Oliver Sacks

On the Move: Autobiographical Work

Во время войны, когда я был совсем маленьким мальчиком, меня заточили в частной школе, итак, лишенный возможности наслаждаться хоть малой толикой независимости, я мечтал о свободе и власти, о сверхсвободе и супервласти. Я чувствовал себя свободным лишь по ночам, когда мне снилось, что я летаю и во время конных прогулок по соседней деревне. Мне полюбились гибкая красота и мощь моей лошади; я до сих пор помню, какая радостная легкость сквозила во всех ее движениях, ощущаю ее тепло и исходящий от нее тонкий запах сена.

Но больше всего я любил мотоциклы. До войны у моего отца был мотоцикл от фирмы Альфреда Скотта под названием «белка-летяга» – большой двигатель с водяным охлаждением и резким, пронзительным выхлопом. Мне тоже хотелось иметь мощный мотоцикл! В моем воображении сливались воедино образы мотоциклов, лошадей и самолетов, равно как и образы мотоциклистов, ковбоев и пилотов – эти парни уверенно справлялись со своими обязанностями, ежесекундно рискуя, но торжествуя над опасностью. Моя детская фантазия питалась вестернами и кинофильмами о героических воздушных боях, где, невзирая на опасность, сражались на «харрикейнах» и «спитфайрах» бесстрашные летчики, защищенные от пуль только своими толстыми летными куртками – как защищали себя от опасности кожаными куртками и шлемами храбрые мотоциклисты.

Когда в 1943 году десятилетним подростком я вернулся в Лондон, любимым моим местом стало окно, возле которого я сидел, пытаясь опознать проносящиеся по улице мотоциклы (после войны с бензином уже не было проблем, и мотоцикл стал обычным средством передвижения). Я мог уже различать с дюжину, а то и больше марок: «эй-джей-эс», «триумф», «би-эс-эй», «нортон», «мэтчлесс», «винсент», «велосетт», «ариэль» и «санбим», а также редкие иноземные машины, такие как «БМВ» и «индианс».

В компании двоюродного брата, моего единомышленника, я регулярно наведывался в «Кристал-Палас», посмотреть мотогонки. Часто на попутках я отправлялся на север Уэльса, в Сноудонию, чтобы полазать по скалам, или в Озерный край, поплавать. Иногда меня подхватывал мотоциклист, и тогда, устроившись на заднем сиденье, я с восторгом представлял, как однажды подо мной окажется собственный сияющий, мощный мотоцикл.

Когда мне исполнилось восемнадцать, у меня появился первый мотоцикл – подержанный «бэнтам» Бирмингемской оружейной компании, с маленьким двухтактным двигателем и, как потом оказалось, неисправными тормозами. В первую поездку я отправился на дорожки Риджентс-парка, и мне там решительно повезло (может быть, только чудом я и остался жив): я дал полный газ, и у меня тут же заклинило дроссель, а тормоза оказались настолько никудышными, что не смогли ни остановить, ни хотя бы замедлить движение мотоцикла. Вокруг Риджентс-парка идет кольцевая дорога, и вот я, верхом на мотоцикле, принялся гонять по ней по кругу, неспособный остановиться. Я кричал пешеходам, чтобы предупредить их о своем приближении, и, после того как сделал два или три полных круга, все уже заранее уступали мне дорогу и, когда я вновь проносился мимо, кричали слова одобрения и поддержки. Я знал, что в конце концов, когда кончится горючее, мотоцикл остановится. После дюжины кругов, сделанных мною вокруг парка, это и произошло: двигатель вдруг зафыркал, коротко всхлипнул и заглох.

Конечно, первым и главным противником того, чтобы я ездил на мотоцикле, была моя мать. Я был готов к этому, но больше всего меня удивило то, что против моего увлечения выступил и отец, который раньше сам гонял на мотоцикле. Поначалу они попытались отвлечь меня от мотоциклов, купив мне маленькую машину «стандард» 1934 года, которая едва делала сорок миль в час. Я быстро возненавидел малышку и однажды, поддавшись импульсу, продал, использовав вырученные деньги на покупку «бэнтама». Теперь я мог объяснить родителям, что хилый автомобиль или мотоцикл вполне могут угробить владельца, поскольку у них не хватит мощности, чтобы вытащить его из беды, и что гораздо безопаснее иметь большую мощную машину. Родители с неохотой, но согласились и субсидировали меня на покупку «нортона».

На своем первом «нортоне», машине с двигателем в двести пятьдесят кубиков, я дважды едва не попал в аварию. В первый раз случилось так, что я подлетел к светофору слишком быстро и, понимая, что ни затормозить, ни свернуть я уже не смогу, рванул наперерез двум движущимся навстречу друг другу потокам машин, каким-то чудом проскользнул, а потом, проехав по инерции еще квартал, припарковался в первом же переулке и потерял сознание.

Второй случай произошел ночью, в дождь, на извилистой сельской дороге. Мчавшаяся навстречу машина, не включившая ближний свет, ослепила меня. Я думал, что лобового столкновения не избежать, но в последний момент успел соскочить с мотоцикла (выражение, слишком вялое для описания потенциально фатального маневра, который тем не менее спас мне жизнь). Мотоцикл полетел в одну сторону (он избежал столкновения с машиной, но был полностью разбит), а я – в другую. К счастью, на мне были шлем, тяжелые башмаки и перчатки, а также кожаная куртка и брюки, так что, хотя меня и протащило ярдов двадцать по поливаемой дождем дороге, я был так хорошо защищен одеждой, что не получил ни царапины.

Родители были шокированы, хотя и рады, что я остался цел, а потому не сильно препятствовали моей покупке еще более мощного мотоцикла – «нортон-доминатора» с движком на шестьсот кубиков. К этому времени я уже закончил Оксфорд и должен был переехать в Бирмингем, чтобы первые шесть месяцев 1960 года работать там в качестве хирурга-практиканта. Совсем недавно было открыто шоссе М1 между Бирмингемом и Лондоном, и я заявил, что с новым мощным мотоциклом смогу каждый уикенд приезжать домой. Ограничения скорости на шоссе не было, и весь маршрут занял бы у меня чуть больше часа.

В Бирмингеме я свел дружбу с группой мотоциклистов и вкусил радость принадлежности обществу единомышленников-энтузиастов; до этого я был гонщиком-одиночкой. Места вокруг Бирмингема были девственно-чисты, и особым удовольствием было для меня проехаться до Стрэтфорда-на-Эйвоне и посмотреть какую-нибудь из идущих там пьес Шекспира.

В июне 1960 года я отправился на остров Мэн, посмотреть ежегодные мотогонки «Турист-Трофи», или, как их еще называют, мотогонки «ТТ». Мне удалось раздобыть нарукавную повязку «Скорой помощи», и, проникнув под ее прикрытием в зону для гонщиков, я смог потереться возле них, послушать разговоры и разглядеть многие детали их спортивного быта. Все это я аккуратно записывал, намереваясь сочинить роман о мотогонщиках, участвующих в состязаниях на острове Мэн. Материала я набрал много, но роман с места так и не сдвинулся[1].

Еще ребенком, благодаря романам Фенимора Купера и фильмам про ковбоев, я составил романтическое представление об Америке и Канаде. Суровые открытые пространства американского Запада, изображенные в книгах Джона Мьюра и смотревшие на меня с фотографий Энсела Адамса, казалось, обещали свободу, простоту и ясность, которых в Англии, еще не успевшей оправиться после войны, попросту не было.

Когда я учился в Англии на медицинском факультете, мне была предоставлена отсрочка от военной службы, но, как только я покончил с учебой и интернатурой, я обязан был явиться и предстать перед военными властями. Мне не очень нравилась перспектива тянуть армейскую лямку (в отличие от моего брата Марка, которому знание арабского помогло побывать в Тунисе, Киренаике и Северной Африке), а потому я выбрал альтернативу, более для меня привлекательную – трехлетний срок в качестве врача Колониальной службы, с пребыванием в Новой Гвинее. Но сама Колониальная служба «усыхала», и, как раз перед тем, как мне закончить медицинское отделение, ее медицинская составляющая приказала долго жить. К тому же обязательную службу в армии собирались упразднить уже в течение нескольких месяцев после моего призыва.

Потеря привлекательной возможности получить столь экзотический пост в Колониальной службе и одновременно перспектива оказаться одним из последних призывников в армию буквально взбесили меня и стали еще одной причиной того, что я решил уехать из Англии. И вместе с тем я чувствовал, что у меня есть моральное обязательство отслужить в армии. Эти конфликтующие друг с другом мотивы и заставили меня, когда я приехал в Канаду, добровольно поступить на службу в Военно-воздушные силы Канады (меня к тому же буквально гипнотизировала строка Одена о «кожаном смехе» летчика из его «Азбуки пилота»). Служба в Канаде, одной из стран Содружества, могла быть воспринята как эквивалент военной службе на родине – важное обстоятельство, если бы мне пришлось когда-нибудь вернуться в Англию.

Для отъезда имелись и другие причины, как в свое время у моего брата Марка, который за десять лет до этого отправился жить в Австралию. Огромное количество высококвалифицированных мужчин и женщин покинули страну в 1950-е годы (так называемая утечка мозгов), потому что и рабочие места, и университеты в Англии были буквально переполнены (я видел это во время своей интернатуры в Лондоне), а умные и отлично образованные люди годами прозябали на второстепенных ролях, где не могли ни реализовать свою профессиональную свободу, ни принимать ответственные решения. Я надеялся, что в Америке, с ее гораздо более широкими возможностями и менее инертной системой здравоохранения, для меня найдется и место, и интересная работа. Еще одной причиной отъезда для меня, как и для Марка, было ощущение, что в Лондоне скопилось слишком много врачей по фамилии Сакс: моя мать, мой отец, старший брат Дэвид, дядя и три двоюродных брата – все мы боролись за место в уже переполненном специалистами медицинском мире Лондона.

Я прилетел в Монреаль девятого июля, в свой двадцатисемилетний день рождения. Несколько дней я провел у родственников, побывав в Монреальском неврологическом институте и установив контакты с Королевскими ВВС Канады. Там я сказал, что хотел бы быть летчиком, но после того, как я прошел тесты и собеседование, мне сообщили, что мои знания в области физиологии пригодятся в исследовательском подразделении. Высокопоставленный офицер, некий доктор Тейлор, долго со мной беседовал, после чего пригласил меня более тесно пообщаться на выходных, чтобы совместно решить, что мне нужно и на что я могу быть годен. По окончании уикенда доктор Тейлор, отметив некую двусмысленность моей мотивации, заявил:

– У вас несомненные таланты, и мы были бы рады, если бы вы поступили на службу. Но я не уверен в ваших намерениях. Почему бы вам месяца три не попутешествовать, подумать обо всем? Если ваше желание поступить к нам останется неизменным, свяжитесь со мной.

Какое облегчение! Я неожиданно обрел свободу и с легким сердцем решил извлечь из трехмесячного отпуска максимальную пользу. Путь мой лежал через всю Канаду, и, как это обычно со мной бывало, во время путешествия я вел дневник. Домой, родителям в Англию, я писал только короткие письма, а более-менее длинный отчет о своих странствиях сумел написать и отослать только тогда, когда достиг острова Ванкувер. В нем я детальнейшим образом рассказал о том, где побывал и что видел. Пытаясь нарисовать для родителей картину Калгари, что на Диком Западе, я дал волю воображению и теперь сомневаюсь, что реальный Калгари выглядел таким экзотическим местом, как я его изобразил:

Наконец, я приехал в Сан-Франциско, город, о котором мечтал много лет. Но у меня не было вида на жительство, а потому мне нельзя было официально устроиться на работу и начать зарабатывать деньги. Я поддерживал связь с Майклом Кремером, моим начальником в отделении неврологии в Мидлсексе (он одобрял мой план увильнуть от военной службы, как он сказал, «в наше время совершенно пустой траты времени»), и, когда я сообщил ему, что думаю поехать в Сан-Франциско, он посоветовал мне поискать работавших в больнице Маунт-Цион нейрохирургов Гранта Левина и Берта Фейнстайна, его коллег. Эти люди были пионерами стереотаксической хирургии – техники, которая позволяла совершенно безопасно вводить иглу в крохотные и иными способами недостижимые участки мозга[10].

Кремер написал письмо-рекомендацию, и, когда я встретил Левина и Фейнстайна, они согласились взять меня на работу неофициально. Мне было предложено оценивать состояние их пациентов до и после операции; зарплату они мне положить не могли, так как у меня не было «зеленой карты», но готовы были регулярно платить мне по двадцать долларов (двадцать долларов в те времена были большими деньгами; номер в мотеле стоил в среднем три доллара, а монетки достоинством в пенни все еще использовались в парковочных счетчиках).

Левин и Фейнстайн сказали, что через несколько недель смогут найти мне комнату в больнице, а пока, с теми небольшими деньгами, что у меня были, я устроился в общежитии ИМКА, христианской юношеской организации, у которой было большое помещение на Эмбаркадеро, напротив Ферри-билдинг. Здание выглядело потрепанным и обветшалым, но уютным и приветливым. Я въехал в комнату на шестом этаже.

Где-то около одиннадцати вечера раздался стук в дверь. Я сказал: «Войдите!», поскольку дверь была не заперта. Молодой человек просунул голову в комнату и, увидев меня, воскликнул:

– Простите, я ошибся!

– Нельзя быть ни в чем уверенным, – сказал я, с трудом осознавая, что это говорю я. – Почему бы вам не войти?

Мгновение нерешительность владела им, потом он вошел и запер за собой дверь. Так я был посвящен в жизнь ИМКА – постоянное открывание и закрывание дверей. Некоторые из соседей, как я заметил, за ночь могли принять до пяти гостей. Особое, беспрецедентное чувство свободы царило вокруг; это был не Лондон, не Европа, и я мог делать все, что захочу – в определенных границах.

Через несколько дней в больнице появилась комната для меня; я туда переехал, и там оказалось не хуже, чем в ИМКА.

В июне 1961 года я наконец приехал в Нью-Йорк и, заняв денег у двоюродного брата, купил новый мотоцикл, «БМВ» R-60 – самый надежный из всех моделей марки. Мне больше не хотелось иметь дела с подержанными мотоциклами, подобными моему последнему R-69, на который какой-то идиот установил не те поршни, их-то и заклинило в Алабаме.

Несколько дней я провел в Нью-Йорке, а потом большая дорога вновь позвала меня. То ускоряясь, то замедляя движение, я возвращался в Калифорнию, оставляя за собой тысячи миль асфальта. Шоссе были волшебно безлюдны, и, пересекая Южную Дакоту или Вайоминг, я часами мог не встретить ни одного человека. Бесшумный ход мотоцикла, легкость движения – все это сообщало магический, полуфантастический характер моему путешествию.

Между человеком и мотоциклом устанавливается тесный союз, поскольку эта машина так точно и тесно связана с нашим ощущением собственного тела, что на все движения и позы ездока отвечает так, словно является его органичной частью. Ездок и мотоцикл являют собой единую и неделимую сущность – так же ты ощущаешь свое единение с лошадью. Автомобиль – нечто совершенно иное.

В Сан-Франциско я приехал в конце июня, как раз вовремя, чтобы сменить кожаный наряд байкера на белый халат интерна в больнице Маунт-Цион.

Во время своего долгого путешествия я ел от случая к случаю, а потому похудел. Но я также, если это было возможно, ходил в гимнастические залы и весил меньше двухсот фунтов, а потому был в отличной форме – чем и хвастался, когда в Нью-Йорке в июне демонстрировал свое новое тело и свой новый мотоцикл. Но когда я вернулся в Сан-Франциско, я решил «поднабрать веса» (как говорят штангисты) и попробовать установить рекорд в поднятии штанги, который, как мне казалось, был вполне достижим. Набрать вес в Маунт-Ционе оказалось несложно, потому что кафе при больнице предлагало двойные чизбургеры и огромных объемов молочные коктейли, причем для интернов и жившего при больнице персонала – бесплатно. Поедая по пять двойных чизбургеров и выпивая полдюжины коктейлей в день, а также интенсивно тренируясь, я быстро набирал вес, перейдя из полутяжелой весовой категории (до 198 фунтов) в тяжелую (до 240 фунтов) и сверхтяжелую (без ограничений). Я рассказал об этом родителям, как рассказывал им обо всем, и был удивлен их обеспокоенностью – ведь мой отец был далеко не легковесом и весил за 250 фунтов[17].

В 1950-е годы в Лондоне, еще будучи студентом-медиком, я занимался поднятием тяжестей. Тогда я ходил в «Маккаби», еврейский спортивный клуб, и мы соревновались в поднятии тяжестей с другими спортивными клубами, причем в трех видах: подъем на бицепс, жим лежа и глубокое приседание со штангой (колени полностью согнуты).

Совершенно иначе выглядели олимпийские виды: жим, рывок и толчок, и в нашем клубе были штангисты мирового класса. Один из них, Бен Хелфготт, был капитаном английской команды штангистов на Олимпийских играх 1956 года. Мы стали хорошими друзьями (и даже сейчас, когда ему за восемьдесят, он сохраняет недюжинную силу и подвижность)[18].

Я пробовал заняться олимпийскими видами, но выяснилось, что я слишком неловок. Исполняемые мною рывки были потенциально опасными для тех, кто оказывался вокруг меня, и мне недвусмысленно, прямым текстом, предложили отказаться от олимпийской программы и вернуться к обычному поднятию тяжестей.

Кроме «Маккаби», время от времени я посещал центральное здание ИМКА в Лондоне, где имелся зал для поднятия тяжестей, которым руководил Кен Макдональд, когда-то выступавший на Олимпийских играх за Австралию. Кен и сам весил немало, особенно благодаря своей нижней части; у него были огромные бедра, и он был мастером мирового класса в приседании со штангой. Я восхищался этой его особенностью и хотел иметь точно такие же бедра, а кроме того – развить силу спины, необходимую для приседания и подъема тяжести над головой. Кен более всего любил дедлифт на прямых ногах – вид, который словно специально создан (если эти виды вообще для чего-нибудь созданы) для нанесения повреждений спине, поскольку вес полностью фокусируется на поясничном отделе позвоночника, а не на ногах, как положено. Когда я достаточно усовершенствовал свои навыки, Кен пригласил меня поучаствовать вместе с ним в состязаниях: мы должны были по очереди исполнять дедлифт. Кен поднял семьсот фунтов, я – только пятьсот двадцать пять, но и это мое достижение было встречено аплодисментами, отчего я почувствовал удовольствие и гордость, – несмотря на то, что я был новичком, мне выпала честь участвовать в установлении нового рекорда в дедлифте. Но удовольствие мое длилось недолго, поскольку через несколько дней меня поразила такая сильная боль в нижнем отделе спины, что я едва мог двигаться и дышать. Рентген не показал никаких повреждений, а боль и спазмы сами собой через несколько дней ушли. Но на последующие сорок лет мне были периодически гарантированы внезапные атаки мучительной боли (по какой-то причине они оставили меня, когда мне исполнилось шестьдесят пять; а может быть, их просто сменил ишиас).

Я был восхищен системой тренировок, которой следовал Кен, а также особой, преимущественно жидкой, диетой, которую он разработал для увеличения веса. Он приходил на тренировки с полугаллоновой бутылкой, наполненной густой приторной смесью патоки и молока с добавлением различных витаминов, а также дрожжей. Я решил сделать то же самое, но не учел, что дрожжи через какое-то время заставляют сахар бродить. Когда я вытащил бутылку из гимнастической сумки, она была угрожающе раздутой. Ясно, что сахар забродил под воздействием дрожжей; я сделал смесь заранее, за несколько часов, в то время как Кен впрыскивал дрожжи в бутылку прямо перед приходом в зал. Содержимое бутылки было под мощным давлением, и я немного испугался, словно я неожиданно оказался владельцем мощной бомбы. Я думал, что, если я немного отверну пробку, произойдет мягкое снижение давления, но как только я ее чуть-чуть ослабил, она слетела, и полгаллона липкой черной грязи, к этому моменту уже пахнущей алкоголем, вылетело из бутылки подобно гейзеру и накрыло всю площадь зала. Раздался хохот, который сменился всеобщей яростью, и мне со всей суровостью запретили приносить в зал что-либо, кроме воды.

Наилучшие возможности для занятий с тяжестями были в центральном отделении ИМКА в Сан-Франциско. Когда я пришел туда в первый раз, то сразу заметил штангу весом почти четыреста фунтов, подготовленную к упражнению «жим лежа». У нас в «Маккаби» никто не мог бы взять этот вес, но когда я осмотрелся, то оказалось, что и в зале ИМКА не нашлось бы человека, способного на это. По крайней мере до той поры, пока в зал, прихрамывая (у него были чуть кривые ноги), не вошел коротенький, но очень плотный и с широкой грудью человек, настоящая светловолосая горилла. Человек лег на скамью и с дюжину раз легко поднял установленный вес – в качестве разминки, после чего стал добавлять и дошел почти до пятисот фунтов. У меня был с собой «Полароид», и я снял его, когда он отдыхал между подходами. Позже мы разговорились, и этот человек оказался доброжелательным. Он сказал мне, что его зовут Карл Норберг, что он швед, что всю жизнь он работал портовым грузчиком и что сейчас ему семьдесят лет. Его феноменальная сила пришла к нему совершенно естественным путем: единственным упражнением у него было носить в порту ящики и бочки, часто по одной штуке на плечо. При этом бочки и ящики были такого веса, что ни один «нормальный» человек не мог оторвать их от земли.

Пример Карла вдохновил меня на поднятие еще большего веса, и я начал работать над упражнением, в котором уже добился приличных результатов, – над глубоким приседанием со штангой. Настойчиво, даже с одержимостью тренируясь в маленьком зале в Сан-Рафаэле, я на каждый пятый день делал пять подходов по пять приседаний с весом штанги в пятьсот пятьдесят пять фунтов. Симметрия цифр доставляла мне удовольствие, а в зале вызывала бурю смеха: «Опять Сакс со своими пятерками!» Я не понимал, как важно все это было, пока другой атлет не посоветовал мне замахнуться на рекорд Калифорнии в этом виде. Слегка робея, я сделал это и, к своей радости, установил новый рекорд штата, имея на плечах штангу в шестьсот фунтов. Это был пропуск в большой мир пауэрлифтеров – в этой среде рекорд в поднятии тяжестей эквивалентен тому, что в академическом мире дает публикация научной статьи или книги.

К весне 1962 года моя интернатура в Маунт-Ционе подходила к концу, а 1 июля должна была начаться моя аспирантура в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Но до этого мне нужно было побывать в Лондоне. Моя мать сломала бедро, и я был очень рад повидать ее после операции. Саму травму, операцию, боль все последующие недели выздоровления мама переносила с чрезвычайной стойкостью духа и намеревалась вернуться к своим пациентам, как только сможет отставить в сторону костыли.

Для человека на костылях винтовая лестница в нашем доме, с поношенным ковром и кое-где расшатанными ступеньками, была небезопасна, а потому я носил мать вверх и вниз, когда ей было нужно; раньше она была против моих спортивных занятий, а теперь была рада тому, что я такой сильный. Поэтому я откладывал свой отъезд до того момента, когда она сможет справляться с лестницей самостоятельно[19].

В сентябре 1965 года я переехал в Нью-Йорк, чтобы работать в качестве научного сотрудника в колледже Альберта Эйнштейна и заниматься одновременно нейрохимией и невропатологией. Я все еще не оставил надежд на то, чтобы стать настоящим кабинетным ученым, хотя в Оксфорде мои занятия наукой закончились катастрофой, что должно было бы меня предостеречь от повторения печального опыта. Но попытка, как говорится, не пытка, и я решил попробовать еще раз.

Когда я приехал в Нью-Йорк, энергичный Роберт Терри, чьи работы по изучению болезни Альцгеймера с использованием электронного микроскопа так восхищали меня, был в отъезде, на стажировке. И в его отсутствие отделением невропатологии руководил Иван Герцог, мягкий, прекрасно расположенный ко всем венгр-эмигрант, исключительно терпимый и терпеливый по отношению к своему эксцентричному коллеге.

К 1966 году я принимал уже очень большие дозы амфетамина. Кем я стал? Психом? Маньяком? Расторможенным гением? Человеком с безграничными возможностями? Точных слов, чтобы описать свое состояние, я не знал, но его важнейшими компонентами было крайне острое обоняние, а также сила воображения и памяти – чем я никогда особенно похвастаться не мог.

Каждый вторник у нас был учебный опрос, и Иван просил нас идентифицировать фотомикрографы типичных невропатологических состояний. У меня не очень это получалось, но однажды Иван предложил нам несколько фотографий, сказав:

– Это крайне редкий случай. Не думаю, что вы его опознаете.

Я почти выкрикнул:

– Это микроглиома.

Все, вздрогнув, посмотрели на меня. Обычно я был самым молчаливым.

– Именно, – продолжал я. – В литературе описано только шесть случаев.

И я выложил все детали.

Иван уставился на меня широко открытыми глазами.

– Откуда это вам известно? – спросил он.

– О, прочитал где-то мимоходом, – ответил я непринужденно, хотя сам был ошарашен не меньше, чем мои коллеги. Я и представить не мог, как и когда я поглотил всю эту информацию. Сделал я это, вероятно, на подсознательном уровне, и все это было результатом воздействия амфетамина.

Весной 1966 года я приступил к работе с больными в «Бет Абрахам», больнице для хроников, аффилированной с Медицинским колледжем Альберта Эйнштейна. Всего там лежало около пятисот пациентов, и вскоре я обнаружил, что порядка восьмидесяти из них, в свое время переболев, выжили после пандемии атипичного летаргического энцефалита (сонной болезни), которая прошлась по миру в начале 1920-х годов; больные эти были разбросаны по разным палатам. Сонная болезнь косила людей тысячами, а те, кто выжил, демонстрировали, иногда через десятки лет, странный постэнцефалитный синдром. Многие как бы застыли в глубокой форме паркинсонизма, прочие – в кататоническом ступоре; они были в сознании, но сознание их заканчивалось в точке, где болезнь поразила определенные участки мозга. Я был ошеломлен, узнав, что некоторые больные пребывали в этом состоянии по тридцать-сорок лет, и это было естественно, поскольку больница была специально открыта в 1920-е годы именно для жертв летаргического энцефалита.

В течение 1920–1930 годов во всем мире было построено и преобразовано много больниц для госпитализации людей, страдающих постэнцефалитным синдромом. Одна из таких больниц, «Хайлендз», находилась в Лондоне; переделанная из больницы для страдающих от лихорадки, она в дюжине своих корпусов, разбросанных на многих акрах земли, размещала почти двадцать тысяч заболевших летаргическим энцефалитом. Но к концу 1930-х годов большинство переболевших умерло, а сама болезнь, когда-то фигурировавшая на первых полосах газет, была почти забыта. В медицинской литературе было очень немного сообщений о странном постэнцефалитном синдроме, который проявлялся спустя несколько десятилетий после кажущегося полного выздоровления больного.

Сестры, которые хорошо знали своих больных, были убеждены, что под их застывшей оболочкой, глубоко спрятанные внутри, находятся полноценные личности, наделенные нормальным сознанием. Сестры также говорили, что их пациенты время от времени ненадолго освобождаются от ступора; например, их может оживить музыка, и тогда они примутся танцевать, несмотря на то, что они и ходить-то были не в состоянии, а то и петь, хотя до этого не могли сказать и слова. В редких случаях некоторые из них вдруг начинали спонтанно двигаться, причем со скоростью молнии (так называемая парадоксальная кинезия).

Что поражало меня, так это то, что болезнь у разных пациентов никогда не выражалась одинаково, она могла принять любую форму; один исследователь из тех, кто изучал данный синдром в 1920–1930 годы, совершенно справедливо назвал его «фантасмагорией». Огромное количество разнообразных нарушений наблюдалось на всех уровнях нервной системы, и этот синдром, как никакой другой, мог продемонстрировать, насколько сложной является организация нервной системы, как на своих самых примитивных уровнях работает мозг и как формируется поведение человека.

Когда я расхаживал среди пациентов с постэнцефалитным синдромом, я подчас видел себя натуралистом в тропических джунглях, иногда – в древних джунглях, где становился свидетелем доисторических, дочеловеческих форм поведения: мои пациенты поглаживали друг друга, почесывали, хлопали себя по коленям, с шумом всасывали воздух, часто и тяжело дышали, демонстрируя разнообразный репертуар видов респираторного и фонического поведения. Это были «ископаемые поведенческие формы», дарвиновские рудиментарные следы древних времен, которые нам удалось извлечь из физиологического небытия, стимулируя примитивные системы мозга, которые в первую очередь поражал и делал более чувствительным энцефалит и которые мы пробуждали с помощью диоксифенилаланина (леводопы)[35].

После смерти матери я вернулся в зимний Нью-Йорк. Из больницы «Бет Абрахам» меня уволили, у меня не было ни жилища, ни работы, ни приличного дохода.

Правда, я работал консультантом в Психиатрическом центре Бронкса, более известном как Психиатрический центр штата Бронкс, где раз в неделю проводил неврологические обследования. Я осматривал больных шизофренией или депрессивно-маниакальным психозом, чтобы определить, нет ли у них проблем и по части неврологии. Как и у моего брата Майкла, у пациентов, принимающих транквилизаторы, часто наблюдались нарушения двигательной функции (паркинсонизм, дистония, поздняя дискинезия и т. д.), и эти нарушения не исчезали еще долгое время после того, как вызывавшие их проявление препараты бывали отменены. Я беседовал со многими пациентами, которые говорили, что вполне готовы мириться со своим умственным расстройством, но не с двигательным, которым мы их одарили.

Также я наблюдал пациентов, чьи психозы или шизотипические расстройства были вызваны (или отягощались) неврологией. В дальних палатах Психиатрического центра я обнаружил несколько больных с недиагностированным или неверно диагностированным постэнцефалитным синдромом, а также больных с опухолью мозга и дегенеративными болезнями мозга.

Но эта работа занимала у меня лишь несколько часов в неделю, и за нее очень мало платили. Видя, в какой я ситуации, главный врач Психиатрического центра, Леон Зальцман, написавший отличную книгу об обсцессивной личности, пригласил меня работать в свою больницу на неполный рабочий день. Он полагал, что меня особенно заинтересует палата № 23, где лежали молодые люди с целым букетом проблем – с аутизмом, задержкой умственного развития, синдромом «пьяного зачатия», туберозным склерозом, начальными стадиями шизофрении и так далее.

Аутизм в ту пору не был в центре внимания врачей, но меня он интересовал, и я принял предложение главврача. Мне понравилась моя новая работа, хотя состояние больных глубоко опечалило. Неврологи чаще, чем прочие специалисты, имеют дело с трагическими случаями, с людьми, чьи неизлечимые хронические недуги заставляют их немилосердно страдать. Для работы в таких палатах, помимо способности к сочувствию и состраданию, требуется и навык некой отстраненности – иначе врач начнет слишком тесно отождествлять себя с пациентом.

Но в палате № 23 реализовывалась так называемая политика модификации поведения, инструментами которой были поощрения и наказания, и в особенности «терапевтическое наказание». Мне трудно было смотреть на то, как здесь обращались с пациентами: иногда их запирали в одиночные палаты, заставляли голодать или лишали возможности передвигаться. Кроме всего прочего, это напомнило мне то, как со мной поступали в частной школе, куда отправили мальчиком, – там директор, своенравный тип с явными садистскими склонностями, частенько подвергал воспитанников сходным наказаниям. Я чувствовал, что почти не могу сопротивляться тому, чтобы не отождествлять себя с пациентами.

Я внимательно наблюдал за больными, сочувствуя им, и пытался как врач выявить их положительный потенциал. Когда это было возможно, я занимал их играми – этически нейтральный тип занятий. Джон и Майкл, аутисты с замедленным развитием, были «крупными специалистами» по числам и календарям, и я увлек их поиском множителей и делителей, а также простыми числами. Для Хозе, способного к графическим искусствам юноши, также страдающего аутизмом, сферой игры было рисование и визуальные искусства. Для Найджела (немого аутиста с замедленным развитием) основными стали занятия музыкой. Я перевез в палату свое старое пианино и играл, а Найджел, если ему нравилась музыка, исполнял под нее странные, очень сложные танцы (в одной из рабочих заметок я его описывал как «аутиста Нижинского»).

Стив, также страдающий немотой и аутизмом, заинтересовался игрой в пул. В подвале больницы я нашел бильярдный стол, перенес его в палату, и Стив с удивительной скоростью приобрел навыки игры; он мог целые часы проводить с кием в руке и, не уставая, играл со мной. Насколько я мог видеть, это была единственная форма социальной деятельности, на которую он был способен. За пределами ее Стив демонстрировал крайнюю гиперактивность – он носился по палате, ни на мгновение не останавливаясь, брал в руки и рассматривал разные вещи; это было поведение «исследователя», наполовину компульсивное, наполовину игровое, наблюдаемое иногда у больных с синдромом Туретта или расстройствами лобных долей мозга.

Я был увлечен работой с этими пациентами и начал писать о них в начале 1974 года. К апрелю я закончил двадцать четыре фрагмента – достаточно, как я полагал, для небольшой книжки.

Палата № 23 запиралась, а быть запертым для Стива было особенно тяжело. Иногда он подолгу сидел у окна или дверей, сделанных из армированного стекла, всем своим видом показывая, как ему хочется выйти наружу. Но персонал никогда не выводил его.

– Он убежит, – говорили они. – Удерет.

Мне было жаль Стива, и, хотя он не мог говорить, я чувствовал – по тому, как он смотрит, по тому, как мы с ним общаемся у бильярдного стола, – что от меня он не убежит. Я поговорил с коллегой, психологом Развивающего центра в Бронксе, где я также занимался неделю, и тот согласился, встретившись со Стивом, сопроводить его со мной на прогулку. Мы поделились этой идеей с доктором Такемото, заведующим отделением; тот подумал и согласился, сказав:

– Под вашу ответственность. Надеюсь, он вернется – целым и невредимым.

Когда мы вывели Стива из палаты, он забеспокоился, но, похоже, сообразил, что мы идем на прогулку. Сев в машину, мы поехали в Нью-Йоркский ботанический сад, находившийся в десяти минутах езды от больницы. Был май, и цвела сирень. Стиву понравились растения, поросшие травой лощины и просторы, развернувшиеся вокруг него. В какой-то момент он сорвал цветок, посмотрел на него и произнес:

– Одуванчик.

Мы были поражены. Мы и представить не могли, что Стив может различать цветы, а тем более называть их. Проведя в саду полчаса, мы, не торопясь, поехали назад, давая Стиву возможность посмотреть на уличные толпы и витрины магазинов на Аллертон-авеню, на кипение жизни, которой он был лишен в своей палате. Когда мы возвращались, он немного сопротивлялся, но, похоже, понял, что впереди его ждут новые прогулки.

Персонал, который единодушно порицал саму идею прогулки и предсказывал, что она закончится катастрофой, был, похоже, взбешен, когда узнал о том, как хорошо себя вел Стив, как он был счастлив и как он произнес свое первое слово. В нас метали молнии взглядов. Я всегда старался избегать больших совещаний персонала по средам, но в день, когда состоялась наша прогулка, доктор Такемото настоял, чтобы я пришел. Я с тревогой ожидал того, что мне скажут, а еще больше – того, что скажу я сам. И мои тревоги были полностью оправданы.

Главный психолог отделения сообщил, что в отделении реализуется хорошо организованная и успешная программа модификации поведения, которую я подрываю своими «игровыми» методиками, никоим образом не соотносящимися с принятой практикой поощрений и наказаний. Я отвечал, защищая важность самой идеи игры и критикуя модель поощрений-наказаний. О последней я сказал, что она представляет собой чудовищное средство надругательства над пациентом, совершаемое во имя науки, а иногда отдающее и садизмом. Мой ответ был выслушан не очень доброжелательно, и совещание закончилось в сердитом молчании.

Через два дня ко мне подошел Такемото и заявил:

– Ходят слухи, что вы принуждаете своих молодых пациентов к сексуальным отношениям.

Ошеломленный, я ответил, что такая мысль просто не могла прийти мне в голову. Я воспринимал пациентов как людей, о которых должен заботиться, за кого несу ответственность и кого никогда не стану эксплуатировать, используя власть врача.

Чувствуя, как во мне поднимается ярость, я добавил:

– Вы, наверное, знаете, что Эрнест Джонс, коллега и биограф Фрейда, в молодости как невролог работал с дефективными детьми и детьми с замедленным развитием, пока не пошли слухи, что он склоняет своих пациентов к половым отношениям. Эти слухи заставили его покинуть Англию и переехать в Канаду.

– Знаю, – отозвался Такемото. – Я писал биографию Джонса.

Мне хотелось заорать на него: «Ты, чертов кретин, зачем ты это делаешь?» Но я промолчал. Вероятно, доктор Такемото хотел ограничиться цивилизованным обсуждением.

Я отправился к Леону Зальцману и описал ситуацию. Он мне посочувствовал и даже разозлился на тупость своих коллег, но сказал, что мне лучше оставить палату № 23. Мною овладело чувство почти иррациональной вины за то, что я покидаю своих молодых пациентов, и в ночь отъезда я бросил в огонь все написанные мной двадцать четыре фрагмента. Я как-то читал, что Джонатан Свифт в минуту отчаяния швырнул в огонь рукопись «Путешествий Гулливера», а его друг Александр Поуп вытащил ее из огня. Но я был один, и рядом не было Поупа, чтобы спасти мою рукопись.

На следующий день после моего отъезда Стив убежал из больницы и забрался на мост Трогс-Нек; к счастью, его удалось спасти. Это событие заставило меня понять, что мой внезапный отъезд был для моих пациентов так же тяжел и опасен, как и для меня.

Я оставил палату № 23, переполненный чувством вины, раскаяния и ярости. Виновен я был в том, что бросал своих больных, раскаивался по поводу уничтоженной книги, а ярость чувствовал по отношению к тем, кто обвинял меня в том, чего я не совершал. Их обвинения были ложными, но я все равно чувствовал себя неуютно и решил: то, что я так бегло, в двух словах, высказал в среду по поводу того, как отделение обходится с палатой № 23, я разверну в книгу-обвинение. И назову ее «Палата номер двадцать три».

Хотя я писал «Ногу как точку опоры» около десяти лет, в это время я занимался и другими вещами. Главной среди них был синдром Туретта.

В 1971 году меня вновь нашел Израиль Шенкер, журналист из «Нью-Йорк таймс», который в 1969 году приезжал в больницу «Бет Абрахам» и потом опубликовал длинную статью о первичных эффектах леводопы. Теперь он позвонил, поинтересовавшись, как поживают мои больные.

Я ответил, что многие из них благодаря леводопе находятся в стабильном состоянии «пробужденности», в то время как некоторые переживают странные и довольно сложные последствия приема этого препарата. Кроме того, у последних развились тики. Кто-то начал производить неожиданные конвульсивные движения, а кто-то произносить звуки и слова, иногда неприличные, которые буквально вырывались из них. Я полагал, что это происходит вследствие лавинообразной активации подкорковых механизмов, которые в свое время были поражены энцефалитом, а сейчас стимулируются регулярным приемом леводопы. Я сказал Шенкеру, что наблюдаемые множественные моторные и вокальные тики, которые проявились у больных с постэнцефалитным синдромом, иногда напоминают мне редкое состояние, именуемое синдромом Жиля де ла Туретта. Таких больных мне видеть еще не приходилось, но об этом синдроме я читал.

Шенкер приехал в больницу, чтобы понаблюдать пациентов и поговорить с ними. Вечером, накануне того дня, когда статья должна была появиться, я отправился к киоску на Аллертон-авеню, чтобы взять первый экземпляр утреннего выпуска.

Шенкер тщательно изложил нюансы того, что он назвал «удивительной топографией тика». Он описал пациентку, у которой тик проявлялся в виде моргания, и она компенсировала его тем, что в момент, предшествующий тику, снимала возникающий позыв, резко сжимая кулаки. Другой пациент научился подавлять тик, сосредоточивая все внимание на вязании или машинописи.

После выхода в свет этой статьи я начал получать письма с просьбой о врачебном совете от людей, страдавших разнообразными тиками. Я полагал, что не имею права приглашать этих людей на личную консультацию, так как это означало бы, что я использую газетную статью как рекламу и так зарабатываю (в этом решении было нечто похожее на то, как мой отец в свое время среагировал на статью в «Таймс» о моей «Мигрени»). Но с одним очень настойчивым и предприимчивым молодым человеком я все-таки встретился. У Рея был целый набор конвульсивных тиков, которые он называл «тикушки-хохотушки» (себя же он именовал Тикун-Хохотун Рей). Меня страшно увлекало то, что происходило с Реем – не только его лицевые тики, но также сообразительность и остроумие, а еще и способы, которыми он научился справляться со своим синдромом Туретта. У него была отличная работа, и он был счастливо женат, но, когда он шел по улице, все смотрели только на него: он стал мишенью озадаченных или неодобрительных взглядов с пяти лет.

Иногда Рей думал, что его туреттово «я» (которое он именовал «мистер Т») и его реальное «я» – это две совершенно разные личности (точно так же Фрэнсис Д. считала, что временами в ней просыпается «дикая “допа-леди”», совершенно отличающаяся от обычно сдержанной и немногословной «реальной» дамы, страдающей постэнцефалитным синдромом).

Туреттово «я» делало Рея импульсивным, снимало все сдерживающие барьеры, а также обеспечивало ему необычайно быструю реакцию и уникальное остроумие. Он почти всегда выигрывал в настольный теннис, причем не в силу умения, а только благодаря сверхъестественной скорости и непредсказуемости ударов. Нечто подобное происходило и на начальных стадиях болезни у страдавших постэнцефалитным синдромом: пока ими не овладевал паркинсонизм или кататония, они были крайне импульсивны, а их движения отличались такой скоростью, что они легко обыгрывали в футбол обычных игроков. Скорость движений и импульсивность, соединенные с музыкальностью, позволили Рею стать замечательным импровизатором-ударником.

Я не думал, что еще когда-нибудь смогу увидеть что-нибудь подобное тому, что летом и осенью 1969 года увидел в палатах, где лежали пациенты с постэнцефалитным синдромом. Теперь же, познакомившись с Реем, я понял, что синдром Туретта представляет собой еще один, вероятно, такой же редкий и обширный (и до известной степени родственный) объект изучения. На следующий день после моей первой встречи с Реем я заметил на улицах Нью-Йорка, как мне показалось, еще троих людей с этим же синдромом, еще двоих – через день. Это меня удивило, поскольку синдром Туретта описывался в литературе как чрезвычайно редкое состояние, встречающееся у двух людей на миллион. Но теперь я понимал, что он встречается в тысячу раз чаще. Должно быть, до этого я был просто слеп, но теперь, после встречи с Реем, мой глаз невролога, так сказать, перенастроился, чтобы различать синдром Туретта.

Как я понял, людей, подобных Рею, существует немало, и мне пришла в голову фантазия – собрать их вместе, чтобы они осознали свою физиологическую и психологическую общность и создали нечто вроде братства. Но весной 1974 года я узнал, что моя фантазия уже стала реальностью: Ассоциация синдрома Туретта (АСТ) была создана в Нью-Йорке два года назад группой родителей; теперь в Ассоциацию, помимо их детей, входили еще и два десятка взрослых. В 1973 году я встретился с девочкой, у которой был синдром Туретта, а ее отец, бывший одним из основателей Ассоциации, пригласил меня на их собрание.

Люди с синдромом Туретта необычайно подвержены гипнозу и суггестивным методам воздействия, а также предрасположены к непреднамеренным повторениям и имитации. Я увидел это уже на первом собрании АСТ, когда в разгар собрания на карниз с внешней стороны окна сел голубь. Он раскрыл и закрыл крылья, потом стал бить ими, затем успокоился. Передо мной в комнате сидели семь-восемь человек, и я увидел, как некоторые из них принялись подражать голубю, а может быть, и друг другу, и стали размахивать руками так, словно били крыльями.

Ближе к концу 1976 года, во время очередного собрания АСТ, ко мне подошел молодой человек по имени Джон П. и заявил:

– Я самый выдающийся больной с синдромом Туретта в мире. У меня самый сложный синдром Туретта. Я могу рассказать и показать вам такие вещи, которых вам не покажет никто. Не хотите ли использовать меня в качестве объекта изучения?

Меня немного озадачила речь молодого человека, у которого мания величия так странно сочеталась с комплексом неполноценности, но я предложил ему встретиться в моем офисе и решить, насколько продуктивным могло быть наше дальнейшее общение. Молодой человек не просил помощи и не настаивал на том, чтобы его лечили; он предложил мне себя как объект исследований.

Видя скорость и сложность его тиков, я подумал, что неплохо было бы запастись видеомагнитофоном, а потому взял в аренду наиболее маленькую машину из доступных – «Сони Портапак» (камера весила около двадцати фунтов).

Мы провели два «разведочных тура» бесед, и Джон оправдал свои слова. Действительно, я никогда в жизни не видел картины столь сложной и столь острой, как та, которую являл собой Джон; ничего подобного не упоминалось ни в научных работах, ни в разговорах со специалистами. Про себя я назвал то, от чего страдал Джон П., «Супер-Туреттом», и был очень рад, что у меня все время работал видеомагнитофон, потому что некоторые из тиков Джона, а также эпизоды его странного поведения проявлялись иногда в течение малых долей секунды, причем – по нескольку одновременно. Для невооруженного глаза увидеть и проанализировать это было бы неподъемной задачей, но, имея видеомагнитофон, я получал возможность все записать, а потом в медленном режиме воспроизвести кадр за кадром. Я мог это сделать совместно с Джоном – тот был готов сообщить, что чувствует и думает во время тика. Таким образом, мы могли бы заняться анализом тика – так, как психоаналитики занимаются анализом сновидений. А сами тики стали бы для нас самым легким путем к тайнам бессознательного.

От этой мысли мне пришлось позже отказаться, поскольку большая часть тиков и связанных с тиком форм поведения была, как я понял, обусловлена ответными или спонтанными реакциями мозгового ствола или полосатого тела, и в этом смысле были вызываемы не психическими, а биологическими причинами. Но были и очевидные исключения, особенно в сфере копролалии – непреодолимого, конвульсивного желания выкрикивать непристойные или оскорбительные слова (и моторного эквивалента копролалии, копропраксии, которая выражалась в использовании непристойной жестикуляции). Джону нравилось привлекать внимание, провоцировать ярость окружающих – желание испытать прочность социальных установок, а также пределы пристойного свойственно людям, страдающим синдромом Туретта.

Особенно я был поражен одним странным звуком, который издавал Джон одновременно со своими тиками. Когда я записал этот звук и, «вытягивая» его, проиграл на замедленной скорости, то обнаружил, что это – немецкое слово «verboten!» («запрещено!»), тиком «сплющенное» в единый звуковой комплекс. Когда я сообщил о своем открытии Джону, тот сказал, что в детстве, когда у него случался тик, это слово кричал ему отец, говоривший на немецком. Я отправил копию пленки Лурии, и на него огромное впечатление произвело то, что он сам назвал «интроекцией отцовского голоса в качестве тика».

Многие тики и формы поведения, связанные с тиками, как я постепенно понял, в крайних своих проявлениях являются либо совершенно непроизвольными, либо вполне преднамеренными, располагаясь на шкале двигательных и вокальных реакций между дерганием и сознательным действием; иногда их источником являются подкорковые механизмы, а иногда они обретают значение и смысл, будучи основаны на работе подсознания, а то и сознания.

Однажды летом, когда Джон находился в моем офисе, через открытое окно влетела бабочка. Джон сопровождал зигзаги и резкие рывки ее полета подергиванием головы и глаз, изрекая одновременно и ласковые, и угрожающие слова: «Я тебя любил бы, я тебя убил бы…», которые в процессе произнесения сократил до минимума: «любил, убил, любил, убил…». Минуты через две (он не мог остановиться, пока бабочка летала по комнате) я в шутку сказал:

– Если бы вы по-настоящему сконцентрировались, то не обратили бы внимания на бабочку, даже если она села бы вам на кончик носа.

Как только я это произнес, Джон ухватил себя за кончик носа и стал, выкручивая, дергать, словно хотел оторвать огромную бабочку, которая туда уселась. Я понял, что продукт его «туреттического» воображения превратился в настоящую галлюцинацию – фантомную бабочку, которую Джон воспринимал так же, как настоящую. Так пациент разыграл передо мной маленький кошмар – находясь при этом в полном сознании.

Первые три месяца 1977 года я активно работал с Джоном, открывая для себя все больше нового и переживая чувства удивления и интеллектуального возбуждения – более интенсивные, чем те, что мне удалось испытать после лета 1969 года, когда я наблюдал первые «пробуждения» своих постэнцефалитных пациентов. Джон возродил во мне намерение, которое я впервые ощутил после встречи с Реем, – написать книгу о синдроме Туретта. Теперь я думал: а не сделать ли мне именно Джона центральным персонажем? Пусть будет этакий «один день из жизни» человека с суперсиндромом Туретта.

После столь многообещающего начала я решил провести полномасштабное исследование с целью получения всей необходимой информации, но сразу предупредил Джона, что подобное исследование имеет целью прежде всего получение научных данных, а не достижение терапевтического эффекта. В этом смысле мое исследование будет подобно тому, что Лурия описал в «Уме мнемониста», а Фрейд – в «Толковании сновидений» (пока я занимался анализом синдрома Туретта, эти две книги постоянно находились у меня под рукой).

Джон приходил ко мне каждую субботу, и я записывал наше общение на два одновременно работающих видеомагнитофона, один из которых был сфокусирован на лице Джона, а другой давал более общий план, где были мы оба.

По пути в мой офис Джон обычно останавливался возле итальянского магазинчика и покупал себе сэндвич и кока-колу. Магазинчик пользовался популярностью и всегда был полон людей, которых Джон потом описывал, точнее – представлял, имитируя их и воспроизводя в лицах прямо передо мной.

Как-то я процитировал Джону Бальзака: «Я выносил в своей голове целое общество».

– Я тоже, – сказал Джон. – Но в форме подражаний.

Эти спонтанные непреднамеренные имитации очень часто содержали в себе черты карикатуры и насмешки, и Джон подчас привлекал к себе удивленные, а то и яростные взгляды окружающих, которые он опять же имитировал и превращал в карикатуру. Слушая рассказы Джона, я начал подумывать – а не выйти ли мне с ним на улицу, чтобы самому стать свидетелем того, как Джон общается с окружающими его людьми?[57]

Хотя в 1965 году я и уехал с Западного побережья в Нью-Йорк, но продолжал поддерживать тесные отношения с Томом Ганном, которого навещал, когда приезжал в Сан-Франциско. Теперь он жил в одном доме с Майком Китэем и, насколько я мог судить, еще с четырьмя-пятью другими людьми. В доме были тысячи книг – Том был серьезным, настойчивым и страстным читателем; но там же была и восходящая к 1880-м годам коллекция постеров, рекламирующих пиво, огромное количество пластинок, а также кухня, полная специй и интригующих запахов. Том с Майком обожали готовку, а сам дом, буквально перенасыщенный ароматами, кипел жизнью: приходили и уходили люди, один необычнее и ярче другого… Пребывая большую часть времени в одиночестве, я любил эти краткие эпизоды совместного бытия, которые бывали полны прелести взаимопонимания (конечно, происходили, как я полагаю, и конфликты, но я мало что о них знал).

Том обожал долгие прогулки вверх и вниз по холмам, окружавшим Сан-Франциско. Я никогда не видел его на велосипеде или в машине; он был прежде всего пешим путешественником, который, как Диккенс, во время прогулок все схватывал взглядом, а потом, рано или поздно, использовал в своих писаниях. Нравилось Тому и бродить по Нью-Йорку, и, когда он приезжал, мы садились на паром Стайтен – Айленд или поезд до какой-нибудь дальней станции либо просто гуляли по городу. Обычно мы заканчивали путешествие в ресторане, хотя однажды я попытался приготовить еду и дома (в тот период Том принимал антигистаминные препараты и не склонен был выходить). Повар из меня никакой, и все пошло наперекосяк: карри взорвалось, и я весь оказался покрыт желтой пудрой. Этот эпизод, вероятно, Тому запомнился, потому что, когда в 1984 году он прислал мне стихотворение «Желтая саррацения», то надписал рукопись: «Шафраннорукому Саксу от Сонного Ганна»[65].

Мой отец подумывал в юности о карьере невролога, но потом решил, что работа врача общей практики и «более реальна», и «более интересна», потому что здесь ты ближе сталкиваешься с людьми и их жизнью.

Этот острый интерес к человеческой жизни отец сохранил до последних своих лет: когда ему исполнилось девяносто, мы с Дэвидом пытались уговорить его отойти от дел или по крайней мере оставить надомные визиты. Отец ответил, что эти визиты – суть медицинской практики и он скорее оставит что-нибудь другое. Он нанимал на день мини-такси и разъезжал по больным – и это в свои девяносто четыре года.

Были семьи, которые он вел целыми поколениями и иногда при первом осмотре говорил молодому пациенту:

– Ваш прапрадед имел те же проблемы в 1919 году.

Он был глубоко осведомлен о человеческих, душевных проблемах своих пациентов в не меньшей степени, чем об их проблемах телесных, и понимал, что решать их нужно вкупе. О нем иногда говорили, что внутреннее содержание своих пациентов он знает не хуже, чем содержание их холодильников.

Своим пациентам он очень часто становился не только врачом, но и другом. Этот постоянный интерес к жизни человека сделал его, как и мою мать, чудесным рассказчиком. Медицинские истории, рассказанные отцом, зачаровывали нас, детей, и стали причиной того, что Маркус, Дэвид и я пошли вслед за родителями в медицину.

Всю жизнь отец питал глубокую любовь к музыке. И в самые последние свои годы он обязательно посещал два-три концерта в неделю. Более всего он любил зал Уигмор-Холл (ранее – Бехштейн-Холл), куда пришел в первый раз еще юношей и куда ходил дольше, чем кто-либо мог вспомнить; в последние годы жизни он стал своего рода легендой этого зала и в этом смысле чем-то напоминал самих исполнителей.

После смерти нашей матери Майкл, которому исполнилось сорок пять, сблизился с отцом и иногда ходил с ним на концерты, чего раньше никогда не делал. Когда отцу исполнилось восемьдесят, у него обострился артрит, и он был рад Майклу как спутнику. Майклу же было приятно помогать пожилому, страдающему от артрита отцу – как когда-то врач-отец помогал ему, своему больному сыну.

В течение следующих десяти лет Майкл вел относительно стабильное (хотя трудно было назвать его счастливым) существование. Был найден точный объем транквилизаторов, который удерживал его от рецидивов психоза и не давал сильных побочных эффектов. Майкл продолжал работать посыльным (как прежде, ему казалось, что его послания имеют тайный, вселенский смысл) и вновь стал получать удовольствие от прогулок по Лондону (хотя «Дейли уоркер» и «все такое», связанное с этой газетой, отошло в прошлое). Майкл отлично понимал, что с ним, и, впадая иногда в мрачное состояние, говорил, что он – «обреченный человек». Но в этом содержался намек и на его мессианство – ведь все мессии обречены! Когда однажды Майкла навестил мой друг Рен Уэшлер и спросил его, как тот себя чувствует, Майкл ответил:

– Я как в «Тауэре», где ни лечь, ни встать во весь рост.

Рен был озадачен, и Майклу пришлось ему объяснять, что для особо опасных преступников в лондонском «Тауэре» есть специальная камера, где преступник не может чувствовать себя удобно ни в одном из положений, которое примет его тело.

Но обреченным он был или нет, Майкл после смерти матери чувствовал себя все более одиноким. В нашем большом доме жили теперь только он да отец. Сюда даже перестали приезжать отцовы пациенты, поскольку консультационный кабинет он перевел в другое место. Друзей у Майкла никогда не было, а его многолетние отношения с товарищами по работе были хорошими и ровными, но лишенными тепла. Единственной любовью Майкла был наш старый боксер, Бутч, но тот одряхлел, страдал от артрита и не мог уже составить Майклу достойную компанию на прогулках.

В 1984 году основатель фирмы, где Майкл работал почти тридцать пять лет, ушел от дел и продал фирму более крупной компании, которая сразу же уволила всех старых служащих. И вот в пятьдесят шесть лет мой брат остался без работы. Он изо всех сил пытался чему-нибудь научиться – писать на пишущей машинке, стенографировать, вести бухгалтерию, но вскоре обнаружил, что эти умения в быстро меняющемся мире оказываются все менее и менее востребованными. Преодолевая чувство страшной неловкости (до этого он никогда сам не искал работу), Майкл сходил на два-три собеседования и получил отказ. В этот момент, я думаю, он и отказался от мысли работать дальше. Майкл бросил свои долгие прогулки, зато пристрастился к курению: часами сидел в гостиной, курил и смотрел в пространство – таким он мне и запомнился, когда я приезжал в Лондон в середине – конце 1980-х годов. Именно тогда в первый раз в жизни (по крайней мере, он в этом впервые признался) он стал слышать голоса. Эти «диджеи» (он произносил «дай-джеи»[74]), как он мне говорил, используя некие сверхъестественные радиоволны, контролировали его мысли, передавали их на далекие расстояния другим людям и навязывали ему свои.

В начале марта 1896 года, вскоре после публикации «Шляпы», я получил письмо от мистера И., художника с Лонг-Айленда. Он писал:

Иногда мне кажется, что я покинул Англию исподтишка. Я получил лучшее из возможных в Англии образование, усвоил лучшие формы устной речи и письма, привычки и традиции тысячелетней давности, а потом этот бесценный интеллектуальный груз, вложенный в меня, я вывез из страны, только и сказав что «спасибо» и «до свидания»!

Тем не менее именно Англию я продолжал считать домом; я часто, насколько было возможно, приезжал сюда и чувствовал себя гораздо сильнее – как писатель, – когда ноги мои твердо вставали на родную почву. Я поддерживал тесные связи со своими английскими родственниками, друзьями и коллегами и считал, что проведенные в Америке десять, двадцать, тридцать лет – это только затянувшийся визит и скоро, рано или поздно, я вернусь домой.

Моему представлению об Англии как о «доме» был нанесен серьезный удар, когда умер мой отец и был продан наш дом на Мейпсбери-роуд, где я родился, вырос и где я часто останавливался, когда приезжал в Англию. В этом доме каждый дюйм стен был пронизан для меня воспоминаниями и эмоциями. Теперь мне некуда было возвращаться, а потому мои визиты в Англию стали просто визитами, а не возвращением на родину, возвращением к своему народу.

Однако я был странным образом горд наличием у меня британского паспорта, который (до 2000 года) представлял собой солидную книжку с твердой обложкой, с вытисненными золотыми буквами. Куда до него было хлипким маленьким книжонкам, которые выдавались в других странах! Я не искал американского гражданства и счастлив был, что у меня есть «зеленая карта», по которой меня считали «иностранцем-резидентом». Это полностью соотносилось с тем, как я себя чувствовал, по крайней мере большую часть времени: дружески настроенный наблюдатель, замечающий все, что происходит вокруг, но не имеющий таких гражданских обязанностей, как участие в выборах, жюри присяжных или необходимость поддерживать внутреннюю и внешнюю политику страны. Я часто чувствовал себя (как говорила о себе Темпл Грандин) «анропологом на Марсе» (в Калифорнии это чувствовалось не так – там я был единым целым с горами, лесами и пустынями Запада).

А потом, в июне 2008 года, к своему удивлению, я услышал, что мое имя стоит в наградном списке, составленном ко дню рождения королевы: я должен был стать командором Ордена Британской империи. Термин «командор» позабавил меня – я не мог представить себя на мостике миноносца или линкора, но я был глубоко тронут этой честью.

В записной книжке, которую я в то время вел, я зафиксировал планы написания пяти романов (включая один про мотоциклистов), а также воспоминаний о своем «химическом отрочестве». Романов я так и не написал, но спустя сорок пять лет сочинил мемуары о дядюшке Вольфраме.

Моим экзаменатором по зоологии, когда в 1949 году я сдавал экзамены на получение свидетельства об окончании школы, был великий зоолог Джон Захари Юнг, который открыл наличие гигантских нервных аксонов у кальмаров. Именно исследование этих аксонов через несколько лет впервые привело нас к действительному пониманию электрических и химических основ нервной проводимости. Сам Юнг каждое лето работал в Неаполе, изучая поведение и мозг осьминога. Я думал о том, чтобы поработать с Юнгом, по примеру моего оксфордского однокурсника Стюарта Сазерленда.

В Соединенных Штатах это называлось бы интернатурой; в Англии же интерны – это живущие при больнице врачи-стажеры, ординаторы.

Hope (англ.) – «надежда». – Примеч. пер.

Это впечатляло, хотя моя мать, и я постоянно помнил об этом, стала врачом-консультантом в возрасте двадцати семи лет.

Валентин Лоуг, их коллега из отделения этажом выше, обычно спрашивал молодых врачей, не замечают ли они чего-нибудь странного в его лице, и только со временем мы поняли, что у него проблема с глазами: один из зрачков размерами превосходил другой. Мы постоянно размышляли над причинами этой диспропорции, но Лоуг на этот счет нас так и не просветил.

Кремер писал: «Меня попросили посмотреть загадочного пациента в кардиологическом отделении. У него была фибрилляция предсердия, после чего в результате эмболии развился паралич левой половины тела. Меня попросили его посмотреть, потому что каждую ночь он падал с кровати, чему кардиологи не могли найти объяснения. Когда я спросил больного, что с ним происходит ночью, он совершенно открыто объяснил мне следующее: стоит ему проснуться среди ночи, как он сразу же обнаруживает рядом с собой в постели чью-то мертвую, холодную, волосатую ногу; смириться с этим он не может, а потому, используя оставшиеся здоровыми конечности, выбрасывает эту ногу из постели; правда, за этой ногой почему-то следует и все остальное, что лежит на кровати. Этот пациент явил собой прекрасный пример того, как парализованный больной теряет ощущение, что пострадавший член принадлежит именно ему, но, что интересно, мне не удалось узнать у него, принадлежит ли ему правая нога, потому что он был слишком озабочен левой, чужой, как он полагал». Я процитировал этот фрагмент письма Кремера, когда мне довелось описывать сходный случай (глава «Человек, который падал с кровати») в книге «Человек, который принял жену за шляпу».

Я подробно писал об этой школе и о том, какое влияние она на нас оказала, в «Дяде Вольфраме».

Спустя годы, когда я работал в больнице Бронкса, мне довелось заниматься глубокими нарушениями двигательной системы, и я слышал сходные жалобы от сотен больных шизофренией, которых лечили большими дозами таких лекарств, как торазин, а также только появившимися лекарствами из категории бутирофенонов, такими, как галоперидол.

К этому моменту стало известно, что небольшие повреждения в определенных участках мозга (наносимые точечным введением алкоголя или же замораживанием) способны разорвать цепь нейронов, гиперактивность которой может стать причиной многих симптомов болезни Паркинсона. Подобные стереотаксические методы вышли из употребления в 1967 году с появлением диоксифенилаланина (леводопы), но в настоящий момент наблюдается их возрождение в форме техники имплантирования электродов, а также использования глубокой стимуляции в других участках мозга.

Именно в больнице Маунт-Цион Лайбет проводил свои поразительные эксперименты, которые показали, что если пациента попросить сжать кулак или совершить какое-нибудь иное сознательное действие, то мозг зарегистрирует «принятие решения» почти за полсекунды до того, как человек примет сознательное решение действовать. Хотя испытуемый полагает, что он осуществляет некое движение по своей собственной воле, на поверку оказывается, что его мозг задолго до этого уже принял решение.

Имеется в виду опера Ф. Пуленка «Диалоги кармелиток» (1956). – Примеч. ред.

Интересно, что, когда в 1994 году вышло «Собрание стихотворений и поэм» Тома Ганна, оказалось, что именно эту поэму автор решил исключить.

Wolf по-английски «волк». – Примеч. пер.

Желание было искренним, но прошло уже более пятидесяти лет, а я все еще не гражданин США. То же произошло и с моим братом в Австралии. Он приехал туда в 1950 году, а гражданство получил только пятьдесят лет спустя.

Doll – сокр. от dollar – «кукла». – Примеч. пер.

Мой отец, пока была еда, мог есть безостановочно, но мог также и целый день обходиться без пищи, если таковой не было. То же самое и со мной. В отсутствие внутренних механизмов контроля я должен полагаться на внешние. У меня четкое расписание приема пищи, и я не выношу никаких отклонений от заведенного порядка.

Достижения Хелфготта кажутся тем более выдающимися потому, что он пережил лагеря Бухенвальд и Терезиенштадт.

К сожалению, бедро было сломано в неудачном месте, и перелом нарушил кровоснабжение головки бедренной кости. В результате развился аваскулярный некроз головки, ставший причиной сильной постоянной боли. Несмотря на стоический характер моей матери, которая, несмотря на боль, продолжала работать с пациентами и жила полноценной жизнью, болезнь неизбежно изнашивала ее организм, и, когда я вернулся в Лондон в 1965 году, она выглядела лет на десять старше, чем была три года назад.

Конечно, это было больше, чем просто совпадение. Статья, опубликованная в 1963 году, описывала изменения в аксонах у крыс, вызванные недостатком витамина E, а еще одна статья рассказывала о сходных аксональных изменениях у мышей, которым вводили ИДПН (иминодипропионитрил). Новые открытия должны были подтвердиться опытами других лабораторий, и именно над этим работали наши коллеги в Калифорнийском университете.

ИДПН и сходные составы провоцируют избыточное возбуждение и гиперактивность не только у млекопитающих, но также у рыб, кузнечиков и даже у простейших.

Я надеялся посмертно опубликовать какие-нибудь математические работы Джима – что-то вроде посмертной книги Ф. П. Рамсея «Основания математики» (Рамсей умер в возрасте двадцати шести лет). Но оказалось, что Джим в основном решал «здесь-и-сейчас» возникавшие проблемы: написав формулу или логическую диаграмму на клочке бумаги или конверте, он либо терял, либо выбрасывал свои записи.

Мне следовало знать, что высокая волна – это не для меня и что особую опасность представляют так называемые «блуждающие волны», которые вдруг приходят из абсолютно спокойного океана. Еще два раза со мной происходило нечто подобное. Один раз – на уэстхэмптонском пляже на Лонг-Айленде, где я потерял приличный кусок бедренной мышцы и где оказался в безопасности вновь исключительно благодаря помощи друга, Боба Вассермана. Другой эпизод, в котором мне удалось выжить, произошел на тихоокеанском берегу Коста-Рики, когда я плавал на спине при высокой волне.

На англ. аббревиатура из первых букв имени матери О. Сакса выглядит идентично написанию имени Мел.

Через несколько лет каньон Топанга станет меккой для музыкантов, художников и хиппи всех мастей, но в начале 1960-х, когда я там жил, это было малонаселенное и тихое местечко. Дома у грунтовых дорог стояли достаточно далеко друг от друга, а воду мне приходилось доставлять в пятисотгаллоновых емкостях и хранить в баке.

Кори, человек с фантастической способностью к предвидению, предсказал подъем «интегрированной нейронауки» задолго до того, как был изобретен этот термин. Я никогда с ним не встречался – он умер в 1963 году, трагически молодым; но в качестве наследия он передал колледжу принцип взаимодействия всех «нейрлабораторий» (а также отделений клинической неврологии) – принцип, который реализуется и в наши дни.

Вероятно, я все равно не добился бы успехов в чистой науке. В 1960 году, когда я намеревался заняться физиологией в Калифорнийском университете, я писал родителям: «Вероятно, я слишком темпераментен, ленив, неловок и недостаточно честен, чтобы быть исследователем. Единственное, что я люблю, – это разговаривать… читать и писать».

^И я процитировал письмо, которое только что получил от Джонатана Миллера. Тот писал об Эрике, обо мне и себе: «Меня, подобно Уэллсу, очаровывают перспективы науки, но пугает ее реальность. Единственная сфера, где все мы двигаемся легко и грациозно, это сфера идей и слов. Наша любовь к науке – чистая литературщина».

Можно было бы подумать, что прием наркоманами «ангельской пыли» – это факт только 1960-х годов, но, просматривая недавно цифры, опубликованные Администрацией по контролю за соблюдением законов о наркотиках, я обнаружил, что в одном только 2010 году более пятидесяти тысяч взрослых и старших школьников были доставлены в отделения экстренной помощи после приема ФЦП.

Один из редакторов в издательстве «Фабер и Фабер» сделал занятное замечание: «Книжка слишком легко читается. Люди могут заподозрить, что ее писал дилетант. Профессионализируйте».

В 1992 году я внес в книгу дополнения, во многом обусловленные тем, что я увидел на посвященной мигрени выставке, а также беседами с моим другом, отличным математиком и неврологом Ральфом Сигелом. Еще через двадцать лет, в 2012 году, когда я писал «Галлюцинации», я обратился к проблеме зрительной ауры с иной точки зрения.

Английские слова publish – «публиковать» и punish – «наказывать» действительно похожи и написанием, и произношением. – Примеч. пер.

В 1972 году мой отец консультировал нашего кузена Ала Каппа, который имел множество странных симптомов, ставивших в тупик его докторов. Отец поглядел на него во время рукопожатия и спросил: «Апрезолин принимаешь? (апрезолин – лекарство, с помощью которого контролируют кровяное давление)». – «Да», – ответил изумленный Ал. «У тебя СКВ, системная красная волчанка, вызванная апрезолином, – объяснил отец. – К счастью, если она вызвана лекарствами, то ее можно полностью излечить. Но если не перестанешь пить апрезолин, все кончится плохо». Ал понял, что отец, воспользовавшись своей безошибочной интуицией, спас ему жизнь.

Отцу платили той же монетой. Абба Эбан в некрологе на смерть моего отца, опубликованном в «Еврейских хрониках», писал: «Я помню, как в 1967 году, после Шестидневной войны, я ехал в такси через Лондон из Организации Объединенных Наций, и моя машина на красном свете светофора поравнялась с другим такси. Мой водитель окликнул другого: “Ты знаешь, кого я везу? Здесь у меня племянник доктора Сакса!” Я не увидел в этой похвале никакой для себя обиды и был страшно горд своим дядей Сэмом». Абба рассказывал эту историю много месяцев с неистощимым восторгом.

Энни Ландау, старшая сестра, в 1899 году покинула уютный Лондон и уехала в Палестину. В тех местах она не знала ни одного человека, но имела твердую цель дать разностороннее образование жившим в Иерусалиме еврейским девушкам английского происхождения – в те времена, когда большинство из них были неграмотны, страдали от бедности, не имели возможности получить образование и вынуждены было либо в подростковом возрасте выходить замуж, либо идти на панель. Эти несчастные не могли найти себе лучшего защитника, чем тетя Энни, чья идея женского образования способна была преодолеть любые культурные и политические препятствия. Легендой стали ее приемы, где собирались видные представители еврейской, арабской и христианской общин, а также англичане, жившие в Иерусалиме в соответствии с Британским мандатом. Школа, которой она руководила в течение сорока пяти лет, оказала огромное влияние и на становление современного Иерусалима (история Энни Ландау и школы Эвелины де Ротшильд, которой она руководила, описывается в книге Лауры С. Шор «Лучшая школа в Иерусалиме: школа Энни Ландау для девочек. 1900–1960»).

Макдональд Кричли в своей биографии Уильяма Р. Говерса, викторианского невролога (и ботаника-любителя), писал: «Для него неврологические больные были чем-то подобным флоре в тропических джунглях». Как и Говерс, я иногда вижу в своих пациентах с необычными нарушениями отличные от наших, экстраординарные сущности и формы жизни.

Примерно в это время мы обсуждали эксперимент с Лейбом Шейнбергом, моим шефом в колледже Эйнштейна. Он спросил: «Сколько пациентов у вас получают леводопу?» – «Трое, сэр!» – с готовностью ответил я. «Ха-ха, Оливер! – сказал Лейб. – У меня на леводопе сидят три сотни». Уязвленный его сарказмом, я заявил: «Зато о каждом своем пациенте я знаю в триста раз больше, чем вы о каждом своем». Серийность необходима – всякого рода обобщения делаются на основе обработки большой массы пациентов; но необходимо изучать и конкретное, особенное, глубоко личностное, поскольку природу и характер неврологического состояния невозможно определить, не занимаясь жизнью конкретного больного и не описывая его индивидуальный случай.

В августе 1969 года «Нью-Йорк таймс» опубликовала большую иллюстрированную статью Израиля Шенкера, где тот описывал случаи «пробуждения» моих больных с постэнцефалитным синдромом. Также он коснулся того, что я называл эффектом «йо-йо» (неожиданные колебания в реакции на препарат) – феномен, который не описывал никто из моих коллег и который не был отмечен в случаях с другими пациентами – до определенного времени (этот эффект тогда был назван эффектом «включения-выключения»). Леводопа была объявлена «лекарством, творящим чудеса». Я же, комментируя все это в статье, писал, как важно обращать внимание на образ жизни пациента и на обстоятельства, в которых он находится, а не только на то, как лекарство воздействует на мозг.

И страх, потому что, читая ее, я думал: а есть ли мне в этом мире место? Лурия уже увидел, сказал, написал и продумал то, что мне только предстояло сказать, написать и продумать. Я был так расстроен, что порвал книгу на две части (пришлось покупать один новый экземпляр для библиотеки и один для себя).

Возможно, в этом на меня оказал влияние Уильям Джеймс, который писал о своем учителе Луи Агассисе, что тот «запирал студента в комнате, заполненной панцирями черепах или лобстеров или раковинами устриц – без каких-либо книг или пособий, и не выпускал, пока студент не открывал все тайны и особенности этих объектов».

Все было иначе во время забастовки 1984 года, когда никому не позволяли пересекать линию пикета в течение сорока семи дней. Многие пациенты пострадали, а тридцать из них, как я писал в письме к отцу, умерли от недостатка ухода – несмотря на то, что сама администрация и временные служащие пытались оказать им помощь.

Раймонд Грин из издательства «Хайнеманн» (тот, который написал положительную рецензию на «Мигрень», когда она вышла в 1971 году) хотел подрядить меня на написание книги о паркинсонизме – «такой же», как «Мигрень». Это предложение и воодушевило меня, и расстроило: я не хотел повторяться, я чувствовал, что должен написать совершенно не «такую» книгу; но вот какую книгу я должен написать – не знал.

Когда несколько месяцев спустя я вернулся в Лондон, сам дядя Дэйв был уже смертельно болен. Я навестил его в больнице, но он был слишком слаб, чтобы долго разговаривать. Как это ни печально, но это был мой прощальный визит к человеку, который сыграл такую важную роль в моем детстве – роль наставника. А я так и не узнал, какой была моя мать в ее детские годы.

После смерти матери и по завершении «Пробуждений» (книга пока не имела заглавия) меня посетило странное, почти навязчивое желание читать и смотреть пьесы Ибсена. Ибсен взывал ко мне, он соответствовал моему состоянию, и именно его, только его голос я мог слышать и выносить. Вернувшись в Нью-Йорк, я сходил на все постановки Ибсена, которые там шли, но не увидел ни одного представления пьесы, которую особенно хотел посмотреть – «Когда мы, мертвые, пробуждаемся». Наконец в середине декабря я обнаружил, что она идет в маленьком театре в Северном Массачусетсе, и сразу же отправился туда, несмотря на плохую погоду и предательские дороги. Это было не лучшее из возможных представлений, но я отождествлял себя с Рубеком, художником, страдающим от чувства вины. Именно тогда я и решил назвать свою книгу «Пробуждения».

Оден также оставил в Нью-Йорке свой стереопроигрыватель и все свои пластинки (огромное количество со скоростью на семьдесят восемь и много долгоиграющих) и попросил меня «присмотреть» за ними. Я много лет хранил их и проигрывал, хотя с каждым годом становилось все труднее менять трубки на усилителе. В 2000 году я все передал в архив Одена Нью-Йоркской публичной библиотеки.

Русское издание данной книги называется «Потерянный и возвращенный мир». – Примеч. пер.

Его письмо зазвучало в совершенно иной тональности, когда он рассказал мне удивительную историю о своей встрече с Павловым: старик (Павлову было за восемьдесят), выглядевший как Моисей, разорвал первую книгу Лурии напополам, бросил к его ногам и закричал: «И вы называете себя ученым?» Этот поразительный эпизод Лурия рассказал с живостью и энергией, которые позволили мне осознать и комические, и трагические аспекты этой истории.

В 2007 году я начинал пятилетний срок в должности профессора неврологии в Колумбийском университете, и мне предстояло пройти медицинское собеседование, чтобы быть допущенным к работе в больнице. Кейт, мой друг и ассистент, была со мной, и в один из моментов беседовавшая со мной сестра сказала, что хочет узнать у меня нечто очень личное, а потому мисс Эдгар должна покинуть комнату.

– В этом нет необходимости, – заявил я. – Она посвящена во все мои проблемы.

И думая, что сестра хочет задать мне вопрос о моей интимной жизни, я, не дожидаясь вопроса, выпалил:

– Секса у меня не было тридцать пять лет.

– О, бедняга, – улыбнулась сестра. – Нам придется что-то решить с вами в этом смысле.

Мы все рассмеялись, потому что она просто хотела узнать у меня номер моего свидетельства социального страхования.

Только через несколько лет странные нестабильные состояния, которые я наблюдал у своих пациентов с постэнцефалитным синдромом, были отмечены у «обычных» больных паркинсонизмом, которых поддерживали леводопой. Эти пациенты, с более стабильной нервной системой, могли не обнаруживать описанные эффекты в течение нескольких лет (у моих же больных они развивались в течение недель или месяцев).

К 1978 году Китти решила выйти на пенсию. Мы думали, ей шестьдесят пять (обычный пенсионный возраст), но оказалось, что ей уже за девяносто и что она просто потрясающе молода и полна жизни (может быть, это следствие воздействия музыки?). На место Китти пришла Конни Томиано, энергичная молодая женщина со степенью в музыкальной терапии, которая применяла подходы, наиболее подходящие для пациентов с деменцией, амнезией и афазией. Мы с Конни сотрудничали много лет, и она все еще работает в «Бет Абрахам», уже в статусе директора Института музыки и неврологических функций.

В конце 1970-х и начале 1980-х годов я также проводил определенное время в клинике при колледже Эйнштейна, которая занималась болезнью Альцгеймера. И я подготовил пять длинных историй болезни содержавшихся там пациентов. Я послал эту рукопись своему бывшему шефу в колледже Эйнштейна, Бобу Кацману (тот отправился в Сан-Диего руководить отделением неврологии Калифорнийского университета). Но каким-то образом в суете переезда книга была потеряна – как и «Миоклония», которая так и не увидела свет.

Иногда пациенты сталкиваются с необычными дилеммами, и «Младшие сестры» в таких случаях демонстрируют нравственную широту и ясность ума. Одна из их пациенток, Флора Д., страдавшая паркинсонизмом, получала леводопу, которая вызывала значительное улучшение ее состояния, но одновременно провоцировала чрезвычайно отчетливые живые сны. Леводопа часто, в качестве побочного эффекта, вызывает эротические сны или кошмары, но Флора Д. видела инцестуальные сны, в которых ее партнером оказывался отец. Больная переживала чрезвычайно интенсивное чувство вины и была очень обеспокоена происходящим – пока не описала свои сны одной из монахинь, на что та сказала:

^— Вы не несете ответственности за ночные сновидения. Все было бы совершенно иначе, если бы вы грезили наяву.

^Сестра показала способность к четкой нравственной категоризации, соотносимой с типологией физиологических состояний.

Несколько лет спустя я изложил ее историю в книге «Человек, который принял жену за шляпу», в главе «Женщина без тела».

Я описал мистера Томпсона в книге «Человек, который принял жену за шляпу», в главе «Выяснение личности».

В начале 1990-х годов я познакомил Джонатана с Маршей Айвинс, астронавтом, которая летала на «шаттлах» (будучи на орбите, сказала она, она прочитала «Женщину без тела»). Теперь мы размышляли – а не отправить ли Яна в космос? Но пока единственно возможным мероприятием было отправить Яна в полет на тренировочном самолете астронавтов, который в просторечии называется «Рвотная комета»: взлетая и резко пикируя, этот самолет «оставляет» в своих пассажирах от ноля до двух граммов веса. Большинство людей ощущают разницу между начальным и конечным показателями, но Ян не почувствовал ничего.

Грыжа пищеводного отверстия диафрагмы (лат.). – Примеч. пер.

Я собирался написать историю этой пациентки и включить ее в книгу «Человек, который принял жену за шляпу», но прошло целых двадцать пять лет, и только тогда я смог сесть за описание СЧБ, уже для книги «Галлюцинации».

Первый раз я описал это в главе «Одержимая» книги «Человек, который принял жену за шляпу», но там я зашифровал личность Джона П., выдав его за пожилую женщину.

У пациента Жиля де ла Туретта было совсем другое заболевание – Туретт был объектом его эротической привязанности. Такого рода фиксация, как показал случай с Джоном Ленноном, может стать причиной убийства. Рана в голову привела Туретта к частичному параличу и афазии.

Когда «Заблудившийся мореход» вышел в свет, я получил письмо от Нормана Гешвинда, одного из самых оригинальных и креативных неврологов Америки. Его письмо меня взволновало, я немедленно написал ответ, но наша переписка не состоялась, поскольку Гешвинд стал жертвой катастрофического удара. Ему было пятьдесят восемь, и он оставил огромное наследие.

Мне очень хотелось общаться с глухими, и многие месяцы мы с Кейт посещали уроки американского языка глухих, но, увы, я совершенно неспособен к такого рода предметам и не смог научиться ничему, кроме нескольких слов и фраз.

В книге, которую я сейчас готовлю к выходу, я описал в деталях наши странствия по Европе, Канаде и США.

Эти исследования были популярным событием, и, среди прочих, на них часто присутствовали клиницисты, желавшие узнать, правильно ли они поставили диагноз. Однажды, я помню, мы исследовали мозг пяти пациентов, которым ставили диагноз «множественный склероз», и обнаружили, что во всех случаях он был неверным.

Тетушка Лен в сентябре 1977 года поблагодарила меня в письме за телеграмму, которую я послал ко дню ее рождения («Твое письмо согрело мое восьмидесятипятилетнее сердце»), а потом написала: «Смерть профессора Лурии была для нас шоком. Для тебя это, должно быть, тяжелый личный удар. Я знаю, как ты ценил его дружбу. Это ты написал некролог в “Таймс”?» Некролог написал я.

Выготский Л. С. Основные проблемы дефектологии. Введение // Выготский Л. С. Собрание сочинений в 6 томах. Т. 5.

Зная о моей любви к ботанике, Том присылал мне все свои стихотворения о растениях. Получив от него «Настурцию», я ответил: «Надеюсь, что Вы напишете еще много подобных стихотворений, прославляющих растения, храбро расцветающие на пустырях, в канавах и каменистых расщелинах; помните, как Толстой вспомнил о Хаджи-Мурате, когда в придорожной пыли увидел сокрушенный, но все еще борющийся за жизнь чертополох»?

В начале 1970 года, когда Том должен был прилететь в Нью-Йорк, я сказал ему, что 21 февраля, как обычно, у Одена будет день рождения, и спросил, не хочет ли он пойти. Том отказался, и только в 1973 году, уже после смерти Одена, он высказался по этому поводу (в письме от 2 октября 1973 года): «Вероятно, Оден (если не считать Шекспира) был поэтом, который оказал на меня самое глубокое воздействие и помог мне полностью раскрыться в поэзии. Но кажется, я ему не очень нравился (или так мне говорили), однако это значит для меня ровно столько, как если бы я узнал, что не нравлюсь Китсу».

Об этом Том писал в своем автобиографическом очерке «Моя жизнь до настоящего времени»: «Теперь вышло из моды превозносить ЛСД, но у меня нет сомнений в том, насколько все это было важно для меня как для человека, так и для поэта… То, что ощущаешь под воздействием «кислоты», не подвластно обыденной логике; тебе открываются потрясающие возможности постижения бесконечности времени и пространства».

Несчастье случилось с Мадлен, когда ей было около пятидесяти. Избавиться от афазии ей так и не удалось, но она несла бремя болезни с таким остроумием и изобретательностью, так стильно, что придала этому заболеванию какой-то совершенно новый смысл.

После спектакля мы пошли за кулисы, чтобы увидеться с Каммингс, и я спросил ее, встречала ли она когда-нибудь в жизни людей с афазией. «Ни разу», – ответила она. Я ничего не сказал, но про себя подумал: «Это видно».

С тех пор я именно так отношусь к прочим работам, вдохновленным моими книгами, особенно – к театральной версии моего «Человека, который принял жену за шляпу», которую выпустил в 1993 году Питер Брук, и его же «Долине удивлений», а также к балету на музыку Тобиаса Пикера, написанному по мотивам «Пробуждений».

Актеры, которые должны были играть пациентов с постэнцефалитным синдромом, внимательнейшим образом, по минутам, просмотрели документальную ленту по «Пробуждениям», которая стала основным видеоисточником для художественного фильма, вместе со снятыми и записанными мною в 1960–1970 годы километрами кино- и магнитофонной пленки. Документальный фильм никогда не демонстрировался за пределами Англии, и на момент выхода на экраны голливудского художественного фильма было бы умно предложить его Общественному телевидению. Но «Коламбия пикчерз» настояла, чтобы мы не делали этого, поскольку это могло поставить под сомнение «аутентичность» художественной ленты – абсурдная идея.

Все это напомнило мне, как за пару лет до этого меня посетил Дастин Хоффман, который работал над ролью больного аутизмом в фильме «Человек дождя». Мы навестили в Бронксе одного моего молодого пациента-аутиста, а потом пошли прогуляться по ботаническому саду. Я разговаривал с директором Хоффмана, актер же шел в нескольких ярдах позади нас. Неожиданно мне показалось, что я услышал своего пациента. Крайне обеспокоенный, я обернулся и увидел Хоффмана, который что-то думал про себя. Но думал, используя в качестве инструмента голос и тело, то есть думал, действуя.

В течение последующих двадцати пяти лет мы с Робином оставались добрыми друзьями, и я по достоинству оценил не только его яркое остроумие и искусство неожиданных бурных импровизаций, но и широту его читательских интересов, глубину интеллекта и человечность. Однажды, когда я в Сан-Франциско читал лекцию, один из слушателей задал мне странный вопрос: «Вы англичанин или еврей?» «И то – и другое», – ответил я. «Вы не можете быть и тем и другим, – последовала реакция. – Вы можете быть только чем-то одним». Робин, который присутствовал в аудитории, вспомнил об этом эпизоде за обедом и, заговорив на в высшей степени английском, кембриджском английском, пересыпал его еврейскими интонациями и еврейскими афоризмами, дав поразительную по убедительности иллюстрацию тому, как это в действительности можно быть одновременно и англичанином, и евреем. Какая жалость, что мы не засняли тогда этот удивительный экспромт на пленку!

«Дай» – от англ. die – «умирать». – Примеч. пер.

Сесиль Хелман, происходивший из семьи раввинов и врачей, был также физиоантропологом, известным своими компаративистскими исследованиями нарратива, медицины и заболеваний народов Южной Африки и Бразилии. Исключительно вдумчивый ученый и чудесный педагог, он вспоминает свою учебу на врача в Южной Африке во времена апартеида в книге мемуаров «Шаман из пригорода».

Многие пациенты «Илон-Хауса» были заядлыми курильщиками (как и вобще многие больные шизофренией). Я не знаю, было ли это для них средством от скуки, поскольку в пансионате заняться было практически нечем; или же все дело было в фармакологическом эффекте никотина, который мог и возбуждать, и успокаивать. В больнице в Бронксе я наблюдал пациента, который страдал апатией и совершенно отстраненно сидел, пока не делал несколько затяжек от сигареты; тогда он становился оживленным, а потом возбужденным и гиперактивным, как при синдроме Туретта. Служащий называл его «никотиновым Джекилом и Хайдом».

Первая книга Темпл «Появление: с ярлыком аутизма» была опубликована в 1986 году, когда синдром Аспергера еще только начали распознавать. В книге Темпл говорит о своем «выздоровлении» от аутизма; в те времена люди считали, что больной аутизмом неспособен к продуктивной жизни. К моменту, когда я встретил ее в 1993 году, Темпл больше не говорила о «лечении» аутизма – речь шла только о силе или слабости характера, которую могут показать страдающие аутизмом.

Несколько поколений семейства Грегори особенно интересовались проблемами зрения и оптикой. В своей книге «Наследственный гений» Фрэнсис Гальтон возводит интеллектуальную историю семьи Грегори ко временам Ньютона, когда жил Джеймс Грегори, сделавший важные усовершенствования в ньютоновском телескопе. Отец Ричарда был королевским астрономом.

Позднее я обсуждал такого рода «фотографическое» зрение с Фрэнсисом Криком и написал о нем в 2004 году в «Реке сознания» – очерке для «Нью-Йоркского книжного обозрения».

Серия, названная «Путешествия по миру сознания», представляла ряд тем, которые меня давно интересовали, и среди них – синдром Туретта и аутизм. Через эту серию я также познакомился и с новыми объектами – людьми, страдающими синдромом Уильямса (о которых я позже писал в своей «Музыкофилии»), с сообществом слепоглухонемых каджунов, а также с глухонемыми, которые не имели языка жестов.

Имеется в виду эпизод романа Марселя Пруста «В сторону Свана» (цикл «В поисках утраченного времени»), когда пирожное «мадлен» пробудило у героя каскад воспоминаний.

Когда я вернулся, то отредактировал свои заметки, и вскоре журнал «Нэшнел джиографик» предложил мне опубликовать их в серии, посвященной путешествиям. В появившейся книге многие страницы были полностью идентичны рукописному оаксакскому журналу, хотя я и обогатил ее описанием прочих вещей, которые поразили меня на протяжении моего путешествия за папоротниками: шоколадных конфет и перца чили, мескаля и кошениля, Мезоамериканской культуры и галлюциногенов Нового Света.

Когда я показал Ральфу сложный рисунок мигреневой ауры (шестиугольники, геометрические фигуры различной формы, включая фрактальные), он проявил к этому огромный интерес. Он смог смоделировать некоторые из этих фигур на нейронной сети, и в 1992 году мы включили его работу в приложение переработанного варианта «Мигрени». Математическая и физическая интуиция Ральфа позволила ему осознать, что важнейшими факторами любых природных процессов, относящихся к любой науке – от квантовой механики до неврологии, – являются хаос и способность систем к самоорганизации, что привело нас к еще одному эпизоду сотрудничества, когда в новое издание моих «Пробуждений» мы включили наше общее приложение под названием «Хаос и Пробуждения».

Через несколько дней я получил от Крика ответ, в котором он попросил меня дать больше деталей, которые отличали бы моих пациентов с мигренью от совершенно замечательной пациентки, которую описали в своей работе 1983 года Джозеф Зил и его коллеги. Пациентка Зила, например, была не в состоянии налить себе чашку чая, поскольку видела неподвижный «ледник» чая, свисающий с носика чайника. Некоторые из моих больных видели такие застывшие картинки, но в быстрой последовательности, в то время как у больной, которую наблюдал Зил и которая утратила способность видеть движение после удара, эти картинки длились гораздо дольше – до нескольких секунд. Особенно Крику хотелось узнать, наблюдаются ли последовательные застывшие картинки только в промежутках между последовательными движениями глаз или также и во время этих движений. Он писал: «Мне бы очень хотелось обсудить эти вопросы, включая ваши положения о цвете как церебро-ментальном конструкте». Отвечая Крику, я детально описал различия между моими пациентами с мигренью и «слепой к движению» пациенткой Зила.

Фраза из первой строфы «Оды к греческой вазе» Дж. Китса «What mad pursuit». – Примеч. пер.

Джерри одновременно смог и восхитить, и озадачить аудиторию, когда сказал: «Сознание – это не компьютер, а мир – не кусок пленки», а итальянские слушатели услышали «мир – не кусок пирога». Это привело к страстному обсуждению в кулуарах конференции, целью которого было выяснить, что американский профессор хотел сказать своим афоризмом.

Английские слова tape «пленка» и cake «пирог» частично созвучны. – Примеч. пер.

Сначала Эдельман первым применил теорию отбора к иммунной системе (за эту работу он получил Нобелевскую премию), а впоследствии, в середине 1970-х годов, начал прилагать ее и к процессам, происходящим в нервной системе.

Искаженная цитата из повести О. де Бальзака «Старая дева». – Примеч. пер.

Мой друг и коллега Питер Джанетта (мы оба были аспирантами в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе) сделал открытие и разработал технику, которая полностью изменила жизнь (а кого-то и спасла от самоубийства) пациентов с невралгией тройничного нерва, невыносимой пароксизмальной болью в области глаза и на иннервируемой части лица, от которой (до работ Питера) не было лекарства и которая часто приводила больного к самоубийству.