать, тот опередил его:

— Слюшай, я сэрьезно. Дэлай с нэй, что хочешь. Нэ нравытся — праганы. Нравытся — ана твая. Савэт да лубов!

С этими словами Гасан расцеловал ошалевшего Владимира Николаевича в обе щеки и шумно удалился. Тот некоторое время смотрел на свою руку, сжимающую ключи от квартиры. Потом поднял взгляд на Марго:

— Я не понял. Ты — проститутка?

— Я не проститутка! — вспыхнула Марго. Потом подумала и прибавила упавшим голосом: — Я… вещь.

Владимир Николаевич похлопал глазами и глупо спросил:

— Это твоя квартира?

— Нет, она ваша.

— А ты? Что мне с тобой делать?

Марго пожала плечами и отвернулась. Она испытала огромное облегчение, что ее не убили, не избили и не продали в заграничный бордель. Все остальное казалось ей вполне жизнеутверждающим. Устало вздохнув, она сказала:

— Если хотите, я уйду.

Сказала и подумала: «А хочу ли я уйти? Где мне жить — у родителей? Это будет неожиданно и нерадостно и для них, и для меня. Они думают, что я пристроена, что живу с солидным человеком, в достатке, и тут я являюсь — здрасьте. Как жить, на что жить? Впрочем — какая разница? Что здесь, что там — все лучше, чем у Гасана». Еще не смея верить своему счастливому освобождению, она повторила:

— Хотите уйду. Хотите — останусь. Решать вам.

На лице Владимира Николаевича отчетливо была видна борьба. С одной стороны, в нем говорил правильный дядечка, бывший комсомольский активист, человек, воспитанный в самых строгих и нравственно-чистых советских традициях. С другой стороны — фантастически разбогатевший на государственном имуществе в темный приватизационный период мужичок, не всегда честный, не всегда способный справиться с чувством превосходства над остальным большинством. Комсомолец схватился за сердце, а делец приосанился и спросил: «А почему бы и нет?»

— Уйти? — переспросил Владимир Николаевич внезапно осипшим голосом. — Нет, я не хочу, чтобы ты уходила.

Он решительно схватил со стола бутылку шампанского и с помпой открыл ее. Так началась жизнь Марго с Владимиром Николаевичем, крупным портовым начальником и примерным семьянином.

Новый хозяин заезжал почти каждый день, выкраивая время в рабочие часы. Конечно, после двух лет в гареме Марго не сразу оклемалась. Сначала то и дело спрашивала, можно ли ей выйти в магазин, съездить к родителям, вызвать маникюрщицу. Владимир Николаевич удивлялся и немного гордился, почувствовав себя не просто очень важной персоной, но в каком-то смысле и вершителем судеб. Правда, поначалу он волновался с непривычки:

— Ритуля, ты понимаешь, что ничего серьезного… Ну, в смысле, что у меня жена, сын, и я не могу предложить тебе… ммм… руку и сердце.

— Зачем руку и сердце? — пугалась Марго.

— Нет? Вот и хорошо, вот и умница.

Немного привыкнув к мысли, что девушка от него ничего не требует, ничего не ждет и готова выполнить любую его прихоть, Владимир Николаевич приободрился. Правильный комсомолец в его душе окончательно приказал долго жить, а удачливый делец вошел во вкус и стал уходить все дальше и дальше в воплощении своих фантазий, каждый раз обмирая от вседозволенности. Молчаливая Марго с ее невозможно красивым, податливым телом будила в нем молодого Володю, славившегося своим темпераментом среди сокурсниц.

Однако через пару месяцев эйфории сексуальные фантазии Владимира Николаевича поиссякли. Ему захотелось чего-то большего. Все-таки в глубине его души еще жил романтик. Сейчас, видя перед собой прекрасную молодую женщину, чьим телом он уже успел пресытиться, Владимир Николаевич вспомнил о чувствах. Загадочная немногословность любовницы, ее печальная отрешенность разжигали его воспаленное воображение. Наверное, каждый мужчина, даже в пятьдесят лет, хочет иногда почувствовать себя героическим спасителем красавиц. И он стал донимать Марго допросами.

— А твои родители здесь живут? А кто они? Кем работают? Как ты дошла до такой жизни?

Марго с презрением думала: «Тоже мне психолог доморощенный», но на вопросы отвечала, впрочем, чисто информативно, не выражая никаких эмоций.

— Как же так, Ритуля? Нормальная девочка из хорошей семьи… Как ты очутилась в компании такого человека, как Гасан?

«Ха! Как подарочки от него принимать…»

— Обыкновенно. Как все. Познакомилась.

— А что, подружек у тебя нет никаких? Чего ты все время дома сидишь? Я ведь тебя не запираю.

«Действительно, чего я дома сижу? Привыкла, наверное».

В тот же день Марго позвонила Дашке с тайным желанием накуриться и забыться. Но, увы и ах, Дарья Благовонная отбыла в Германию, по всей видимости, навсегда. О чем раздосадованной Марго поведал спившийся и обиженный на весь свет муж. Звонить Машке или кому-либо еще из этой компании Марго не хотелось. Слишком много будет вопросов, слишком много ненужных воспоминаний. Да и дома ей вполне комфортно. Главное — компьютер с играми здесь, что же еще надо?

К Владимиру Николаевичу Марго относилась снисходительно. После горячего Толика и страшного Гасана этот мужичок казался ей безобидным, хотя временами назойливым. Кроме того, довольно прижимистым, что вызывало презрение. С его-то деньгами мог бы и догадаться, что Марго не помешает машина. Просить она, конечно, не будет, не так уж и надо. На карманные расходы он ей давал немного, да ей много и не нужно было. Когда надо было купить что-нибудь крупнее, чем новая сумочка, она ставила его в известность и называла цену нужной вещи. После первой такой покупки Владимир Николаевич намекнул, что не прочь посмотреть чек. Марго, едва сдержав смех, пообещала впредь чеки не выкидывать.

При всей скуповатости Владимир Николаевич не жалел денег на дорогие рестораны, морские прогулки, скачки и прочие респектабельные увеселения для солидного господина с юной дамой. Ему очень хотелось расшевелить в Марго подобие романтических чувств к себе. Или, на худой конец, чувство благодарности. Но Марго оставалась непробиваемой, как дубовый чурбан. В постели она послушно исполняла все его просьбы, ни разу не проявив собственной инициативы. На подарки прохладно улыбалась и скупо благодарила, совместные увеселения воспринимала как унылую обязанность. Все попытки разговорить ее, втянуть в дискуссию по какому-либо поводу натыкались на глухую стену. Владимиру Николаевичу даже иногда казалось, что Марго не совсем умственно полноценна. Правда, несколько случайно оброненных слов показывали, что она вполне вменяема, только очень замкнута. Раскрыть ее не удавалось, как бы он ни старался. И Владимир Николаевич постепенно стал отчаиваться. Он все реже заходил к ней. Все чаще в его голосе стали прорываться раздраженные или обиженные нотки. Марго все его мельтешения казались несущественными. Ее не пугало, что она надоест и будет выброшена за дверь. Ей было глубоко безразлично.

— Маргарита, — сказал Владимир Николаевич однажды, — нам надо поговорить. О нас.

Владимир Николаевич обожал штампованные фразы из фильмов. Марго же от них тошнило. Она слегка поморщилась, но кивнула головой.

— Может быть, я старомодный человек, но мне неприятно, что наши отношения — это просто трах. Пошлый трах.

Марго полчаса назад всех победила на самом сложном уровне в Unreal, и у нее было слегка бойцовское настроение. Поэтому она игриво спросила:

— Хотите предложить мне руку и сердце?

Владимир Николаевич поперхнулся, но взял себя в руки и сдержанно сказал:

— Ты же знаешь, что я хотел бы, да не могу. Я человек заметный и скоро собираюсь баллотироваться в депутаты. Такое поведение может повредить всему. Я и так сильно рискую, посещая тебя. — Он многозначительно умолк, ожидая, что она проявит сочувствие к его героизму. Не дождавшись, продолжил: — Ты мне очень нравишься, но, по-моему, без взаимности. Я уже несколько месяцев пытаюсь достучаться до тебя, но ты не желаешь даже разговаривать! Если ты меня ненавидишь, то почему не уйдешь? Ты — свободная женщина.

— Вы хотите, чтобы я ушла? — без эмоций поинтересовалась Марго.

— Господи, да не хочу я! — потерял терпение Владимир Николаевич, и Марго снова поморщилась. Пафос был ему не к лицу. — Я не хочу тебя прогонять, не хочу тебя терять! Но я хочу, чтобы ты была… ну не знаю, живее, что ли… Что мне сделать, чтобы ты не смотрела на меня как на пустое место?

Марго пожала плечами. Потом вдруг встрепенулась, в глазах зажегся нехороший огонек. Она внимательно посмотрела на Владимира Николаевича и внятно сказала:

— Убей Гасана.

Некоторое время он пялился на нее, разинув рот. Потом тихо произнес:

— Я надеюсь, это шутка?

— Нет, это то, за что я буду всю жизнь благодарна.

Теперь Владимир Николаевич смотрел на нее со страхом:

— Я, оказывается, совсем тебя не знаю, Ритуля.

— Да, — коротко ответила Марго и отвернулась, потеряв интерес к разговору. По белым и дрожащим губам любовника она поняла, что мелькнувшая было дикая мечта поплясать на могиле у своего мучителя несбыточна. Владимир же Николаевич, отойдя немного от приступа паники, начал назидательным тоном:

— Маргарита, откуда в тебе эти бандитские закидоны? Нормальная девочка из хорошей семьи… — Марго не смогла сдержать зевок, и он умолк.

Некоторое время Владимир Николаевич не появлялся у нее. Первую мысль, что он бросил ее вместе с квартирой, Марго отмела сразу же. Не таков Владимир Николаевич, денежки считать умеет. Возможно, придумывает, как бы вежливее попросить ее уйти. Что ж, пусть помучается, злорадно усмехалась Марго.

Но, оказывается, она сильно разозлила своего правильного дядечку. Так сильно, что он решился на беспрецедентный поступок. Однажды поздним вечером, когда Марго уже успела устроить подушки на кровати в положение лежа, в двери повернулся ключ. Марго, как была, в трусиках и маечке на тонких бретельках, с сожалением выбралась из уже нагретой постельки и побрела в сторону холла. Привычка встречать повелителя так и не изжилась в ней после гаремного заточения. Однако на полпути она остановилась. В холл вошли двое — Владимир Николаевич и обладатель густого, мощного, как рык, баса. Это живо напомнило Марго события четырехмесячной давности, и она замерла, прислушиваясь.

— Николаич, — басил незнакомец, — да ты чё, в натуре… Серьезно?

— А как же, — ответствовал Николаич, который был, судя по особым интонациям, сильно подшофе.

— Ну я чё, рабовладелец какой? Ее ж спросить надо.

— Спроси, если хочешь. Она согласится. Она — красивая вещь, мой тебе подарок.

Марго все поняла и презрительно пробормотала: «Тоже мне плохой ученик Гасана».

— Блин, ну и нравы тут у вас. А еще Европа называется.

— Европейская часть России, Платон, — хихикнул Владимир Николаевич, — а Россия — это извини, друг… Короче, это мой презент в связи с удачной сделкой. И установлением дружеских связей, — официозно закончил он.

— Чё за вопрос, Николаич! Ты ж меня знаешь, я всегда за установление и упрочнение. Ладно, ты меня, блин, заинтриговал. Где она?

— Наверное, спит, — сказал Владимир Николаевич и шагнул в комнату.

За ним вошел огромный, как медведь, мужик лет тридцати пяти — сорока. На безразмерном, как у сумоиста, туловище впритык, без шеи, сидела маленькая лысая голова с густыми бровями и крохотными, близко посаженными глазками. Владимир Николаевич включил верхний свет и сказал:

— Не спит.

Марго стояла посреди комнаты и смотрела на пришедших без улыбки, но с легким любопытством. Владимир Николаевич под ее взглядом осекся и поник. А медведеподобный Платон, потеряв дар речи, наоборот, во все глаза глядел на это чудо. Девушка перед ним казалась ожившей картинкой из журнала или рекламного ролика. Да, в часы досуга он общался исключительно с длинноногими красотками, но все они были какими-то ненастоящими: крашеные волосы, искусственный загар, перекачанный на тренажерах живот. А эта была такой пронзительно-настоящей и одновременно такой экзотической. Почему-то сразу было понятно, что блестящие каштановые кудри у нее свои, и тело дано от природы, а не от липосакции. На лице не было и следа косметики (естественно, ведь ее выдернули из постели), но тем не менее оно было таким ярким, таким выразительным — глаза, губы, зубы… Она чем-то напомнила Платону шикарных карнавальных танцовщиц из Рио, с той лишь разницей, что кожа была не смуглая, а белая, с жемчужно-матовым блеском.

— Блииин, Николаич… Как ее зовут?

— Маргарита, — ответил Николаич, готовый провалиться сквозь землю от взгляда теперь уже бывшей любовницы.

— Маргарита, поедешь со мной в Кемерово?

Марго недолго медлила с ответом. Что она не видела в своем городе? А Кемерово… Где хоть это? А, без разницы. Какое-никакое разнообразие в жизни.

— Поеду, — ответила она и с удовлетворением уловила гримасу раскаяния на лице Владимира Николаевича.

Кемерово оказался одновременно и похожим и непохожим на ее родной город. С одной стороны, те же бетонные коробки, тот же соцреализм, с другой стороны, мало зелени, бесконечные трубы заводов и заметный черный налет на всем окружающем от угольной пыли. Однако зря она боялась задохнуться: огромный джип, полностью залепленный грязью, с одним лишь чистым окошком-бойницей для водителя, увез их довольно далеко за город, с коттеджному поселку, стоящему на краю леса. По пути в Кемерово они здорово гульнули в Москве, объехав за ночь не менее дюжины ночных клубов. Все еще сильно поддатые, они загрузились в самолет и почти весь путь проспали. Сейчас Марго мучило похмелье, а дорога была как после бомбежки, поэтому пришлось несколько раз останавливаться. Только на подъезде к поселку дорога стала широкая и ровная, и она немного отдышалась.

— Намучилась моя куколка, — трогательно говорил Платон, каждый раз собственноручно утирая ей рот салфеткой.

То ли силен был эффект новизны, то ли действительно Марго так сильно запала ему в душу с первого взгляда, но он обращался с ней как с хрустальной, не уставая, любовался ею и непрерывно говорил грубоватые комплименты. А так как никаких ответных действий он не требовал, Марго это вполне устраивало и даже немного умиляло.

Дом Платона был почти таким же огромным, как у Гасана, но построен не так давно и по весьма оригинальному проекту. Дом Марго понравился — много стекла, много света и нестандартных решений.

— Ты один здесь живешь? — спросила она, пытаясь рассмотреть следы присутствия женщины.

— Ну да, не считая уборщицы, повара и охранников. Холостяк я. Верней, развелся. Давно уже, дочка растет. Ты не думай, они у меня в шоколаде! Дочь в английской школе учится, все такое. Я не кидала, баб в обиде не оставляю. Проходи, куколка, будешь теперь у меня хозяйкой. Если чё не нравится — бери каталог и заказывай, мебель там или еще чего… Можешь хоть все здесь переделать! А машину водишь?　Последние два года не водила.

— Фигня, я тебе куплю тачку — какую скажешь. Вот понравится тачка — пальцем покажи и куплю. У-у, моя куколка…

Платон чем-то напомнил Марго Толика. Но тот был, конечно, мелкой сошкой по сравнению с ее теперешним «возлюбленным». Платон был босс, хозяин, авторитет. Один из крупнейших криминальных шишек в городе, он был достаточно разумен, чтобы вовремя «легализоваться». Правда, основные источники его доходов находились на грани законности — цветные металлы, игорный бизнес. С Владимиром Николаевичем, как поняла Марго, его связывали дела по скупке якобы отживших свой век судов для якобы утилизации. На самом деле все было гораздо сложнее и противозаконнее, но Марго предпочитала не вдаваться в подробности. Просто отметила про себя очередной раз: «Свинья всегда грязь найдет. С какой стати нормальный человек, не уголовник, будет путаться с подстилкой?»

В доме Платона Марго окружили царскими почестями. Дни она проводила в неге — у бассейна, в СПА, под руками массажиста. Когда не ленилась, выбиралась в город, встречалась с новыми знакомыми — подругами и женами друзей Платона. Они водили ее по магазинам и кафе, рассказывали всякую дребедень и задавали неопасные вопросы. Амплитуда их интересов колебалась от любимого крема до агентства по найму горничных. Из одной такой беседы Марго сделала вывод, что Платон очень по-особенному к ней относится.

— После жены ты — первая, кого он пригласил к себе домой, — говорила Люся, дамочка лет тридцати, с силиконовыми губами, похожими на две вареные сосиски. Она была супругой заместителя Платона и давно его знала. — Мне самой странно — поехал куда-то на пару дней и вернулся с девушкой, которую поселил у себя.

Марго неопределенно пожала плечами и закурила тонкую сигарету. После двух лет принудительного воздержания сигареты курились на редкость сладко, но нужно было знать меру, чтобы не замутило.

— Наверное, фокусы в постели? — предположила двадцатилетняя блондинка с редкостно курносым носом и хихикнула.

— Наверное, — ответила Марго и загадочно улыбнулась.

На самом деле она и сама не знала, чему обязана таким расположением Платона. Это ее одновременно радовало и напрягало. Радовало — потому что он носил Марго на руках, потакал малейшим желаниям, восхищался ее умеренностью и сдержанностью, осыпая при этом дорогими подарками. Напрягало — потому что при всей своей любви и заботе он обладал отталкивающей внешностью и манерами и вызывал у Марго почти животные приступы отвращения. Лежать с ним в постели было еще противнее, чем с перезрелым Владимиром Николаевичем. Платон был тяжеленным, потливым боровом с жирной кожей и прыщавой спиной. У него был полный набор мерзких привычек — от ковыряния в носу до отхаркивающих плевков. Целуя Марго, он умудрялся измазать ее с головы до пят вязкой, пахучей, как у собаки, слюной. Она, конечно, всякого в жизни натерпелась и строить из себя цацу считала глупым. Но притворяться довольной ей было нелегко. Спасало одно — Платон был чрезвычайно занятым человеком и не так уж часто добирался до кровати своей красавицы. После рабочего дня у него шло снятие стресса алкоголем и, если он даже являлся домой не утром, а ночью или вечером, на Марго его уже не всегда хватало. Наутро он слезливо просил у нее прощения, а она милостиво прощала, проявляя редкую лояльность и понимание, чем завоевывала еще большую любовь и уважение Платона.

— У-у-у, моя куколка! Умница, красавица, — хвалил он и преподносил очередную ювелирную безделушку, которую Марго скучливо бросала к остальным и забывала надевать.

Она мужественно пыталась воспитать в себе привычку к Платону, и через полгода их совместного проживания ей это почти удалось. Марго уже не вздрагивала от омерзения каждый раз, как он к ней притрагивался, хотя и ничего похожего на удовольствие тоже не испытывала. Зато появилось чувство благодарности. И было за Что. Помимо материальных подарков, Платон подарил ей нечто большее — ощущение относительной свободы и значимости. За это время они успели четыре раза побывать на разных модных курортах, где отрывались по полной программе — и сафари, и охота на акул, и подводное плавание, и безудержное транжирство, и развеселые гулянки, где некоронованной королевой всегда была она, Марго, куколка Платона.

Но он не был эдаким агнцем, кладущим все к ногам своей женщины. Кое-что он требовал взамен. Например, категорически призвал не провоцировать его к ревности. Платон был чрезвычайно и болезненно ревнив, свою собственность — будь то пальто, машина, бизнес или женщина — берег со страстью сторожевого пса. Уберечь Марго от посторонних взглядов было невозможно, мужчины смотрели на нее всегда и везде. Но и Марго, при всем своем равнодушии к окружающему, не раз подвергалась нападкам за то, что на кого-то смотрела. Она не отдавала себе отчета в том, что частенько провожает взглядом хорошеньких мальчиков — привычка юности. Марго сначала смеялась, пытаясь убедить, что она далека от авантюрных любовных приключений. Потом, когда поняла, что все это очень серьезно, смеяться перестала и начала придирчиво контролировать свое поведение.

Были и абсурдные требования. Чего стоила хотя бы эпопея с грудью.

— Куколка, ты не обижайся, ты самая красивая ба… то есть девушка, но грудь у тебя маловата. Мне нравится, чтоб сиськи были — во! — Платон выразительно и любовно описал широкие полукружья своими ручищами.

— Какие есть, — озадаченно замечала Марго.

— Дык можно же увеличить! Самого лучшего пластического хирурга наймем, он из тебя Памелу Андерсон сделает.

Марго поперхнулась.

— Чтобы они были… ненастоящие? — на всякий случай уточнила она.

— Чё? Да какая, на хрен, разница, зато во! И торчком стоят. Классно!

У Марго от ужаса на лбу выступили капельки пота. Платон же улыбался своей самой жизнеутверждающей улыбкой, а в глазах его сияла решимость сеять прекрасное.

В течение месяца она прилежно занималась несвойственным делом — собирала газетные и журнальные вырезки, распечатывала информацию из Интернета, просматривала все подряд женские передачи по телевизору. В конце концов пришла к Платону в кабинет и вывалила на его стол все доказательства того, что операции по увеличению груди — это опасно, не всем можно, непредсказуемо и, наконец, не модно. Решающим же для Платона оказался тот факт, что Памела Андерсон недавно попросила пластических хирургов уменьшить ей грудь обратно, до естественного размера. Нехотя он согласился отложить разговор на неопределенное будущее.

Самой неожиданной и удручающей идеей-фикс Платона стала мысль о свадьбе.

— Куколка, ты у меня уже полгода живешь, а все как неродная. Давай поженимся и будем жить как белые люди. А свадьбу сыграем такую, что все в осадок выпадут. И венчаться в церкви, по-христиански, при этом он многозначительно поднял глаза к небесам. Как большинство бывших и действующих бандитов, Платон был чрезвычайно набожен.

Ступор своей подруги он воспринял как онемение от счастья и на следующий день преподнес кольцо с очень большим бриллиантом, которое представил с придыханием:

— Венчальное.

Марго задумалась. Первая мысль была: «Бежать!» Бежать куда? В родной город, к родителям? Поселиться в своей комнате с пестрым вытертым ковром и искать работу? Кем? Уборщицей, что ли? Ну, зачем же к родителям? Если собрать все карманные деньги, что сейчас при ней, побрякушки, подаренные Платоном, то вполне хватит не только на авиабилет, но и на сравнительно безбедное существование в течение года или около того. Может, даже не в родном городе, а в столице. А дальше что? Искать пристанища у очередного «возлюбленного»? Кто может дать гарантию, что это будет не монстр похуже Гасана? Хотя хуже не бывает. Стоп!

Стоп. А зачем бежать, искать? Платон, конечно, редкостная образина. Но он по-доброму к ней относится, что еще нужно? Любит ее, между прочим. Да, как куклу, как кошку или немного больше. Время от времени даже прислушивается к ее словам — а это дорогого стоит! Черт побери, ей скоро двадцать шесть, самое время идти под венец, а не бежать из-под него.

Марго в прострации бродила по дому. Ей нравилось здесь жить — было удобно, красиво, уже привычно. Она зашла на кухню, и ее улыбчиво поприветствовал пожилой импозантный повар, колдующий над ужином. Он знал, что у хозяйки хороший аппетит, и с удовольствием делал ей бутерброды в неурочное время. Марго с блаженством засунула себе в рот тарталетку с козьим сыром и черной икрой и продолжила свое бесцельное шатание, размышляя. Окружающие люди к ней хорошо относятся. Она может позволить себе все, что хочет. Она здорово помогает родителям деньгами. Она… хорошо пристроена. Да, кажется, это так называется. Чего она еще ждет от своей никчемной жизни? Любви? Смешно! У нее была любовь, и она ее втоптала в грязь самолично. Больше такой не будет. Да и не надо. Куда как комфортнее спокойная жизнь без стрессов и эксцессов. И Марго стала готовиться к свадьбе.

Платон дал ей указание придумать что-то эдакое, чтобы об этой свадьбе ходили легенды. Посулил, что любая отечественная и почти любая зарубежная знаменитость сможет петь на торжестве, и Марго остается только выбрать и указать пальчиком. Мысли о музыке всколыхнули в ее душе что-то смутное, давно забытое. Под прикрытием составления свадебной программы она бродила по музыкальным магазинам, скупала молодежные журналы и целыми днями щелкала по музыкальным каналам. Непонятная одержимость овладела Марго, она жаждала услышать или увидеть что-то значительное, но что это должно быть — она не смогла бы объяснить даже себе самой. И, словно в ответ на этот странный поиск, она услышала о берлинском «Лав Параде».

Услышала и вспомнила. Тогда, в прошлой жизни, Марго и ее друзья часто обсуждали этот праздник, самое желанное место в их компании. Три года назад «Лав Парад» не был широко известен, только довольно узкий круг поклонников электронной музыки знал, что в Берлине он проводится уже не первый год и собирает самых продвинутых диджеев и музыкантов со всего мира. За это время праздник набрал веса и популярности, теперь о нем можно было услышать даже на центральных каналах. Марго завороженно смотрела кадры с прошлогоднего Парада Любви — тысячи и тысячи молодых людей, заполонивших улицы строгого города, улыбки, фантастические наряды, бесконечный танец и музыка-музыка-музыка. Диктор новостей со снисходительной ухмылочкой поведал зрителям, что в этом году Берлин ожидает еще большего наплыва гостей и готовится заранее — сооружает палаточные городки, усиливает меры безопасности и так далее.

Диктор уже давно перешел к новостям отечественной культуры, а Марго все стояла и смотрела невидящим взглядом в экран. Она поняла, что не успокоится, пока не попадет туда. Она не могла понять, почему для нее это так важно — осуществить мечту уходящей юности. Но у нее родилось отчетливое ощущение, что она обязана это сделать, чтобы окончательно поставить точку на прошлой жизни и жить настоящей.

Когда Марго сказала о своем желании Платону, он удивился. Конечно, человек, признававший за музыку только «русский шансон», слыхом не слыхивал о «Лав Параде». Но настойчивые просьбы Марго сделали свое дело. Никогда и ничего она у него не просила для себя, тем более с таким несвойственным умоляющим выражением лица, с такими ласково-настойчивыми приставаниями. Умиленный и озадаченный одновременно, Платон пробормотал:

— Ну ладно, куколка, если тебе это важно…

— Очень важно, очень нужно!

— А может, уже после свадьбы махнем к черту на кулички, а? В Рио, а? Или в Мексику?

— Да, конечно, в свадебное путешествие, но это потом. А сейчас — в Берлин. Осталось меньше месяца, нам надо оформить визы.

— Не боись, оформим за день.

Марго была как на иголках. Она смертельно волновалась, что не сделают визы, что не успеют на самолет, что не найдут… А чего же найдут? Что она искала? Марго трясло, как в лихорадке. Она потеряла аппетит, стала просыпаться по ночам и бродить по дому как привидение. Платон замечал это и относил к волнению перед свадьбой. А Парад этот дурацкий — что-то типа девичника, прощания с вольной жизнью.

Когда Марго, Платон и двое их охранников, наконец, очутились в Берлине, они попали прямо в эпицентр сумасшедшего водоворота. Платон пересмеивался со своими головорезами:

— Хы, Бодя, ты помнишь, как в Рио? Да, тогда зажигали, блииин… А здесь, типа, кислотная тусовка, да? До хрена народу. А чё, все под кайфом, да?

— Не обязательно все, — рассеянно отвечала Марго.

Она была в смятенных чувствах. С одной стороны, вот он, «Лав Парад». Несметные толпы молодых, красивых, веселых, помешанных на музыке и танцах. С другой стороны, ясное осознание того, что надо искать. Что искать? Марго не знала что, но она искала. В отелях было полно программок на разных языках, в том числе и на русском. Марго изучила все, наметила маршруты и стала их методично обходить. Больше всего ее убивала мысль, что нельзя объять необъятное, и как бы она ни старалась, во всех местах ей не побывать.

Прошло два дня. Платон, похоже, наслаждался жизнью или делал вид, желая доставить удовольствие Марго. Подчиняясь влиянию окружавшего его сумасшествия, он купил какую-то несусветную шляпу и гордо напялил ее на свою лысую голову под сдержанные улыбки охранников. Пытался уговорить Марго присоединиться к группе соотечественников, но она только отмахнулась. Выглядела его куколка так, словно была слегка не в себе.

— Сегодня пойдем на фестивальные площадки. Это в восточной части, — наморщив лоб, Марго водила пальчиком по карте города, ежесекундно сверяясь с программкой.

Платон ею любовался, ему было все равно, куда идти. Лучше никуда не идти, а остаться в номере, пока он не напился до бесчувствия и способен к сексу. Но решимость Марго не оставляла ему шансов:

— Площадки будут ездить от Рейхстага по Унтер-Ден-Линден, разветвляясь на Фридрихштрассе и… так-так… ага, вплоть до Александерплац. Это наш сегодняшний маршрут! — постановила она и вскочила на ноги.

Тяжеловато было передвигаться в плотной, к тому же танцующей, толпе. Но Марго не желала пропускать ни одной движущейся платформы.

— Что ты там высматриваешь?

— Я хочу услышать как можно больше музыки, — отвечала Марго, и охранники крутили пальцами у своих бритых висков за спиной у Платона.

Чем дальше они удалялись от центра, тем свободнее становилось. Когда процессия стала разветвляться, можно было уже передвигаться прогулочным шагом и останавливаться в кафе. Через два с половиной часа шатаний даже Марго почувствовала усталость.

— Полжизни за пиво, — пропыхтел Платон, — но только не в этой толкотне.

Марго покорно кивнула, и они свернули на небольшую улочку, где тоже виднелась платформа и слышались вибрирующие звуки, но было гораздо спокойнее. Пройдя за оградку и рассевшись за столиками кафешки, Платон и охранники блаженно вытянули ноги. Пиво поднесли почти сразу, и их настроение улучшилось. Марго сидела очень прямо, с напряженной спиной, и смотрела пустыми глазами куда-то вдаль.

— Куколка, выпей пивка, расслабься. Ты какая-то шальная в последнее время.

Марго машинально отхлебнула из кружки, но по-прежнему была словно сжатая пружина. Вот оно, прощание с юностью. Что она здесь искала, чего так упорно добивалась? Да, много музыки, хорошей музыки, от которой она была без ума в той, прошлой, жизни. Но эта музыка никогда не прозвучит у нее на свадьбе. И вообще больше не прозвучит. Она не могла раствориться в ритме, как ей удавалось еще пять лет назад. Она хотела влиться в эту массу людей, разделить их эмоции, но у нее не получалось. Хотела, но не могла.

Грусть затопила сердце Марго. Комок в горле грозил вырваться наружу фонтаном слез, но это было бы уже слишком для ее спутников. Как могла, она сдерживалась, но, чувствуя, что еще немного — и позорно, беспричинно расплачется, поднялась на ноги.

— Ты куда? — спросил Платон, приканчивающий вторую кружку пива.

— Прогуляюсь к той платформе.

— Ну ты это… Будь на виду.

— Ага.

Марго тяжело побрела прочь. Комок, что был в горле, немного отпустил, хотя в носу еще щипало. Чтобы не выглядеть истеричкой, она приказала себе ни о чем не думать. «Просто иди. Просто слушай музыку». Она шла и слушала. Сквозь какофонию звуков и криков ей послышалось что-то родное, до боли знакомое. «Да, под похожее я танцевала, и не раз», — уныло думала Марго, тщетно пытаясь себя приободрить. Чем дальше она отходила от главной улицы, тем знакомые звуки становились отчетливее. Она подходила к небольшой платформе, украшенной в готическом стиле. Музыка была ритмичная, но печальная, «загрузочная», как сказала бы Машка. Машка… Что-то подобное звучало на одном дне ее рождения. Пронзительно-нежная россыпь хрустальных звуков. Марго остановилась и замерла, как громом пораженная. Сзади послышался ревнивый окрик Платона:

— На кого ты там пялишься?

Марго не шелохнулась. Она нашла то, что так долго искала.

Марго смотрела на него, запрокинув голову и забыв обо всем. Все чистое, светлое и нежное, что пряталось в самых глубоких и потаенных уголках ее души под кодовым замком «Славинька», вдруг вырвалось из своих тенет и поднялось наверх — к груди, к горлу, к глазам, выступив искрящимися слезинками. С лица Марго сбежала тень последних лет — оно сияло, словно собрав вокруг себя лучистых солнечных зайчиков. Когда Славик закончил играть и склонился над своей аппаратурой, ее руки невольно поднялись ладонями вверх и потянулись к нему. И он это заметил.

Славик посмотрел сначала на руки, потом на нее. При виде сияющего лица Марго, блестящих от слез и радости глаз, губ, дрожащих в несмелой улыбке и протянутых к нему рук он сначала застыл. Перед его мысленным взором вновь пронеслись картины их разрыва, он вспомнил и то, что было потом. Когда горечь, обида и боль от измены поутихли, он искал ее. Он проклинал себя последними словами за то, что оттолкнул ее от себя, за то, что отверг ее раскаяние. Он боялся, что его неразумная девочка натворит глупостей, что в порыве самобичевания сломает себе жизнь. Судя по всему, так и произошло. До Славика доходили отголоски слухов, что Марго живет с каким-то гоблином-бандитом, а потом что она и вовсе уехала то ли в Норильск, то ли в Нижневартовск. Куда-то туда, слишком далеко. Он потерял надежду. У него было несколько женщин после нее, но он не в силах был выдержать с ними больше двух недель. Славик понял, что потерял что-то очень важное, ничем и никем невосполнимое. Понял это слишком поздно.

И вот она стояла перед ним. Она тянулась к нему каждой клеточкой своего тела, каждой частичкой своей души. Он это видел, он очень хорошо ее знал. Славик вздрогнул, выходя из секундного оцепенения, бросился к краю помоста и присел на корточки. Он ничего не хотел больше вспоминать, ни о чем думать, а только зарыться лицом в ее пушистые волосы и наслаждаться их ароматом.

— Ты с кем? — быстро спросил Славик.

— С тобой, — выдохнула Марго не задумываясь.

Заметив краем глаза какое-то особенное шевеление в толпе, он посмотрел поверх ее головы. И сразу понял, с кем она: огромный бритый мужик, воплощение анекдотов про новых русских, расталкивая всех на своем пути и скорчив зверскую физиономию, пробирался к помосту. На полшага от него отставали две такие же гориллы, явно костоломы первого. Оценив ситуацию, Славик понял, что промедлений быть не должно. Он протянул руку Марго и так же скороговоркой сказал:

— Тогда пошли.

Рывком вытянув Марго на помост под одобрительные крики танцующих, он подхватил сумку с вертушками и дисками и бегом двинулся на противоположный конец платформы. Спрыгнув с другой стороны, он потащил Марго в проулок. Та на бегу крикнула:

— Подожди, ты там половину своих дисков забыл!

— Ерунда!

— Куда мы бежим?

— Мы сейчас в Миттэ, а нам надо попасть в Кройцберг. Я там остановился у своих друзей.

— Поедем на метро?

— Нет, мне одолжили транспорт.

Транспортом оказался маленький мотороллер из тех, что так популярны в европейских городах. Он был раскрашен дикими узорами ярких неоновых цветов. Марго подняла восхищенные глаза на Славика:

— Мы поедем на нем?

— Извини, другого нет.

— Здорово! Как в фильме «Амели»!

Он рассмеялся и отвел с Ритиного лица растрепавшиеся колечки волос. Тем временем из-за поворота появились их преследователи и раздался зычный бас Платона:

— Ритка, сучка, стой!

Славик молниеносно вскочил на мотороллер, за ним примостилась Марго. Она перевесила сумочку с документами с плеча на шею и крепко-накрепко обхватила Славика руками.

— Стой, гнида, убью на месте!

Крики потонули в громком жужжании мотора. Мотороллер сорвался с места и помчался в лабиринт Берлинских улиц, оставляя за собой трех матерящихся здоровенных мужиков. Марго ни разу не оглянулась. Все, что она оставляла позади, уже не имело никакого значения. Это был просто дурной сон, кошмар длиной в три с лишним года. Настоящая жизнь — вот она! Несущиеся навстречу огни, ветер, свистящий в ушах, и Славинька…

— Славинька, — прошептала она, всем телом прижимаясь к его спине, и задыхаясь, и захлебываясь слезами. Слезами счастья — огромного, как океан.

Вот и все сказание о прекрасной Марго. Приехав в родной город, Рита со Славой тихо и обыденно скрепили свои отношения в ЗАГСе, и стали они жить-поживать, добра наживать. В той самой мансарде, которую когда-то снимали. Славик ее давно выкупил и ничего не менял с тех пор, как здесь жила Марго. В квартире по-прежнему были заросли разнокалиберных пальм, стены украшали африканские маски и индейские панно. О печальных событиях, пробивших временную брешь в их совместной жизни, они дружно забыли, будто и не было ничего. Могли, конечно, вспомнить, если бы захотели, но тщательно закрывали свою память от не желательных посягательств.

Однако было бы наивным полагать, что Платон так просто оставит возмутительное бегство своей невесты. Ровно через пять месяцев, в одно прекрасное утро, Марго услышала, как тренькнул дверной звонок. Славик был на работе, а она варила борщ. Нехотя отложив в сторону нож, которым шинковала капусту, она подошла к двери и, не удосуживаясь заглянуть в глазок, открыла ее. Открыв, еле успела посторониться: в квартиру ввалился Платон. Не глядя, он сделал знак своим гориллам оставаться снаружи. Марго вздохнула и закрыла дверь.

Платон обернулся, яростно раздувая ноздри и явно собираясь сказать что-то бескомпромиссное, но осекся. Слишком уж необычен был для него вид Марго — в застиранном цветастом халатике, огромных плюшевых тапках-собаках и, главное, с аккуратненьким, но вполне определенным круглым животиком. Изо всех сил стараясь сохранять на лице грозное выражение, Платон пожевал губами и отправился разглядывать жилище своей неверной. За три минуты обойдя небольшую квартирку, он вновь остановился перед Марго и разочарованно спросил:

— И ты на это променяла мой дом?

Марго, не найдя, что ответить, пожала плечами и глупо спросила:

— Чаю хочешь?

Платон фыркнул, но поплелся за ней на кухню. Марго поставила чайник на огонь и продолжила шинковать капусту.

— Ты чё, суп варишь?

— Угу.

— А чё, умеешь?

— Ага.

Марго высыпала капусту в кипящую кастрюлю и взялась за морковку. Помолчали. Первой прервала паузу она:

— Убивать меня где будешь?

— Чё?

— Давай не здесь. Давай я доварю суп, и мы уйдем. Ты можешь меня убить или покалечить где-нибудь в другом месте, а Славика не тронь.

— Кого?

— Славика! — Марго так сильно рубанула ножом по разделочной доске, что по ней пошла трещина. Платон вздрогнул всем телом. — Его, говорю, не тронь! Он здесь ни при чем!

— Да кто он такой?

— Мой муж. И был им задолго до тебя.

На дремучем лице Платона появилось смешанное выражение любопытства и раздражения.

— И где же он был, когда тебя дарили?

— Он не знал. Я плохо с ним поступила, и он ушел. А я… стала вещью. Мне было все равно.

— Так ты случайно его встретила в Берлине?

— Да. И он меня простил, — при этих словах лицо Марго разгладилось и засияло-залучилось ласковой улыбкой.

Платон залюбовался ею, как прежде. Беременность ничуть не портила ее, никак не отразилась на свежести лица и стройности ног. Это была по-прежнему Марго, но такая милая, домашняя. Платон очень живо представил ее в таком же халатике на своей кухне и попросил:

— Поедем со мной, а?

Улыбка стерлась с лица Марго так же внезапно, как появилась. Глаза будто захлопнулись ставнями и вновь стали пустыми, равнодушными. На лицо набежала тень и сделала его непроницаемым. Пальцы вцепились в рукоятку ножа с такой силой, что костяшки побелели. Перемена была столь очевидна, что Платон понял: живой она с ним не поедет. В его душе происходило что-то странное: еще десять минут назад он с наслаждением представлял, как вывернет эту сучку наизнанку, а сейчас ему хочется поскорей уйти. Уйти, чтобы не чувствовать мучительной неловкости от нечаянного вторжения в чужую, совсем чужую жизнь. Он тяжело поднялся.

— Как ты меня нашел? — ровным голосом спросила Марго.

— Николаич помог. У него подвязки в нужных органах. Хы, — внезапно хмыкнул Платон. — Николаич-то бросил семью и женился на секретарше. Вот, блин, Казанова. А дела у него не очень…

Платон постоял немного, покачал головой каким-то своим мыслям и решительно сказал:

— Я мог бы тебя не спрашивать. Просто дать по голове и забрать с собой. И хмырю твоему…

— Я знаю, Платон, — спокойно прервала его Марго.

— Ты думаешь, я за этим пришел? Нет, я пришел посмотреть.

— Посмотрел?

— Посмотрел. Не будет у нас с тобой так же. Никогда не будет.

— Это правда.

— Я не понимаю, почему. Ради чего ты отказалась от всего, что я тебе мог дать… Ну ладно, фиг с ним. Наверное, это любовь, да?

— Наверное.

— Блин, завидую. Черт с вами. Живите, как хотите. А ты… Странная ты, Ритка. Но все равно завидую. — Платон махнул рукой и направился к выходу, бросив напоследок: — Чай не буду. Бывай, куколка.

— Пока, Платон, — сказала Марго и выключила газ под чайником.

Он вышел из квартиры и тихо прикрыл за собой дверь.

В последний раз прошлое напомнило о себе, когда по местным новостям мелькнул сюжет о том, что известный бизнесмен и кандидат в депутаты областной Думы Гасан Ибрагимов взлетел на воздух вместе со своим джипом. Марго не поленилась купить ящик шампанского и наполнила вином ванну. Искупавшись, ушла в дальний конец близлежащего сквера и запускала там петарды, пока не протрезвела. Славику она ничего не сказала, это было абсолютно лишним.

Со старыми знакомыми они не общались, да и те не стремились. Они закрылись от вредных воздействий и жили обычной жизнью не очень богатой, но счастливой семьи. С той лишь разницей, что Славик продолжал писать музыку и иногда даже выступал с концертами на разных закрытых вечеринках для золотой молодежи. Отыграв свое положенное, он уходил домой, никогда не оставаясь на порцию кофе/пива/водки/кокаина.

Произведения его стали включать в сборники и продавать, а его иногда даже приглашать на разные фестивали. Жить стало интереснее, Славик показал Марго и сынишке немного России и Европы. Денег, правда, это пока не приносило, но он продолжал зарабатывать на жизнь звукорежиссером на телерадиостанции, а Марго продолжала совершенствоваться на своей кухне в кулинарном искусстве Жили скромно, потихоньку ремонтировали и доводили до ума свою мансарду, получалось очень даже ничего.

Однако картина будет неполной без завершающего штриха. Однажды, заработавшись до девяти вечера, Славик пришел домой и тихо открыл дверь. Марго укладывала сына спать и пела ему песню. Славик знал, что она поет ребенку на ночь, но он слышал это только очень приглушенно. Сейчас же Марго, думая, что кроме нее и малыша, в квартире никого нет, пела громко, никого не смущаясь. Пела она даже не колыбельную, а красивую народную песню, от которой у Славика сжало грудь. Дело было и не в песне вовсе, хотя она была хорошая, а в том, каким голосом эта песня исполнялась.

На следующий день Славик потащил жену в студию и еле-еле, уговорами, молитвами и угрозами, убедил ее спеть в микрофон. Марго, немного подувшись, согласилась. Держа в дрожащих руках смятый листок бумаги со словами на каком-то тарабарском языке, она склонила голову, чтобы на нее надели наушники, и уставилась на мужа, который успокаивающе подмигивал из-за стеклянной перегородки. Заиграла музыка, и в заранее обговоренный момент Славик дал отмашку. Марго глубоко вздохнула и запела. Было странно слышать свой голос как будто со стороны, но Марго это не смутило. Напротив, вся дрожь куда-то ушла, и она с удивлением поняла, что этот голос в наушниках ей нравится. Она сделала потрясающее открытие: ее не надо этому учить, это у нее есть от природы! Звук льется из груди легко и свободно, как будто она всю жизнь пела и это самое естественное ее состояние. Впервые Марго почувствовала себя не бесполезной.

Люди за стеклянной перегородкой тоже заметили в ней перемену. Сутулящаяся от смущения и переминающаяся с ноги на ногу девушка вдруг распрямила плечи, подняла голову и как будто потянулась вверх. Глаза ее горели, на лице отражалась вся буря охвативших ее чувств — от детского восторга до спокойной гордости. Присутствующие при этом почти мистическом перевоплощении оцепенели. На мгновенье показалось, что девушка сейчас оторвется от земли…

Через полгода новый альбом Славика разошелся приличным тиражом, в основном на Западе. Их стали приглашать на концерты. Опять приходилось очень долго уговаривать и увещевать упрямую Марго, чтобы та пела вживую. Преодолев болезненную стеснительность, она, в конце концов, вышла на сцену и начала петь. Зал замер от волшебного действа. Россыпь хрустальных звуков, извлеченных из машин Славкиным талантом, прорезал голос, от которого перехватывало дыхание. То чистый, то вибрирующий, то бархатный, то пронзительный, голос играл, шалил, пугал, завораживал. Без слов, одним только звуком, голос рассказывал о свободе и неволе, о любви и ненависти, о счастье и боли. Когда луч света выхватил из темноты лицо певицы, публика застонала. На следующий день музыкальный андеграунд Амстердама, где проходил концерт, зашумел: «Русские идут», «Новая Диаманда Галас», «Славянские колдуны». Славик с Марго, получив причитающийся гонорар, поспешили вернуться в родные пенаты. От прошлого остался панический страх ночной жизни и шумихи во всех ее проявлениях. Славик продолжал работать звукорежиссером и писать музыку, Марго уже не стеснялась петь. Жизнь текла по-накатанному, лишь изредка прерываясь концертами. Ребенок подрастал, обеды у хозяйки получались все вкуснее. Но нельзя было сказать, что это была сонная жизнь комнатного растения. Рита проснулась.