Мне было семь лет, когда я угнал бифлай своего старшего брата.

Я вовсе не хочу сказать, будто рос вундеркиндом и в столь юном возрасте уже умел пилотировать космоатмосферные аппараты. Нет, ребёнком я был самым обыкновенным — разве что чуть более непоседливым, чем хотелось бы моей многострадальной маме. Объяснялось все значительно проще: я не просто увёл "крылья" — перед этим я стащил у брата его симбионта.

Проблем с адаптацией у меня, насколько я помню, не возникло — никаких. Мелкий, худой, всегда стоявший последним в строю мальчишек на уроках физкультуры, я был потрясён до глубины души, внезапно ощутив себя мощным кораблём, полным дремлющей, покорной мне энергии. Я чувствовал — будто части своего тела — и структуру металла, образующего гармоничные обводы корпуса, и сложные переплетения многочисленных механизмов, и пульсацию заглушённого, но ещё не остывшего движка. Я стал этой силой, этим великолепным рукотворным зверем, и хотел делать лишь то, что составляло в тот миг мою единую сущность: я хотел летать!

Он не был, конечно, по-настоящему мощным, этот учебный бифлай; однако попробуйте-ка рассказать такое пацану, дорвавшемуся до космоатмосферника. И главное — он меня не подвёл. Я легко взмыл в воздух, едва не срубив верхушки росших вдоль улицы тополей, умываясь слезами восторга, впитывая кожей упругие прикосновения злых атмосферных струй, ощущая, как все сильней разгорается где-то в области солнечного сплетения пламя основной тяги. Я орал тогда что-то нечленораздельное — это показала потом запись. Сам не помню — к тому моменту реакции биологического тела я уже не контролировал. Я даже обмочился тогда, о чем не преминул злорадно сообщить мне при первой же возможности любезный братец. Курьёз нередкий при первом слиянии, но клянусь — со мной это случилось не от страха. Бьющие через край эмоции — восхищение, блаженство, экстаз — места для страха не оставляли.

Смутно припоминаю на мгновение мелькнувшую под крылом панораму нашего сонного пригорода — она меня не заинтересовала. Как и замаячившие вдали многоэтажные башни центра. Надо мной разверзся колодец неба, голубого, синего, быстро становящегося фиолетовым, сгущающегося в лилово-чернильную тьму… Потом мне сказали, что я ушёл за пределы атмосферы в рекордно короткое время и по экстремальной траектории. Удивительно, как он не развалился на куски, крошечный кораблик, бывший тогда мной. А потом меня принял в объятия, стеганул по встрёпанным нервам всей своей необъятностью Его Величество Космос — и я потерял сознание от потрясения.

Вполне возможно, этот обморок спас мне жизнь, хотя потом я ещё долго мучился от горькой обиды, что успел так мало. Не знаю, что могло взбрести в мою очумевшую от впечатлений головёнку. Нырнуть в бездонный чернильный омут, пронизанный невидимыми мне прежде сияниями и течениями, гордо наплевав на отсутствие запаса автономии у систем жизнеобеспечения, с меня тогдашнего вполне бы сталось.

Но произошло то, что произошло. Пока я болтался бесчувственный, зависнув в пространстве, как некий плавучий предмет в проруби, ко мне тихонько подрулил патрульный катерок СОИ, взял на буксир и оттарабанил на ближайший орбитальный пост.

Закрутились бюрократические шестерёнки. Матери пришлось объясняться с инспектором СОИ — суборбитальной и орбитальной полиции. Угроза нависла нешуточная: судебное преследование, передача дела в опеку — за "ненадлежащее исполнение родительских обязанностей", неизбежные репутационные и прочие потери. Да и дальнейшая учёба брата в лётном подвисла на волоске. Но решилось всё проще: энная сумма сменила владельца, и на белый свет явился протокол, согласно которому мой брат был виновен в воздушном хулиганстве, а о моем участии в происшествии и о роли симбионта не упоминалось вовсе. Наверное, сумма была немаленькой: ведь даже запись внутреннего монитора осталась у моей матери в единственном экземпляре.

Удар, нанесённый семейному бюджету, мне потом долго припоминали. Не могу сказать, что я не чувствовал за собой вины. Уверен только: случись у меня возможность выбирать заново — и я снова сделал бы то же самое, не смотря ни на что. Это просто было сильнее меня.

***

Произошло моё необычайное приключение в то время, когда нейродрайв ещё был модной и многообещающей новинкой. Работа с симбионтами не только щедро оплачивалась, но и считалась престижной. Мой брат окончил школу с отличием, получил высший балл на вступительных в лётное — и всё же понадобилась протекция, организованная мамой через каких-то своих знакомых, чтобы попасть в нейродрайв-группу. Первый набор в нашем захолустье. Учился брат удачно, входил в первую пятёрку на курсе, и светила ему в перспективе шикарная карьера пилота на межзвёздных линиях. Компании охотно вводили нейродрайверов в состав экипажа: популярная фишка пользовалась спросом.

В день моей памятной выходки брат не просто прибыл домой в увольнительную. Он впервые прилетел нейродрайвом на учебном бифлае! Ах, с каким неподражаемым форсом он подрулил на космоатмосфернике прямо к дому. С какой грациозной небрежностью покинул аппарат, направляясь к крыльцу!

Помню, как я крутился ужом, все пытаясь оказаться у брата за спиной — мне мучительно хотелось хотя бы рассмотреть, а ещё лучше — потрогать таинственное квазисущество, которое, я знал, прячется у моего родственника на шее, точно под линией роста волос. Только вот курсантские стрижки, прежде бывшие традиционно короткими, с появлением симбионтов удлинились до самого воротника, и я так ничего и не увидел. А уж лапать себя брат мне и тем более не дал — отмахнулся, как от назойливой мухи.

Зато после праздничного обеда, когда, осоловев слегка от обильной еды и нескольких бокалов вина, брат поддался на мамины уговоры и отправился немного вздремнуть, я на цыпочках прокрался к дверям его комнаты — и был вознаграждён. Сквозь щёлку неплотно прикрытой двери я увидел, как Роман запускает руку себе под шевелюру, досадливо морщится — и кладёт в стоящую на столе хрустальную конфетницу крошечный тёмный комочек.

Дальнейшее, думаю, можно не объяснять. Конечно, я дождался, пока брат уснёт. И, конечно, похитил симбионта. Так вот и настал мой звёздный час.

***

Нейродрайв — название, придуманное журналистами. Но в обиход прочно вошло именно оно, а не труднопроизносимая аббревиатура от производителя. Семилетнему пацану уже само слово казалось таинственным и красивым. Мне и симбионт показался красивым, хотя выглядит он просто как небольшая и очень мохнатая гусеница, обычно тёмного цвета. У брата была чёрная. Я хорошо помню мимолетную гримаску брезгливости, мелькнувшую на лице Романа, когда он сажал гусеничку в вазу. Непонятную для меня гримаску: ведь брат держал в руках ворота в мечту… Уникальные свойства симбионта состоят в том, что, получив от хозяина команду на активацию, он выпускает тончайшие волоски-нейронити, которыми и подключает нервную систему человека к любому достаточно сложноорганизованному механизму. Не к кофемолке, конечно — предметы излишне примитивные и с точки зрения симбионта мертвы, — но к чему-то, имеющему разветвлённую систему прямых и обратных связей. Например, кар-комби — это примерно нижний уровень. Были экспериментальные подключения к автоматизированным производственным комплексам или компьютерным сетям, но это оказалось не под силу уже человеческой психике. А вот всё летающее — и шустрые атмосферные флайкары, и чуткие, тонкие в управлении бифлаи, и привередливо-капризные аристократы-межзвёздники — вся эта разнообразная, но обычная, в общем-то, техника, казалось, только и ждала слияния, чтобы продемонстрировать, насколько это расширяет её привычные возможности.

Об ощущениях человека-хозяина уже тогда предпочитали много не распространяться; причина на то была, только мы ещё о ней не знали. А так ведь — просто и заманчиво: нейродрайв, непосредственное управление, командная связь и диагностика — в одном флаконе. Машинки показывают всё, на что способны: тут и скорость, и манёвренность, и безопасность. Самая мелкая неисправность замечается раньше, чем её "возьмут" любые датчики… Не замечается — чувствуется, вот в чём разница. Ну да об этом позже.

В общем, тот мой отчаянный полёт обошёлся брату в три месяца без увольнительных — это благодаря расторопности нашей мамы. Курсанту-отличнику с безупречной репутацией проще было ответить за хулиганскую выходку, чем объяснять про похищение симбионта и бифлая семилетним пацаном. Узнали бы в училище — позора было б не обобраться. Вот никто и не узнал. И только много лет спустя я понял, что меня это спасло от участи гораздо худшей — от роли подопытного кролика в каком-нибудь закрытом научном центре. Не думаю, что мать отдавала себе в этом отчёт. Ведь мы ещё не слышали тогда, что не все так гладко с этими симбионтами, как нам расписывают. За возможность заполучить для изучения мальчишку, вошедшего в слияние без спецподготовки, без всех этих психотренингов и понижающих чувствительность препаратов, и умудрившемся остаться после всего при своём — хоть и небольшом — уме, многие весьма влиятельные люди дали бы оч-чень дорого. Аргументы для убеждения уж нашли бы. Но пронесло. Меня даже к врачу не водили. Случись такое всего несколько лет спустя — и я бы уже так просто не отделался.

***

Скандал с симбионтами разразился, когда мне было тринадцать. Какой-то ушлый журналист раскопал засекреченные цифры — процент нейродрайверов, списанных с диагнозом "психосоматическая неадекватность". Скользкий такой диагноз, не сразу и поймёшь, что имеется в виду. Журналюга тот не поленился поездить, повидать этих "неадекватных". Снял на видео.

Это было как взорвавшаяся бомба. В общем, в непрочной цепочке мозг-симбионт-машина самым слабым звеном оказался человеческий мозг.

Помню цветные графики, заполонившие все экраны новостных программ. Процентная кривая упрямо лезла вверх с увеличением стажа нейродрайва, причём забирала чем дальше, тем круче.

Помню ролик — отрешённое, нездешнее лицо человека, самозабвенно пускающего себе на подбородок струйку слюней. И другого, методично и размеренно вырывающего из своей головы клочья волос — сосредоточенно, словно занят прополкой. Потом эти кадры запретили к показу как неэтичные.

Помню, как в прямом эфире отбивалось от нападок какое-то официальное лицо. заявляя — да, на экспериментальной стадии явление имело место, но только на экспериментальной, а потом мы разработали средства борьбы, да, специальные тренинги, да, медикаментозная подготовка, да, риск есть, но сведён к минимуму, и вообще, риск — он всегда есть, когда речь идёт о прогрессе, а ваша выборка нерепрезентативна — мне запало в память это сложное слово… Кроме того, регулярные тесты, так что при тщательном соблюдении техники безопасности… И вопрос корреспондента: "Так значит, вы ещё на экспериментальной стадии знали?" И истерический выкрик доведённого до предела официального лица: "Обычные пилоты тоже, бывает, сходят с ума!"

Ещё вспоминаю, как плакала мама, пытаясь дозвониться брату на Кассидию — там был приписан их транспортник, до большого лайнера Роман так и не дослужился. Брат как раз оказался в рейсе, и мама всю ночь просидела в полутёмной комнате перед включённым экраном, периодически ударяясь в слёзы, а иногда начинала раскачиваться в кресле — вправо-влево, вправо-влево, обхватив себя руками за плечи. Я брал её за руку и пытался говорить, что с Романом всё в порядке, но только вызывал этим новые приступы плача. Я сидел на полу перед её креслом и думал о больших красных капсулах, которые глотал брат перед тем, как улетать от нас на бифлае, и ещё о том, что в последнее время он приезжал на побывку без симбионта. Я-то всегда считал, что это из-за меня. А если нет?

Но среди всех этих страхов больше всего меня глодал один, огромный, упрямо засевший под моей черепушкой страх. Как ничего другого в своей жизни я боялся, что теперь нейродрайв запретят — и тем закроют мне дорогу к моей мечте. Потому что я твёрдо, с уверенностью, какую можно испытывать разве что в тринадцать лет, знал, что все эти страшные в своей бессмысленности картинки на экране не имеют ко мне, к моему будущему никакого отношения. Потому что ещё раньше, после того первого полёта, моя судьба была предопределена. И ничем, никогда не сумею я заполнить эту тоскливую пустоту в моей жизни, образовавшуюся шесть лет назад, когда у меня отняли крылья. Ничем — если не смогу снова летать, как тогда.

К счастью, у меня хватало ума, чтобы помалкивать о своих ощущениях.

***

Утром позвонил Роман, всё у него оказалось в порядке, и его весёлый голос маму слегка успокоил. Подписанный братом контракт заканчивался через полгода, и он твёрдо пообещал матери нового пока не заключать — как он сказал, "пока не утрясётся вся эта шумиха, а там поглядим". О том, чтобы бросить работу немедленно, Роман и слушать не хотел. "У меня тут такая премия вырисовывается, ты что, мам!" Посетовал, что правительство наложило вето на нейродрайв в пассажирских рейсах — "А то ко мне тут уже подъезжали с предложениями. И вообще, мам, все это здорово преувеличено, ты давай-ка меньше новости смотри!" Пообещал приехать в отпуск — скоро, как только вырвется.

Через два месяца мы узнали, что Роман лежит в больнице на Кассидии. Диагноз — невроз, и вроде бы врачи клянутся, что это не ПСНА.

Конечно же, это была ПСНА. Правда, оттестировали болезнь в ранней стадии, и нам, можно сказать, повезло — овощем мой брат всё же не стал. Но и знакомым мне, прежним Романом быть перестал тоже.

Когда мой брат был здоров, мне частенько казалось, что я его ненавижу. Уверен, в этом не было зависти — хотя Роман во многом превосходил меня, и я всегда отчётливо это понимал. Высокий, красивый, вечно стремящийся играть первые роли во всем, он твёрдо знал, как правильно поступать в любой ситуации — и это меня восхищало. Но он считал, что изрядная разница в возрасте даёт ему право относиться ко мне с этакой отеческой снисходительностью, и вот именно этой снисходительности я и не мог ему простить. Помнится, иногда я нарочно доводил его до белого каления — я предпочитал, чтобы он лупил меня, лишь бы слезла с лица эта вечная его ухмылочка, казавшаяся мне презрительной.

В общем, мы никогда не были близки. Наверное, просто не успели — мешала все та же пресловутая разница в возрасте, а того времени, когда подобные мелочи нивелируются, отступая на второй план, брат не дождался — помешала уже болезнь. Я впервые понял, как мы были похожи, когда задумался над тем, что же держало его на этой работе, несмотря на риск сумасшествия. Я всё же полюбил его, но опоздал — понадобилась болезнь, чтобы до меня дошло, какой же я был дурак.

***

Нейродрайв выжил. Полностью его не запретили, хотя и сильно ограничили использование. Конечно, престижным делом он перестал быть раз и навсегда; нейродрайверам хорошо платили, охотно использовали в тех отраслях, где выигрыш от слияния превышал убыток для репутации, — и втихомолку воротили носы. Иногда использовали тайком, но это было небезопасно — за подобными жареными фактами активно охотилась свора журналистов. Потом все попритихло. Общее отношение ко всему связанному с нейродрайвом свелось к чему-то среднему между отвращением и отстранённостью, будто непричастность к проблеме утверждалась исключительно желанием её не замечать. Если вначале, на пике скандала, ребят с ПСНА представляли жертвами, то позже все проявления сочувствия как-то незаметно сошли на нет. Слишком неприятными были многократно растиражированные средствами массовой информации сцены; слишком откровенную брезгливость они вызывали.

Как-то вдруг оказалось, что в нейродрайверы шли сплошь лишь неудачники, неспособные добиться чего-либо в жизни методами обычными, пристойными, если хотите; они вот попытались смухлевать — и поплатились, кто ж в этом виноват? Так было проще. С лёгкой руки какого-то борзописца ко всем нейродрайверам надолго прилипла кличка "психи".

Возможно, так и скис бы потихоньку нейродрайв, скатившись на тормозах общественного мнения, оставшись лишь последней щелью для настоящих неудачников, если бы не грянули события, быстро отодвинувшие щепетильность на задний план.

Можете сходу назвать сферу человеческих интересов, в которых личностная безопасность ничего не стоит по сравнению с мгновенным выигрышем в скорости, маневренности, мощности, точности?

Правильно — это военная сфера.

Впрочем, тут я уже забегаю вперёд.

Я обязан рассказать ещё об одном событии в своей жизни, неприятном настолько, что даже думать о нем мне приходится себя заставлять. Все мы не любим вспоминать о том, как предали нас, и ещё больше — о том, когда предавали сами; иногда мне кажется, что в нелепой той ситуации присутствовали оба вида предательства, а иногда — что это всего лишь плод распалённого воображения, и вовсе никто никого не предавал, а просто злая старуха жизнь сумела так столкнуть интересы близких людей, что куда не поверни — получалась сплошная гадость… Как бы там ни было, я до сих пор испытываю чувство вины, хотя чётко знаю, что переступить через себя не смог бы все равно. Есть у меня с детства такая поганая черта: я не приемлю давления на себя, отвечаю на него, как взведённая тугая пружина — даже если знаю, что оппонент мой по сути прав.

В тот год мне исполнилось шестнадцать. Война ещё не началась, хотя о растущей напряжённости на окраинах уже вещали все масс-медиа. Но это было как-то так — маловажно; даже люди знающие утверждали, что наше внимание попросту пытаются отвлечь от кризиса куда более серьёзного — экономического.

Роман вышел из больницы и жил с нами. Держать его в санатории, где брату был бы обеспечен круглосуточный уход, маме было не по карману; пенсия звездолётчика, равно как и пенсия по инвалидности, в новых экономических реалиях обратилась в фикцию. О льготах, положенных бывшему нейродрайверу, стало и вовсе неприлично вспоминать.

Наша мама всегда была женщиной героической — это я говорю без всякой иронии. Она растила без мужа двоих сыновей, и никогда ни я, ни брат не ощущали от этого какой-либо ущербности. При этом она ещё сделала карьеру, всегда имела высокооплачиваемую работу и умудрялась поддерживать разветвлённую систему разнообразных связей, благодаря чему имела влияние подчас в самых неожиданных сферах. Даже несчастье с Романом, добавившее маме седых волос, не сумело её подкосить. И все-таки в тот год, о котором идёт речь, нам было тяжело, как никогда прежде. Тяжело финансово — пусть даже не до такой степени, как многим вокруг, но разве это утешение? Тяжело психологически, да и физически — уход за братом отнимал все свободное время и все силы. И ещё было нервно, потому что я заканчивал школу, и нужно было что-то решать, как-то выкручиваться из навалившихся обстоятельств, и наши с мамой мнения по этому вопросу расползлись по разным полюсам, а на серьёзный разговор, да что там — даже на обыденную беседу не оставалось опять-таки ни времени, ни сил.

Я не могу укорять маму, что в этой ситуации она поступила так, как привыкла поступать всегда — просто решила всё сама. Вероятно, она даже была в своём праве. И, наверное, я бы согласился с ней в конце концов, если бы не тот грубый примитивный шантаж, вызвавший срабатывание "эффекта пружины"…

Надо сказать, что с возрастом моя мечта, нет, это совсем не то слово, правильнее будет — моя потребность в нейродрайве слегка утратила остроту. Не исчезла, нет — мне по-прежнему снились полёты и изящная мощь другого, не моего тела — но как бы ушла на задний план, погребённая под грузом сиюминутных проблем. Отодвинулась, как рано или поздно неизбежно отодвигается все желанное, но реально недостижимое. Я знал, что после событий трёхлетней давности законодательно введён возрастной ценз, и закон запрещает даже пробоваться в нейродрайв до достижения нижнего возрастного рубежа — двадцати пяти лет; этот барьер пробить мне было нечем. Но я всё равно хотел летать — пусть не в нейродрайве, пусть иначе, как угодно.

Выпускные экзамены я сдал с грехом пополам — вернее сказать, вытянул их ровно настолько, чтобы все-таки получить аттестат, а не справку об окончании. Помню этот нескончаемый кошмар: у Романа как раз был период, когда его мучали фантомные боли, в особенности по ночам, и нужно было делать уколы — каждый час, а иногда каждые полчаса. Ещё менять взмокшие от пота простыни и обкладывать голову примочками, которые вызывали недолгое облегчение; ещё водить его в туалет — а вернее сказать, таскать на себе — потому что пока у брата сохранялась хоть капля сознания, он упорно боролся за то, чтобы не делать под себя. Не поддержать его в этой борьбе было бы поступком мерзейшим, а потому мы прогуливались в уборную намного чаще, чем это реально требовалось. Днём на несколько часов приходила медсестра, но это было все, что мы могли себе позволить. Мы с мамой спали по очереди, если это только можно было назвать сном, и вы понимаете — в такой обстановочке уже то, что я вообще хоть что-то сдал, казалось чудом. Как-то раз я заснул прямо на итоговом диктанте.

Естественно, с таким средним баллом мне не стоило и думать о лётном училище — да и не мог я уйти учиться, нужны были деньги. Поэтому я решил податься матросом — вряд ли, конечно, на рейсовый лайнер, скорее на грузовик или транспортник; да куда возьмут. В космосе всегда платили относительно неплохо, и при найме полагался приличный аванс. А учитывая казённое содержание в рейсе, да ещё обмундирование… Солидное облегчение для нашего бюджета. К работе тяжёлой не привыкать. Без карманных денег обойдусь покамест, в портах сходить не буду. В общем, я прикинул, что вопрос с сиделкой смогу решить сразу. Это уже давало мне свободу для действий.

Я урвал полдня времени и съездил в космопорт. На вакансии стояла очередь, но даже среди безработных было немного желающих браться за любую работу — а я был готов. На днях ожидалось прибытие супертранспортника "Таэль"; на эту громадину, как рассказали мне в порту, на каждой стоянке набирают кучу народу — начальник рейса компании очень уж экономит на ставках, и на полуторную, а то и двойную нагрузку народ не очень-то идёт, а те, которые идут, быстро сбегают. Меня, не имевшего стажа, этот вариант устраивал. Я записался у менеджера, и мне пообещали прислать уведомление.

Уведомления я ждал неделю, регулярно получая на свои запросы стандартный ответ — "нет сообщений для адресата такого-то". При том, что творилось в то время у нас дома, я не мог мотаться в порт каждый день, но через неделю все же решил повторить визит. Застал того же менеджера, с которым разговаривал в первый раз.

— Джалис? — переспросил он, вроде бы пытаясь меня припомнить, но отчего-то мне показалось, будто он старается прятать глаза.

Менеджер пробежался пальцами по клавиатуре компа, переспросил снова:

— Данил Джалис?

Словно этих Джалисов у него в базе данных как минимум сотня.

Я терпеливо подтвердил.

— Уведомление выслано, — равнодушно поведал наконец чиновник, не отводя взгляда от экрана. — Вы не явились, ваше место занято.

И все также не поворачиваясь ко мне, застучал по клавиатуре, как будто вопрос уже — само собой разумеется — исчерпан.

Я тупо пялился на него. Для меня вопрос исчерпан не был, хотя — клянусь — я ничего ещё не понимал.

— Кем было принято уведомление? — Разродился наконец я.

Признаюсь, в какой-то момент у меня мелькнула шальная мысль, что сообщение принял Роман — бывают ведь у него иногда просветления — а потом зачем-то все стёр и тут же забыл. Мысль, впрочем, совершенно левая — я ведь запаролил свои входящие.

— Уведомление получено, — менеджер реагировал спокойно, будто бы это было в порядке вещей. — Кем — не указано, нет отметки.

— Как это нет?

Я чувствовал, что упираюсь в стену, но природу этой стены никак не мог определить. Туповат иногда бываю, что поделаешь.

— Как это нет? — повторил я растерянно, но уже готовясь броситься в бой. — Так может, был просто системный сбой, а вы записали неявку? Я-то знаю, что ничего не получал. Наверняка сбой, и вы не продублировали сообщение. И как же это понимать? Полагаете, если я молодой, так и прав своих совсем не знаю?

Я ощущал свою правоту, я собирался скандалить, но менеджер только вздохнул устало, сцепил пальцы под подбородком и наконец-то посмотрел мне в глаза.

— Я неправильно выразился, — посетовал он, глядя на меня с тем самым оттенком снисходительности, который я всегда ненавидел. — Разумеется, отметка о получении есть, так что уведомление дошло до адресата. Вот факсимиле ваше не сохранилось, тут вы совершенно правы, системный сбой, уж извините. Но поскольку компьютер вручение зафиксировал, претензии ваши абсолютно необоснованны. И кстати. Необязательность ваша, молодой человек, создала серьёзное препятствие для занесения вас в очередь на дальнейшие вакансии. Не обессудьте, мы тут привыкли иметь дело со взрослыми людьми, умеющими за себя отвечать.

Он расцепил руки, побарабанил пальцами по столу и добавил — вполне, надо признать, доброжелательно:

— Что же касается прав, молодой человек… Н-да. Поверьте товарищу старшему и опытному. Права у вас сейчас одни — слушаться маму и набираться ума, и тогда, глядишь, вы и добьетесь чего-то в жизни, хе-хе… Глядишь, еще моим начальником станете. Так-то.

И он отвернулся к компьютеру — уже окончательно.

Вот тогда-то я все и понял.

***

Надо ли объяснять, что домой я примчался в ярости и наговорил матери гадостей, за которые мне стыдно до сих пор.

Завершил я своё выступление доводом, что космопорт у нас на планете, слава богу, не один, все не перекроешь, и на этом захлопнул за собой дверь комнаты. Я отчётливо понимал шаткость своей позиции — влиятельный знакомый у матери тоже не один, и скорей всего, мне не дадут осуществить задуманное, если не удастся переубедить мать. Если уж она не постеснялась добраться до руководства компанией! Лишь гораздо позже пришло понимание, что, видимо, мать не была так уж уверена в силе своих связей, и своей эскападой я только дополнительно спровоцировал её.

Мне бы поговорить с ней спокойно. Но меня трясло, я почти не контролировал себя.

А утром меня ждал сюрприз.

***

Мать пригласила меня в гостиную, как только я слегка привел себя в порядок после урывчатого, перемежающегося кошмарами сна. Вообще-то ей полагалось уже час как находиться на работе, но отчего-то она никуда не торопилась. И тон ее был подчёркнуто-спокоен и как-то… официален, что ли.

Когда я вошел, мама стояла у секретера, лицом к окну; её тонкая, не испорченная возрастом рука нервно теребила какой-то пухлый конверт.

— Присядь, Данил, — произнесла она так же отстраненно, по-прежнему не поворачиваясь. — Мне нужно серьезно поговорить с тобой.

"Начало стандартное", — сказал я себе, плюхаясь в кресло с высокой спинкой.

Это был самообман. Я чувствовал, что ситуация нестандартная, и где-то под ложечкой появился и медленно рос неприятный такой, мерзкий холодок.

— Я надеюсь, что ты сумеешь выслушать меня, не перебивая, — сказала мама, легко, почти незаметно вздохнув. — Ещё я надеюсь, что ты пообещаешь мне сначала хорошенько обдумать то, что услышишь. Обдумать прежде, чем бросаться в дискуссию, понимаешь?

Это я мог пообещать.

— Отлично, — мама кивнула, повернулась наконец ко мне лицом, но села не в кресло, а на стул у секретера — словно не решалась отпустить надолго таинственный конверт. Окно было у неё за спиной, лицо оказалось в тени, и потому выражение его я рассмотреть не мог. Возможно, мама продумала это специально — а может, я просто отнёсся ко всему слишком предвзято. Но черт возьми, речь все-таки шла о моей жизни!

Когда мамин голос зазвучал снова, в нем возникли отчетливые нотки грусти.

— Я знаю о твоём желании летать, Данил. Давно знаю. О тяге к космосу знаю тоже. И ещё я хорошо понимаю твоё нетерпение покинуть дом именно сейчас.

Я сделал протестующий жест, но мама приподняла руку, предостерегая, и я промолчал.

— Это естественно, Данил, — проговорила она мягко. — В этом нет ничего стыдного, и я не осуждаю тебя.

Только вот она не была искренна в тот момент, и я это понял, а она почувствовала, что я понял — бывают такие мгновения, когда собеседники вдруг словно бы прочитывают мысли друг друга, будто объединённые на миг невидимой электрической дугой. Она обвиняла меня, и может быть именно поэтому села так, чтобы я не мог читать её лицо. Я же вины за собой не знал.

Мама заговорила более отрывисто, даже резко.

— Ещё я подмечаю в тебе не совсем, как мне кажется, здоровое внимание к некоторому явлению… Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. (После несчастья с Романом мама избегала произносить даже слово "нейродрайв".) Я долго не хотела верить в это, но факты говорят сами за себя, и, признаюсь, меня это пугает. Кстати, тебя не удивило, что я разгадала твой компьютерный пароль?

— И читала мою переписку, — заметил я, не удержавшись.

— Разумеется. Потому что ты мне не безразличен, и мне не безразлична твоя судьба. Но сейчас я хотела всего лишь, чтобы ты понял, что я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, и возможно лучше, чем ты знаешь себя сам.

Теперь тон сделался задушевным, даже интимным, с лёгким оттенком горечи; только я уже не верил её тону.

— Это болезнь возраста, Данил, и я надеюсь, ты сможешь это понять. Я всего лишь помешала тебе сделать глупость, о которой ты потом сам бы пожалел. Я обещаю тебе никогда не вспоминать ту мерзкую сцену, что ты мне вчера устроил — я понимаю твоё состояние, и понимаю, как это все было неприятно.

Мама вздохнула.

— Теперь послушай. Я договорилась о рабочем месте для тебя, зарплата небольшая, но будет оставаться время на учёбу. Подашь документы в торговый техникум, на вечернее. Тебя возьмут. Окончишь с хорошим баллом — и космос перед тобой открыт, ты ведь знаешь, зачастую торговые представители проводят в пространстве больше времени, чем бывалые пилоты. Повидаешь разные планеты. А захочешь — после торгового пойдёшь в лётное: такие два образования — верный путь к успеху.

Она говорила, а я чувствовал — подразумевается, авось перебесишься к тому времени. Во мне уже клокотала ярость, но я давил её в себе, изо всех сил стараясь быть — не казаться, а быть — беспристрастным.

— Не думаю ведь, что ты в самом деле видишь себя в космосе исключительно в роли матроса? — поинтересовалась мама, и только по слегка неуверенной интонации я угадал, что фраза была задумана как произнесённая для разрядки шутка. Этакое предложение — "забудем всё и посмеёмся вместе".

Я честно попытался объяснить ей свои планы. Рассказал про зарплату матроса, которая как минимум в несколько раз превышает ту, что я смогу получать здесь, и про аванс за рейс, который позволит нанять сиделку. И о том, что пространственный стаж даст мне преимущества для поступления в лётное. Ещё о том, что торговля совершенно не моё призвание, и я, скорей всего, не потяну торговый техникум, и — наверное, зря я привёл этот довод — о том, что просто не могу больше оставаться на грунте. Я говорил сбивчиво, перескакивал с одного на другое, хотя все казалось таким естественным и логичным…

— Все это глупости, — заключила мама, прихлопывая все мои рассуждения легким движением ладони.

Вот так, легко, — одним движением.

— Послушай теперь меня. Полагаю, в тебе говорит сейчас обычный подростковый нигилизм, и потому я хочу, чтобы ты хорошо поразмыслил, прежде чем решать что-либо. Ты ведь рассудительный мальчик, Данил, и я надеюсь, что ты сможешь всё взвесить и оценить то, что я для тебя делаю. Но существует ещё одна возможность, о которой мне не хотелось бы думать. И всё же боюсь, что я обязана поговорить с тобой и об этом.

— Ты о чем? — спросил я хрипловато, потому что сердце замерло, а таинственный конверт начал своё движение в маминых руках.

— Я о том, что твоё стремление в космос, равно как и странный, если не сказать больше, интерес к… м-м-м… известному тебе явлению может носить и не совсем здоровый характер. Ты, может быть, уже не помнишь… Был один случай, тебе тогда было семь лет… Долгое время после этого мне казалось, что все обошлось. Возможно, я успокаивала себя… Возможно, я виновата. Надо было уже тогда показать тебя специалистам.

— Ты о полете, — утвердительно произнёс я.

Она кивнула.

— Ты хочешь сказать, — я цедил слова, чувствуя, как сердце проваливается куда-то к копчику; поперхнулся и начал снова: — Ты хочешь сказать, будто в самом деле считаешь, что у меня поехала крыша? Только потому, что меня тянет летать? Только потому, что я мечтаю о пространстве? Это уже признак психоза теперь, да?

— Нет, не так, — мама вздохнула очень устало, словно подняла чересчур тяжелый груз. — Конечно, не так. Но к любой мечте нужно подходить разумно, понимаешь? Я хотела бы быть уверена, что ты умеешь думать, а не только идти на поводу у своих эмоций. Я верю в твоё благоразумие, иначе не вела бы этот разговор. Но ты должен доказать мне свою способность держать в узде собственные инстинкты. Вот, почитай.

Слегка поколебавшись, она бросила мне на колени конверт.

Признаюсь, когда я открывал его, мои пальцы здорово дрожали.

Первым я вытащил документ на трёх листах, подписанный нашим школьным психологом — масса непонятных терминов, например, меня там называли акцентуированной личностью, и ещё что-то о затруднённой социальной адаптации. Я даже не прочитал все до конца, могу только дать голову на отсечение, что в моем личном деле лежала совсем другая характеристика.

Но это полбеды. Вторым документом было письмо, в котором мать подробно описывала то самое памятное происшествие, мой единственный и великолепный полет. Во всех деталях, с приложением подлинных показаний монитора — вот уж не знал, что эти данные сохранились. Но что меня совсем добило — перечень "изменений в поведении", которые она "стала регистрировать после этого случая" и которые "несомненно, прогрессируют"…

— Это ведь неправда, — выговорил я, безуспешно пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Не знаю, — мама повела плечами. — Это всего лишь возможная интерпретация. Допускаю, не единственная возможная. Но я мать, и я не имею права исключать любую вероятность. Прости.

— Что ты собираешься делать с этим?

— Я бы предпочла, чтобы ты доказал мне своё благоразумие.

— А если нет?

— Если ты усугубишь мои сомнения… Что ж. Я буду вынуждена, я… Я отошлю конверт одному психиатру, очень хорошему, поверь — мне его рекомендовали солидные люди. Возможно, тебе придётся пройти обследование. Но я очень надеюсь, что до этого не дойдёт.

— Мама…

Я резко выдохнул; вдохнул снова, глубоко, словно готовясь нырнуть с высоченной вышки, и попытался начать снова.

— Мама. Ты понимаешь, что… — не так. — Ты отдаёшь себе отчёт, что если дашь ход этим бумагам, то дорога в пространство будет для меня закрыта? Навсегда, что бы потом ни случилось? Раз и навсегда?

Я падал в пропасть. Ограничение в правах по "психической" статье — такое мне и в страшном сне не могло присниться. И я ни на секунду не усомнился, что она сможет это устроить.

— Милый мой малыш, — в грустном звучании маминого голоса угадывался оттенок улыбки; "малыш" — так она не называла меня уже много лет. — Милый мой. Неужели ты в самом деле думаешь, что я могу причинить тебе вред? Но пойми. Если болезнь все же есть, было бы злом дать ей развиться. Ведь можно жить, не покидая планеты, если это — цена твоего здоровья, разве не так? А здесь мы справимся с этим. Кроме того, если ты здоров, тебе ведь нечего бояться, правда?

Я не верил. Покажите мне психиатра, который признает меня здоровым после такой "рекламы", после той моей детской выходки, после всей истерии, накрученной вокруг нейродрайва. Только я так и не смог решить — действительно ли мать не понимает этого, или, наоборот, на этом строится весь расчёт.

— То есть, — проговорил я внезапно севшим голосом, — если отбросить все красивые слова… Варианты такие — либо я иду в торговый, либо ты объявляешь меня сумасшедшим. Я правильно понял?

Такую узду стоит надеть лишь однажды. Разве эти вожжи потеряют свою силу после торгового? Через пять лет, через десять, вообще когда-нибудь?

— Данил, не лезь в бутылку. Ты обещал подумать, прежде чем спорить.

— О чем тут думать! Ты ведь постаралась не оставить мне выбора!

— Только для твоего блага; послушай меня, я…

— Да ты сама свихнулась, — сказал я грубо.

И был вознаграждён, услышав всхлипывания.

Выждав, я спросил:

— Сколько у меня времени на раздумья?

— Документы в торговый нужно подать не позже, чем через два дня, — проговорила мама гнусаво, вытирая нос белоснежным шёлковым платком. — Иначе не попадёшь к моему человеку.

Похоже, она не сомневалась в победе.

— Это твоё последнее слово?

— Не делай из меня чудовище! — закричала мать, и на этом конструктивная часть разговора была завершена.

***

Я действительно думал два дня. Всерьёз думал, хотя, конечно, с самого начала знал, как поступлю. Решиться все же было непросто. Слишком много болевых точек тут сошлось.

Ранним утром третьего дня, перед рассветом, когда и мама, и брат наконец уснули, я вышел из дома. У меня было немного денег, и я чётко понимал, что должен постараться за минимальное время убраться на максимальное расстояние. И ещё попытаться сделать так, чтобы меня непросто было найти. Оговорюсь сразу — мне удалось и то, и другое.

Вот так и получилось, что я ушёл, бросив свою семью в самый неподходящий для этого момент, бросив без поддержки и без надежды на поддержку — по крайней мере, в обозримом будущем.

Не всегда удаётся быть честным с самим собой, но что важнее — не всегда удаётся понять, когда ты честен, а когда нет. Порой мне в голову приходят всякие громкие слова, такие как "эгоизм" или "предательство" — я заталкиваю их на задворки сознания, потому что не хочу относить к себе. Потому что это неправда. Потому что желать быть собой — это не эгоизм. И если уж говорить о предательстве, не в оправдание себе скажу: я не смог предать как раз то труднообъяснимое, но очень важное нечто, которое, собственно, и делало меня — мной.

И все же недаром мне до сих пор так мерзко об этом вспоминать. Только…

Сколько раз за время нашей с матерью беседы звучали производные от слова "понимание"? Почему так говорят чаще всего тогда, когда настоящим пониманием и не пахнет?

Потом я долго задавался вопросом — неужели вместо всего этого спектакля она не могла просто сказать: "Ты мне нужен, Данил, останься"?

На северной окраине Аресы, одного из трёх крупнейших городов планеты, есть район, который не показывают туристам. Туда не забредают случайные прохожие, и рейсовый транспорт огибает это место стороной. Туда побаиваются соваться полицейские; даже репортёры криминальной хроники, ребята ушлые и вездесущие, остерегаются показываться на этих сумрачных, лишённых света улицах.

Когда-то он был вполне преуспевающим, этот район. Потом здесь произошла страшная авария: рухнул потерявший управление суборбитальный шаттл, здоровенная грузовая махина, уже тогда отчаянно устаревшая, до краёв налитая примитивным химическим топливом. Разрушительный огненный смерч перечеркнул стройные ряды домов, сметая целые кварталы; взрывная волна прогулялась по окрестностям, сотрясая многоэтажные строения до самых фундаментов. Там, куда не добрался смерч, осели ядовитые продукты горения.

Целый сектор большого города сделался непригоден для жизни. Уцелевших из ареала катастрофы отселили, коммуникации отключили. А вот на снос денег уже не нашлось.

Так на карте Аресы появилось белое пятно, отмеченное лишь значками "опасность" и "въезд запрещён".

Прошло время. Постепенно ветшающие, но недоразрушенные кварталы вновь стали заселяться — конечно, нелегально. Люди, выброшенные на обочину жизни или не поладившие с законом, ныряли туда, как в нору, и исчезали из цивилизованного мира. Место и прозвали Норой: для большинства — мерзкая язва на теле города, для иных — убежище. И я был уверен: наверняка в таком местечке сыщется возможность спрятаться и тому, кому нужно просто переждать некоторое время.

Как мне.

Конечно, я предпочёл бы покинуть планету. Но после всего, что случилось дома, не рискнул соваться в космопорты. Улететь пассажиром я не мог, не хватало денег; другие варианты требовали времени — а времени мне никто не даст. Я не сомневался, что буду объявлен в розыск с того момента, как мать обнаружит мой побег — уж это-то организовать она сумеет быстро, наверняка найдёт подходящих знакомых. И космопорты станут первым местом, где меня будут искать.

Ещё, поскольку я не собирался застрять на нашем комочке грязи на всю оставшуюся жизнь, мне стоило позаботиться о новых, и надёжных, документах. Не сразу, конечно — в перспективе; но проблема заключалась в том, что я совершенно не знал, как это делается и каким образом мне выйти на нужных людей. Зато я примерно представлял — или думал, что представляю — где можно начать поиски необходимых ниточек.

И конечно, мне понадобятся деньги. А где можно заработать деньги, если скрываешься и не имеешь возможности предъявить даже элементарное удостоверение личности?

О Норе я знал из слухов, гуляющих по сети, и нескольких репортажей в новостных программах. В память запал сюжет, снятый на площади, окружённой пошарпанными серыми домами с молчаливо зияющими пустыми проёмами окон. На заднем плане мигали голубые маячки, суетились полицейские — много полицейских, но особого толку от их беготни заметно не было. И на этом фоне корреспондент мрачно вещал о том, что облава, организованная по горячим следам совершённого в центральном районе преступления, как и во многих предыдущих случаях не принесла успеха, поскольку сил госдепартамента правопорядка явно недостаточно, чтобы надёжно перекрыть и прочесать это злачное местечко, территория которого по площади не уступает среднему провинциальному городу… В конце репортёр страдающе интересовался, когда же будут, наконец, приняты радикальные меры. Сразу становилось ясно: на самом деле он убеждён, что меры не будут приняты никогда.

***

Я приехал в Аресу на монорельсе, сделав перед этим несколько пересадок, и сошёл на ближайшей к Норе остановке, сориентировавшись по одной из висевших в вагоне схем. Дорога заняла целый день и сожрала почти весь запас наличности; где-то в середине дня, в перерыве между тупой тряской в вагонах, я позволил себе перекусить в какой-то забегаловке, и теперь в кармане оставалась лишь парочка скомканных мелких купюр, да ещё скучал в одиночестве остывший клёклый пирожок. Уже завтра придётся заботиться о том, как обеспечить себе пропитание.

Почему-то это меня не пугало.

Я сжевал пирожок на ходу, меряя шагами ещё жилые кварталы, и неожиданно почувствовал себя лёгким и весёлым.

Свободным.

Уже начало смеркаться, когда я понял, что подхожу к Норе.

Определить это было нетрудно — по степени обшарпанности окружающих домов, по тому, что намного реже стали попадаться на улице прохожие, по разбитым фонарям над головой и занавешенным одеялами окнам.

Наконец, иду мимо зданий явно нежилых. Улица как вымерла, нигде ни звука. Надо бы поторопиться. Сегодня моя задача — найти ночлег, а уж приключения на свою задницу я отправлюсь искать завтра.

Вот дом, который кажется подходящим для ночёвки. Первый подъезд миную, захожу в следующий. Внутри непредставимо грязно. На полу — сплошные кучи дерьма, буквально некуда поставить ногу. Вылетаю оттуда, как пробка из бутылки.

Иду дальше. В другом подъезде картина та же, и ещё в одном, и ещё.

Не может быть, чтобы тут везде было так. Не на улице же мне спать, в самом деле?

Иду к следующему дому. Выборочно заглядываю в несколько подъездов.

Кошмар.

Пожалуй, я шокирован. Но делаю логичный вывод, что это может быть своеобразная граница — полоса между жилой зоной и Норой. Надо пройти подальше.

Иду.

Как-то быстро стемнело. Неосторожно выхожу на перекрёсток — и сразу же слышу звук шагов, совсем близко. Спрятаться уже не успеваю, а потому решаю не дёргаться. Торчу посреди улицы, как столб в чистом поле.

Подходят семеро, обступают меня по кругу. Все молодые, накачанные, все заклёпаны в чёрную кожу. Б-р-р. Похоже, уличная банда — я о таких слыхал.

Честно говоря, мне страшновато. Ребята давят массой и отчётливым сознанием своего превосходства. Прекрасно понимаю, что я полностью в их руках.

Что ж. Рано или поздно нужно начинать вживаться, почему бы и не сегодня.

Хотелось бы вот только вжиться, а не наоборот.

— Вот это да-а, — начинает один из компании, коротко стриженый парень с мясистым неправильным лицом. — Ты глянь, Кот, что за зверь в нашем лесу! Добыча, а? Сама пришла.

Тот, к кому он обращается — видимо, старший в группе. Рослый, мощный, но гибкий, в нём действительно есть что-то кошачье. Щеголяет длинной тёмно-русой гривой. Поза небрежная, руки большими пальцами в карманах. Пижон. Но лицо умное. С ним и надо говорить. Он пока молчит, смотрит вприщурку. Изучает.

Я тоже.

— Прикинут неплохо, — вступает в беседу ещё один бандит, шкафообразного вида верзила. — Мальчик небедный. Наличка есть?

Спокойно, медленно выворачиваю карманы. Показываю и протягиваю свои жалкие купюры. Главное — ни капли подобострастия или торопливости, главное — не выдать свой страх.

Деньги забирает стриженый, хмыкает недоверчиво:

— Всё, что ли? Карточки тоже гони.

— Нет у меня.

— Проверим ведь.

— Проверяйте.

— Кот, а давай-ка его разденем, — нетерпеливо предлагает верзила.

В компании — дружные возгласы одобрения.

Пора и мне предпринимать что-нибудь. В упор смотрю на старшего, пытаюсь поймать его взгляд, но он уставился куда-то в область моих ботинок. Да и темновато, хотя ночь довольно ясная, звёздная. Хоть бы луны вылезли. Ладно, обойдёмся.

Говорю:

— Я хочу вступить в вашу банду.

Голос чуть-чуть подводит меня, вздрагивает, и это плохо.

— Раздевайся, — тихо и равнодушно роняет старший.

Интонации у него неприятные, шелестящие.

— Я пришёл вступить в вашу банду!

— Раздевайся.

Раздеваюсь. Прохладно. Дует резковатый ветер, и на коже выступают пупырышки.

— Совсем раздевайся.

Раздеваюсь совсем. Неуютно. Как-то особенно остро ощущаю свою беспомощность. Подавляю желание прикрыться руками.

— Собери одежду.

Собираю. Когда наклоняюсь за ботинками, сзади кто-то лапает меня за задницу. Отскакиваю каким-то невероятным кособоким прыжком, оборачиваюсь с кулаками наизготовку; одежда снова разбросана по асфальту.

Хохот.

— Да не скачи, собирай, тебе говорят.

Собираю заново, стараясь поглядывать себе за спину. Протягиваю ворох стриженому.

— Поаккуратней сложи.

Складываю, как могу. Уже понял, наклоняться не стоит. По возможности. Сверху на стопку ставлю ботинки. Готово. В последний момент меня сильно толкают в поясницу, и всё опять летит на землю.

Да сколько ж можно!

Спокойно, Данил.

Всё сначала. Собираю. Складываю. Стараюсь не дёргаться в ответ на обманные движения.

Компания веселится. Наконец, стриженый забирает шмотье.

Стою голый, мерзну. Кот все так же смотрит мне под ноги.

— Я хочу вступить в вашу банду! — говорю в третий раз.

Старший поднимает на меня ленивые, с поволокой глаза.

— Тогда объясни, зачем ты нам нужен, — произносит он так же бесцветно.

Молчу, не знаю, что сказать.

Мои физические данные впечатления не производят, это я понимаю хорошо. В свои шестнадцать я ещё не дотянул до того роста, который можно было бы назвать "средним", и так и остался худым и щуплым. Не нарастала на мне мускулатура, и все тут. Все мои усилия съедались жилистыми, похожими на натянутые верёвки мышцами, и от надежд прибавить им немного объёма я отказался уже давно. Для своих габаритов я довольно силен, но и только. В этой компании молодых жеребцов самый мелкий выше меня на полголовы и как минимум раза в полтора шире.

Я умею драться — на том уровне, на котором обычно выясняют отношения мальчишки в школе. Возможно, я дрался даже чаще других — приходилось при моей комплекции. Но удивить своим умением вожака бандитской стаи мне не удастся.

Что ещё может интересовать старшего уличной банды?

Да ничего полезного я не умею.

М-да. Когда нечего сказать — говори правду.

— Не знаю, — отвечаю на вопрос. — Но вы нужны мне.

Кот хмыкает.

— А я придумал, — сообщает верзила. — Давай возьмём его в заложники, а с семьи потребуем выкуп. Семья-то не нулевая, точно.

— А как мы узнаем, с кого требовать? — спрашивает стриженый.

— Да сам скажет! Тряханём его пару раз — и скажет!

Наглая убеждённость, что меня достаточно "тряхануть", чтобы раздавить, действует странным образом. Я собираюсь.

Верзила тянет ко мне свою лапищу, берет за плечо. Пальцы у него как клещи.

Я смотрю на Кота, просто-таки ем его глазами.

Старший держит паузу. Все ждут. Наконец он легонько качает головой. Это скорее намёк на движение, но верзила тут же убирает лапу.

— Да ты что, Кот! — возмущается стриженый. — Он же не наш! Это ж маменькин сынок! Хлипак! Его ущипни, он маменьку станет звать!

— Посмотрим, — тихо шелестит Кот.

И внезапно, без всякого предупреждения, выбрасывает мне в лицо профессионально собранный кулак.

Скорость движения такая, что я, конечно же, не успеваю отреагировать. Мешком отлетаю назад, и там меня уже ловит на тычок следующий член банды.

Это даже не избиение. Они просто не дают мне упасть, перекидывая с кулака на кулак. Летаю, как мяч. Лупят в голову и в корпус, в корпус — чаще; пересчитываю рёбрами жёсткие костяшки их пальцев. Никак не успеваю сориентироваться. Пора бы начинать отмахиваться, но не очень получается. Мои неприцельные, сделанные наугад удары беспомощно уходят в "молоко".

Если бы не кружилась так голова, я бы, может быть, в кого-нибудь попал.

Внезапно на моем пути не оказывается кулака, и я лечу на асфальт. Лежачего, как ни странно, не бьют. Собираюсь с духом. Поднимаюсь.

— Ну что, ещё один раунд? — весело говорит Кот.

Кажется, в этот раз я отмахиваюсь более удачно.

— Хватит! — неожиданно командует Кот, и я падаю — прямо в объятия к верзиле.

Отталкиваюсь, нахожу точку равновесия, выпрямляюсь. Пошатывает. В голове звон, но в общем-то, похоже, я легко отделался.

— Ну что, всё ещё хочешь к нам в банду? — интересуется старший.

— Хочу, — говорю вызывающе. И гнусаво. Из носа течёт кровь, я стираю её ладонью. Кровь кажется чёрной.

— Тогда ещё раунд?

— Давай!

Кот хмыкает, на этот раз одобрительно.

— Ладно, будет. Пошли.

Идём долго. Под конец пути еле переставляю ноги, начинает не на шутку болеть всё тело. Уговариваю себя, что время — это хорошо, время мне необходимо. Передышка перед тем, что будет дальше. Ничего не закончилось, это я понимаю.

Мне не отдали одежду. Пробовал требовать поначалу. Был проигнорирован. Теперь молчу.

Первая луна издевательски заглядывает в ущелье улицы.

Нельзя показать слабость.

Подходим к длинному, мрачноватому зданию. Уже вижу двери — металлические, двустворчатые.

Кот притормаживает перед самыми дверьми.

— Ну что, кандидат. Собеседование ты прошёл, — ехидно сообщает он мне. — Остался экзамен. Сейчас будешь представлен банде.

— Голышом?

— Считай, заново родился, — ржёт верзила.

Я киваю.

Вхожу в дверь. Ступеньки почему-то ведут вниз.

Осматриваюсь.

Большое полуподвальное помещение неплохо освещено — по стенам мерцают голубоватые полушария люминофор. Нормально устроились ребята. В дальней стене — пустая лифтовая шахта, перед ней прямо на бетонном полу горит костёр. Чуть правее — лестница, наверное, на верхние этажи. Дверей нет, перил тоже, вообще, похоже, разобрано всё лишнее.

Слева стена — внешняя, по всей её длине под самым потолком тянется ряд небольших полукруглых окошечек; в большинстве из них даже сохранились стекла, а некоторые забраны мелкой металлической сеткой.

Потолок высокий, метра четыре. Его подвесная часть обвалилась, и видны сплетения толстых силовых кабелей. Кое-где в прорехах выступают мощные двутавровые балки.

Пол сплошь бетонный, но чистый, в отличие от тех помещений, куда я заглядывал раньше. Ближе к стенам в беспорядке разбросаны многочисленные матрасы, диванные подушки, спортивные маты. Неряшливые кучи шмоток перемежаются аккуратными картонными коробками и жестяными ящиками. Кое-где к стенам прилеплены цветные журнальные развороты, местами даже привинчены навесные полки.

В целом — не так ужасно, как мне представлялось. Здесь заметно теплее, чем на улице, но воздух свежий, и, несмотря на сгорающие в костре мусорные брикеты, никаких неприятных запахов.

В помещении полно народу. В основном — молодые парни, есть и девушки, встречаются мужчины постарше. Народ сидит и лежит на матрасах, кучкуется группками, греется у костра. Под потолком шуршит отражённый гул голосов.

Банда.

Кот останавливает меня на нижних ступеньках лестницы, по-хозяйски взяв за плечо. Нас ловко обходит стриженый, прочищает горло и в голос орёт:

— Слушайте сюда все! Сегодня у нас есть тут чуточку веселья! Сегодня у нас прен-тен-дент! — он проговаривает именно так, выделяя каждый слог. Заметно, что стриженый весьма доволен своей ролью глашатая. — Свеженький, новенький прен-тен-дент! Спешите видеть!

В мою сторону поворачивается множество лиц. Ёжусь под взглядами — изучающими, оценивающими, равнодушными.

В дальнем углу начинается шевеление, и навстречу выходит троица. Впереди — главарь, это очевидно. Теперь я понимаю, что Кот — только старший группы, а сейчас я удостоился внимания вожака всей банды.

Он уже в возрасте. Не слишком высок, но внушителен — иначе и не скажешь. Вальяжен. Но больше всего привлекают внимание глаза. Такие ледяные глаза нечасто встретишь.

Впрочем, на меня он не смотрит — смотрит на Кота.

— Точно, — подтверждает Кот. — Собеседование я уж провёл. Думаю, можно пробовать.

Теперь глаза-свёрла буравят меня. Непроизвольно переступаю с ноги на ногу, отчётливо ощущаю себя голым.

— Экзамен, — соглашается главарь, и общество радостно шумит.

Меня выпихивают в центр зала.

Откуда-то сбоку передают по цепочке настоящее кресло, ставят у стены; главарь усаживается, закидывая ногу за ногу, и подпирает подбородок рукой.

Начинается суета — народ делает ставки. Я вижу, как делаются записи, считаются проценты, переходят из рук в руки разнокалиберные купюры. Какой-то тотализатор, только я пока не понимаю, в чем суть. Ставят "на дерьмо", "на виску". Подмечаю, что "на дерьмо" ставок заметно больше.

Наконец мне объясняют правила игры. Чтобы стать членом банды, я обязан сдать "экзамен". Экзамен своеобразный: мне предоставляется выбор — съесть миску дерьма или провисеть всю ночь, до рассвета, подвешенным за руки к потолочной балке.

Чёрт, чёрт, чёрт! Но деваться некуда — мне нужна эта банда. Конечно, подошла бы и любая другая, но вряд ли в остальных условия либеральнее. А здесь я хоть "собеседование" уже прошёл.

Поясняют: если я выберу "виску" — могу прекратить её в любой момент. Но тогда все равно придётся есть дерьмо, даже если я не довишу до установленного срока несколько минут.

Ещё раз чёрт.

Называю "виску". Своё дерьмо пусть едят сами.

В зале заметно оживление. Опять гуляют по рукам купюры. Снова гудит базар тотализатора; теперь угадывают, сколько продержусь.

Никогда не мечтал стать клоуном в цирке.

Ко мне подходят с верёвкой. Протягиваю руки.

— Не так, дружочек, — радостно сообщает конопатый бандюган, скалясь во всю ширь своей необъятной рожи. — Руки за спину, милок. Вот так-то.

Наверное, я изменился в лице, потому что вокруг довольно зароготали, и опять замелькал хоровод купюр.

— Ну как? Не передумал?

Издевательский хохот давит на уши.

— А говнецо мы тебе спроворим свеженькое, душистое! — кричит кто-то.

Я сжимаю зубы.

И поворачиваюсь спиной.

***

Когда за связанные за спиной руки меня вздёргивают к балке, я ору дико, так, что кажется, сейчас от крика лопнут глаза; я уверен, что плечи уже выскочили из суставов и отрываются, уже почти оторвались от тела. Ноги судорожно дрыгаются в поисках несуществующей опоры.

Снизу мне тоже что-то орут, но я их не слышу, не понимаю, чего от меня хотят.

— Спускать? — добредает наконец до сознания вопрос. — Будешь дерьмо жрать?

Не могу перестать кричать, только трясу головой. Надеюсь, что это похоже на знак отрицания.

Боль невозможная, я и не подозревал, что бывает такая боль.

Я уже согласен жрать дерьмо, но я знаю, я уверен, что нельзя сдаваться сразу. Может быть, меня хватит хотя бы на пару минут. Если руки не оторвутся.

Ещё нельзя, ещё нельзя, ещё нельзя.

Боже, как это долго.

Дыхания не хватает, и я судорожным всхлипом задавливаю крик.

Как я только мог думать, что возможно провисеть так всю ночь?

— Спускать? — снова спрашивают у меня.

Ждут ответа, улыбаются.

Ненавижу, как же я ненавижу эти рожи.

Молча трясу головой. Сам себе не верю — вроде бы, я уже решил, что с меня достаточно. В конце концов, что такого страшного в миске дерьма?

Ладно, ещё немного. Начинаю отсчитывать секунды, где-то на двенадцатой понимаю, что не бывают секунды такими длинными. Целая жизнь вложится в такую секунду. Минута тянется века, нет, — тысячелетия.

Продолжаю считать, непроизвольно ускоряя темп. Губы трясутся.

Похоже, внизу у меня появились болельщики. Краем сознания отмечаю, что деньги снова пошли по рукам.

— Не дёргайся ты, как лягушка! — советуют болельщики. — Расслабься. Просто виси.

Это у них шутки такие?

Пытаюсь следовать совету. Тело перестаёт раскачиваться, становится чуть-чуть легче — и я решаю, что смогу продержаться десять минут, чтобы не показаться совсем уж слабаком.

Тупо отсчитываю время.

Десять минут прошли, и я решаю, что смогу продержаться полчаса.

***

Вишу.

Если бы выбрал дерьмо, то сейчас уже все было бы позади. От меня бы отстали, мог бы просто лечь на пол…

Вишу.

По лицу текут слезы, они скапливаются на подбородке, а потом обрываются каплями на бетонный пол. Я уже не считаю минуты — сбился. Обидно, что слезы текут сами по себе.

— Эй, парень, оно тебе надо? — спрашивают снизу. — Все равно ведь не довисишь. Зачем зря мучиться?

Они совершенно правы. Почему-то мотаю головой.

***

Чувство времени потеряно совершенно. С тех пор, как я перестал считать, прошла вечность. Мне вдруг начинает казаться, что рассвет вот-вот наступит, я жду его с секунды на секунду, нетерпеливо ловлю признаки отступающей тьмы, уже почти вижу, как светлеет за окошками. Страшно боюсь недовисеть несколько минут, сдаться и обнаружить, что победа была так близка.

У стены высокий чернявый парень противно хрустит пакетиком с чипсами. Он так же хрустел, когда я ещё вёл свой бессмысленный счёт. Неужели это тот самый пакетик?

Внезапным откровением наваливается понимание, что ещё только вечер, что прошли минуты, а не часы. Это как удар в лоб, и я бессильно мычу сквозь сжатые зубы и трясу головой, а слезы продолжают течь.

Нельзя думать о рассвете, или я свихнусь. Я не собираюсь висеть всю ночь, я же не идиот. Я провишу ровно столько, чтобы не было стыдно сдаться.

Интересно, сколько это?

Ну, может быть, ещё чуть-чуть.

***

Все, не могу больше. Это выше моих сил, это невыносимо. Чтобы освободить руки, я готов сожрать хоть тонну говна, я готов купаться в нем, плавать и нырять. Только я не стану звать своих мучителей сам. Я дождусь, пока снова спросят. И тогда уже сдамся. Теперь точно.

Жду. Не идут. Да что ж такое?

Больно!!!

Наконец-то, дождался. Привычный уже вопрос:

— Спускать, что ли?

Мотаю головой.

Что я наделал? Кому это надо, зачем?

Какая бессмыслица.

Почему-то не могу окликнуть их, исправить ошибку.

***

Вишу.

В глазах темно, в душе тоже.

Слышу разговор:

— Глянь, Ржавый, а чего он все время головою трясёт? Может, он не в себе уже, а мы тут ждём у моря погоды?

— Это мысль, — соглашается Ржавый. — Могло и замкнуть.

Ржавый — тот самый конопатый бандюган, что связывал мне руки. Он запрокидывает голову и орёт:

— Эй, парень! Ты дай знать-то, тебя снимать или как. Чётко дай знать, слышь, а то мы не разберём. Ты хоть понимаешь, чё я говорю? Кивни, если понимаешь.

Киваю.

— Порядок, — радуется Ржавый. — А сказать что-нибудь осилишь? Ну, напрягись, давай!

Выдавливаю из себя короткое ёмкое словцо.

— Ой, молодца!

Самое смешное, мне кажется, что Ржавый искренне за меня переживает.

— Теперь скажи, спускать тебя? Да или нет? Ну!

Молчу.

— Скажи "да", — советует второй. — Мы тебя сразу же снимем. Ты же хочешь, чтобы все прекратилось. Просто скажи "да".

— Эй, Конь, нечестно играешь! — возмущается кто-то со стороны. — Хорош его уговаривать!

— Ему ведь больно, — объясняет Конь, усмехаясь краешком рта. — Тебе ведь больно, парень? Хочешь вниз? Ну, скажи же "да".

— Нет, — выжимаю из горла.

Конь раздосадовано хекает и отходит. Вижу, как он отдаёт кому-то деньги.

Странно, кажется, Ржавый тоже расстроен. А я-то думал, он ставил на меня.

***

Сам не заметил, когда я начал потихоньку подвывать. Звук идёт откуда-то изнутри, помимо моей воли, такой противный и жалкий, совсем не похожий на мой голос. Постепенно звук становится громче — я просто регистрирую этот факт.

Боль отдалилась, она парит в пространстве, как живое, самодостаточное существо. Я могу смотреть на неё со стороны. Она багровая, а по краям оранжевая, и дразнится остренькими огненными язычками. Совсем не страшная, только слишком большая. Боль висит вместо меня, она мой друг.

Если бы ещё не приходилось возвращаться, чтобы отвечать на вопросы.

Я хотел бы, чтобы этот ноющий звук прекратился.

В углу на матрасе занимаются любовью. Девушка красива, у неё острые груди с торчащими сосками. Она оседлала партнёра, потное тело отблёскивает в свете люминофор. Выгибаясь в экстазе, она смотрит на меня, и наши глаза встречаются. Ей нравится, что я её вижу. Посылает мне воздушный поцелуй.

Спасибо, киска. Мне уже почти хорошо.

Опять Ржавый со своим вопросом. Отстал бы ты от меня, Ржавый. Отстали бы вы все. Я уже провисел столько, что могу сам решать, когда это закончить. Скоро, Ржавый. Скоро. Но ещё не сейчас.

***

Темно. Мысли путаются, и я с трудом вспоминаю, почему мне больно. Какой-то дурацкий экзамен. Что за глупость, не было в программе таких экзаменов. Или это мне за то, что не сдал остальные?

Нет, я в Норе. Я должен висеть и периодически отвечать "нет". Почему должен, не помню. Почему "нет", не помню тоже.

Я так решил, кажется.

Я в пространстве. Почему я не понял этого раньше? Конечно же, я в пространстве. Разлит в чернильной тьме космоса, а вокруг сияют звёзды. Звёзд много, и все такие яркие. Наверное, я в центре галактики. Звезды подмигивают мне, и я лечу к ним. Я лечу.

Что за дрянь сковала мне крылья?

На меня обрушивается водопад. Ледяная вода хлещет в лицо, забирается в ноздри, не даёт дышать. Я пытаюсь глотать её, но не могу проглотить всю. Я тону!

Поток стихает. Промаргиваюсь и вижу, как Ржавый скручивает шланг. А-а. Я, наверное, потерял сознание. Видимо, это не полагается по условиям игры.

Оказывается, меня отливали, чтобы задать все тот же вопрос. Достали, изверги. Мне было так спокойно. Даже грезилось что-то. Теперь начинай всё сначала.

***

Темно.

Снова вода, в который уж раз. Я не могу говорить. Могу только мотать головой — влево-вправо, влево-вправо, как заводной болванчик. На все вопросы — влево-вправо. Так правильно.

Темно.

***

Толчком возвращается сознание.

Какая-то сволочь дёргает верёвку, на которой я вишу. Закаменевшее тело моментально вспыхивает огнём, и я срываюсь в крик. Я воплю, протестуя, дрыгаюсь, захлёбываясь новыми волнами боли. Сколько же можно, почему они не хотят просто оставить меня в покое?!

Не сразу доходит, что меня отвязывают. Люминофоры потушены, а из окон струится бледный утренний свет.

***

— Ну ты и псих, — сказал мне Ржавый, когда я отлежался настолько, что снова мог воспринимать действительность. — Настоящий придурок. Ты первый, кто прошёл "виску".

— Что же, все дерьмо жрали? — удивился я.

— Ну и чё? — пожал плечами мой собеседник. — Подумаешь, дерьмо. Нос зажал — и вперёд. Ну, подавишься немного. Водки следом дают, запить. Нет, ты не подумай, вообще-то "виску" многие выбирают, это вроде как престижно. Потерпеть ради уважения — нормально. Потом и говно веселее есть.

— Я не знал, — проговорил я серьёзно.

Ржавый кивнул.

— Ничо, — успокоил он меня. — Зато я на тебе кучу денег срубил. А ты теперь сразу в "бойцы" проскочил, тоже нехило.

Так я узнал, что в банде бытует своеобразная, но строгая, почти армейская иерархия.

Низший ранг — "огрызки" — это как бы разнорабочие на подхвате, почти рабы, ими командовать могут все, кому не лень. Со временем — если ни в чём не напортачишь — можно заработать "служивого". Это уже серьёзней, это полноценный член банды. А вот "бойцом" стать непросто: тут уже стажем дело не обходится, тут надо выделиться, как-то себя показать. Ещё выше стоят "лейтенанты", их немного, и они руководят действиями групп. "Мастеров" в банде всего трое — сам главарь и двое его ближайших подручных. Естественно, чем выше положение, тем больше у члена банды привилегий, больше и доля в общаке; правда, соответственный при случае и спрос.

Когда создавался "устав" — а было тут и такое, — в правила вписали, что новичок, прошедший "виску", сразу получает ранг "бойца". Вписали, в общем-то, скорей озорства ради, чтобы добавлять стимула несчастным "висякам". За давностью и отсутствием прецедентов о правиле забыли, и спохватились уже после того, как сняли меня с балки.

Главарь признал мой ранг, хотя многие считали, что хватило бы и "служивого".

Вообще, забегая вперёд, скажу — в банде все довольно честно. Что заслужил, то получаешь. Мелкие ловилки не в счёт. Банда очень жестока — это я не из-за экзамена говорю, настоящую жестокость я увидел намного позже — но своих диких, подчас совершенно нечеловеческих законов держится железно. Но, повторюсь, это я узнал позже.

А в тот день я выяснил ещё, что сразу после экзамена новичок непременно проходит "крещение" — ему присваивают кличку, под которой он и будет известен в банде. Прежнее имя, равно как и биография, никого не интересует. Я своё "крещение" принял в бессознательном состоянии. Главарь нарёк меня Птахой — уж не знаю, за комплекцию ли мою или за идиотскую готовность висеть на жёрдочке.

Моя жизнь в банде довольно быстро вошла в колею.

После "экзамена" я проболел ещё два дня — валялся, сотрясаемый жестоким ознобом, а Ржавый опекал меня с добросовестностью любящей тётушки. Уж не знаю, почему именно он взял надо мной шефство — глянулся я ему чем-то, или здесь действовали по принципу "кто подвешивает, тот и выхаживает"? Меня это не волновало. Зла на Ржавого я не держал — сволочью он не был, а правила есть правила.

На третий день я уже чувствовал себя вполне сносно и шатался по подвалу, знакомясь с местными обитателями. Побывал в "скворечниках" — помещениях наверху, по-видимому, бывших офисах, теперь чаще использовавшихся как склады. Вообще-то места для жизни здесь было хоть отбавляй — целый здоровенный небоскрёб, но селиться на этажах члены банды избегали — в основном, из-за сложностей с отоплением. "Скворечники" зияли огромными, от пола до потолка, окнами, а вот остекление практически не сохранилось. Кроме того, вода была только на нижних этажах. Я, поначалу, вообще удивился, что она тут есть, но Ржавый заметил, хитро усмехнувшись: "Вентили, они ведь в обе стороны вертятся, сечёшь?" С электричеством, правда, дело обстояло хуже — все самодеятельные подключения городские власти рубили безжалостно. Но народ выкручивался. Я увидел даже нечто вроде импровизированной бани с самопальной водогрейной колонкой, и ещё — предмет особой гордости! — неплохо оборудованный спортзал.

На четвёртый день я вышел на "работу".

Как "боец", я имел ряд привилегий — например, мог не заниматься чисто хозяйственными делами, и это меня вполне устраивало. Ещё я мог сам выбрать, в команду кого из "лейтенантов" мне войти. Ржавый попытался и тут выступить в роли советчика, но потерпел неожиданное фиаско. Я, не задумываясь, назвал Кота. Не могу чётко объяснить, чем был обусловлен этот выбор — уж точно не благодарностью за "собеседование" — тем не менее, я твёрдо стоял на своём и, как показало будущее, не ошибся. Кот имел репутацию командира требовательного и придирчивого, в операциях подчас необдуманно смелого, и его слегка побаивались; зато он был инициативен, честолюбив и не лишён фантазии.

Сам Кот на мое заявление отреагировал недоуменно поднятой бровью; похоже, для него это тоже явилось неожиданностью. Размышлял он, впрочем, недолго; смерил меня своим фирменным, ленивым, вприщурку, взглядом, бросил небрежно:

— Ладно, в патрули пока походишь. А там поглядим.

Помолчал ещё немного и добавил:

— Драться поучу тебя, когда сопли подберешь.

Так что я стал ходить в "патрули" — а попросту в компании ещё нескольких бойцов шляться по близлежащим улицам, следя в основном за тем, чтобы на подконтрольной банде территории не появлялось посторонних, не "прописанных" здесь личностей, в особенности — представителей конкурирующих объединений.

Вообще-то, народу в Норе жило неожиданно много, на "нашей" территории в том числе. Здесь обитали целые семьи потомственных "норушников", селились те, кому не повезло выпасть из обоймы цивилизованной жизни; и как везде, где только есть люди, тут образовалась своя инфраструктура. В Норе работали разнообразные магазинчики и мастерские, питейные заведения и прачечные, даже парикмахерские и ломбарды. То, что все это существует как бы нелегально, местную братию волновало в последнюю очередь. А вот хотя бы какую-то видимость порядка поддерживать было желательно, и эту функцию, как ни странно, брали на себя банды. Разумеется, небескорыстно, соблюдая свой интерес.

"Патрулирование" поначалу показалось мне занятием интересным, поскольку давало возможность познакомиться с новой средой обитания; через пару месяцев прискучило своим однообразием — тем более, что я знал, что других бойцов Кот периодически водит в город на какие-то "дела", а мне туда путь был пока заказан; а ещё через месяц в одном из спорных районов интересы нашей банды пересеклись с интересами соседней, и скучать стало некогда.

***

Когда идёт война банд, Нора замирает.

Запираются двери, закрываются лавки и бары, окна заставляются щитами или завешиваются одеялами. Жители боятся лишний раз высунуть нос на улицу. Каждый опасается ненароком угодить под "разборку".

Нора кажется пустой и безжизненной, когда идёт война банд.

Как обычно и бывает, началось все с пустяка. Парочка боевиков из "северных" сняла проститутку, "прописанную" на нашей территории. Баба та была уже не первой молодости, товарного вида не имела и, возможно, сама забрела в чужую зону, отчаявшись в поисках клиента; впрочем, она потом утверждала, что стояла в своём квартале. Отведя с дурёхой душу всеми доступными способами, парни платить отказались, а когда она посмела настаивать, выбили ей несколько зубов. Вероятно, тем бы все и кончилось — никто не полез бы в разборки из-за одной проститутки — но баба, осатанев окончательно то ли от унижения, то ли от безысходности (понимала ведь, что с выбитыми зубами клиенты ей уж тем более не светят), решилась на отчаянный шаг. В ту же ночь она раздобыла где-то пару литров горючки и подожгла бар, в который боевики зашли после того, как отделали её. Просто запулила через окно несколько бутылок, обвязанных горящей ветошью.

Заведение выгорело; боевиков в нем, правда, к тому времени уже не было — иначе тётка вряд ли ушла бы живой. К несчастью, бар этот издавна считался спорным и только по последней договорённости отошёл к "северным"; немудрено поэтому, что их главарь посчитал поджог провокацией. Ещё до наступления утра на наших улицах, в пограничных кварталах, сгорели два заведения; один поджог удалось предотвратить патрулю, но при этом бойцу по кличке Сыч проломили голову бутылкой, а другой капитально обжёг руки.

Это уже был вызов. А если получен вызов, на него надо отвечать, и дело уже не в прибылях или расчётах; и тогда пусть полыхает синим пламенем вся Нора, ибо кто будет считаться с бандой, которая не сумеет достойным образом ответить на вызов?

***

Точки "северных" мы жгли средь бела дня, внаглую. Не скрываясь, пёрли по улице клином, переходя от окна к окну, зашвыривая туда бутылки с "коктейлем", порой вышибая щиты; в жилах пел адреналин, потому что в любой миг улицу мог перекрыть встречный клин, и тогда — момент истины, тогда — кто сильнее, кто жёстче и отчаяннее; тогда и посмотрим, кто здесь чего стоит…

Нам удалось сделать дело и вернуться прежде, чем это произошло. Но эйфория разрушения, охватившая меня в какой-то момент, окончилась гораздо раньше. Никогда не забуду огненную фигуру, живой факел, вывалившийся из одного из подъездов, которые мы миновали — вывалившийся в вихре воя и осевший на асфальт бесформенным обугленным кулём.

К вечеру в патрули вышел весь наличный состав банды.

На двух улицах произошли стычки. Погибло трое наших ребят — двоих зарезали, одного облили "коктейлем" и подожгли. Противник тоже нёс потери.

Лейтенанты вооружились лучемётами. Этого дорогостоящего оружия у нас было мало, да и с подзарядкой его возникали серьёзные проблемы; к счастью, у "северных" дела обстояли так же. В тот же вечер Кот уложил из лучемёта двоих "северных". Стрелял он снайперски: на пределе дальности оружия, в темноте, не промазал по движущимся целям, сделав два беглых выстрела, и ни один не был потрачен даром.

Несмотря на все предосторожности, ночью сгорело ещё несколько наших точек. Зато группа Серафима совершила рейд вглубь территории "северных" и сожгла не какие-нибудь периферийные забегаловки, а их "фирменный" кабак.

Ближе к утру и мне довелось поучаствовать в драке. Правда, после того, что произошло днём, она меня уже не заводила, и вряд ли ещё когда-нибудь заведёт. Я вполне неплохо справился, даже стоял в какой-то момент один против двоих и сумел вышибить заточку у нападающего. Уроки Кота давали о себе знать. Но воспринималось это теперь только как необходимая, но очень неприятная работа.

После рассвета наступило затишье, и часть бойцов отпустили отсыпаться. А около полудня Груздь, наш главарь, собрал лейтенантов на совещание.

***

Думаю, он специально вёл разговор в общем зале — чтобы не только командиры, но и все желающие могли слышать, о чем речь. Это была его, если хотите, страховка — ситуация создалась неоднозначная, риск принять неправильное решение был велик, и Груздь демонстративно высказывал свои опасения и советовался с помощниками. Выходило так, что, какое бы решение не было принято и как бы ни повернулись потом события, главарь все равно имел возможность напомнить: "А что я вам говорил!"

Я уже знал к тому времени, что Груздь из "бывших". По местной классификации это люди, не родившиеся в Норе, а попавшие сюда в силу неких обстоятельств; чаще всего после отсидки. Впрочем, ни сами обстоятельства, ни то, кем были в прежней жизни эти "бывшие", никого не интересовало; ну, не то чтобы совсем, втихаря шептались иногда, конечно, но спрашивать о чем-то таком не позволялось. И если человек не рассказывал о себе сам, окружающие могли лишь строить версии — иногда самые неправдоподобные.

"Бывшие" выгодно отличались от потомственных норушников грамотностью, а подчас и образованностью. Речь Груздя была правильной, лилась гладко и внушительно; богатый обертонами голос проникал в отдалённые уголки подвала, заставляя внимать себе даже не слишком вдававшихся в военные проблемы "огрызков". Однако на этот раз банде демонстрировалась показательная неуверенность главаря.

Царь советовался с народом.

Проблема, как я понял, заключалась в следующем. То ли благодаря натиску и толике везения, то ли "северные" оказались не вполне готовы к войне, но нам удалось переиграть их "по очкам". На данный момент. В то же время мы знали, что "северные" сильнее; у них больше территория, больше людей, больше оружия, и стратегически затягивание конфликта было нам крайне невыгодно. "Северным" же — наоборот.

В таких условиях было бы разумным начать переговоры, и Груздь подумывал об этом, но тут конкуренты его опередили. Дракула — главарь "северных" — прислал парламентёра.

А вот это уже выглядело странно. Дракула имел славу человека неуравновешенного, главаря-самодура, но никак не труса. И положение "северных" вовсе не было таким уж серьёзным, чтобы первыми идти на попятную.

Напрашивались два предположения. Либо мы что-то всерьёз проглядели, либо нам готовят некий подвох.

И, откровенно говоря, второе казалось более вероятным.

Но — упустить такую возможность?

Парламентёр прибыл с конкретным предложением. Прекращение военных действий с обеих сторон. И — встреча в нейтральном месте двух групп, по сути — командный поединок. Оружие — только холодное. Победителю отходят спорные территории. На этом всё заканчивается.

Слишком красиво, чтобы быть правдой; чересчур лакомый кусок, чтобы отказаться. Вот Груздь и страховался.

— Если мы пойдём на это и выиграем, мы получим то, на что давно точили зубы, — раздумчиво вещал главарь. — Не только ту часть квартала, что прежде была нашей. По условиям поединка мы забираем весь квартал. Заманчиво?

— Заманчиво, — прошелестело эхом.

— Это если игра честная. Если же нет — мы будем крайними. При любом раскладе. Наши позиции слабее, и это ясно многим.

— То, что называется "хочется и колется", — прокомментировал ближний помощник главного, Дымарь.

— Что скажут лейтенанты?

Лейтенанты могли сказать многое — ситуация образовалась невнятная, тревожащая; проблема с "северными" вызревала давно, а теперь, встав ребром, взбаламутила всех. Однако эмоциональные, щедро сдобренные ненормативной лексикой выступления в большинстве своём не содержали и крупицы конструктива; это были в основном многословные перепевы все той же темы — "хочется и колется". Я даже подумал — если совещания всегда проходят таким образом, нафиг вообще нужны совещания?

Перепалка между тем набирала обороты. Груздь, видимо, на этом этапе сказал всё, что хотел, и больше в обсуждении участия не принимал — только поглядывал на спорщиков вприщурку, пряча под тяжёлыми веками прозрачно-льдистые, острые глаза. Наконец стало заметно разделение командного состава на две основные группы: осторожных, вновь и вновь многозначительно напоминавших о сыре в мышеловке, и активных, рвущихся в бой — "а там посмотрим". Спор начал переходить на личности. Я подметил, что в шумной дискуссии совсем не участвует Кот.

Он в самом деле помалкивал до поры. Дожидался, видимо, когда до всех дойдёт бессмысленность происходящего.

А потом выступил. И надо сказать, его слушали.

Предложение Кота было простым и очевидным. На встречу пойти, поскольку упустить такой шанс мы не имеем права. Но подстраховаться. Кто предупреждён, тот вооружён, и ловушка, о которой знаешь — уже не вполне ловушка.

Страховка включала такую непопулярную меру, как присутствие стороннего — незаинтересованного — наблюдателя.

Встретили предложение неоднозначно. Но не по сути; скорее, и для меня это стало открытием, сама личность Кота — "бывшего", как и главарь, немного выскочки, немного рисовщика, этакий типаж удачливого авантюриста — многими тут воспринималась не без неприязни; по сути же возразить было нечего: никто не внёс более дельного предложения.

— Вот кто умеет лить воду на мельницу, — пробормотал Горб, один из лейтенантов. — И нашим, и вашим, и говорит гладко.

Тут уж окрысился Кот:

— Хочешь сказать, что я не умею другого?

— Вот пусть сам за свой трёп и отвечает.

— Согласен, — это слово Кот просто-таки промурлыкал, хищно оскалив зубы в недоброй ухмылке.

Груздь, неторопливо обведя взглядом лейтенантов, приподнял ладонь над подлокотником.

— Возражения есть?

Выждал несколько секунд, прокомментировал:

— Возражений нет.

И, прихлопывая рукой деревянный (натурального дерева!) подлокотник, словно придавливая муху, заключил:

— На том и порешим.

Так и вышло, что на следующий день мы отправились на встречу с противником — встречу, которая могла оказаться ловушкой.

Мы сидели за полуразваленной бетонной стеной, ограждавшей бывшую стоянку грузовиков, и в сгущающихся сумерках разглядывали мелькание теней на противоположной стороне.

Парни из здешних старожилов заранее облазали окрестные руины. Вроде, всё было чисто: ни засад в укромных местечках, ни стрелков на верхотуре; на нужных точках теперь стояли на шухере наши ребята-"служивые", порой в открытую пялясь на таких же дозорных противника. Но ощущение неизбежного подвоха поселилось в животе ледяной глыбой и уходить не хотело.

Полдня накануне Кот вымучивал нас дрессурой, пока не загонял до полного "не могу". В числе прочего — заставил буквально зазубрить несколько схем тутошних коммуникаций; уж не знаю, где он их раздобыл. Теперь, если придётся спешно драпать, — мы хотя бы представляли, куда; один из таких путей лежал через канализационный колодец, находившийся прямо за нашими спинами.

Лейтенант взял на встречу свой лучемёт, спрятав его в специальной петле под одеждой — если не понадобится доставать, то никто и не узнает, что он там был.

Мы сидели и ждали назначенного времени.

— Я думаю, у них дофига лучемётов, — вздохнул Полоз. — С десяток, не меньше.

— Пусть бы это и оказалась вся их хитрость, — оскалился Кот. — Ой, пусть бы.

— Положат нас здесь.

— Не кани. Как я стреляю — вы все знаете. Как они стреляют — я видал. Но засветить огнестрел они должны первыми. Поняли, парни?

— Это что ж, мы с одним железом на лучемёты попрёмся?

— Кому непонятливому повторить? — зашипел Кот. — Стреляют они первыми! Ваше дело — слушать меня! И падать, как скажу. Не бегать, не стрематься, а падать. Я вас зря учил?

— Да поняли мы, Кот.

— Кто запсихует — пристрелю лично, усекли?

— Да всё уж сколько раз перетёрто, — проворчал Студень.

— И не пяльтесь на лучи, ослепит. Каланча, тебе особо.

У Каланчи было припрятано наше секретное оружие — несколько газовых гранат.

— Всё ништяк, парни.

Последние минуты упали одна за одной, как капельки воды в часах-перевёртышах.

— Пошли!

Мы встали.

Над противоположной стеной показались головы наших противников.

Практически одновременно обе группы перемахнули барьер.

Двинулись на сближение…

И вот тут-то всё понеслось к чертям в ад.

***

Я не запомнил, что прозвучало раньше: отчаянный вопль паренька-дозорного, ошеломляющий вой одномоментно врубленных квадросирен или дикий визг множества тормозящих тяжёлые туши бронекаров покрышек. Просто неожиданно нам на головы рухнула, разорвав воздух, оглушительная какофония. И тут же вспыхнули прожектора.

— Шухер! — надрывался дозорный. — Легавые!

— Назад! — орал сориентировавшийся первым Кот. — За стену! Уходим в люк!

— Всем сложить оружие! — прорезался сквозь сирены многократно усиленный аппаратурой голос. — Выходить с поднятыми руками! Всем сложить оружие!

Со стороны "северных" ударил первый лучемётный залп. Ударил по полицейским.

Легавые ответили огнём.

— Сложить оружие! — гремело над площадкой.

Мы сигали через стену, едва не ломая ноги на сколотых бетонных глыбах, падали в укрытие.

— Ты! Открывай люк! — рявкал Кот. — Ты! Пригнись, дубина! Все здесь? В люк по одному! Спокойно, парни! Не высовываться! По одному, я сказал! — звонкая затрещина опередила торопыгу. — По одному!

Пару раз противно не то свистнуло, не то визгнуло; я понял, что это было, только когда перед позициями "северных" вспухло облачко газа. Легавые запулили гранаты из подствольников. То ли газовки не достигли цели, то ли наши противники запаслись масками — по крайней мере, огонь продолжался.

Между "северными" и полицией уже шла ожесточённая перестрелка.

И в этот момент на краю площадки появился человек. Он шёл странной, дёргающейся походкой, словно бы каждая рука и нога у него, каждая часть тела жила собственной, не согласующейся с остальными частями жизнью; он делал пару шагов, отступал назад, наклонялся, будто готовясь упасть, пошатывался, снова шагал, медленно, но неотвратимо продвигаясь к центру.

Кто хоть раз в жизни видел такую походку, не забудет её никогда.

По площадке двигался бывший нейродрайвер.

— Глянь-ка, Весёлый Джо выполз, — прошептал кто-то. — И куда он только прётся?

Шёл он прямо туда, где воздух прошивали ослепительно голубые вспышки лучемётного огня.

На какой-то страшный миг мне показалось, что там, под безжалостным светом прожекторов и трассирующими разрядами лучемётов, идёт, вихляясь и словно бы пританцовывая, Роман…

Я даже не понял, в какой момент сорвался с места. Не помню, как перескочил через стену. Я не принимал такого решения, точно; опомнился уже на бегу. Вот вроде бы только что жался в укрытии за бетонной грядой — и вот несусь по площадке, дикими прыжками кидаясь из стороны в сторону, а вокруг беззвучно вспыхивают и гаснут голубые молнии. Кажется, что я почти не касаюсь ногами земли; я рвусь к странной фигуре, пляшущей посреди площадки, как марионетка на верёвочках у пьяного кукловода.

Уж не знаю, бог или чёрт меня хранил. Я представлял собой великолепную мишень для обеих недружественных сторон, кожей ощущал жадно ползущие перекрестья прицелов — и не получил даже пустякового ожога. Я уже почти добежал, когда зацепился ногой за перекрученную арматурину, вылезшую из бетона, и потерял равновесие. Мне не хватило каких-то сантиметров, чтобы, падая на асфальт, увлечь за собой Джо.

А когда я поднял голову — он уже оседал. С застывшей идиотской улыбкой на лице, перечёркнутом лучевым следом.

Наверное, мне понадобилось непозволительно много времени, чтобы осознать случившееся. Вывел меня из ступора знакомый голос, выделившийся даже из творящейся какофонии звуков:

— Сюда! Быстро! Задницей шевели, чумовой придурок!

Я осторожно осмотрелся.

Воздух был разорван, вспорот голубыми трассерами. А над нашим бруствером, высунувшись едва не до пояса, торчал Кот. Уперев локти в бетон, он спокойно — будто заговорённый — садил из лучемёта, и судя по заполошным воплям, его выстрелы находили цель.

Я взял низкий старт — и бросился назад.

Лучи полыхали в такт сорвавшемуся в галоп сердцу.

Кот откатился, меняя позицию.

Раздался треск, запахло палёным волосом. С опозданием сообразил, что моим.

Я увидел Каланчу, присевшего справа за оградой.

И длинным прыжком перемахнул гряду, кубарем покатившись в спасительную темноту.

— Сюда! Быстро! — Каланча придал мне направление, цепко ухватив за шиворот.

Я ссыпался в бетонное жерло люка.

Наверху хлопнули разрывы газовок. Появился Каланча — и следом, едва ему не на голову, спрыгнул Кот.

В коллекторе оказалось темно, холодно, но относительно сухо. Шли быстро и долго; здесь, под землёй, разворачивался обширнейший лабиринт, в котором, не зная дороги, можно было бы блуждать месяцами. Вскоре я бросил считать повороты и пропуски ходов; ни за что не смог бы повторить этот путь в одиночку. Нас никто не преследовал.

Иногда я слышал разнесённую эхом приглушенную ругань Кота.

— Суки, — цедил он. — Какие же суки. Падлы северные. Стуканули. Вот она, их подляна. Сами стуканули легавым, а повесят на нас. Суки продажные. А поверят — им.

С ним соглашались.

По туннелю разносился шорох шагов.

Из люка вылезали в обратном порядке — Кот первым, остальные за ним. Выскочили мы в половине квартала от базы. Тут, вроде бы, все было спокойно; тем не менее, до самых дверей мы двигались перебежками, опасливо оглядываясь по сторонам, и слегка расслабились, только услышав откуда-то сверху условный свист выставленных на стрёму.

Кругом чисто.

Мы вернулись.

***

Кот сразу двинул базарить к старшим, а я добрел до своего матраса и прилёг.

Ощущал я себя до предела измотанным.

Перед глазами кружился бессмысленный хоровод ослепительных голубых лучей. Несколько раз я уже начинал придрёмывать — и вздрагивал, увидев в полусне дёргающуюся на верёвочках, а потом падающую марионетку.

Наконец, я все-таки задремал.

И тут же меня резко и сильно пхнули в бок. Я распахнул глаза. Кот. Навис надо мной, как призрак возмездия.

— Двигай в качалку, — прошипел он, действительно похожий сейчас на огромного рассерженного кота. — Разговор есть.

В спортзале собралась почти вся наша группа. Кот встал напротив меня, сунул руки в карманы, презрительно сплюнул на пол.

— Так и знал, что от тебя будут неприятности, — начал он. — Как чувствовал. Не стоило тебя брать.

Я промолчал.

— Может, объяснишь нам, какого хрена ты туда полез? Что у тебя зачесалось? Ну? Что скажешь?

— Ничего, — хмуро проговорил я, глядя в сторону.

Не мог я им объяснять, ну правда, не мог. Ещё если б Коту наедине, но так…

— Ты сечёшь, как всех нас подставил? Соображаешь, что пока ты там зайцем скакал, нам могли в тыл зайти и на месте положить? Если бы кого-нибудь из наших замочили, я бы тебя сам, своими руками…

— Я не просил меня прикрывать, — буркнул я, закусывая губу.

Глупее ответ и придумать было трудно. Я ведь, когда сюда шёл, только о том и думал, что Кот мне жизнь спас. Мог просто плюнуть и уйти — а я же видел, как он из-за меня подставлялся. Только такого, как Кот, нелегко благодарить. Думал, выберу момент… А тут вот вырвалось. Очень уж он уничижительно меня взглядом мерил, слова этак начальственно через губу цедил.

Да, глупо получилось.

И извиниться нельзя, поздно. Что вырвалось, то уже вырвалось, и было услышано.

Ладно. В конце концов, это моё личное дело, за кого на лучи бросаться.

Я вскинул голову.

— А всыпьте-ка ему, ребята, с десяток горячих, для острастки, — устало сказал Кот. — Чтоб не выпендривался.

И, развернувшись, зашагал к выходу из спортзала, руки — как всегда — большими пальцами в карманах.

"Горячие" — это просто ременной пряжкой по голой заднице. Без изысков, зато больно и крайне обидно. Вдвойне обидно, что тебя скручивают, заваливают на снаряд и держат те же люди, с которыми вроде бы недавно бок о бок воевать ходил, жизнью рисковал. И такие же люди стоят кругом и с ленивым любопытством смотрят, как ты беспомощно дёргаешь ногами, вздрагивая под ремнём тощей задницей.

Обидно.

***

Через какое-то время после экзекуции меня отыскал Ржавый.

— Ну что, нарвался? — спросил он жизнерадостно. — Напоролся, э? А ведь я тебя предупреждал. Я ведь говорил тебе, что Кот — мужик серьёзный. Надо было…

Вот тут я и вмазал ему в рожу. Хорошо вмазал, от души. И ни за что, в общем-то. Так… За вездесущесть его.

На следующий день мы были в патруле с утра. Ходили без лейтенанта — он, по-моему, с ночи не вылезал из "скворечника", в котором на этот раз совещались командиры. Район будто вымер; патруль обошелся без стычек, и это казалось странным. А после обеда Кот снова собрал группу в спортзале.

Выглядел он неважно — под глазами круги, взгляд тускловатый.

— Парни, — начал он. — Поскольку встречу, как ни крути, просрали мы с вами, пусть и не по своей вине, то и разбираться с этим нам. А теперь слушайте. Дела хреновые. Дракула маляву прислал.

Даже я уже знал, что "малява" (то есть письмо, подброшенное или переданное с нейтральным лицом) — это плохо. С вежливыми предложениями присылают парламентёра. А малява — это ультиматум. Последнее предупреждение и знак неуважения одновременно.

— О-о-ох, — выдохнул Каланча.

— А что пишет-то? — хмуро поинтересовался Полоз.

— В любви объясняется! — съязвил Кот.

Тряханул головой и продолжил:

— Дракула гонит на то, что это мы устроили подляну, и хочет объявить "святой союз" — это когда все банды объединяются против одной, нарушившей правила. Такое уже бывало; сидела на Восточном квартале одна бандочка, называлась "волки"… Вроде бы, с полицией какие-то шашни завела, им даже электричество подключили… Там вырезали всех, сечёте? Всех, до единого — парней, девчонок, "служивых", "огрызков". А у Дракулы, между прочим, есть причина для такой заявы. Он кивает на твою, Птаха, выходку. Вроде как, ты к легавым тогда бежал, только не состыковалось у вас что-то. А теперь скажи — докажешь ты кому, что из-за Весёлого Джо под лучи полез?

— Слышь, Кот, — неуверенно протянул Каланча, — а может, он и впрямь к легавым бежал? Странно все это…

— Никшни! — обрезал его лейтенант.

Добавил веско:

— Была бы у меня хоть капля сомнения, он бы сейчас тут с нами не разговаривал.

И повернулся ко мне:

— Сечёшь? Своим — и то не верится.

— И что теперь?

— Н-ну… Есть варианты, — прищурился Кот. — Скажем, можно выставить твою голову на перекрёстке. Отдельно от тела, хе. И решён вопрос, никакого "святого союза". Как тебе?

Я молчал.

— Правда, есть проблемка. Вопрос с "северными" это никак не решает, — не дождавшись моей реакции, продолжил "лейтенант". — С "северными" тогда всё равно придётся разбираться. Есть ещё вариант. Мы отправляем тебя к ним — парламентёром.

Кто-то из присутствующих негромко присвистнул.

— А вот теперь слушай во все уши, — приблизив своё лицо к моему, прошипел Кот. — Чем просто на съедение отправлять, я лучше сам тебя, придурка, зарежу. Но есть вариантик ещё такой: у тебя будет возможность пришить Дракулу. И вот это все наши запутки разрешит самым лучшим образом. И тебе, коли жив останешься, уже никто ничего не предъявит. Врать не буду: шанс невелик, но хоть малый, да есть. У тебя лично только в этом раскладе он вообще есть, сечёшь, Птаха? Влип ты, парень, по самую маковку. Но тут — если и помрёшь, то хоть как правильный пацан, а не как сука. Вот только — потянешь ли? Не сканишь?

Доморощенные психологические изыски Кота пропали втуне — до сознания они просто не доходили, мельтешили тусклым фоном на обочине. И так всё ясно. В голове стало звонко, в груди — пусто и холодно.

И ведь действительно сам нарвался.

Наверное, я молчал слишком долго, прежде чем смог выдавить вопрос:

— Как я убью Дракулу?

— О, это деловой разговор, — явно обрадовался Кот. — Тут я тебе помогу.

Лейтенант вытащил из кармана футлярчик, аккуратно открыл и показал мне небольшую вещицу — гладкую трубочку толщиной со спичку и примерно такой же длины, с каплевидным утолщением на одном конце.

— Редчайшая вещь, — похвастался он. — Из арсенала спецслужб, по случаю досталась.

Он покрутил трубочку в пальцах.

— Смотри, внутри — иголка, вернее даже стрелка, но размером с иглу. На ней — яд, моментальный. Трубочка устроена так, что стрелка сама выпасть не может, ею можно только стрельнуть. Трубочку прячешь во рту, между десной и верхней губой — никто не увидит, даже если в рот станут заглядывать. Яд слюной не растворяется, так что ты не отравишься, если не уколешься. Ну, просто сделай все правильно. Придавливаешь языком — вот так — и прикусываешь кончик, понял? Не переверни. Выстрелить стрелкой можно метра на три, баланс идеальный, так что если попадёшь — она вопьётся. Лучше, конечно, стрелять не в одежду, а, скажем, в лицо. Если боишься промазать — пуляй в тело, но тогда уж подберись поближе. Шанс, сам понимаешь, один. К сожалению, не могу дать тебе потренироваться — вещица одноразовая.

Кот глянул на меня испытующе; видать, убедившись, что в обморок я пока не падаю, продолжил:

— Теперь вот что. Ты придёшь как парламентёр, и Дракула обязательно тебя выслушает. Будут пугать — не верь: как бы ему не хотелось тебя на куски порвать, сначала он выслушает, сечёшь? Тогда и действуй. Не пытайся приблизиться — это их насторожит. Выжди, пусть убедятся, что ты безопасен. Потом заинтригуй чем-нибудь. Говори потише или вовсе шепчи. Если сумеешь, можешь разыграть что-то наподобие сердечного приступа, только не переиграй. Просить, плакать — всё не впадлу, если ради дела. Пусть только подойдёт. Помни, у тебя один шанс, ты понял?

— А что говорить?

— Да что хочешь. Твоя задача — плюнуть в него стрелкой. Плети что-нибудь… Скажем, про то, что мы нашли стукача. Это всегда интересно. Что имеем доказательства. Пообещай имя, а потом начни ломаться. Примерно так.

Теперь. У тебя будет единственная возможность унести ноги — в тот момент, когда Дракула будет подыхать, а все окружающие пялиться на него. Вот план здания, изучи его, вызубри на память. Всё зависит от того, где он тебя слушать станет. Дракула пижон, он устроил себе "тронный зал" на пятом этаже, с видом на свой район. Если всё будет там, вниз не беги — из здания ты не выйдешь, слишком много людей. Беги наверх, попытайся спрятаться до ночи, а в темноте выбирайся.

Смотри сюда. Это план квартала, вот тут — канализационный люк. Сверху он просматривается часовыми. А внизу мы будем тебя ждать. Если успеешь нырнуть — мы тебя вытащим. Моё слово. Ждать будем до утра. Потом я попытаюсь навести справки, есть у меня источники. Если узнаю, что тебя все ещё не нашли — приду и в следующую ночь, и сколько понадобится.

Кот перевёл дыхание — под конец он излагал почти скороговоркой, совершенно для него не характерной — и добавил уже своим обычным тоном:

— Но ты понимаешь — все это в том случае, если Дракула будет уже мертв.

Я молча кивнул и принялся изучать планы.

***

Парни ушли, а я ещё долго мусолил бесполезные, в общем-то, бумажки.

Потом плюнул и пошёл вниз.

На лестнице мне повстречался Ржавый, вроде бы невзначай притёр к стене, не давая прохода.

— А знаешь, как казнят у "северных"? — злорадно зашептал он, и я подумал о том, что Ржавый, конечно, не простил мне того удара. — Хочешь, расскажу?

— Ну? — спросил я с напускным равнодушием.

— Человека, связанного, суют в бочку, и туда же — пару-тройку кошек, а потом крышку закрывают и через дырочку наливают воду. К тому времени, как бочка наполнится, человек остаётся без скальпа и без лица, частенько — без глаз, но это уж как повезёт.

— Проще сразу утонуть.

— Вот ты и попробуешь! — захихикал мой бывший приятель.

— А как казнят у нас? — Холодно поинтересовался я.

Ржавый хекнул.

— Тебе уже неважно, — заявил он. — Но если вдруг поживёшь, может, и узнаешь.

Я сказал:

— Ржавый. За что ты меня так ненавидишь? Неужели только за то, что я дал тебе в морду?

Он удивился.

— Вот ещё. С чего ты взял? Я к тебе со всей душой.

Подумал немного и добавил:

— Вообще-то ты выскочка, псих, и любишь демонстрировать это. Но я тебя не ненавижу, тут ты врёшь. Просто не понимаю.

***

Я почувствовал себя школьником на каком-нибудь праздничном шествии, когда вступил на территорию "северных" с дурацким белым флажком в руках и белой же повязкой на лбу.

Смешно и грустно.

Я понимал, что шансов у меня нет. Вся болтовня Кота насчёт путей отхода — скорей, чтобы подбодрить меня и заставить сделать дело. И вряд ли парни в самом деле собираются сидеть чуть не сутки в канализационном колодце. Не дураки.

Да, жаль, что всё так кончилось.

С другой стороны, я и так уже мог считать, что живу авансом. Меня должны были пристрелить вчера на "встрече" — либо полиция, либо "северные", а мог бы и Кот, вполне имел право. Если вспомнить, в каком виде и с каким апломбом я явился в Нору, то можно только удивиться, что меня попросту не забили насмерть ещё тогда. Да что там! Я обязан был расшибиться в лепёшку ещё девять лет назад — когда взлетел на бифлае, зная о нем только то, что он, вроде бы, способен летать.

Так я себя уговаривал. Так мне почему-то было легче.

Я не хочу сказать, что у меня не мелькало мыслей о побеге. Очень заманчивым казалось нырнуть в какую-нибудь подворотню, бежать, путая следы и сбивая с толку преследователей, бежать во весь дух, мчаться во весь опор, оставляя за спиной страшный мир Норы с его волчьими законами… Или спрятаться в какой-нибудь дыре, отсидеться, сидеть неделю, месяц, пока меня не перестанут искать, пока меня не забудут…

Я знал, что мне не дадут. С того момента, как Кот изложил свой план, а может быть, и раньше, с тех пор, как мы вернулись со встречи, я ни на секунду, ни на долю секунды не оставался вне прицела чьих-нибудь недружественных глаз. И сейчас, когда я шёл один, с идиотским флажком, я чувствовал на себе тяжесть множества взглядов — и с нашей стороны, и с "северной". Я знал, что мне не дадут, только добавит позора эта попытка, только добавит унижения, а его уж и так хватило на мой век, выше крыши, хватит, больше не хочу. Пусть будет, как будет.

Я вздохнул почти с облегчением, когда боевики "северных" наконец окружили меня, заломили руки, повели. Так легче, правда. Иллюзия свободы, оказывается — жестокая шутка.

***

— С белым флагом, значит, — процедил Дракула, разглядывая меня, как какого-то диковинного зверя. — Пар-ла-мен-тёр.

Я стоял перед "троном" метрах в четырёх, а может, в пяти.

И думал о том, что действие к финалу превратилось в водевиль. Я стоял перед самим знаменитым и страшным Дракулой — и едва сдерживал нутряное клокотание, готовое прорваться дурацким, истерическим смехом.

Надеюсь, парни подумали, что меня колотит от страха.

Главарь "северных" принял парламентёра в своём "тронном зале" — просторном, светлом помещении с высокими потолками и стройными декоративными колоннами по сторонам, наверное, в прошлом каком-нибудь банкетном или выставочном павильоне. "Трон" — массивное вертящееся офисное кресло — стоял на небольшом возвышении у огромного, во всю стену, окна с сохранившимся, хотя и подёрнутым паутиной трещин стеклом. На возвышение вели две ступеньки. Для меня они превратились в барьер.

Дракула оказался экзальтированным типом, действительно работающим на имидж "вамп". Он был высок, сухощав; и если молочная бледность лица имела, скорей всего, естественное происхождение, то иссиня-черные волосы, склеенные в рекордной высоты "ирокёз", показались мне крашеными. Тёмные и глубокие от природы глаза подчёркивались наложенными на веки серыми тенями. Главарь восседал на "троне", эффектно завернувшись в длинный чёрный плащ, кожаный, с высоким стоячим воротником.

Наверное, Дракула в самом деле являлся опасным человеком; наверное, его имидж демонстрировал этот факт. И, скорее всего, в Норе это производило впечатление — ребята ведь были вынуждены обходиться без видео. Но меня душил смех. Возможно, это уже в самом деле было истерикой; но я понял, что просто не в состоянии заставить себя относиться к Дракуле серьёзно. Святые угодники! Да ему не хватало только накладных клыков и немного алой помады на губы — и вперёд, вперёд, в малобюджетный сериал, заставлять трепетать сердца впечатлительных домохозяек!

И ещё я понял, что не могу позволить подобному шуту прервать мою жизнь. Согласен, это было глупое ощущение, беспочвенное и прожектёрское — но оно придало мне сил, а может, азарта. Отошёл на задний план маячивший перед мысленным взором и давивший на меня призрак ржавой бочки с кошками. Не бывает в водевилях таких концовок. Не ложатся в жанр.

Вообще это не моя пьеса. Но я доиграю, коль скоро меня выпихнули на сцену. Я знаю правила.

По бокам и сзади от меня стояли боевики; меня не держали, но руки были крепко скручены за спиной. Несколько "приближенных" тусовались по обе стороны от трона. Я прикинул свои шансы на рывок.

Не попаду я в Дракулу с рывка. Пулять надо в лицо, не в плащ. Нет, не попаду. Собьют, помешают. Прав был Кот.

— Ну, говори, пар-ла-мент-ёр, — искривил губы главарь. — С чем пришёл?

— Велено сказать так, — начал я вибрирующим на полтона выше голосом. — Разговор по поводу стукача, что сорвал встречу…

Водевиль требует соответствующего финала. Однако ломать комедию, как посоветовал мне Кот, не хотелось. К лестнице мне не прорваться, даже если уложу Дракулу — вот в чем дело. В зале полно народу, и две трети — между мной и лестницей. Чтобы они настолько остолбенели, это мне надо не главаря убить, а как минимум самому в вампира превратиться. Нереально. Сигать в окно? Ну, стекло я, положим, вышибу, оно всё в трещинах. Однако пятый этаж, да нерядовой — здание административное, этажи высокие. Хотя это уже хоть какой-то шанс… Но ведь там ещё и бежать надо будет… Хреново изломанным попасться, если не убьюсь…

— У бедняжки от страха отшибло мозги, — вдруг сказал Дракула, останавливая мой спич изящным движением кисти. — Дружочек! Ты слово говори, чтобы я знал, что ко мне Груздь обращается, а не ты, выродок, со мной тут балаболишь. Сло-во! А?

Я ощутил странную лёгкость.

Похоже, вырисовывается финал.

— А слово-то он не знает! — Радостно пропел Дракула, обращаясь к своим помощничкам слева.

Обернулся направо, повторил:

— Не сказали ему слово!

И, разведя руки в стороны, громко объявил:

— Дети мои, ребятушки! А это ведь Груздь не пар-ла-мен-тёра прислал! Это ведь он мне подарочек прислал, мне… и вам!

Вот тут-то, в момент, когда зал взорвался восторженными воплями и радостным ржанием, я и начал движение.

Я накренился, как идущий на взлёт тяжёлый бифлай. Я не бежал — я разгонялся, наращивал ускорение мощными толчками, увеличивая длину прыжка, я все силы вложил в этот короткий, пятиметровый спурт, целя головой, как головкой ракеты, в грудь приподнимающегося из кресла главаря "северных"…

Один из "приближенных" бросился мне наперерез — он был близко, он имел шанс, если бы сгрёб меня в охапку или навалился всем телом, но он сделал мне подсечку…

И с этим опоздал. Идиот!

Кресло-то у главаря было на колёсиках!

Я влетел в Дракулу, как мяч в ворота, головой вперёд, сшибая его обратно в кресло, и уже всей тройной (я, главарь и его "трон") тяжестью мы вмазались в стекло. Фейерверком брызнули осколки; кресло опрокинулось, катапультируя разметавшего полы плаща "вампира", инстинктивно вцепившегося мёртвой хваткой мне в плечи…

Он и в воздухе не отпустил меня; мы так и упали — плашмя, внизу Дракула, встретивший потрескавшийся ноздреватый асфальт спиной и затылком, сверху, лицом к нему, я; только когда нас подбросила инерция удара, главарь разжал пальцы, в судорожной агонии выгибаясь мостиком, и замер, распластавшись — чёрное и алое на сером — и широко раскинув руки…

Долгое мгновение я был уверен, что тоже умер…

А потом, спазматически хватая ртом воздух и пытаясь вспомнить, как же нужно дышать, я вдруг осознал, что жив, и не только жив, но и могу двигаться…

Я поднялся — на колени, потом на ноги — неуверенно, сначала пошёл, потом побежал, пошатываясь, почти не выбирая направления, удивляясь самому факту, что бегу. Какой-то спасительный инстинкт повёл меня к люку — я не сразу это сообразил. Из здания уже высыпались боевики, но фора ещё оставалась. Только не ошибиться… И ещё я бежал и думал — вот смешно будет, если я сигану в люк, а там никого нет. А ведь почти наверняка там никого нет…

Откуда-то сбоку выскочил одинокий боевик, сунулся мне наперерез. Я нащупал во рту трубочку — на месте, как ни странно, хотя зубов и недостаёт. Вот этому-то бедняге я стрелку и подарил — в лицо, практически в упор.

Добежал до люка. Сзади топот, но время ещё есть, только… Я рассмеялся бы, если б не саднило так лицо. Люк-то надо открыть. А руки связаны.

А вот уже и впереди по улице боевички появились, видать, патруль. Бегут словно в замедленной съёмке — так я это вижу.

Сажусь на землю, спиной к люку, начинаю пихать пальцами тяжёлую крышку.

Топот ближе; бесшумно сверкает в воздухе лучемётный импульс. У моих ног пузырями вскипает асфальт. Спохватились.

Крышка сдвинута — ползёт, скрипя, неохотно, постепенно ускоряясь.

Не отстать…

Я так и проваливаюсь в колодец — задницей вперёд, совершенно неестественным образом сложившись пополам, задрав ноги выше головы.

Ещё успеваю подумать — если внизу никого, теперь уж точно спину сломаю…

Но — подхватили сильные руки, кто-то поддержал, кто-то потащил, и ещё я увидел Кота, уже садящего со всей дури из лучемёта по открытому проёму люка.

Все-таки Кот — человек.

***

Бегство по туннелям я почти не запомнил — только какие-то урывки; меня разобрала, наверное, уже самая настоящая истерика, я хохотал и не мог остановиться. Было дико больно, волокли меня как придётся, а я все хохотал… Помню слегка испуганный голос Каланчи — "тронулся он, что ли?" — и раздражённые интонации Кота, торопливо увещевающего: "Угомонись, Птаха, все хорошо, все кончилось, живой ты, живой, угомонись…"

***

В общем-то, падение с пятого этажа обошлось мне на удивление дёшево. Несколько сломанных рёбер, выбитое из сустава плечо, расквашенный нос и два потерянных зуба — вот, собственно, и все. Плечо местные умельцы вправили, ребра забинтовали, нос зажил сам.

Это была ерунда.

Дела банды пошли на лад — мы "застолбили" тот самый спорный квартал да плюс на радостях хапнули соседний, а с другой стороны на "северных", услышав о смерти Дракулы, навалилась ещё одна соперничающая группировка; деморализованные "северные" быстро и покорно потеснились.

Война закончилась.

Всё к лучшему.

Плохо было другое — я обнаружил, что оказывается, все-таки ожидал чего-то от своего успеха, какой-то… ну, другой реакции, что ли… Нет, не собирался я делаться героем… И все же… Нового витка неприятия, будто вернулся зачумлённым — не ожидал.

Объяснялось всё, наверное, просто — по их разумению, я не должен был остаться в живых, и логика тут пасовала перед иррациональным ощущением неправильности, да ещё бродили на задворках сознания ошмётки прежних подозрений.

Поначалу я был так бесхитростно, растительно счастлив, что выжил, что был готов любить на радостях всю банду скопом — наверное, потому-то и сумела обидеть, пробившись через потрескавшуюся защитную скорлупу, эта реакция отчуждения.

Да и не отношение беспокоило; скорее, то, что такие вещи меня ещё волнуют. Трудно жить в банде, если станешь ожидать от окружающих эмоций, которые тут не могут существовать в принципе.

А потом произошло событие, раз и навсегда избавившее меня от подобных переживаний.

О парламентёре, посаженном в котельную, за суетой последних дней забыли; кто-то из девчонок периодически таскал ему скромную пайку, и этим его общение с внешней средой и ограничивалось.

А потом о нем вспомнили.

И вывели на свет.

Парнишка, просидевший много суток в темноте, подслеповато щурился и лупал глазами.

По законам банды, поскольку назначенная встреча оказалась подляной, парламентёра отпускать было нельзя. Но так как расклады поменялись, Груздь предложил "северному" честный выбор: перекинуться к нам. Пожалуй, это было благородное предложение. Однако у боевика в банде осталась сестрёнка-заложница, и он отказался.

Вот я и узнал, как казнят у нас.

Казнили через повешение, только вешали не на верёвке, а на скрученном и намыленном вафельном полотенце. Периодически полотенце смачивали из шланга.

Парень задыхался несколько часов.

Через какое-то время после начала казни я подошел к Коту.

— Одолжи мне лучемёт, — сказал я.

— Зачем тебе?

— Очень нужно. Одолжи, пожалуйста.

Кот посмотрел на меня печально и сожалеюще.

— Закон есть закон, Птаха, — пероговорил он тихо. — Даже такой.

И отвернулся.

Тогда я пошёл к Груздю.

Заговаривать первым с главарём банды мог только лейтенант, но мне сейчас было наплевать. Когда я подошёл, Груздь вопросительно поднял бровь.

— Ты ведь хотел оставить его, — сказал я. — Ты ведь знаешь, что парень ни в чем не виноват.

— Ну и? — недоуменно спросил главарь.

— Прикажи спустить его.

— И что?

— Я его зарежу, — честно признался я, — парень все равно будет мёртв. А меня можешь потом наказать, если хочешь.

Главарь поманил пальцем стоявших поблизости бойцов.

— Возьмите-ка его, — показал он на меня. — Пусть посидит пока в котельной.

Когда мне уже закрутили руки, чтобы увести, Груздь бросил:

— Постойте.

Меня повернули к нему лицом.

— Порядок в таком сообществе, как наше, может быть основан только на жёстком законе, — произнёс главарь банды. — Законе, внушающем страх. Отступи от него один раз — и всё, считай, он не существует. Тогда начнётся беспредел, и выльется он в такие жестокости, что нынешняя покажется по сравнению с ними детской шалостью.

— Мне никакая жестокость не кажется шалостью, — ответил я.

— Уведите, — кивнул Груздь.

Я просидел в котельной трое суток, но больше меня никак не наказали, и кажется, это всё же было отклонением от закона — единственным, которое я помню за время моего пребывания в банде.

— Ты не наш, Птаха.

Я вздрогнул.

Мы с Котом отдыхали в "бане" после очередного урока рукопашного боя.

Прошло уже изрядно времени после окончания войны банд, после истории с Дракулой и казни парламентёра. Жизнь в Норе вошла в норму; вернулась в привычную — уже — колею и моя жизнь.

Мы с лейтенантом были вдвоём. В помещении стояла влажная жара, перетруждённые мускулы медленно расслаблялись, размякали, приобретая приятную вялость. Мерно капала вода с неплотно закрытого краника на колонке. Капли со звоном разбивались о жестяной жёлоб, рождая маленькое, недолговечное эхо.

Вот тогда-то Кот и сказал негромко:

— Ты не наш, Птаха.

И я даже вздрогнул от неожиданности.

— Ты не выживешь здесь. Тебе надо уходить из банды.

Я с удивлением посмотрел на лейтенанта. Вообще-то при строгой регламентированности отношений в банде такое его мнение грозило мне серьёзными санкциями или, как минимум, испытаниями, но от Кота не исходило угрозы. И, похоже, он говорил серьёзно.

Только я не понимал, к чему.

— Я не могу, — ответил я так же тихо. И честно.

— Жаль, — лейтенант передёрнул плечами, словно в "бане" вдруг похолодало. Или словно уже поставил на мне крест.

— Возьми меня "на дело", Кот, — попросил я, в который уж раз.

Эта проблема меня мучала давно. С деньгами было туго; банда кормила своих членов из общего котла и худо-бедно одевала, а вот заработать наличку оказалось непросто. Как боец, я получал небольшую долю от собираемого нами "налога" с заведений, но то были совсем гроши. Я уже представлял примерно, сколько стоят хорошие документы; единственный путь разжиться требуемой суммой — участие в операциях, организуемых в городе, а меня туда до сих пор не допускали.

— Зачем? — лейтенант хмыкнул, смерил меня взглядом.

— Деньги нужны.

— Ты ненадёжен, Птаха, не понимаешь? Вижу, не понимаешь. От тебя в любой момент можно хрен знает чего ожидать.

— Я ведь сделал дело с Дракулой.

— Угу.

— Я не подведу.

— Ага.

— Мне очень нужны деньги, Кот.

— Деньги всем нужны.

— Возьми, лейтенант, — попросил я снова, уже почти безнадёжно. — Не пожалеешь.

— Да отвяжись ты! — обрубил Кот неожиданно резко, зло. — Достал! Дурак.

Эта вспышка была настолько нехарактерна для нашего всегда уравновешенного лейтенанта, что я растерялся. Что-то странное творилось в тот день с Котом.

А примерно сутки спустя я пошёл на своё первое "дело".

***

В тот раз мы ограбили магазин бытовой техники. Организовано все было просто: на дверь прилепили жвачкой заранее приготовленный лист бумаги с большой корявой надписью "Извините, ремонтные работы", и Студень — соответственно одетый — встал на стрёме. Заодно он должен был отваживать от входа случайных придурков — благо его вид туповатого, но добродушного рыхлого увальня ни у кого не будил подозрений. Мы вчетвером — Кот, Каланча, я и Полоз — ввалились внутрь, натянув на рожи чулки. Самым рискованным был момент, когда требовалось быстро отсечь персонал от кнопок тревожной сигнализации; мы справились — во многом благодаря тому, что схему их расположения Кот высмотрел заранее. В качестве акции устрашения лейтенант саданул из лучемёта в потолок. Все, можно было спокойно чистить кассы. Товар мы не брали — так распорядился Кот.

В Нору вернулись с солидной, как мне представилось сначала, прибылью. Но первое впечатление оказалось обманчивым. Половина добытого шла в казну банды; от оставшегося треть причиталась Коту — как лейтенанту и организатору — а остальное делили между бойцами.

Выданная на руки сумма оказалась смешной. Это было разочарование. Я понял, что если таков масштаб всех наших "дел", то необходимую мне для дальнейших действий финансовую базу я сколочу разве что лет через десять. Требовалось придумать что-нибудь. Но пока в голову ничего как-то не приходило.

***

Вечером я отправился к Лике. Она вообще-то редко оставалась дома по вечерам, но иногда устраивала себе выходные. В такие дни я заходил к ней, если сам был свободен — иногда на пару часов, а порой мы проводили вместе время до поздней ночи. Лика всякий раз радовалась моим посещениям — не знаю, почему. Мне это представлялось немного неправильным. Но бывать у неё мне нравилось.

Лике было, наверное, лет двадцать или около того, но я воспринимал её как зрелую, умудрённую опытом женщину. Да она и была такой, поскольку прожила здесь почти всю сознательную жизнь. И вот эта зрелая опытность как-то сочеталась в ней с удивительной… невинностью, пожалуй, как ни странно это звучит. Лика работала проституткой, но не в Норе — ходила на работу в город, и среди местных считалась дамой устроенной и обеспеченной.

Познакомились мы, когда я на пару с Каланчой пришёл к ней взимать "налог". Хозяйка провела нас в квартирку — маленькую, но уютно обустроенную, с целой россыпью разнообразных картинок на стенке, с заботливо отреставрированным и обтянутым темно-медового оттенка плюшем диванчиком-тахтой, на одном краю которого небрежно скомкался клетчатый плед. С невысоким комодом под затянутым циновкой окном и двумя совершенно несочетающимися друг с другом стульями, притулившимися возле круглого, тёмного дерева небольшого столика. А в центре стола стояла настоящая, старинная керосиновая лампа под плетёным соломенным абажуром.

Приготовленный заранее конверт с деньгами лежал на комоде. Лика (тогда я, правда, ещё не знал её имени) протянула его Каланче.

— Чаю выпьете, мальчики? — спросила она, пока мой напарник ковырялся в конверте своими огромными пальцами.

— Некогда, — буркнул Каланча, наконец справившись с подсчётами, и бросил мне:

— Пошли, Птаха.

Мы уже направлялись к двери, когда Лика окликнула меня:

— Птаха! Это ведь ты — тот, кто разделался с Дракулой?

Немного смущённый, я кивнул.

— Зайди ко мне, когда будешь свободен, — сказала она. — Сегодня вечером я дома.

И, неожиданно сконфузившись, прибавила, хихикнув совсем по-девчоночьи:

— Если хочешь.

Позже я поинтересовался у Каланчи, сколько может стоить такой визит.

— Нисколько, — ответил тот, не задумываясь. — Лика дома не работает, только для души трахается. Иди, не пожалеешь, баба классная.

Скабрёзно хмыкнул и заключил:

— Повезло.

***

Конечно же, я пошел — признаюсь, с некоторым внутренним трепетом.

У меня уже были сексуальные опыты — но не столько, чтобы я мог ощущать себя уверенно в этой сфере человеческих взаимоотношений. Первый, ещё в школе, вряд ли вообще можно было считать удачным: тогда все произошло в пропахшей потом физкультурной раздевалке, которую я запер изнутри на швабру; девчонка все время дёргалась и торопила меня, опасаясь, что кто-нибудь начнёт ломиться в дверь, и этим постоянно сбивала в самый ответственный момент. От усилий сосредоточиться на процессе я взмок как мышь. Потом она ухитрилась вывернуться из-под меня на самом пике кульминации, принялась ойкать и причитать по поводу спермы, потёкшей у неё по ногам, заставила срочно искать какие-нибудь салфетки… Помнится, в тот раз я решил, что уединение в ванной с собственным воображением приносит, пожалуй, больше удовлетворения.

Несравнимо более яркое и сильное впечатление мне подарила Гюрза — девушка из банды, высокая, красивая, с по-звериному гибким телом. Это она с таким очаровательным и безжалостным бесстыдством солировала в любовном дуэте во время моего экзамена и послала мне воздушный поцелуй. Видимо, именно тогда она положила на меня глаз. Секс с Гюрзой всякий раз был схваткой, дикой и яростной, выжимающей тебя без остатка; и — да, это мне нравилось. Но у Гюрзы были свои закидоны. Например, она обижалась, что я не соглашаюсь заниматься с ней любовью в общем зале. А однажды, когда мы оба уже хорошенько разгорячились, вдруг вытащила из-под матраса толстую бельевую верёвку.

— Давай, я свяжу тебе руки, — попросила она хрипло. — Тебе понравится, обещаю.

Я не был ни ханжой, ни пуританином, и в других обстоятельствах такое предложение, может быть, и заинтересовало бы меня — по крайней мере, с познавательной точки зрения. Но тогда воспоминания об экзамене были ещё слишком свежи, чтобы я мог рассматривать это как сексуальную игру. Я отказался.

— Я думала, ты смелее, — заметила Гюрза.

Мы все-таки довели дело до конца, но прежнего пыла как не бывало, и больше мы с ней не спали.

Вскоре за тем началась война банд, и стало вовсе не до секса.

И вот я шёл в гости к Лике, профессиональной проститутке, пригласившей меня для бесплатного развлечения — как выразился Каланча, "для души".

***

Лика встретила меня в объёмном и длинном, до пят, махровом халате. Собранный почти под подбородок и многочисленными фалдами рассыпающийся по плечам воротник скрывал шею и прятал форму груди; на голове был медно-рыжий, весь в озорных завитках парик, странно контрастировавший с глубоким, изумрудно-зелёным цветом халата. А вот ноги у хозяйки квартиры были босыми, и узкие, правильной формы ступни производили удивительно дразнящее впечатление; каждый пальчик венчался ярко-красной капелькой лака на ноготке.

Чай Лика кипятила в кухне, на маленькой автономной плитке — такие иногда любят возить с собой автотуристы.

— Ты, может быть, голодный? — спросила она. — Тебя покормить?

Я отрицательно мотнул головой.

— Жаль, — сказала Лика. — Я сегодня салатик сделала вкусный. Ты, правда, не хочешь?

Конечно же, она уговорила меня на салатик, и на консервированную ветчину с гренками. Когда женщина хочет тебя накормить — лучше сдаваться сразу, не сопротивляясь.

— Я давно хотела с тобой познакомиться, — призналась она, когда мы наконец добрались-таки и до чая. — Только я не ожидала, что ты такой… молодой. Ты не обиделся?

Я мотнул головой. Вообще, поначалу у Лики я был на редкость немногословен.

— Я слышала, ты выбросился вместе с ним с пятого этажа. Скажи, тебе было страшно? Что ты чувствовал?

Не могу сказать, чтобы мне нравились разговоры на эту тему. Но Лика спрашивала как-то очень бесхитростно и… простодушно, что ли. Обижаться на неё было невозможно.

— Очень страшно, — подтвердил я честно. — Кажется, я вообще не вполне соображал, что делаю.

— Я часто задумываюсь, способна ли я была бы на поступок… Ну, на настоящий, серьёзный поступок, ты понимаешь? Если бы пришлось. И никогда не могу себе ответить.

— Когда приходится, тогда уже не остаётся выбора. Тогда просто делаешь, что можешь, вот и все.

— Как ты это сказал, — восхитилась Лика. И неожиданно:

— Ты разбился тогда? У тебя ещё что-нибудь болит?

Я снова помотал головой. Увидел скептический взгляд и признался:

— Ребра, немножко.

— Раздевайся, я посмотрю.

И, заметив, что мне кровь бросилась в лицо, добавила:

— Ну, что ты, в самом деле? Я, между прочим, частенько руками лечу. Тебе не рассказали?

Она ощупала мои ребра, не причинив ни толики боли; по телу разлилось приятное внутреннее тепло.

— Теперь все будет в порядке, — легко объявила Лика.

И замерла на небольшом пятачке между столиком и диваном в позе античной статуи.

— А сейчас, пожалуй, — проговорила она задумчиво, — я сделаю тебе подарок.

Она протянула руку к комоду и нажала там что-то; в комнате зазвучала тягучая, заунывно-ритмическая мелодия.

Застыв, как соляной столб, я смотрел, как в ритме странного, неправильного рисунка танца в разрезе халата мелькает на долю мига и снова исчезает округлая коленка, бутылочный изгиб икры, изящная напряжённая голень с высоким подъёмом и выпятившимися косточками, вся идеальной формы длинная нога с мягкой линией бедра, обнажающейся почти до самого эпицентра; потом как-то вдруг развалилась пирамида воротника, на секунду явив мне темно-вишнёвые, налитые ягоды сосков; зашевелилась, поползла, развязываясь, змея пояса…

Под халатом у Лики не было надето ничего — совсем ничего, ни единой полоски ткани. Фигура у неё оказалась бесподобно женственной, сексуальной почти до карикатурности: тончайшая гибкая талия — и округлые, полноватые бедра, мягкая пышная попа; длинные, красивые, фигуристые ноги — и узкие девичьи щиколотки; острые, чуть угловатые плечи с выраженными ямочками над ключицами — и гладкая линия рук. Большие, налитые груди были слегка отвисшими, но это совершенно не портило впечатления.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она.

Моё короткое "да" прозвучало карканьем простуженной вороны.

Когда Лика, опустившись перед тахтой на колени, расстегнула мне штаны и прохладными пальцами погладила низ живота, я уже лез на стену; когда она легонько, балуясь, провела точёными коготками прямо по члену, я заорал, как бешеный мартовский кот.

Секс с Ликой был чем-то изумительным; такого мне испытывать ещё не доводилось. Он длился бесконечность, и плюс ещё одну бесконечность, практически не снижая остроты; волны прибоя накатывали на меня, доводя до невыносимого пика наслаждения — и медленно откатывались, изводя щемящим ожиданием нового прилива. Я, кажется, не сознавал себя, весь отдавшись этим безумно медлительным — и столь же безумно неотвратимым волнам.

Потом я долго лежал, как выброшенная на берег рыба хватая ртом воздух, медленно приходя в себя.

— Тебе понравилось, милый? — спросила Лика невинным голоском.

— О-о-о, — только и смог выговорить я.

— Приходи ещё, — пригласила она. — Такого представления всякий раз не обещаю, иногда я бываю уставшей. Но мне кажется, нам всегда будет хорошо вместе. Тебе ведь было хорошо?

— О-о-о… — снова отозвался я.

— Мне тоже, — призналась она, правильно истолковав мой ответ, и нежно чмокнула меня в щеку. — Ты такой замечательный, малыш.

Лике я прощал все, даже "малыша".

Так что я стал приходить к ней часто — всякий раз, как только была такая возможность.

***

Я приходил обычно с какими-нибудь сладостями или печеньем, садился на стул в уголке между столиком и комодом и подолгу смотрел, как Лика движется, суетясь, в узком пространстве своей комнаты, слушал её рассказы, жалобы и рассуждения, иногда рассказывал что-нибудь сам. Я никогда не требовал от неё секса — несмотря на то, что безумно хотел её всякий раз, как видел. Честно говоря, мне было не очень понятно отношение к физической любви женщины, для которой это является профессией, источником заработка; я никак не мог уловить, почему в свои выходные, которые она с трудом урывает, чтобы дать себе иногда отдохнуть — почему в эти дни Лика соглашается заниматься тем же самым со мной. Наверное, я так и не смог до конца поверить, что ей самой было это нужно.

Так что иногда мы просто пили чай и разговаривали, и случалось — я уходил от неё, получив только какой-то особенно трогательный, но совершенно не эротический поцелуй на прощание, и тогда мне казалось, Лика благодарна мне за нетребовательность. Но такое все же бывало редко. Чаще она сама начинала игру, будучи необычайно изобретательной, а ещё — внимательной, понимающей и тонко чувствующей настроение. Если все это выразить коротко, я бы сказал так: Лика занималась любовью с любовью — уж прошу прощения за тавтологию.

Однажды, идя к ней, я купил в лабазе бутылку вина — дешёвого, конечно, но все же вина, не сивухи какой-нибудь.

Ликина реакция меня потрясла. Войдя с кухни и увидев на столике бутылку, она завизжала, как включившаяся с ходу на полные обороты автоматическая пила; бутылка была схвачена со стола и бесцеремонно впихнута мне в руки, причём дотрагивалась до неё Лика так, будто я притащил в квартиру и сунул под нос хозяйке как минимум ядовитейшую змею.

— С этим к местным шалавам ходи! — с трудом вычленял я отдельные фразы в её непрерывном крике. — Ты к кому пришёл? Ты к б… с этим ходи! Я тебе кто? Ты меня за кого?…

— Прекрати визжать! — гаркнул я, обозлившись. — Не хочешь — не пей, но и не ори на меня, поняла?

Она осеклась.

Я прошагал на кухню и решительно вылил содержимое злосчастной бутылки в раковину.

Когда я вернулся в комнату, Лика уже успокоилась — так же мгновенно и полностью, как раньше завелась.

— Извини, Птаха, — она посмотрела на меня печально и так виновато, что вся моя злость моментально испарилась. — Правда, извини, я не хотела, я… Понимаешь… Я не знаю, как лучше объяснить. Ну, просто, видишь ли, иногда человек знает про себя какие-то вещи. Не предполагает, понимаешь, не догадывается, а именно — знает. Вот так я знаю про себя, что когда-нибудь сопьюсь. Это меня ещё ждёт. Только мне хочется верить, что это будет ещё не скоро.

Столько безнадёжной и спокойной уверенности было в этих словах, что я даже не решился спорить.

Как-то раз Лика открыла мне дверь бледная, как смерть, с черными кругами под глазами — и сразу же легла на диван, натянув плед до самого подбородка.

— Не трогай меня сегодня, Птаха, ладно? — попросила она тихо и жалобно, так что у меня ёкнуло сердце. Как будто я когда-нибудь делал это без её желания!

— Что случилось? — спросил я испуганно, присаживаясь у неё в ногах.

— Просто день паскудный, — произнесла она бесцветно, глядя в стену.

Вздохнула. Всхлипнула. И вдруг разрыдалась, отчаянно и горько, как плачут только несправедливо обиженные маленькие дети.

Я растерялся и перепугался окончательно. Встав на колени у изголовья, я торопливо и нежно гладил её по тонким бледно-русым волосам, ладонями снимал слезы со щёк, прикасался к вискам, невнятно переспрашивал то и дело — "ну что ты, маленькая, что?" — и наконец прижал её голову к своей груди, чувствуя, как сотрясается от рыданий её тело и как становится горячей и мокрой моя рубаха.

— Ты такой хороший, Птаха, — сказала она отплакавшись, все ещё судорожно всхлипывая и ладонью, смущаясь, вытирая нос. — Ты добрый. Ты прости меня, ладно? Что-то я расклеилась сегодня.

Я принёс ей мокрое полотенце из кухни.

— Понимаешь, вчера на Парковой подошли двое, — начала рассказывать Лика уже спокойно, тщательно обтирая лицо полотенцем. — Заплатили вперёд, хорошо заплатили, за всю ночь. Повели к себе на хату. Я пошла — что мне, что двое, привыкать, что ли? Захожу внутрь…

Она снова всхлипнула, и я опять принялся гладить её по волосам.

— Захожу внутрь, они дверь заперли… А там — ещё четверо. И все наглотались какой-то дряни, стояк нескончаемый, понимаешь? И я одна. И вот так всю ночь по кругу…

— Скажи мне адрес, — попросил я глухо.

— Зачем? — удивилась Лика.

Потом увидела мои сжатые кулаки.

Теперь уже она гладила меня испуганно и торопливо, отжимала своими пальцами мои, сведённые судорогой.

— Ну что ты, Птаха, миленький, глупенький, разве же можно так? Да я бы не рассказывала тебе, если бы подумала, что ты так… Ну, всякое бывает, что ж делать, работа у меня такая, ну, выдалось вот такое паскудство, устала, хочется поплакаться, я вот разнюнилась перед тобой, так что ж теперь… Они ведь заплатили, не били, ничего такого не сделали… Да я иногда за неделю не заработаю столько, сколько они мне дали… Да я уже в порядке, Птаха, ты успокойся, ладно? Сейчас вот мы с тобой чай сядем пить…

Позже, уже за чаем с печеньками, Лика заметила задумчиво:

— А знаешь, Птаха, я ведь люблю свою работу. Она интересная. Ни за что не смогла бы пахать изо дня в день на каком-нибудь заводе, одни и те же кнопки нажимать. Взвыла бы от тоски. А тут люди, каждый день разные, я им доставляю удовольствие, некоторым помогаю, и они мне благодарны… Иногда знаешь, какой азарт берет — ну вот не стоит у мужика, и все тут, это как вызов, для меня уже дело чести ему поднять… Зато какой он счастливый потом уходит… Ну, а издержки всякие — они бывают, конечно, но они ведь везде бывают. Так что я в своей профессии на своём месте.

***

В день, когда мы ограбили магазин, Лика встретила меня в иссиня-чёрном парике, и накрашена была соответственно. Имидж жгучей брюнетки ей не шёл.

— Мне так не нравится, — заявил я с порога. — Со светлыми тебе лучше. И вообще, у тебя свои волосы замечательные. Такие нежные.

— Зато жидкие, — отозвалась она.

— Ну вот уж неправда! — возмутился я.

Лика рассмеялась.

— Все равно не стану менять, — сообщила она с шутливым вызовом, поправляя парик. — Должно же быть какое-то разнообразие.

— Бандерша, — поддразнил я.

— Сам бандит.

— А вот сорву твои волосья!

— А вот попробуй только!

Мы пикировались и хохотали, и гонялись друг за другом в крошечном пространстве вокруг столика, роняя стулья, и в результате оказались в постели прежде, чем успел закипеть небольшой пузатый чайник на плите.

— А говорил — не понравилось, — всхлипывала от смеха Лика, когда я смог наконец-то оторваться от неё.

И подхватилась:

— Ой! Чайник!

Потом мы все-таки пили чай и ели вкусные глазированные печенья, обожаемые Ликой, но покупаемые редко по причине дороговизны. Сегодня мой "заработок" требовалось отметить.

— Ты нынче какой-то не такой, Птаха, — подметила Лика, наливая себе то ли третью, то ли четвертую чашку чая. — Что случилось?

Я пожал плечами.

— Ходил "на дело" с ребятами.

Она сразу посерьёзнела.

— Не лез бы ты в это, малыш. Зачем тебе? Влипнешь еще.

— Надо.

— И что? Что-то пошло не так? Было опасно?

— Да нет, все нормально. Даже проще, чем я думал. Только…

— Что?

Я поколебался мгновение, не дольше — и рассказал ей о том, что собираюсь покинуть Нору, что для этого мне нужны надёжные документы, и соответственно деньги, и что деньги я намереваюсь украсть, а вот получается какая-то ерунда…

Лика слушала внимательно и понимающе, подперев кулаком щеку.

— С документами, кстати, я тебе могла бы подсобить, — сказала она наконец. — Я знаю людей, которые знают других людей, которые… Ну, ты соображаешь, как это. Но вот деньги… Деньги, деньги. Проблема всех проблем. Жить людям не дают эти деньги. Точнее, их отсутствие.

Лика ещё поразмыслила. И выдала:

— Значит, Птаха, думается мне так. Если решился твёрдо — делай, не жди у моря погоды. А то пока будешь ждать — перерешишь, а после всю жизнь жалеть станешь. Выходит, тебе нужно "дело", крупное "дело", чтобы взять всю сумму сразу, потому что несколько "дел" — больше риска. О мелочёвке я не говорю. А присмотреть такое "дело" тебе придётся самому. На Кота в этом плане не очень-то рассчитывай: у него интерес другой, он себе авторитет в банде зарабатывает, а по-настоящему серьёзный куш ему без особой надобности, так чего ему голову ломать? Вот когда уже готовое предложишь, обмозгованное, тогда и он никуда не денется. Ты ведь бываешь теперь в городе? Ну вот и приглядывайся, прислушивайся, думай. Я, если что подмечу, тоже тебе подскажу.

— Спасибо, — я был тронут её участием — и в то же время неожиданно почувствовал себя слегка обиженным её рассудительностью. — А я боялся, что ты станешь меня отговаривать.

— Отчего же? — Лика улыбнулась. — А, поняла. Теперь ты думаешь, что я хочу с тобой расстаться. Глупый.

Она помолчала.

— Я ведь не всегда мечтала стать проституткой, Птаха. Было время, когда я тоже надеялась вырваться из Норы. Я… Моя семья перебралась сюда, когда я окончила третий класс. Так вышло, отец влип в историю, доверчивый слишком был… Неважно. Суть в том, что я ещё помнила, что такое нормальная жизнь. Я решила учиться. Я ходила в школу, уже живя здесь, и знаешь, мне удавалось быть одной из лучших в классе. А это было нелегко. Меня дразнили "норушницей", "грызуньей" — мне было вроде плевать. По серьёзному-то цеплять боялись. Однажды, я уже заканчивала восьмой, отец — он был тогда в запое — устроил пожар, они с матерью сгорели оба… Я всё равно школу не бросила. По вечерам уже работала тогда, днём училась. У меня ведь жёсткий план был, все расписано, все учтено…

Лика поболтала ложечкой в чашке с остывшим чаем.

— И, знаешь, ничего ведь не произошло, в общем-то… Ну, повод-то был, пустяковый повод… Препод свинью подложил, завалил на тестах, хотел, поганец, чтобы я с ним бесплатно спала. Да не в этом дело, можно было б и дать, не убыло бы, или припугнуть хорошенько. Но обидно стало до чёртиков, я ж всерьёз зубрила. А ещё — со временем, а может, с возрастом как-то теряешь масштаб, что ли. Начинаешь думать — зачем мне это нужно, корячиться, куда-то рваться? Забываешь, чего хотел… Вернее, помнишь, конечно, но как-то без наполнения, остаётся форма, а суть утекает. И тогда уже не сделаешь ничего, потому что просто не станешь делать. И я бросила школу в начале десятого класса. Меньше года не доучилась.

Лика вдруг улыбнулась, весело передёрнула плечами.

— Ну что скуксился, Птаха? Заморочила я тебя? Это я к тому рассказываю, что желания выполнять надо сразу, а то ведь они могут и пропасть. Вот ты сейчас чего больше всего хочешь?

Не обращая внимания на её вопрос, я задал свой:

— А ты ещё хотела бы всё поменять, будь у тебя возможность?

— Да конечно же нет, глупый. Оно мне надо теперь?

Легким движением поднимаясь из-за стола и беря меня за руку, она игриво заключила:

— Но ты упустил возможность сказать, чего хочешь, миленький. А теперь моя очередь. Так что готовься, сейчас я покажу тебе, чего хочу я…

Обычно мы ходили "на дело" раз в несколько дней. Грабили магазины, ларьки, обменные конторы, ломбарды. Всегда — после предварительной разведки; всегда наши действия были чётко и жёстко спланированы — Кот оказался прекрасным организатором. Видимо, поэтому у нас никогда не возникало проблем. Накладки случались: например, однажды в обменнике оказалась резервная система сигнализации, о которой мы не знали, и её успели задействовать. Лейтенант сразу же скомандовал отход; мы ушли без копейки денег, но ушли чисто, посмеиваясь над затихающей вдали перепалкой сирен.

— В другой раз своё возьмём, — прокомментировал Кот. — Все ништяк, ребята.

Лика была права — за большой прибылью он не гнался.

Иногда мы работали возле казино. Внутри у Кота был наводчик — он давал нам знак, когда выходил клиент с приличным выигрышем; мы вели такого клиента (это было несложно, благо весь центр города представлял собой пешеходную зону), выбирали подходящее местечко, окружали его (или их, наличие у объекта одного-двух спутников либо спутниц нас не останавливало), очень быстро освобождали от лишнего груза и исчезали. Несмотря на то, что изрядную долю Кот отстёгивал наводчику, это зачастую бывали наши самые прибыльные "дела".

Так что мысли о количестве денег, прокручивающихся в казино за один вечер, закономерно будоражили моё воображение.

Как-то я поделился этими мыслями с Ликой.

— Казино — это одна большая наличка, — кивнула она. — Заманчиво. Но поди придумай, как их взять.

Я думал. Идею ворваться и грабануть кассу я всерьёз рассматривать не стал: много риска, много шума, а по-настоящему крупная сумма там вряд ли лежит. Где она лежит — узнать трудно, добраться ещё труднее; не то. В само казино вообще лучше не соваться. Но ведь как-то этот нал вывозят?

Я пас казино, как радивая нянька — неразумное дитя, пользуясь для этого каждой возможностью. Стоял "в смене" и на шухере. Напрашивался в прикрытие Коту, когда он шёл на контакт с наводчиком. Подсчитывал и уже узнавал "в лицо" тихоходные слоукары доставки, подъезжавшие к чёрному ходу. А потом обратил взор к небу.

И понял, как вывозят деньги.

Каждое утро ровно в пять часов с крыши казино стартовал небольшой флайкар. Я видел его и раньше, но меня сбили с толку размеры; я как-то сразу решил, что это личная машина кого-нибудь из администрации, и перестал о нем думать. И только когда одна за другой стали отпадать другие версии, я пригляделся к леталке повнимательней.

Оно того стоило.

Маленький и кургузый флайкар был на редкость тяжёл. Но надо было знать о леталках столько, сколько знал о них я, чтобы понять это. Потому что движок, стоявший на флайкаре, вообще не полагался этому классу техники. Скорее всего, это был какой-то армейский бифлайный вариант, приспособленный к чистому атмосфернику. Суперштучка, замаскированная под рядовой неуклюжик.

Однако.

Бифлайный движок жрёт дорогущую мононуклеарную горючку, зато он маленький, на порядок меньше обычного атмосферного, и топливные баки не нужны — эта горючка расходуется молекулами, а не литрами. Так что в такой переоборудованной машинке места должно быть достаточно. Гораздо больше, чем можно предположить, глядя снаружи.

И бронирован аппарат соответственно, судя по весу. Такой если и перехватишь как-то, без армейских же плазменных резаков не вскроешь.

М-да.

Итак. Я их разгадал. Прекрасно. И что мне это даёт?

А ничего. Не по зубам орешек-то.

Грустно.

Мысли потекли вяло, привычно соскальзывая на накатанную дорожку — от апгрейженного флайкара к леталкам вообще, к пространству, нейродрайву…

Вот этим флайкаром управляет не нейродрайвер. Это видно. Это проявляется в мелочах: крошечная неуверенность манёвра, малозаметная неточность, какая-то угловатость… Вроде бы, ничего определённого. Но это примерно как на конкурсе бальных танцев: даже неопытный глаз сразу разделяет пары на профессионалов и любителей, хотя вроде бы все выполняют одни и те же заученные движения.

Вот если бы…

Нереально.

Хм.

А почему?

Я вдруг подумал, что может быть, рано сложил кверху лапки.

***

Мне нужно было исчезнуть из банды почти на сутки, но отпрашиваться у Кота не хотелось: возникнет слишком много вопросов, на которые я ещё не готов отвечать. Поэтому я предупредил только Каланчу, и то мимоходом — заскочил в спортзал, где верзила с упорством, достойным лучшего применения, совершенствовал свой и без того внушительный рельеф мускулатуры, сообщил с видом глуповато-радостным, что меня не будет до завтра, и поторопился выйти. На брошенный вдогонку с некоторым опозданием вопрос: "Ты куда это намылился?" — отозвался уже из-за дверей, убегая: "Вернусь — расскажу!". И слинял.

Завтра придётся, конечно, держать ответ перед Котом за эту вольность. Но завтра, надеюсь, я уже буду готов к разговору.

В паре кварталов от казино, по другую сторону широкого, похожего больше на сквер бульвара, торчала вышка небоскрёба; на его крыше была оборудована смотровая площадка, открытая для посещений с девяти утра до десяти часов вечера. Туда я и поднялся на скоростном лифте, предварительно заплатив за вход. Я был в "городской" одежде (между прочим, своей собственной, той самой, в которой явился когда-то в Нору: я откопал её на складе, когда начал ходить на "дела"; никому в банде она так и не понадобилась). Вещи стали мне слегка маловаты, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Прилично одетый, я мог рассчитывать не привлекать избыточного внимания со стороны персонала или охраны — а ведь мне предстояло довольно долго проторчать на площадке. Ну, позволительно провинциальному парнишке из обеспеченной семьи, приехав в большой город, быть слегка неумеренным в любопытстве?

Расчёт оправдался — никто мной так и не заинтересовался. Оправдался и другой мой расчёт: в одну из укреплённых по периметру площадки подзорных труб на поворотных штативах очень неплохо просматривалась крыша казино.

Конечно, я не мог пялиться на неё все время. Да это и не было нужно; все равно самый интересный для меня период начнётся уже после закрытия площадки.

Так что я проводил время в своё удовольствие: покупал лимонад и чипсы или жареные орешки в буфете, отдыхал на симпатичных скамеечках, расставленных под экзотическими вечнозелёными растениями в огромных кадках, и периодически подходил по очереди ко всем подзорным трубам, проводя у каждой по несколько минут.

И ещё я присматривался. Выводные башенки вентиляционных шахт, застенчиво замаскированные все той же разлапистой экзотикой в кадках, меня не подвели. Боковые отдушины были забраны жёсткими жалюзи на поворотной раме и заперты примитивными замочками-защёлками. Улучив момент, я аккуратненько отжал язычок одной защёлки тонким кончиком перочинного ножа. Быстро заглянул внутрь и снова прикрыл раму.

Как я и предполагал, где-то глубоко внутри ровно гудели мощные вентиляторы, выгоняя наверх мягкий поток тепловатого воздуха, но сам колодец был перекрыт толстой крупноячеистой сеткой. Такая сетка меня выдержит.

Всё складывалось удачно.

Вскоре после восьми начало смеркаться; город вспыхивал тут и там безумными соцветьями, гроздьями огней, умывался россыпями красочных иллюминаций. Стемнело. На площадке сделалось многолюдно, шум достиг своего восторженного пика — и медленно пошёл на спад; вереницей потянулись к лифту, всасываясь в его ритмично разевающуюся пасть, весёлые подгулявшие компании, припозднившиеся семейки с довольными отпрысками, шальные парочки. Вот в этой-то суете и толкучке я и отошёл тихонько в сторонку, приоткрыл раму, подтянулся и неслышно скользнул внутрь шахты, ощутив под ногами упруго пружинящую сетку; потом прикрыл раму изнутри. Мой манёвр остался незамеченным.

Я даже вздремнул в этой шахте, лёжа на сетке и обдуваемый равномерным, ласковым тепловатым потоком. Но спал чутко, и когда осознал, что на крыше уже довольно давно стоит полная, ничем не нарушаемая тишина — выполз наружу и занял свой наблюдательный пост. Я не боялся быть застигнутым на площадке: гудение лифта предупредит меня, если кому-нибудь вздумается сюда подняться.

Прохладный ночной ветерок настырно ерошил мне волосы; иногда от долгого глядения в трубу начинали слезиться глаза, и тогда цветные огни плыли и танцевали замысловатый хоровод. Я порадовался, что запасся орешками; потом пожалел, что не оделся потеплей. Я видел рассвет над городом, и это было необыкновенное зрелище. А чуть позже, в сероватом свете нового дня я наконец увидел все, что мне было нужно.

Утром я повторил фокус с вентиляцией; осторожно подглядывая сквозь щёлочки жалюзи, дождался, пока на крыше станет достаточно многолюдно, покинул шахту — и без проблем смешался с толпой. Правда, уже в лифте вышел небольшой казус: дородная мать семейства пристально посмотрела на меня, на мою одежду и демонстративно сморщила носик. Я быстро обнаружил причину — одежда была вся в пыли. "Ох, где ж это я так? — забормотал я смущённо, торопливо отряхиваясь. — Они что же тут, не убирают совсем? Безобразие". Дама фыркнула и отвернулась; тем инцидент и был исчерпан.

***

По уже устоявшейся традиции Кот устраивал наши внутригрупповые разборки в спортзале. Кому-то не вовремя сунувшемуся в дверь грозно сказали "Кыш!", и лицо моментально испарилось.

— Ты что стал себе позволять, Птаха? — цедил сквозь зубы лейтенант, и я видел, что он взбешён по-настоящему. — Ты объясни мне, а то я вроде тут чего-то не понимаю. Ты теперь у нас тут, может, старший, а? А я и не знаю? Тебе, может, мандат выдали? Что ты сам себе голова? Что можешь исчезать, не спросясь? И не сказав, куда?

— Всыпать ему горячих, — предложил Студень.

Тут же встрял Каланча:

— Э-э, ты погоди торопиться. Тут ещё, глядишь, горячими не обойдётся. Вот мне, например, очень интересно было бы узнать, куда это он бегал?

— Ребята, я все расскажу.

— Да уж конечно, расскажешь, — хмыкнул многозначительно Танч.

— А это надо хорошо-о подумать, как расспросить. — продолжил раскачивать лодку Каланча. — Лапшу-то вешать парень, видать, горазд; мне давно в нем этакая незаметненькая гнильца мерещится; больно уж много за ним непоняток каких-то меленьких тянется хвостом…

Неприятный характер приобретал разговор. Я посмотрел на Кота.

Лейтенант, слегка прищурившись и прикусив губу, покачивался с пяток на носки, привычно зацепив пальцами карманы, и на бледном лице ещё горели пятна бешенства; но вот взгляд…

Странный у него был взгляд.

Словно говорящий, бессильно и устало: "Я ведь тебя, дурака, предупреждал…"

— Парни, есть дело, — взял я быка за рога. — Такое, что вам и не снилось. Большое дело, настоящее. Сотни тысяч, а может, и миллионы. И все железно. Только, — тут я снова взглянул на Кота, — помощь небольшая нужна… Достать кое-что…

— Об этом после, — мотнул головой лейтенант. — Что за дело?

— Да ты что, его слушать собрался, Кот? — возмутился Каланча. — Он же туфтень гонит; в Норе его сутки не было, точно, я, жаль, проследить вчера не успел, но он уходил, зуб даю; и к шлюхе своей не показывался, я проверял, а ведь она ждала его, причипурилась; так вот скажи, куда он линял, такой весь деловой? Подляну нам готовить?

— Да я это дело и ходил разведывать! — заорал я. — У меня план готовый! Я вам схемы нарисую! Все разведано, только прийти и взять! Миллион! Слабо потянуть?

— Подляна! — упёрся рогом Каланча. — Там и заметут! Миллион, ишь! Кто про такое слышал? Брехня, кому тут верить! Миллион! Почему не сто?

Кот молча наблюдал нашу перепалку, покусывая губу и покачивая головой, и я уже видел — вмешиваться ему не хочется, не хочется в это лезть; и ещё я понимал, что если устранится единственный человек в нашей группе, на разумность которого я могу рассчитывать — всё, мне хана; и оттого я заводился все больше, а Каланчу уже вовсе несло; ещё немного — и он наговорит такого, что мне придётся его убить — или убьют меня, и вероятней тут второе, потому что Каланчу прикончить мне не дадут…

И вдруг Кот резко и сильно саданул ногой по стойке тренажёра. Глухо громыхнуло железо; звук раскатился рокотом по спортзалу, и все стихло.

— Я хочу послушать про милионное дело, — спокойно объявил в наступившей тишине лейтенант. — Кто не может держать себя в руках — двери открыты.

И — мне, слегка презрительно:

— Только очень надеюсь, что это всё-таки дело, а не лажа.

— Казино, — кивнул я, переводя дух. — Вся суточная выручка.

Выждал немного, чтобы в их воображении прокрутились цифры со многими нулями. И стал рассказывать.

— Деньги вывозят раз в сутки, это я точно установил. В пять утра, через час после закрытия, на флайкаре с крыши. Между прочим, я полдня и всю ночь проторчал на смотровой площадке, знаете, там на высотке через бульвар, пас леталку. Стоит все время, пока работает казино, но там охрана — "стакан" на крыше, в нем два жлоба с лучеметами, плюс одна стационарка. От "стакана" до флайкара метров пятнадцать. Чуть сбоку, но со стороны "стакана" лифт; да бумага нужна, чем на пальцах объяснять, я бы вам все нарисовал. Происходит это так. Где-то за полчаса до взлёта появляется пилот; ну, он проверяет машину, гоняет тесты и все такое. Без пятнадцати пять поднимают деньги. Четыре человека охраны, двое выходят первыми, двое сзади, а старичок толкает тележку — такую, знаете, сетчатую, вроде как на вокзале багаж возят. В ней — стандартные инкассаторские мешки. Пилот открывает люк, двое охранников загружают деньги, двое стоят рядом. Старичок — видимо, счетовод какой-то, он каждый мешок чуть не носом провожает. Он же и садится в леталку первым, следом за ним — два охранника. Оставшиеся двое отходят к "стакану". Люк закрывается, флайкар взлетает.

Пока я говорил, Кот рассеянно огляделся, присел боком на снаряд, принялся легонько побалтывать в воздухе ногой. Следом и все потихоньку расселись — кто на корточки, кто на маты; чувствовалось, как понемногу рассасывается в компании напряжение — всем было интересно. И я решил не озадачивать их чрезмерно. Пусть пока пороняют слюнки.

— Теперь план. Мы угоняем где-то флайкар — где, я ещё не думал, но вряд ли это составит серьёзную проблему. Захотим — найдём. Лучше модель типа зет-четырехсотой: она высокая и длинная, это нам пригодится. Подлетаем к казино; нужно будет чётко подрассчитать время, чтобы свалиться им на головы, когда деньги уже погружены, но до того, как закроют люк. Теперь смотрите: врубаем аварийные огни, гуделку на полную — и валимся прямо на них, изо всех сил изображая терпящих бедствие. У нас правый люк уже открыт. Притираем свою леталку прямо к их флайкару, к их открытому люку, между ними и "стаканом". Внутрь сходу — слезоточивую гранатку. От тех, кто в стакане и рядом, мы прикрыты леталкой — из лучеметов они её не прошибут. Прыгаем в их флайкар, выкидываем лишних и на нём улетаем. Как только мы в их машинке — все, нам сам черт не страшен, она бронированная, как летающая крепость.

Я обвёл глазами притихших и внимательных слушателей.

— Ребята, — сказал я хрипловато. — Вы когда-нибудь видели багажную тележку, доверху набитую деньгами?

Несколько секунд никто не нарушал молчание.

— А ведь красиво, а? — наконец мечтательно выговорил Полоз.

— Заманчиво, — кивнул Студень. — И просто. Про такое дело легенды рассказывать будут.

— Слишком просто, — недовольно пробурчал Каланча. — Либо ловушка, либо вовсе туфта.

— Очко играет, а, Каланча? — вкрадчиво спросил я.

— Цыц! — Кот звонко хлопнул ладонью по колену.

— Значит, так, — объявил он, обводя взглядом смолкнувших парней. — Никаких пока обсуждений. План сырой. Сам думать буду.

Н-да, лейтенанта я вряд ли смог обмануть.

— То, что ценной инфы притащил вагон — оно неплохо. Но тут ещё мозговать и мозговать. И — проверять.

— Получше проверять, — вставил Каланча.

Кот смерил его взглядом.

— Когда мне понадобится совет, парень, я его спрошу. Я когда-нибудь водил вас на непроверенные дела? Я хоть раз кого подставил?

Вокруг зашумели.

— То-то, — заключил лейтенант.

— Кот, но ведь вагон денег! — закатывая глаза, простонал Танч.

— Я, что ли, отказываюсь? — Кот помолчал, покусал губу. — Решаю так. Инфу копать будем. Пощупаем, покрутим, там поглядим. А пока — об этом всё. Всё, я сказал! Теперь с тобой, Птаха. Самовольство твоё у меня вот тут уже. Десятка два "горячих" ты, парень, заработал законно. И на будущее. Только выкини мне ещё что-нибудь. Только дай повод. Урою на месте.

Лейтенант легко поднялся; задержавшись уже в дверях, бросил мне через плечо:

— Освободишься — сразу ко мне. Будешь схемы рисовать.

И вышел.

Каланча, с усердием исполнявший приговор, сделал вид, что сбился со счета, и добавил несколько штук от себя. Но это можно было пережить.

***

Отлежаться мне не светило. Кот встретил уже у лестницы — с пачкой бумаги и карандашом; кивнул: "Пошли" — и снова повёл наверх, правда, уже не в спортзал, а в один из "скворечников".

Мы уселись на каких-то ящиках — вернее, уселся Кот, а я пристроился кое-как на корточках. Лейтенант разложил передо мной бумагу и карандаш.

Он внимательно смотрел, как я набрасываю схему крыши, рисую расположение флайкара, открытого люка, "стакана", лифта, но не задал ни одного вопроса. Я уже закончил, а лейтенант все молчал.

А потом вдруг сдёрнул с ящика мою схему, все так же молча, с каким-то остервенением, тщательно разодрал её на мельчайшие клочки. Швырнул обрывки в угол. И зло спросил:

— Ну как, нормально?

— Что? — не понял я.

— Нормально, говорю? — Кот раздражённо передёрнул плечами. — Взбаламутил всех и рад, а? На белом коне, несмотря на битую задницу? Ты мне скажи, Птаха, мне интересно просто. Ты вообще-то сам понимаешь, что твой план — полное фуфло?

— Понимаю, — ответил я тихо.

— А-а, это ещё интересней. Может, изложишь, почему?

— Изложу.

— Ну?

— У пилота должны быть инструкции — при любых непонятках первым делом закрыть и заблокировать люк. Если он не полный идиот, он так и сделает. Он-то в кабине, наверняка изолированной, его сразу не выкуришь. И тогда мы можем танцевать вокруг этого флайкара до опупения. Внутрь уже не попадём.

— Разумно мыслишь! — восхитился лейтенант. — А ты понимаешь, умник, по какому краешку сегодня походил?

— Да.

— Ух ты. Так может, ты думаешь, что наплетя с три короба, уже выскочил?

— Нет.

— Ну-ну, — изумился Кот. — Ну-ну. А теперь попробуй так же разумно объяснить, зачем ты нам всем тут мозги компостировал.

Я опустил голову.

— Есть ещё одно, о чем ты не знаешь.

— Ну?

— Этот флайкар… Он переоборудован. У него бифлайный движок. Обычный водитель с ним не справится. Нужен летун.

— Совсем весело, — протянул Кот, неожиданно посерьезнев.

Помолчал.

Спросил:

— Так ты нынче просто шкуру свою спасал?

— Нет, — сказал я тихо, но уверенно.

— Послушай, Птаха. Признайся — не ребятам, мне одному признайся, что наплёл про план, спасая шкуру. Между нами, по-честному. Ну, нет никакого плана. Не удалась разведка. Бывает. Поклянись, что больше ни-ни — никакой самодеятельности, ни шага лишнего, ни слова. И я тебя вытащу из этой истории, обещаю. Спущу все на тормозах потихоньку. Ты мне веришь?

Я поднял глаза.

— Я тебе верю, но дело не в этом, Кот. Мне очень нужны деньги, и у меня действительно есть план. Только он чуть сложнее. Совсем ненамного. Нужно просто достать симбионта.

Кот потёр рукой лоб, глубоко и обречённо вздохнул.

— У меня уже температура от тебя, Птаха. Сам не понимаю, что мне мешает отдать тебя парням.

— Это реально, Кот.

— Ну, допустим. И?

— В слияние можно войти не только изнутри, но и снаружи. Можно отключить пульт, открыть люк и кабину. Симбионта не заблокируешь.

Брови лейтенанта медленно ползли вверх.

— О нейродрайве как средстве угона я как-то не думал.

— И никто не думал, и правильно. Зачем нейродрайверу угон?

— Ну… м-м-м. Да. Ладно. Допустим.

После паузы Кот сказал, вздохнув:

— Ну договаривай уже. Так где мы возьмём нейродрайвера, которому нужен угон?

— Я сам пойду, — выговорил наконец я, отведя глаза.

Взгляд лейтенанта я чувствовал кожей, казалось, сейчас он просверлит меня насквозь.

— Ты хочешь сказать, что сможешь?

— Смогу.

— Почему ты так думаешь? Ты пробовал?

— Пробовал. Давно, правда. Но я уверен, что смогу.

— Вот как.

Кот покусывал губы и глядел так, будто увидел меня в первый раз.

— И ты возьмёшься?

— Да.

— Ты ведь даже не тренирован. Эти их специальные штучки…

— Да.

— Птаха. Ты Весёлого Джо помнишь?

— У меня брат такой же, — поднял я глаза на Кота. — Давно. Хочешь меня отговорить?

Помолчав, лейтенант спросил:

— Почему не сказал тогда?

Я не ответил, и он не стал переспрашивать.

Кот встал, прошёлся взад-вперёд по комнате, остановился у окна, приподнимаясь на носках и легонько покачиваясь — вверх-вниз.

— Неужели тебе не хочется взять большой куш? — сказал я ему в спину. — Настоящий, такой, что раз в жизни? Легендарный? Что же ты за бандит, Кот, если тебе не мерещится большой куш?

Лейтенант резко обернулся, изломом вскинул бровь.

Хмыкнул.

Покачал головой.

— Я узнаю насчёт симбионта, — наконец пообещал он. — Правда, тебе ещё придётся доказать, что ты это можешь.

***

Вечером я забрёл к Лике — наудачу, в общем-то, не надеясь её застать; тем не менее, она оказалась дома.

— Бедный и бледный, — прокомментировала она, окинув меня взглядом. — Зато живой. Досталось?

— Я думал, ты сегодня работаешь, — пробормотал я, неловко усаживаясь на жестковатый стул.

— Ты бы уж сразу на диван укладывался, герой, — грустновато рассмеялась Лика, правильно оценив моё ёрзанье. — На животик. Легко отделался, я тебе скажу. Каланча вчера прилетел просто бешеный. Рвал и метал.

Лика помолчала и добавила тихо:

— Я так перепугалась, Птаха. Я… из-за тебя сегодня на работу не пошла. Не смогла просто. Боялась… хотела сразу узнать, если что.

И она почти неслышно всхлипнула.

— Лика, — сказал я строго. — Ну ты что, в самом деле? Думаешь, я не соображаю, что делаю? Ну-ка прекрати. Милая… Слушай, можно я, правда, на диван лягу?

— Угу…

— Я ведь не просто так исчезал, Лика. Я план принёс. Реальный. Ребята до сих пор гудят, как пчелы.

— Угу… То-то тебя эти пчелы покусали… Сидеть не можешь…

— Ну, так нечестно, — смутился и слегка обиделся я. — Во-первых, я могу.

— Лежи, лежи, герой, видела уже…

— Во-вторых, это издержки и вообще мелочь. Ты ведь сама советовала действовать, а не выжидать. Так вот, у меня получилось! У меня есть реальный план, понимаешь, Лика? Настоящий большой куш! Возможность решить все проблемы! Эти… недоразумения по сравнению с главным не стоят выеденного яйца.

— Угу…

Лика вздохнула, улыбнулась мягко и немного печально.

— Птаха… Ты такой смешной и глупый малыш. Советовала… Конечно, я советовала, и даже всё правильно, наверное, говорила. Советовать мы все, бабы, горазды.

Она присела на диван рядом со мной, легко и нежно провела рукой по спине.

— А вы, мужики, горазды прожекты строить. Кого не послушаешь — воз идей и планов, и так уж всё расписано, и как что произойдёт, и как замечательно всё потом станет… И так привыкаешь уже участвовать в этой игре, и делаешь вид, будто всё всерьёз, сама уже веришь… Всерьёз слушаешь, всерьёз советуешь.

Мягкая рука взъерошила мои волосы.

— Только… Чтобы, как в омут головой, от слов сразу к делу… Этого уже и не ждёшь. Забываешь, что бывает и так…

— Так ты мне не поверила.

— Нет, Птаха, ты так не думай, пожалуйста, — серьёзно попросила Лика. — Я верю. Я не помню, чтобы кому-то удавалось вырваться отсюда… Но тебе удастся, точно. Кому же, если не тебе. Ты… Ты просто будь осторожней, ладно? Глупостей не наделай, малыш.

— Я не малыш, Лика. Не зови меня так.

— Ты смешной колючий ёжик. Покажи попку-то, полечу.

— Не надо.

— Какой сердитый. Тогда я и спрашивать не буду.

— Не надо!

— Надо, надо. Легче же станет. Не смей меня стесняться, дурачок.

— Лика…

— Ладно тебе, не буду, не буду… Птаха… Миленький мой…

Не знаю, как просочилась информация, но банда кипела слухами. Правда, никакой конкретики никто не называл — и то слава богу; тем не менее, разговоры о том, что группа Кота замахнулась на дело невиданного размаха, велись тут и там — со смакованием воображаемых подробностей и астрономических цифр, количество нулей на которых неуклонно росло. Я услышал даже, что втихаря от командиров уже делаются ставки на удачный или неудачный исход.

Я догадывался, что моя информация проверяется; по всей видимости, ребята пасли казино, возможно, кто-то даже ночевал на небоскрёбе по моему примеру. Меня к этой работе не привлекали, но это было нормально. Я сделал главное: я подал идею и сумел их заинтересовать.

Однако время шло, ничего не менялось, и я начал беспокоиться; меня мучила мысль, что Кот нашёл способ обойтись без летуна и нейродрайва и теперь сознательно оттирает меня от этого дела. Несколько раз группа собиралась в спортзале без меня, и это только добавляло тревоги. Я назначил себе крайний срок для ожидания: после попробую серьёзно поговорить с Котом, и если мои подозрения подтвердятся, пойду прямо к Груздю. В конце концов, нельзя же вот так запросто отстранить человека от им же придуманной операции.

За пару дней до загаданного срока группа — вернее, её часть, можно сказать, ядро — опять собралась в спортзале. Я ходил в "патруль" с Зявой, противным долговязым и хлипковатым пацаном с вечно сопливым носом; когда мы вернулись, парни уже были наверху. Мне сообщила об этом девчонка, хлопотавшая у костра, разложенного, как обычно по вечерам, у лифтовой шахты. Я подошёл погреться — на улице было зябко — и присел на какой-то ящик, протянув руки к огню.

— А ваши опять совещаются, — поворачивая над огнём прут с нанизанными ломтиками хлеба, сказала девчонка (кажется, её звали Милка). — Сегодня в который уж раз. Небось, не клеится что-то.

Я сидел и размышлял, выдерживать ли назначенный самому себе срок или поговорить с Котом прямо сегодня, когда лейтенант показался на лестнице. Он спускался неторопливо и уверенно, как всегда небрежно зацепив руками карманы, а вот выражение лица имел на редкость хмурое и недовольное. Меня он смерил мимолётным недоброжелательным взглядом, раздражённо дёрнул плечом и прошёл дальше, ни на секунду не задержав шаг. Я удивился тому, что лейтенант вернулся один.

Некоторое время спустя появилась и команда — шестеро парней, самых доверенных и "продвинутых" в нашей группе. Каланча, обычно самый бойкий из всех, на этот раз отчего-то шёл сзади, набыченный, с багровым, налитым злостью лицом. Когда он остановил на мне тяжёлый, как бетонная плита, взгляд и сощурился, я понял, что стычки не избежать.

Каланча надвинулся на меня медленным, вразвалочку шагом, демонстративно держа руки глубоко в карманах. Я продолжал сидеть, и тогда он резким и сильным ударом ноги вышиб из-под меня хлипковатый ящик.

Школа Кота не прошла даром — я успел подскочить и сгруппироваться, перенеся вес тела на носки; когда отлетевший ящик грохнул об пол ребром и перевернулся, я уже находился в боевой стойке. Но Каланча нападать не стал. Он постоял ещё какое-то время, чуть кренясь вперёд, нависая надо мной своей огромной тушей и тяжело двигая подбородком; потом сплюнул на пол и отошёл.

— Что это с ним? — спросил я у оказавшегося поблизости Полоза.

— Кот ему "горячих" прописал, — хмыкнул тот. Окинул меня задумчивым взглядом и добавил: — Пошли, побалакаем.

— Короче, пробили мы твою информацию, — заговорил Полоз, как только мы поднялись на этаж. — Все точно. Кот сказал, что твоя схема с симбионтом единственная возможная — кстати, отпадная мысль! — так что если ты не облажаешься с этим, то будем работать дальше. А Каланча вроде придумал свой план — типа, нафиг нам их леталка, сыпемся на головы, пока деньги ещё не погружены, забрасываем крышу газовками, снимаем охрану и перекидываем деньги к себе. Кот сказал — не пойдёт, потому что в "стакан" газовкой не запулишь и лучеметом вряд ли, стекло наверняка бронированное, и охрана вызовет подмогу. Тогда Каланча говорит — проще достать боевые гранаты, чем возиться с симбионтом. Ну, ещё и на твою ненадёжность намекал. А лейтенант ему — типа весь вопрос во времени, пока деньги перекидаем, тут нас и накроют. И уходить на бронированном да форсированном флайкаре или на простом — есть же разница. Ну, а Каланча упёрся рогом да и подвалил со своим планом к Груздю. Каланча, он ведь давно в лейтенанты метит; прими Груздь его план — и ему бы точно своя группа светила. Главный похмыкал-похмыкал и говорит — дескать, в детали вдаваться не желаю, только Кот ещё ни одного дела не провалил, так что сомневаться в его способностях причин не имею, и если он план зарубил, то так тому и быть. А про нарушение, типа, суб-ор-ди-нации, поди, типа, и сам доложи лейтенанту. Ну и вот, — Полоз сопроводил слова взмахом руки. — Результат ты уже понял, какой. И на дело теперь лейтенант Каланчу не берёт.

— Н-да, — протянул я, осознав, что заимел в банде смертельного врага, да какого — не из последних. Придётся как-то присматривать за спиной. Хорошо хоть, на деле его не будет.

— А ты, Птаха, правда с симбионтом потянешь? Не гонишь?

— Увидишь, — пообещал я с гораздо большей долей уверенности, чем испытывал на самом деле.

Нет, это я зря. Тут все будет нормально. Я не сомневался в этом прежде, тем более нельзя усомниться теперь. Я ведь помню, как это было; слияние для меня — вещь естественная, как дышать воздухом.

Так что мелкий и несвоевременный страшок я задавил в зародыше.

Поинтересовался:

— А симбионта ещё не нашли?

— Пока нет; но кто-то из мастеров, вроде, пробивал по каким-то своим каналам, говорят будто бы — ничего принципиально невозможного. Так что жди, скоро.

Полоз хмыкнул и добавил:

— Но ты учти, Птаха, оно ведь не бесплатно, Кот в это солидно вложится. Если потом что — отвечать тебе.

Я согласно кивнул. Мой интерес в деле был намного более серьёзен и животрепещущ, чем ответ за денежные вложения лейтенанта. Этому делу предназначалось стать тем рычагом, который выправит наконец сделавшую ненужный крюк линию моей жизни. По крайней мере, так я себе это представлял.

***

Через пару дней Кот устроил нам раннюю побудку. Нам — это пятерым парням, составлявшим "ядро" группы, теперь без Каланчи, и мне. Когда, позёвывая и поёживаясь от утреннего холода, мы выскочили на улицу, лейтенант сказал бодро:

— Подтянитесь, парни! Едем в зоопарк!

Кто-то с готовностью хихикнул.

Самое смешное, что Кот не шутил. Потрясясь с полчаса в монорельсе и покинув вагон на какой-то захолустной станции, мы действительно увидели красочный, со световой анимацией указатель, выполненный в форме громадной стрелки с надписью: "Зоопарк".

— А-фи-геть, — по слогам выговорил прибалдевший Танч. — Всю жизнь мечтал сходить.

Кот взглянул на него с усмешкой.

Правда, к зверям лейтенант нас всё-таки не повёл. Мы двинулись в обход через какие-то овраги и буераки, потом долго шли по влажной росистой лощине меж двух длинных гребнеобразных холмов и, наконец, выбрались на широкое поле, с одной стороны ограниченное таким же холмом, зато с остальных открытое всем ветрам. На всем пути мы так и не встретили ни одного человека.

— Поднимаемся, — кивнул Кот в сторону холма. — Только на самом гребне не торчать.

На гребне мы залегли, обозревая открывшуюся глазам картину.

Обратный склон холма оказался пологим, зато необычайно длинным; он убегал далеко-далеко вниз и плавно переходил в обширную равнину, на которой и располагался, насколько я мог судить, зоопарк. Виднелись павильоны и павильончики; асфальтированные дорожки вились между купами деревьев и рощицами, кое-где поблёскивала мозаика узорных ограждений, можно было рассмотреть многочисленные скамеечки и открытые кафешки. А ещё дальше начинались и уходили уже к самому горизонту слегка всхолмлённые поля.

Кот достал из-за пазухи складной бинокль, аккуратно собрал его, посмотрел сам и протянул мне.

— Смотри вот в том направлении, — указал он рукой. — Чуть правее… нет, ближе. Большую площадку видишь?

— Флайкары, — сказал я.

— Именно. Пассажирские восьмиместники. У этих ребят ведь здесь, собственно, развлекательная зона, а сам зоопарк дальше, в полях. Там звери в открытых вольерах по несколько гектар каждый, практически в природных условиях. Пешком особо не обойдёшь. На просмотр туристов возят на флайкарах.

— И что?

— Зоопарк открывается в десять, а заправщик приезжает в семь утра. То есть сейчас машинки стоят заправленные и пустые. Забор на сигнализации, но у местной охраны такая территория, что пока они туда доползут, можно весь парк увести. Да и не привыкли они тут, не город. Так что подходи и бери.

— Кот. По-моему, ты что-то забыл.

— Вовсе нет, — хмыкнул лейтенант и сунул руку в карман.

Я затаил дыхание, когда из обычного серого конверта на его ладонь выпала маленькая, сморщенная гусеничка.

Симбионт был бледно-коричневым и выглядел совершенно засохшим. Местами поредевшие и обломанные ворсинки даже перемежались залысинами, но я знал, что он быстро придёт в норму — как только окажется на человеке. Симбионты так просто не погибают. Я взял его в руку, немного подержал в кулаке, согревая, потом прижал к своей шее — сзади, под самым затылком.

— Ну? — нетерпеливо спросил Полоз.

— Что "ну"? — огрызнулся я. — Ещё не зацепился даже. Дайте ему отойти, совсем ведь засушенный.

Кот ждал молча и терпеливо.

Наконец, я ощутил в затылке робкое осторожное покалывание и отнял руку.

— Есть? — поинтересовался лейтенант.

— Зацепился. Но все равно ещё надо выждать.

— Сколько?

— Он слабый, давно не был в контакте. Хотя бы минут десять-пятнадцать, чтобы взялся покрепче, а потом можно идти. Пока доберёмся до площадки, он уже будет в норме.

Кот кивнул.

— Ладно. А то я чуть не начал опасаться, что мне туфту подсунули. Только вот что, Птаха. К стоянке пойдём не "мы", а ты один. Мы отсюда понаблюдаем. Машинки, естественно, заперты и с защитой. Так что придётся тебе сначала подключаться снаружи. Особо долго не возись. Дальше. Поднимешь леталку — сделай круг над зоопарком, не слишком большой, так, чтобы мы видели. Облетаешь во-от тот холм — и дуй прямо сюда, садись на поляне. Все понял?

— Понял.

Честно говоря, я рассчитывал первый эксперимент провести в более спокойной обстановке. Просматривался тут один щекотливый момент… Нет, я ни секунды не сомневался, что смогу подключиться и повести леталку — тем более, обычный флайкар. Но в данной ситуации мне придётся входить в слияние дважды: снаружи, чтобы отсечь защиту и открыть машину, потом быстро отключиться, чтобы попасть внутрь и подсоединиться снова. Причём время на всё у меня ограничено.

Вот процедура отключения и беспокоила меня больше всего. Соответствующего опыта я не имел, а из литературы знал, что это — один из сложнейших моментов в нейродрайве. Отдать приказ на отсоединение, когда твоё тело представляет собой большую и мощную машину, и моментально скукожиться до природных размеров психологически тяжело и требует изрядного усилия. Когда-то на одном из чатов мне попалась на глаза жалоба какого-то нейродрайвера — он умудрился сравнить отключение с маленьким ежедневным самоубийством. А ведь его-то тренировали и натаскивали, в него это умение вбивали на рефлекторном уровне!

Если я "застряну" на первом слиянии, то меня так там тёпленьким и возьмут. Никого ведь не будет рядом, чтобы оторвать меня насильно.

Но Кот смотрел внимательно и насмешливо, казалось, он только и ждёт, что я начну придумывать отговорки — и я промолчал. Авось, справлюсь.

— Да, чуть не забыл, — спохватился лейтенант и извлёк на свет плоскую пластиковую коробочку с ярко-красными капсулами.

Я взял две штучки, благодарно кивнул и положил их в карман, заметив:

— Это позже.

Я не собирался принимать таблетки. Но Коту об этом знать совершенно не обязательно.

***

К стоянке я двинулся кружным путём — на всякий случай. Заодно по дороге незаметно выронил в траву обе капсулки. Симбионт пригрелся у меня на шее, и теперь я его почти не чувствовал — хотя поначалу, пока шёл процесс восстановления, появлялось то небольшое жжение, то лёгкое "электрическое" покалывание. С непривычки я время от времени поднимал руку и проверял, на месте ли гусеничка. Насколько я мог определить наощупь, симбионт стал объёмней и заметно более пушистым.

Я усмехнулся, вспомнив, как меня пытался поддразнить Студень.

— Сла-а-абенький, бе-е-едненький, засушили тебя совсем, — блеял он, изображая, будто нянчит в кулаке симбионта.

— У тебя хорошо получается, — заметил я. — Знал бы — отдал бы его тебе на восстановление.

Студень передёрнул плечами и скорчил жуткую гримасу.

— Да чтобы я такую мерзость хотя бы в руки взял?! — преувеличенно возмутился он. — А уж на шею себе сажать пакость этакую?

— Заткнись, — лениво сказал Кот, поворачиваясь в траве на другой бочок.

Студень послушно заткнулся, но гримасы за спиной лейтенанта продолжал корчить.

Никогда я не пойму, что такого отвратительного люди находят в симбионтах.

***

Забор-сетка вокруг стоянки оказался высоким, метра под три. Можно было перелезть через ворота, но это наверняка означало сразу попасть под следящие видеокамеры, чего мне решительно не хотелось. Не потому, что я боялся съёмки — на подходе к площадке я обмотал лицо шарфом — но я все ещё лелеял надежду создать себе хоть какую-то фору во времени.

Поэтому я пошёл в обход площадки и почти на противоположной от ворот стороне нашёл-таки себе лазейку: здоровенное старое дерево с раздвоенным морщинистым стволом, изогнувшимся и накренившимся над забором. Кот оказался прав — охрана здесь была поставлена из рук вон плохо, по всем правилам полагалось бы дерево спилить, иначе зачем вообще возводить такой забор? Но, видно, пожалели старика.

Я залез на развилку, легко прошёл по узловатому стволу и, ухватившись руками за пружинящие ветки, спрыгнул вниз. Я даже мысленно попросил у дерева прощения. Очень может быть, что его все-таки спилят после моей выходки.

Флайкары стояли в ряд, и я подошёл к ближайшему, на бортах которого по зелёному фону были намалёваны ярко-оранжевые жирафы. Тихо попросил: "Не подведи, дружок", — а вот похлопать по борту хотел, но не рискнул, кто его знает, какая там стоит защита. Сел по-турецки прямо на асфальт. Дал импульс на подключение.

И стал флайкаром.

Как и в первый раз, всё произошло легко и мгновенно, без малейшей заминки. Я всегда удивлялся, читая в литературе, что только войти первый раз в слияние удаётся не раньше, чем через два-три месяца специальной подготовки, да и то не всем. Я просто не видел, с чем тут могут возникнуть проблемы. Я был флайкаром — не слишком новой, порядком изношенной рабочей лошадкой, с сотнями мелких недомоганий в самых различных местах, но главное — всё ещё полной сил и жажды делать то, что составляло смысл моего существования: летать.

В какой-то момент я, наверное, едва не потерял себя, слишком полно слившись с машиной, потому что первым моим побуждением было разбудить дремлющий движок и взмыть в воздух. С некоторым скрипом пробилась в сознание мысль, что я-то, собственно, пока ещё снаружи. Представляю себе картинку, если бы флайкар рванул вверх и, оборвав нити симбионта, тут же рухнул, корёжась, на асфальт площадки, а я бы внизу хлопал глазами и судорожно пытался сообразить, что случилось и где, собственно, нахожусь. К счастью, этого не произошло. Мозги наконец-то заработали, я вспомнил про защиту и люк, который надо открыть, а заодно и про всё остальное. С защитой я разобрался быстро, с люком — ещё быстрей; пора было отключаться.

А вот это оказалось действительно непросто. Потребовалось немалое усилие, чтобы просто нащупать собственное тело, осознать его сначала частью машины, неким бесполезным и почти беспомощным придатком, а потом — со скрипом — и само по себе. Кстати сказать, едва ли не самая трудная составляющая нейродрайва — сохранять контроль над биологическим телом. Этому пытаются учить, но даже среди летунов со стажем вполне достаточным считается уметь осознать себя настолько, чтобы быть способным дать импульс на отключение. Воспринимать информацию собственных органов чувств нелегко, уметь отделить их от "ощущений" машины — намного сложнее. Двигаться в слиянии в небольших пределах теоретически можно, но это уже высший пилотаж.

Насчёт импульса на отключение ребята-нейродрайверы наврали безбожно. Это не импульс, импульсом подобную процедуру никак не назовёшь. В какой-то момент я понял того парня с ПСНА, которого показывали по видео и который вырывал себе волосы. В самом деле, какая разница, если все остальное уже оторвано?

Слава богу, это было всего лишь мгновение. Я обнаружил себя сидящим на асфальте, мокрым как мышь и счастливо и бессмысленно улыбающимся. Флайкар зиял открытым люком, и ничто не нарушало тишину.

Дальше всё шло чётко по плану. Я подключился изнутри и взмыл над площадкой, теперь уже наверняка разбудив сонных сторожей. Купаясь в воздушных потоках, умываясь ими, заложил обалденно красивый вираж над зоопарком — вряд ли эта машинка даже в лучшие дни была способна на такое без нейродрайва; шаля, добавил ещё от себя симпатичный кульбит; обогнул по дуге холм, на бреющем полете подошёл к поляне, совершил изящную посадку и открыл люк. Ребята уже бежали вниз с холма. Я немного поколебался, убедил себя в необходимости тренироваться — и вышел из слияния. Второй раз это далось легче; возможно, мне помогало сознание того, что я смогу тут же подключиться снова.

— Ну ты, Птаха, даёшь! — начал орать Полоз ещё издалека. — Ну, класс! Я не верил, ей-богу, до последнего не верил! Во отпад!

Я вылез из леталки.

— Нормально, — кивнул подошедший Кот. — Можешь. Но снаружи слишком долго возился.

— С непривычки, — признался я. — Теперь смогу быстрее.

— Придётся.

— Мы теперь полетим, да, Кот? — никак не мог угомониться Полоз. — Полетим, а? Что, прямо в Нору припилим на этой тачке?

Студень прогудел: "Молоток!" — и одобрительно хлопнул меня по плечу.

А вот Кот радоваться совсем не спешил.

— Слушай дальше, — проговорил он равнодушно, лениво обводя взглядом окрестности. — Сейчас возвращаешь флайкар на стоянку. Берёшь другую машинку. И опять дуешь к нам, по той же схеме.

Я даже не сразу понял, что он сказал. Я просто онемел от такого предложения.

Возмутился Полоз:

— Ты что, Кот! Это ты уже загнул! Там же сейчас от охраны яблоку некуда упасть! Вот-вот легавые примчатся!

— Цыц! — рявкнул лейтенант, обрывая дискуссию. Нехотя пояснил: — Полиция в эту дыру нескоро прибудет. А охрана… — Кот пожал плечами. — На крыше тоже будет охрана. И не эта деревенщина, — растянул губы в ледяной усмешке и добавил: — Просто шевелись побыстрее.

Не знаю, сколько времени я стоял столбом и глупо моргал глазами.

Потом повернулся и полез в леталку.

***

Уже на подлёте я увидел, что на площадке суетится человек шесть сторожей.

Дал небольшой круг над парком, отчаянно пытаясь собрать разрозненные осколки мыслей.

А потом повернул машину и эффектно посадил её на небольшую зелёную лужайку — в прямой видимости охранников, но метрах в пятистах от стоянки.

И стал ждать.

Я понадеялся на обычный, естественный человеческий рефлекс — и эта надежда оправдалась. Все шестеро рванули ко мне, напрямик, прыгая через невысокие декоративные изгороди, задыхаясь от бега — они даже позабыли напрочь про свой электрокар-жук, на котором, видимо, примчались по тревоге. Впрочем, на нём пришлось бы ехать по дорожкам, так что много они бы тоже не выиграли. В руках сторожа держали лучеметы, но стрелять пока не торопились.

Я дождался момента, когда все охранники преодолели последнюю изгородь — наиболее шустрые к этому мгновению уже подбегали к флайкару.

И вот тогда взлетел, нахально свистанув днищем прямо над их головами.

Я даже не подозревал, что маломощная, в общем-то, машинка может так разогнаться на пятистах метрах.

К следующему в ряду флайкару я притёрся борт к борту, едва не царапнув его неубранным косым крылом. Моментально отключился — что значит адреналинчик-то! Вывалился из люка.

Слияние. Защита, дверь. Отрыв.

Сторожа, пыхтя и краснея лицами, мчались обратно. Кто-то посообразительней пальнул из лучемета. Мимо. Далековато для точной стрельбы.

Я уже в машине. Слияние. Я взмываю в воздух.

Напоследок мне в днище все-таки всаживают пару очередей. Больно. Но серьёзных повреждений нет, все работает нормально. Лечу.

На этот раз я обошёлся без кульбитов.

***

— Нормально, — бросил Кот. — Вот теперь хорошее время показал.

Флайкар издавал мерное негромкое гудение, покачиваясь на небольшой высоте; окрестности зоопарка остались уже далеко позади.

Мы всей шоблой развалились в креслах. Вёл машину не я: посадив леталку на поляне, я умудрился-таки хлопнуться в обморок, правда, кратковременный. Лейтенант велел переложить меня в кресло и за пульт уселся сам.

Не могу сказать, чтобы это получалось у него уверенно; тем не менее, мы удалялись от опасного района на неплохой скорости, что, собственно, и требовалось в первую очередь.

— Как состояние? — спросил Кот чуть насмешливо. — Ещё экспериментировать будем или хватит на сегодня?

Ого, он даже интересуется моим мнением. Какой прогресс.

Впрочем, это ещё не значит, что я действительно могу выбирать.

— Возвращать флайкар на стоянку не буду, — заявил я. — Лучше здесь пристрели.

Лейтенант рассмеялся.

— Что ж я, изверг какой, — весело произнес он. — А видел бы ты, Птаха, свою рожу обалдевшую, когда живот себе щупал.

Это было, когда я только пришёл в себя после обморока. Первым делом я изумился, что у меня ничего не болит, и торопливо стал ощупывать тело. Мысль, что попали из лучеметов все-таки не в меня, а в леталку, появилась с некоторым опозданием.

— Хорош тебе ржать, — сказал я Коту. — Впечатление-то было полное, будто засадили в меня. Знаешь, как приятно.

— А то, — согласился лейтенант. — А вот интересно. Если ты сейчас к машине подключишься, ты эти ожоги почувствуешь?

Я поразмыслил.

— Как ожоги — уже нет, пожалуй. Это скорей психологический выверт. Просто как небольшое повреждение обшивки.

— Вот и хорошо, — кивнул Кот. — Значит, сможем ещё один фокус попробовать.

Ну, правильно. Моё мнение он спрашивал исключительно ради красного словца.

— Что надо делать?

— Ты отдыхай пока. А потом попробуем вот что. Я буду продолжать вести машину, ты останешься там, где сидишь. Твоя задача — перехватить у меня управление. Я буду пытаться развернуть леталку налево, а ты — направо. Если машина уйдёт направо, считай, экзамен сдан.

— Э-э, парни! — забеспокоился Студень. — А вы нас так не уроните?

— Не должны, — бесстрастно пожал плечами лейтенант.

***

Это было совсем просто. Управление я у Кота отнял легко и нежно; он, по-моему, даже не успел отследить, в какой момент. Он ещё готовился к напряжённому поединку, остервенело лупил по клавишам, перенастраивал пульт, пытаясь осложнить мне задачу — а машина уже описала грациозный вираж, совершив правый разворот и уверенно утвердившись на новом курсе.

— Как ты это сделал? — изумился Кот, осознав происшедшее. — У меня пульт вроде до сих пор живой, всё отзывается. Полное впечатление, что я веду машину, только вот летит она почему-то не туда.

Я слышал его голос — теперь он казался мне приглушенным и каким-то… гулким, что ли, словно я воспринимал его одновременно с нескольких сторон. Ну, это понятно — мой-то слух никуда, конечно, не делся, да плюс сенсоры в салоне. Правда, одно от другого не отличишь. Точно так же я мог видеть Кота и остальных ребят — в объёме, но необычно мелкими, будто игрушечными. Тоже сенсорами, надо полагать. И тоже одновременно с разных сторон. Здорово.

А вот рассматривать собственное, выглядящее бесчувственным тело, запрокинувшееся в кресле с неподвижно распяленными глазами, было немного неприятно. Впрочем, это с непривычки. Я знал, что от моего затылка сейчас тянется тончайшая нить симбионта, объединившая тело с леталкой, подключившая к машине мой мозг — но углядеть её мне не удалось.

Ответить лейтенанту я, к сожалению, не мог, поэтому только мысленно усмехнулся.

Конечно, у него живой пульт, ещё бы — я ведь его не отключал. Я даже не отсекал исходящие сигналы — просто мягко гасил их уже в исполнительных частях. Легко и изящно. Мне понравилось.

— Резвишься, — догадался Кот и хмыкнул одобрительно. — Ну-ну.

Над горизонтом прорезались первые зубья городских высоток.

— Дуй прямо к Норе, — скомандовал лейтенант. — Держись пониже, между домами.

На улицах Норы мы произвели фурор, проносясь со свистом на высоте нескольких метров над тротуаром, лихо вписываясь в повороты на перекрёстках.

— У-ух! Э-эх! — покрикивал кто-то из ребят, когда я в очередной раз выходил из виража, чуть не цепляя крылом бетонную стену.

Давно я так не веселился.

— Притормози, охламон! — прорезался наконец-то и голос Кота. — В следующем квартале бывший магазин помнишь? Где широкая витрина без стекла? Вот туда внутрь и загоняй. Да поаккуратнее, чёрт тебя!

По-моему, кто-то даже взвизгнул, когда я с разворота вписался в пустой витринный проём и, подрагивая подвывающими от натуги тормозными подкрылками, довернул вглубь магазина, с ювелирной точностью приткнувшись между здоровенной бандурой, бывшей когда-то стационарным холодильником, и дверью в подсобные помещения.

Заглушив мотор, я вышел из слияния.

— Ух, — выдохнул Студень, опираясь на подлокотники и с трудом вытаскивая своё тело из кресла. — Вроде, живые.

— Ну, аттракцион! — восхитился Полоз. — Даже если мы не сделаем ничего, кроме этого полёта, нас и то год будут вспоминать!

— Хорошо бы ещё, чтоб не посмертно, — пробурчал Студень. — Я теперь не так боюсь того, что нас легавые повяжут, как того, что нас Птаха на лету угробит.

— Ладно, парни. Пошли, — скомандовал Кот.

На выходе я легонько придержал лейтенанта за рукав.

— Ну, что ещё? — недовольно спросил он, когда мы остались вдвоём.

— Есть проблема, Кот. Я ведь не знаю точно, на сколько пассажиров рассчитана та бронированная леталка. Обычно в ней пилот и ещё трое — два охранника и старик. Какой-то запас обязательно должен быть, так что пятерых с высокой вероятностью она потянет. Больше — уже риск. Или не вместимся, или перегрузимся и потеряем в манёвре. Управляемость там и так вряд ли хорошая.

— На то ты и нейродрайвер, — дёрнул бровью лейтенант. — Впрочем, не вижу, в чем ты тут нашёл проблему. Четверых будет более чем достаточно.

— Ребята все уверены, что пойдут на дело.

— Это всего лишь вопрос денег, Птаха. Разработка и подготовка — тоже участие в операции, так что свой кусок каждый получит. Поменьше, естественно, ну так ведь и риска меньше, а кусок все равно выйдет нехилый. Если дело выгорит, конечно.

Кот пожевал губами, добавил:

— Но, может быть, ты и прав. Уже пора всё это утрясти.

Вслед за лейтенантом я вышел из машины — и только теперь обнаружил, что на этот раз мне досталась жёлтая леталка, на бортах которой изображены весело отплясывающие ярко-розовые мартышки.

— Кот, — задумчиво поинтересовался я, — розовые мартышки тебя не смущают?

Лейтенант хмыкнул.

— На дело мы на этой тачке не пойдём, Птаха, — объяснил он мне тоном, каким разговаривают с надоедливым маленьким ребёнком. — Это так, развлечение и тебе тренировка. Для дела мы леталку сопрём прямо в городе, я уже присмотрел, где. Всё будет чётко. Главное, сам не облажайся.

В выборе леталки для "дела" наш лейтенант превзошёл себя — розовые мартышки перед этим просто бледнели.

По медленно просыпающемуся, ещё необычно тихому, только-только умывшемуся рассветными лучами городу мы пёрли напрямик через центр к заветному казино на ярко-красной, как бычья ярость, несуразной, как жук-богомол, и иллюминированной, как новогодняя ёлка пожарной машине, угнанной нами прямо из депо.

Время мы выдерживали чётко. На подлёте к крыше Кот дал знак, и я врубил сирену. Мощный бас пожарного ревуна заставил содрогнуться благополучных обывателей, ранними пташками спешащих поутру на хорошо оплачиваемую работу, и тех, кто в это же время с работы возвращается, удовлетворённый ещё одними спокойно прожитыми сутками; вырвал из сладкого утреннего полусна мирно дремлющих сторожей в пустых зданиях и заведениях; встрепенулись, показалось мне, даже листья деревьев на бульваре. Каждый из людей, наверное, с облегчением подумал в эту секунду: "Какое счастье, что это не ко мне".

На крыше казино двое охранников, только что подсадивших на подножку флайкара старичка-казначея и уже поднимавшихся следом, остановились и посмотрели в нашу сторону.

***

Вечер накануне ограбления я провёл с Ликой.

В этот раз я принёс с собой бутылку вина — ординарного красного.

— Можешь не пить, — сказал я суховато, прямо в дверях демонстрируя хозяйке свою покупку. — Я сам выпью бокал, максимум два. Но орать не смей. Сегодня не смей.

— Я не буду, — отозвалась она тихо. — Сегодня не буду, милый. И даже выпью с тобой немного. Только… видишь ли, Птаха, у меня нет бокалов.

Так что мы цедили кислое и терпкое вино из гранёных стаканов, мелкими глоточками, а вслед за каждым глоточком клали в рот по арахисовому орешку в глазури из чёрного шоколада, катали орешек на языке, чтобы глазурь чуть подтаяла, а потом раскусывали эту ароматно-горьковатую сладость, и снова делали глоточек вина.

— Остался один орешек, — вздохнула Лика, поднимая тёмно-коричневую горошину тонкими пальцами с ярко-алыми коготками. — Возьми себе. На удачу.

Я покатал орешек по ладони и сунул в нагрудный карман.

— Нет, съешь! — запротестовала Лика.

— Завтра, — пообещал я.

***

Тот из охранников, что уже стоял на подножке, соступил одной ногой вниз и так и застыл с обалдевшей рожей у открытого люка флайкара; второй неуверенно тянулся к лучемёту.

Бешено завывал ревун.

— Этих бей сразу пеной! — крикнул мне Кот. — Этих надо стопроцентно выключить!

Утяжелённая дверца люка вздрогнула и медленно поползла вниз, отсекая внутренности бронированной леталки-сейфа и от охраны, и от тех, кто вздумал бы на эти внутренности без должных оснований покуситься.

— Пену, Птаха! — резко бросил Кот. — Пора!

***

Весь вечер мы с Ликой почти не разговаривали.

Это не было напряжённым молчанием взволнованных людей. Скорее, наоборот — свидетельством покоя, воцарившегося в крошечной квартирке и в душах двух одиночек, случайно повстречавшихся и подаривших друг другу немного драгоценного тепла. В этот вечер мы молчали не порознь, а вместе, и редкие малозначащие фразы и реплики гармонично вплетались в это молчание, не разрушая его.

Только в первый раз пригубив вино, Лика спросила:

— Птаха, наверное, я должна сказать тост?

— Не должна, — качнул я головой, невольно вспомнив те многочисленные и пошлые банальности, которые обычно произносят люди в подобных случаях.

Подумал и добавил:

— Впрочем, если хочешь, скажи.

— Ладно.

Лика подняла стакан на уровень глаз и чуть-чуть накренила его; тонкая струйка темно-рубинового вина пролилась на стол.

— Это сегодняшнему дню, — улыбнулась она.

Взяла с комода ещё один стакан и, сосредоточенно нахмурившись, перелила в него ровно половину вина из своего. Отняла, не спросясь, мою посудину и долила третий стакан доверху.

— Это нам с тобой на завтра, — деловитым тоном сообщила она, выставляя полный до краёв стакан на комод.

Если я правильно понял, это и был её тост.

***

Напряжённая, мощная струя пены ударила по крыше, на глазах выращивая белоснежные айсберги и сугробы, сбила с ног и безжалостно швырнула о борт флайкара двоих не вовремя замешкавшихся охранников, потекла к "стакану", возле которого уже рвали с ремней лучемёты ещё двое, шибанула им под ноги, наддала напора — и в ту же секунду, прежде, чем я плюхнулся брюхом в пузырящуюся подушку, Кот высунулся из верхнего люка и швырнул первые газовки. Кидал он их связками по три штуки: две связки ушли к "стакану", две — прямо под броню флайкара. Это были даже не слезоточивки, а что-то более крепкое, парализующее; Кот предупреждал, что и в фильтрующих масках лучше не находиться в этой дряни долго, а то можно "поплыть".

Долго мы и не собирались.

Тихо зафукал стационарный лучемёт: это прочухались те, что в "стакане". Первые лучемётные очереди саданули по обшивке пожарной леталки; я успел выйти из слияния — в последний момент, но вовремя. Кот ответил, ведя беглый огонь из-за приоткрытого щитка левого люка. А из правого, расшвыривая гранаты, уже сыпались Танч и Полоз — моё прикрытие на случай, если охранники ещё боеспособны.

***

Было уже поздно, когда мы с Ликой легли в постель — тихо, по-домашнему, без всяких игр и изысков.

— Не выспишься, Птаха, — сказала она, проводя рукой по моим волосам.

— Угу, — отозвался я, уткнувшись лицом ей в шею.

— Тебе бы идти пора.

— Успею.

— Завтра на работу не пойду, пожалуй.

Я поцеловал её в ушко, отведя пальцем тонкую русую прядь.

В эту ночь мы с ней любили друг друга тихо, просто и нежно, и это было самое головокружительное из всего, что только случалось между нами двоими.

***

Я прыгнул следом за парнями. Я видел перед собой только бронированный борт леталки, которую мне необходимо было приручить, как норовистого коня, и больше ничего; под ноги в размётанной в клочья пене попалось что-то мягкое — я даже не сообразил, что это. Я вошёл в слияние с лету, прежде, чем стукнулся открытыми ладонями и грудью о броню.

Слияние. Мощная, великолепно отлаженная машина, зажатая в рамки кургузого, неуклюжего, непропорционально тяжёлого тела. Уродство. Зачем люди творят такое, неужели они не понимают?

Люк открыт. Дверь кабины открыта. Внутрь влетают, взрываются шипящим облаком гранаты; валятся на пол игрушечные тела.

Отрыв. Рядом со мной Кот, тащит меня куда-то; да, конечно, в люк, в сочащееся газом нутро. Танч и Полоз выволакивают наружу бесформенные тюки.

Обжигающей молнией вдруг вонзается в сознание мысль: боже, какие тюки, это люди, боже, что я творю, кто из них жив, кто из них мёртв сегодня, что же я делаю, я же придумал все это, и там, в пене, мне попалось под ноги, это же тоже, что же я…

— Что замёрз, Птаха? — орёт Кот и трясёт меня за плечи. — Давай, давай!

Слияние. В слиянии нет места пустым мыслям.

Взлёт.

Лучемётная очередь в днище.

Я не чувствую боли.

***

Завывающие вопли полицейских сирен неслись со всех сторон — казалось, будто завывает и вопит сам город, возмущённый учинённым над ним насилием.

Я провентилировал салон. Парни уже схватились за мешки с деньгами; действовали споро, несмотря на то, что в крошечной леталке было не повернуться. Танч распаковал поклажу: четыре объёмистых туристских рюкзака из тонкого алакрона; лёгкие и прочные, в сложенном виде такие почти не занимают места, зато очень вместительны. Кот вскрывал инкассаторские упаковки быстро и ловко, будто полжизни занимался именно этим делом; он заглядывал внутрь, мешки с мелочью отшвыривал в сторону, остальные совал в подставленный раскрытый рюкзак.

— Сколько тут, Кот, сколько? — подвывал Танч, стоя на коленях и растягивая в подрагивающих руках очередной рюкзак. — Сколько, а?

— Откуда я знаю! — огрызнулся лейтенант. — Что я тебе, счетовод? Может, и миллион.

Полицейские леталки выныривали спереди и из проулков, пытались висеть на хвосте. Я уходил легко; я ушёл бы от них, пожалуй, и на обычном флайкаре, а уж мой бифлайный движок, способный вынести машинку на орбиту, полицейским леталкам и не снился. Жаль, что не рассчитан на такое корпус: я бы просто прыгнул в стратосферу, оставив флайкары с носом, и свалился бы в удобном местечке прежде, чем успела бы прочухаться СОИ. Но мне и так было неплохо. Я играл с вертикалью, обходя легавых сверху и снизу, разгоняясь над домами и ныряя в закоулки; расшвыривал их воздушными потоками на виражах и протискивался в такие щели, куда преследователи и соваться-то боялись. Их пока слишком много было вокруг, чтобы оторваться окончательно, но меня это не особенно беспокоило; я метался, сбивая их с толку, рассеивая по ложным направлениям, не позволяя понять, куда рвусь.

Как и во всех операциях Кота, у нас было запланировано несколько путей отхода. В небольшом дворике, имевшем, тем не менее, три выезда на разные улицы, нас ждала машинка — ничем не примечательный колёсный кар. Ещё одна столь же скромная тачка приткнулась в длинном ряду своих товарок на подъезде к продовольственному рынку — благо бурная деятельность там начинала кипеть с раннего утра. Самое удивительное, что обе машинки были не угнаны, а честнейшим образом взяты напрокат. Правда, по липовым документам, но зато за настоящие деньги!

Оба варианта имели один недостаток: требовалось оторваться от полицейских настолько, чтобы обезопасить момент смены машин.

Имелись пути отрыва "пешеходного" — по любимым нашим лейтенантом подземным коллекторам. Тут были свои минусы: потеря мобильности и скорости; достаточно позволить полиции сообразить, куда мы подевались — и нас успеют отрезать.

Так что предпочтительными представлялись схемы комбинированные — со сменой каров и кратковременными переходами по коллекторам. Таких было отработано четыре — изъезжено, излазано и исхожено с секундомерами в руках, затвержено и пронумеровано с характерной для Кота педантичностью. Пока я работал на первую.

Существовал ещё запасной вариант: за городом, замаскированный ветками в уединённой лощинке, нас дожидался тот самый флайкар с розовыми мартышками.

Конечно, можно было бы и махнуть в Нору прямо на нашем броневичке, не озадачиваясь подобными сложностями. Но тогда мы рисковали привести на хвосте такую облаву, какой этот город в городе ещё не видывал, и вряд ли обитатели Норы стали бы испытывать к нам за это благодарность. Саму мысль о чем-то подобном Кот брезгливо и категорично зарубил в зародыше.

Первая схема была моей любимой — самая короткая из всех и самая эффективная. На этапе разработки мне пришлось изрядно за неё повоевать, поскольку предполагала она один щекотливый момент: пролёт на броневичке сквозь длинный, но узкий пешеходный туннель под многоуровневой транспортной развязкой. Прямо в туннеле мы должны были бросить машину и уйти под землю, в старый и разветвлённый коллектор, из которого вертикальный колодец вёл прямо во дворик, где нас поджидал кар. Не слишком большой перегон до колодца другого коллектора — и мы, считай, уже в Норе.

Нырять в туннель я собирался на глазах у полиции (чтобы они, потеряв меня, не принялись ненароком шарить по окрестным дворам); в то же время хотелось бы, чтобы их было не слишком много — чтобы они не сумели в последний момент оттереть меня от входа. В том, что ни один флайкар в эту дыру следом за мной не сунется, я не сомневался ни секунды; колесники же там просто не пройдут — лестница.

И я их таки обманул. Я закрутил легавых каскадом виражей и горок — и выскочил к развязке, имея две леталки на хвосте, но в отдалении; и ни одной впереди или сбоку. Путь был свободен.

Парни к этому моменту загрузили три рюкзака и в диком темпе наполняли четвёртый. На этот счёт у нас был жёсткий уговор: забираем столько денег, сколько успели упаковать до посадки; тратить на это лишние секунды, и без того драгоценные — риск потерять всё.

Я вошёл в пике. Закруглённая вначале, лестница поворачивала к туннелю почти под прямым углом, и это была самая сложная точка манёвра; я дал крен, всем вибрирующим телом оперевшись на воздушный поток, вписался, встав на крыло, едва не огладив брюхом стену.

И тут же свистнул рассекаемый воздух за моей спиной.

Не может этого быть.

В угаре чертовски непростого манёвра я не успел даже понять, что за леталка свалилась вслед за мной, вынырнув откуда-то из-за развязки, в точности продублировала моё пике — и вошла в спиралевидный проем лестницы.

Я уже вонзался в жерло туннеля. Ну что, сумеешь повторить мой поворот, кто там ты, такой смелый?

Он сумел. И когда он мелькнул удлинённым сигарообразным профилем, довернул ко мне хищный, раздвоенный нос, качнул кровожадно тяжёлыми дулами плазменных пушек — я понял, что крупно влип.

Военный бифлай. Откуда он тут взялся?

Я прибавил скорости. На вылете придётся трудновато, ну да справлюсь. Бифлай длиннее меня, авось притормозит. Теперь самое главное — спрятаться от него, любой ценой стряхнуть с хвоста.

Однако вояка уверен в успехе. По крайней мере, стрелять пока не спешит. Или боится обрушить туннель?

— Ты что, Птаха? — оторвался от денежных дел Кот; видимо, засек, что я проскочил условленное место.

Бросил взгляд на экран заднего обзора.

И тихо выговорил:

— Ого.

Я прошил туннель насквозь, прилично пропылил брюхом по мозаичной стене на повороте — вряд ли после этого там осталась мозаика — вывернул вверх, ещё вверх. Завалился на спину, не меняя режима, вытаскивая себя на пределе возможностей несуразной конструкции, брюхом кверху нырнул под эстакаду… И всё это только для того, чтобы увидеть впереди по курсу ещё две хищно подрагивающие бифлайные морды.

Проклятье.

Третий заходит сзади, издевательски покачивая выпущенными на треть атмосферными крыльями. И тот смельчак, что нырял в тоннель, уже выскочил в верхний эшелон.

Мне удалось выщемиться между бифлаями и эстакадой, оставив их у себя на хвосте, и снова прибавить скорости.

Но это был жест отчаяния.

От нескольких бифлаев мне не уйти.

Неудивительно, что они не стреляют. Они хотят меня прижать, а потом вынудят сесть.

И ведь сделают это, черти полосатые.

Впрочем, не сразу.

Нет, было б дело на открытом пространстве — и мне оставалось бы только вскидывать кверху лапки, это я понимал чётко. Пусть у меня и бифлайный движок, зато аэродинамика — ни к черту, не то, что у них. Кроме того, флайкарный корпус не имеет гравикомпенсирующей капсулы. То есть теоретически я могу разогнаться до космических скоростей, практически — живые тела внутри просто раздавит перегрузкой. Если раньше не развалится обшивка. Итак, тягаться в скорости — смешно, в манёвренности — тяжко, хоть я и меньше; и всё же, всё же…

Всё же мы в городе, ребятки.

Ну, что ж, держитесь, черти. Не удеру — так хоть полетаю.

И я закрутил карусель.

Так я ещё не летал; всё моё прежнее лихачество меркло перед тем, что я вытворял нынче. Азарт погони словно умыл меня, обновив мозг и тело; я умудрялся замечать — нет, скорее считывать из окружающего пространства — мельчайшие детали; я будто вдруг обрёл способность заглядывать на несколько секунд вперёд. Я уверенно нырял в любую щель, успевая там, где успеть почти нельзя, в последнее мгновение оставляя преследователей с носом; я уворачивался и разгонялся, разгонялся — и увиливал тысячей возможных и невозможных способов; если я ещё удивлялся чему-то в угаре этой бешеной гонки — так это тому, как до сих пор выдерживает повизгивающий, ноющий корпус.

— Класс, Птаха! — просто-таки выл вцепившийся в комингс Полоз. — Покажи им класс!

Я показывал — всё, что мог. Полицейские флайкары давно уже выбыли из игры, перейдя на роли статистов. Для четвёрки бифлаев, похоже, моя манера летать тоже оказалась сюрпризом. Я всё же отрывался от них — ненамного и ненадолго, но мне удавалось какое-то время находиться вне их поля зрения; мало, слишком мало пока, но может быть…

— Птаха, — сказал Кот. — Высади нас в районе рынка. И постарайся увести этих.

Первая реакция у меня была — я потеряю на этом время. Драгоценное время, которое выгрызал зубами по долям секунды.

Вторая — он прав.

И третья — я ведь стану легче.

А маршрут уже просчитывался в голове, мудрёным лабиринтом ложился под крылья.

Да, это я смогу.

Я слышал, как в салоне Танч пытается спорить с лейтенантом:

— Кот, ну я сам его потащу, они ж не тяжёлые, как же ж оставить…

И рёв Кота:

— Ты представляешь, как будешь выглядеть с двумя рюкзаками?! Всех спалить хочешь?! Четвёртый бросаем, я сказал! Впрочем…

Кот одним движением ножа располосовал рюкзак сверху донизу; ухватив за лямки, вытряхнул на пол содержимое, оболочку скомкал и сунул за пазуху Танчу.

— На. Забирай.

Танч тихо заскулил.

***

В извилистом коридоре подворотен и неопрятных проходных дворов, из которых народные тропы выводили на зады рынка, я посадил машину, по инерции пропахав днищем асфальт — никаких подушек, никакого плавного сброса, не до того: люк уже открыт, парни прыгают наружу…

Усилием я вышел из слияния.

— Кот, — произнёс в спину лейтенанту. — Не приду — отдашь мою долю Лике.

Входя в слияние и взлетая, я не понял, не разобрал, успел ли он что-нибудь мне ответить.

И тут же забыл об этом.

Меня ждала дуэль с бифлаями.

Да, я стал легче; я сразу почувствовал это в манёвре. Неустойчивей. И одновременно — чутче.

Поглядим.

Я вынырнул навстречу бифлаям, едва не протаранив первую парочку, заставил их прыснуть в стороны — а, ребята, нервишки не железные? — и увёл вояк за собой, дразня опасной близостью, пока мои подельники отлёживались в щели перед подвальной дверью. Насколько я мог отследить, парни остались незамеченными.

А вот воякам, судя по всему, шутки шутить надоело. Впрочем, верно и то, что подставился я сам.

Первый выстрел из плазменной пушки прошёл у меня точнёхонько под днищем, слегка зацепив краем; не повредил, но мазнул разрядом по нервам, заставив содрогнуться. А когда я рефлекторно дёрнулся вверх, второй выстрел недвусмысленно указал мне мой потолок.

Осталось только обрисовать меня слева и справа — для полноты картины.

Первое предупреждение. Оно же последнее. Так это следует понимать?

Нагло прибавив скорости, я нырнул в вовремя открывшийся между двумя высотками проем.

Не так просто, ребятки. Посмотрим, как вы постреляете по мне на узких улочках, там, где кварталы короткие и кругом дома.

Я уходил в Крыжи, старый жилой район, застроенный ещё семи-девятиэтажками, да так плотно, что народ там имел привычку спокойно общаться, стоя на балконах, с соседями через улицу. Уходил, виляя из стороны в сторону и каждую секунду ожидая прицельного выстрела — как только они поймут, куда я рвусь.

Пока меня отпускали. Парочка висела на хвосте, как приклеенная, сопровождая каждое моё движение рысканьем тяжёлых стволов, но больше не стреляла. Ещё два бифлая внезапно отвернули в сторону и скрылись с глаз. Это меня обеспокоило. Что они задумали?

Ладно. Что бы там ни было, оно мне на руку. Вот они, узкие ущелья переулков. Я уже почти в Крыжах.

А вот и первые верёвки с бельём, натянутые на роликах поперёк улицы. Помню, как изумлялся сам такому раритету, увидев его во время одного из "вояжей" по городу с Котом и ребятами. Мне рассказали, как городская администрация пыталась бороться с этим. Указы, штрафы, проверки… Жители Крыжей слушали, мотали на ус — и при появлении чиновников быстренько верёвки убирали; однако стоило представителю власти спуститься с этажей и выйти из подъезда — верёвки чудесным образом оказывались перекинуты снова. Дело поручили полицейским флайкарам, и те быстро почистили улицы. Но уже на следующее утро бельё красовалось на прежних местах. Израсходовав за неделю месячный ресурс флайкарного топлива по району, власти смирились. Не знаю уж как им, а мне упорство местных чудаков импонировало.

Но сейчас было немножко не до того.

Так что за бельё извините, ребятки.

Я завязывал улочки в причудливые узлы, по возможности уворачиваясь от полощущихся "флагов". Серьёзным сюрпризом они для бифлаев, конечно, не станут, но уж целиться-то помешают точно.

И если мне повезёт, немного собьют с толку. Самую малость хотя бы. Попадались тут, если мне память не изменяет, удобные такие подворотенки… Неприметные с ходу. Если заскочить… Улизнуть бы только из-под прицела хоть ненадолго. Мне ведь много времени не надо, я один, и уходить буду без денег. Авось да вырвусь.

Беспокоили меня те два бифлая, что скрылись с глаз. Куда они могли дёрнуть? Зачем?

Жаль, флайкару радар не положен. Впрочем, в городе и не помог бы мне особо радар.

А если сверху?

Чёрт.

Мерзкий такой холодок пронизал меня насквозь.

Вот куда они деться-то могли.

Если вояки пасут меня сверху по радару…

Чёрт.

Сброс скорости засекут моментально. Не спасут никакие подворотни, никакие лабиринты.

Ничего мне тогда не успеть. Нереально. Упадут на голову, как коршуны на дичь. Опередят любое действие. И этих, сзади, наверняка оттуда направляют — недаром же они как приклеились, идут, словно на буксире.

Первый раз за все время погони я почувствовал себя по-настоящему зажатым в тиски.

Всего лишь догадка, да. Но я ощущал, что она верна.

В груди назойливо затикал секундомер.

Сколько я ещё смогу держать темп, таская их за собой по городу?

Да сколько бы ни смог — какая разница. Те, наверху, считай, отдыхают. Птички божьи.

Хорошо ещё, что не додумались до такого сразу. На лёгкую добычу рассчитывали, не иначе. Обломилось. Парни-то с деньгами ушли. Это все же согревало мне сердце.

Так, стоп, Данил. В панику впадать будем как-нибудь на досуге. Прежде всего, догадку следует проверить.

Задрав нос, я круто полез вверх, нагло подставляясь под выстрел. Плевать. Если мои прикидки верны, стрелять им незачем. А если у ребят нервишки шалят…

Тем более плевать. Пусть стреляют.

Вот они, мои птички. Отсвечивают в солнечных лучах, мирные такие. Одна чуть сзади, другая идёт с опережением. Обеспечивают радиус захвата.

Эх, ракету бы мне. Лучше две.

Прекрати истерику, Данил. Думай.

Ты — не флайкар, помнишь? Ты — нейродрайвер. Они следят за леталкой, не за тобой.

Чтобы покинуть флайкар, нужно сбросить скорость. Ты об этом знаешь, и они об этом знают тоже.

А если не сбрасывать?

Будет большое мокрое пятно на асфальте, вот что.

А если не на асфальте?

Трава, кусты? Нет, нереально. Расшибусь.

Вода?

Вода.

Хм.

Вокруг города — парковая зона, "голубое кольцо" — цепь озёр, соединённых каналами. Есть совсем маленькие прудики, есть побольше.

Можно попробовать.

Однако, мне нужна глубина.

Ну, это уж как повезёт. Глубину я в них не мерял, не приходилось как-то. Даже примерно не представляю, сколько там может быть.

Ещё одно "но". Те, что прилипли сзади — они засекут прыжок без всяких радаров, визуально.

А вот эту проблему можно решить. Помню я одно озерцо, там ивы вдоль всего берега, огромные, старые. На такой фокус мне опережения хватит. В обрез, правда. Ну, ещё отвоюю чуток по дороге.

Машину вывести? Подниму слегка нос и заклиню управление. Пусть догоняют. Хотя, над полями-то, наверное, сразу собьют. Гореть леталка не будет — гореть тут нечему — так что быстро разберутся, что меня внутри не было.

Ну и черт с ним. Пока сообразят, пока будут гадать, куда я делся… Уйду.

Значит, решено. Нырять так нырять.

Скумекать бы ещё, где я видел то озеро.

***

Войну за доли секунды, так жизненно необходимые мне, я выиграл.

Вот с озером слегка промахнулся — сначала выскочил не к тому. Прошёл над ним. Воспользовавшись случаем, прикинул время на прыжок, сориентировался. Срезал путь через кварталы, выписав замысловатую петлю.

Снова пришлось отыгрывать потерянное время. Что-то я стал нервничать, а это уже плохо.

Со второй попытки попал, куда нужно; вылетел с разгона, на полном скаку. Вот они, мои ивы, густые и развесистые. Выручайте, родимые.

Я опустил хвост, поднимая машину на дыбы, как норовистую лошадь, и одновременно чуть-чуть, самую малость убавил мощности.

Как и ожидалось, леталка грузновато просела, черканув напоследок по ветвям; словно сделала приседание, ненадолго спрятав тяжёлую заднюю часть за линию зелёных разлапистых крон.

Люк у меня уже был открыт.

Последним импульсом я добавил флайкару прыти — лети, дружок.

И шагнул в люк.

***

Глубины оказалось достаточно. Правда, в воду я вошёл не слишком удачно. Инерция полёта протащила меня вперёд, я завалился и так саданулся бедром и боком, что едва тут же не утоп — попытавшись заорать под водой. Помогло то, что дыхание перехватило. И ещё досталось глазам — я не успел их зажмурить, вернее, адаптироваться не успел, слишком быстро вышел из слияния. Так и упал с распяленными, и глаза сразу зашлись острой резью в мутной, непрозрачной воде.

Пронёсшиеся над озером туши преследующих бифлаев отозвались противной вибрацией по всему телу. И тут же ноги ощутимо ткнулись в илистое, склизкое дно.

Нормально, как любит говорить наш лейтенант. Всё ерунда. Главное — дело сделано, и ничего, вроде, не сломано. Теперь выберусь.

Всплывать я старался осторожно, хотя грудь уже распирало изнутри. Тела касались какие-то мерзкие холодные водоросли, так и норовили обвить руки-ноги. Вода вызывала отвращение — не вода, а просто кисель какой-то, ещё и ледяной. Надо же. А с виду казалось — такое красивое озеро.

Плевать. Я тут не ванну принимаю. Вот резь в глазах мешает реально: почти ничего не вижу кругом. Но вроде — насколько могу судить — всё спокойно.

Я тихонечко погреб к берегу, стараясь отпихивать от себя плети водорослей.

Берег оказался жутко неудобным — отвесный земляной обрывчик, скользкий, ухватиться не за что. И на ноги даже под самым берегом не станешь — глубоко. Какое-то время я барахтался в воде, пытаясь цепляться за оползающие под руками редкие клочья непрочной травы. Без толку. Нет, тут не вылезу, надо искать место получше.

Неподалёку — насколько я мог разглядеть слезящимися прищуренными глазами — ветви ивы опускались прямо к воде, вроде бы, даже касались поверхности. Может, если удастся подтянуть ветку потолще… Я поплыл туда.

Однако, вода холодновата.

Длинные, тонкие веточки с жёлтой кожицей и редкими остренькими листочками прочными не выглядели. Я стал собирать их в пучок, аккуратно, опасаясь пообрывать.

— Помочь? — спросили у меня сверху.

От неожиданности я выпустил ветви и тут же с головой ушёл под воду.

Вынырнул, отчаянно моргая.

— Прохладно для купания, — сказал человек на берегу.

Форма. На нем форма, точно. Военная, лётная.

Я судорожно погрёб прочь.

— Эй, парень, не смеши меня! — крикнул вояка. — У меня тут бифлай за деревьями. Теперь пеходралом удирать будешь?

Отдалённый звук сирен, зародившийся, как мне показалось, со всех сторон сразу, быстро приближался.

— Эй, парень! — снова позвал летун. — Вылезай, в самом деле, чего зря мёрзнуть-то? Прилетел уж, конечная остановка. Слышишь, какую бучу поднял?

Полицейские машины — и флайкары, и колёсники, и чего тут только не было, — завывая и моргая мигалками, занимали круговую оборону по берегам, чуть поодаль от ряда деревьев.

Быстро они меня.

Видимо, сверху всё-таки засекли прыжок.

Обидно.

Теперь голоса уже звали с разных сторон, советовали вылезать, сдаваться и вообще не дурить.

Почти на середине озера я набрал в грудь воздуха, нырнул.

И сразу же в воду шумно плюхнулись несколько тел.

Ну, хоть форму свою подмочите, ребятки.

Я с усилием оторвал от шеи симбионта, подержал в кулаке упругую мохнатую гусеничку.

Жаль, что так вышло, дружище. Ну, извини.

И разжал кулак.

Когда меня ухватили за волосы, поволокли к берегу — я не сопротивлялся. Не было смысла.

***

Дул ветер. С одежды, с волос стекала вода, будто слезы о моей незадавшейся жизни. Было холодно, мокро и очень-очень противно.

На берегу меня быстро и профессионально обыскали. Вовремя я избавился от симбионта — его бы непременно нашли. Полицейские, судя по всему, были злы и шутки шутить не намерены.

Закрутили за спину руки, защёлкнули наручники.

Повалили мордой в траву, от души поездили ногами по рёбрам.

— Эй, не бейте пацана! — возмутился кто-то, по-моему, летун.

— А кто его бьёт? — окрысился полицейский. — Сам упал. Не видишь, что ли? На ногах не стоит, с-сука.

Повернув голову, я успел увидеть, как вояка равнодушно пожимает плечами и отходит в сторону.

Народ продолжал прибывать — полиция в форме, полиция без формы, все пялились на меня с одинаково злым любопытством.

— Хлопцы, вы точно ту рыбку мне выловили? — с сомнением поинтересовался тип в гражданском. — Что-то хлипковат больно.

Отозвался летун — хмуро, будто нехотя:

— Я его тепловизором вёл. Запись есть.

— Мы возьмём запись.

Вояка снова пожал плечами.

Так вот как он меня выцелил. Тепловизор, черт! Ну, кто ж мог рассчитывать на такое.

"Гражданский" о чем-то ещё спросил летуна — вполголоса, я не расслышал, о чём.

— Мне откуда знать? — со злостью гаркнул военный. — Остановкой раньше сошли. Сбоит в городе тепловизор! За эту запись спасибо скажите, блин! Я что, обязан вам тут? Сами ловите преступничков ваших резвых!

Легавый перебил его раздражённо:

— Остынь, сами и возьмём.

Присел передо мной на корточки, за волосы оттянул вверх голову.

— Так это, значит, у нас тут пилот. Остальные где, а, сучонок? Где остальные, я тебя спрашиваю?!

Зубы громко клацнули, когда он отпустил мою голову так же резко, как и схватил.

Впору было благодарить летуна за вспыльчивость. Я знал теперь — ребята ушли. Хорошо. А то я уж было подумал…

— Ладно. Давайте-ка его в машину.

Колёсный фургон, закрытый, без окошек, внутри был разделён на две половины толстой стальной сеткой и отвратительно вонял какой-то дезинфекцией. Наверное, я непроизвольно поморщился, потому что один из рассевшихся напротив полицейских злобно поинтересовался:

— Не нравится, а?

Он толкнул локтём напарника.

— Слышь, ему запах не нравится.

— Ничо, теперь привыкнет, — флегматично отозвался тот.

— Этот-то привыкнет. Вот я какого хрена должен привыкать? Из-за таких вот ублюдков? Полжизни эту дрянь нюхать? Нет, вот ты мне скажи. Почему такой вот ублюдошный недоросток, едва от сиськи оторвавшийся, позволяет себе считать, что лично ему в этой жизни закон не писан? Что может просто брать, что хочет, и поплёвывать на остальных, и поганить всем жизнь? Ох, дали бы мне волю. Я б их к стенке ставил бы сразу, без долгих разговоров. И порядок, глядишь, настал бы наконец.

— Ой, уймись, — привычно отмахнулся напарник.

— Нет, ну в самом деле?

— Слушай, ты достал, — прочухался наконец второй. — Чего тебе неймётся? Может, завидно? Вот ты бы потянул ограбить казино? Нет, серьёзно? Может, всю жизнь мечтал, но боялся?

— Ну, ты… — побагровел первый.

И тут же заколотили в стенку со стороны кабины.

— Эй, там, сзади! — хрипло донеслось из вдруг ожившего и защёлкавшего переговорного устройства. — Разговорчики при задержанном!

Оба конвоира набычились и послушно замолчали.

***

Первый допрос с меня сняли в районном полицейском участке.

Допросная здесь была грязной и заплёванной, посередине — жёсткий алюминиевый стул, привинченный к полу; ближе к стене — большой стол, обтёрханный, в каких-то непонятного происхождения пятнах, и пара стульев — уже обычных. Линолеумный буро-коричневый пол выглядел как нарочитый намёк и будил мысли не самые приятные, а бледно-серые стены и такой же бледно-серый потолок вызывали отвращение своей безликостью. В целом помещение будто было призвано спровоцировать приступ клаустрофобии, несмотря на относительную просторность.

Я остался все в той же мокрой одежде и оттого, наверное, никак не мог согреться, хотя в комнате и было довольно тепло — по крайней мере, полицейские разделись до рубашек. Меня же била дрожь. Сидеть на алюминиевом стуле посреди помещения и дрожать перед этими самоуверенными и равнодушно-презрительными типами было мерзко и унизительно.

Выражение "сняли допрос" я позаимствовал у легавых, из их собственного сленга. А вообще-то, ничего они у меня не сняли, потому что я просто молчал. Я был слишком оглушён и ошеломлён всем происшедшим, чтобы нормально соображать. Обрывки бессвязных мыслей крутились в голове назойливой нудной каруселью; единственное, на что меня хватило — это додуматься, что если я в таком состоянии попытаюсь хоть на что-то ответить, хоть что-нибудь соврать, то неизбежно запутаюсь в собственном вранье, попадусь на самую элементарную удочку, непременно ляпну не то и вообще сделаю только хуже. Поэтому я тупо смотрел в пол, молчал и тоскливо ждал, когда полицейские наконец перейдут от угроз к делу.

Однако этого так и не произошло. У одного из легавых зазвонил мобильник; он начал ругаться с кем-то ещё в допросной, потом вышел за дверь и отсутствовал минут двадцать. А вскоре меня вывели, снова запихнули в такой же — или тот же, я не понял — вонючий фургон и опять куда-то повезли. Сопровождающие в фургоне были уже другие.

Новое место, где я очутился, поражало размахом, количеством разнообразных помещений и вообще больше напоминало приёмное отделение современной клиники, чем что-то полицейское. Поначалу это вогнало меня в близкое к шоку состояние — если такое ещё было возможно на тот момент; потом по кое-каким обмолвкам я понял, где оказался: в городской следственной тюрьме, официально именуемой следственно-процессуальным вспомогательным комплексом, а в народе называемой просто и коротко — Тихушка.

Встряска немного прочистила мне мозги; я решил, что поскольку пока меня не связали с той давней "психической" ориентировкой — а вряд ли полиция так уж активно ищет сбежавшего почти год назад из дому психа — то есть надежда, что и не свяжут; надо только постараться, чтобы следователи не слишком усердствовали в установлении моей личности. Поэтому очередному вежливому (здесь они все были на редкость вежливы, просто-таки задушевны) чиновнику в одной из комнаток я назвал выдуманное пять минут назад имя. Местом рождения указал Аресу, а на вопрос: "Где именно в Аресе?" — выразительно пожал плечами. Чиновник, будто и не ожидав другого, согласно кивнул, буркнул себе под нос одно короткое слово — "Нора".

После этого я снова замолчал.

Запасы вежливости в арсенале Тихушки оказались весьма ограниченными.

Следователи сменялись парами; голова уже кружилась от количества кабинетов, через которые пришлось пройти, от бесконечной череды вопросов, вопросов, вопросов — выстреливаемых, как из пушки, вкрадчиво вползающих в уши, рубящих, режущих, больно попадающих в цель и пролетающих мимо, громких, потрясающих, тихих, мягко стелющих, сочувствующих и понимающих, презрительных и провоцирующих. Мелькающие одно за другим лица слились для меня в единый безликий оскал.

Я молчал. Я понимал одно — стоит начать говорить, и этого профессионально организованного натиска мне не выдержать.

Где-то, наверное, в середине дня — а может, раньше или позже, в этом здании без окон времени не существовало — последовательная миграция привела меня в санпропускник.

Здесь царили люди в белых халатах. Мне велели раздеться и забрали всю одежду, потом произвели то ли осмотр, то ли обыск, по степени унизительности сравнимый с изощрённой пыткой. В крошечной стоячей кабинке я принял душ — струи вонючей, едкой воды били сразу со всех сторон; я узнал запах — по всей видимости, та самая дезинфицирующая добавка. Кожа сразу покраснела, и опять защипало глаза.

После душа мне выдали взамен одежды нечто вроде пижамы противного лимонного цвета и пластиковые тапочки-"мыльницы".

Следующий осмотр носил уже выраженный медицинский характер и был довольно поверхностным. Удостоился я и положенного по закону освидетельствования психиатра: усталый пожилой доктор подключил энцефалограф, методично прогнал пяток тестов и напоследок поинтересовался, почему я отказываюсь разговаривать со следователями.

— Потому что они следователи, — буркнул я.

Врач равнодушно кивнул, и моё дело украсил его синий штампик: "здоров".

Мне даже выдали обед — пшённую кашу, в которой, судя по изредка попадающимся волоконцам, предполагалось наличие мяса, и жидкий чай.

А затем всё понеслось по новой, только я уже не гулял по кабинетам, а сидел в допросной, очень похожей на ту, в полицейском участке. Правда, малость почище, и пол здесь был не коричневым, а тоже серым, как всё остальное. Этого хватало, чтобы возненавидеть серый цвет на всю оставшуюся жизнь. Следователи теперь приходили ко мне сами; иногда их было двое, иногда — четверо или шестеро, но всегда почему-то чётное число. Кто-то обычно садился за стол; остальные перемещались по комнате или вставали вокруг, нависали сверху, маячили за спиной. Вдруг выкрикивали вопросы прямо в ухо, заставляя вздрагивать от неожиданности, — или вели долгие задушевные беседы, рассказывая мне о том, какой я молодой и какая прекрасная жизнь могла бы быть у меня впереди, если бы… Бить не били — больше пугали или убалтывали; правда, позволяли себе мелкие пакости — вроде выкручивания уха или когда очень долго не отпускали в туалет помочиться. Много и в красках расписывали, что за жизнь ждёт меня в исправительных учреждениях, и какая роль мне там будет уготована. Им бы, наверное, удалось напугать меня этим, если бы я уже не наслушался подобного в Норе — из первых рук и с гораздо более жёсткими подробностями. Я слишком хорошо представлял, с чем мне предстоит столкнуться — возможно, лучше, чем эти пугавшие меня люди; представлял ещё тогда, когда шёл на дело, а потому их красноречие пропало втуне. Правда, легче от этого мне не стало.

Зачем-то меня снова повели в район санпропускника; я ничего не понимал, пока не оказался в одном из медицинских кабинетов. Только теперь за столом сидел человек, которому белый халат подходил примерно так, как армейскому сержанту — балетная пачка. Нет, с внешностью-то у него всё было в порядке, только вот не бывает у врачей такого взгляда — взгляда, помеченного штампом: "полиция". Человек представился психологом и начал с вопросов о моем детстве, но с ним я разговаривать не стал.

От одного вида допросной, в которую пришлось вернуться, хотелось выть.

К вечеру я вовсе не был способен думать ни о чем и ничего желать, кроме одного-единственного: чтобы меня хоть на какое-то время оставили в покое.

И ещё — почему-то безумно жаль было пропавшего шоколадного орешка.

***

По нашим законам, до суда меня обязаны были содержать в одиночке. Я был рад этому. Я страстно мечтал о том моменте, когда смогу наконец остаться один; после выматывавшего все силы натиска допросов, да и после коммунальной жизни в банде одиночка казалась драгоценным подарком. Кроме того, это до поры до времени избавляло меня от разборок с урками. Небольшая, но очень нужная передышка.

Однако я быстро обнаружил, что одиночка имеет и крупный минус: нет свидетелей тому, что творят тюремщики. А они развлекались вовсю — не знаю уж, по чьим-то указаниям, или просто моя личность им так не потрафила. Нет, определённых рамок они держались, и ничего особо криминального не происходило. Но я даже не представлял, какую прорву способов досадить человеку может изобрести мелочное, но изощрённое воображение.

Моё новое обиталище состояло из койки стандартного размера, свободного пространства площадью с ту же койку и открытого закутка с толчком и рукомойником в торце камеры, прямо напротив двери. Дверь была снабжена "кормушкой" — лючком-окошком почти на уровне лица; через него обычно подавали еду.

На ознакомление с камерой мне не понадобилось и нескольких минут.

А вот знакомство с обширным спектром пакостей, находящимся в распоряжении моих тюремщиков, началось тут же и продолжалось на протяжении долгого времени — столь долгого, что оно показалось мне бесконечным.

Некоторые из них были по сути безвредны, но мерзки своей унизительностью. Например, если ты садился на толчок и тюремщик в этот момент открывал "кормушку" — ты был перед ним, как на ладони. Такое происходило с досадной регулярностью, и естественно, он не мог не воспользоваться моментом и не отпустить какое-нибудь подходящее к ситуации, по его мнению, замечание. Полагаю, эпизоды не были случайными — глазки камер наблюдения недаром виднелись под потолком по всем четырём углам. Потом я просто перестал обращать на такие вещи внимание.

Бывало, я обнаруживал, что в мою пайку кто-то — видимо, нечаянно — опрокинул солонку или перечницу.

Иногда из рукомойника текла ледяная вода, иногда — только кипяток; частенько вовсе ничего не текло.

То же самое происходило с душем, который полагался мне раз в неделю; сменная пижама оказывалась промокшей, а запах дезинфекции въелся так, что я действительно почти перестал его замечать.

Частенько я находил в пайке живность — жуков, червей или тараканов. Сама еда была свежей, так что я быстро научился выбирать из неё лишнее и съедать остальное.

Чай тоже мог оказаться солёным, или в нем плавали мухи.

Иногда плошка с едой в последний момент плюхалась на пол, или оказывалась треснувшей (плошки использовались одноразовые, из тонюсенького хлипкого пластика) и разваливалась в руках. Тогда мне давали тряпку, и приходилось это ещё и убирать. Случалось, что я всерьёз раздумывал, не съесть ли пайку прямо с пола, но тюремщик всякий раз жадно пялился в окошко, и я воздерживался.

Но это были пакости, так сказать, дневные, сделанные мимоходом. Ночью приходилось хуже; ночью, когда жизнь в огромном комплексе замирала и во всем необъятном здании не оставалось никого, кроме заключённых и их тюремщиков, когда ничего не хотелось так, как просто урвать капельку отдыха, восстановить немного, чуточку сил для следующего раунда нескончаемого поединка — тогда даже мелкая подлость обрушивалась неподъёмным грузом, проверяя на прочность истоньшившиеся до предела нервы.

Первая ночь мне запомнилась особо. И потому, что она была первой, и потому, что я был совершенно вымотан этим растянутым, сумасшедшим днём, оглушён и придавлен всем происшедшим, разбит осознанием своего провала, выжат канителью длившегося с утра до позднего вечера допроса.

Регулятор температуры среды у одиночки, видимо, был автономным. Не знаю, с какой целью была запроектирована строителями такая глупость — наверное, что-нибудь наподобие экономии энергии, чтобы не обогревать пустые камеры. Об иных возможностях использования регулятора строители, надо полагать, и не думали; допускаю, что все они были просто честными бесхитростными работягами, никогда не сталкивавшимися с нашей правоохранительной системой. Отлилась мне их бесхитростность…

Мне не было положено белья — только матрас из плотного пористого полимера со вздутием с одного конца, имитирующим подушку, и тонкое синтетическое одеяло.

В тот, первый вечер в камере было очень прохладно, но сначала я не придал этому значения.

Я чертовски устал, я был счастлив, что меня оставили наконец в покое; я с наслаждением повалился на матрас… И обнаружил, что он весь насквозь мокрый. Когда я придавил его своим телом, на пол размеренно закапала вода. Таким же оказалось и одеяло; а что ещё хуже, успела подмокнуть и моя пижама.

В ярости я заколотил в дверь.

— Матрасик мокрый? Ай-яй… — не упустил случая поёрничать открывший "кормушку" тюремщик. — Вот так дела. Ну, коли ты под себя по ночам сцышь, так кто ж тебе виноват?

Я ещё пытался сдуру что-то возражать, но он, посмеиваясь, просто захлопнул "кормушку". Больше я с жалобами не обращался.

Отчаянно ругаясь, я сбросил матрас на пол, так же поступил и с одеялом. Снимать пижаму не рискнул — на теле быстрее высохнет, а голому мне теплей не станет.

Оказалось, что основание койки составляла сетка из тонкой металлопластовой нити — наподобие лески. Однако ничего другого у меня не было.

Очень скоро я выяснил, что спать на сетке не просто неудобно, а совершенно невозможно — она врезалась в тело, и тонкая пижама от этого не спасала. Я бы лёг на пол, но там теперь образовалась изрядная лужа. Если бы ещё не было так холодно… Я пытался отжать матрас — количество воды, которое он вобрал в себя, казалось бесконечным. У меня уже зуб на зуб не попадал. Часть ночи я ходил по камере, из угла в угол, рассказывая самому себе какие-то бредовые истории — просто, чтобы не выть от злости и бессилия. Потом понял, что если совсем не посплю, то завтра уже не буду ничего соображать. Спал я сидя на толчке, урывками, и утром чувствовал себя совершенно разбитым.

На следующую ночь повторилось то же самое, но я теперь уже был учёный, матрас трогать не стал и лёг к стеночке на сухой пол. Это было лучше, но я все равно продрог и к утру отчаянно стучал зубами. В тот день меня пробрал насморк, и развлечения с водой тут же прекратились.

Это было только первое средство из обширного арсенала.

Порой в камере стояла жара, как в духовке, и ночь напролёт сияла на полную мощность панель дневного света под потолком.

Иногда меня просто будили каждые полчаса на протяжении всей ночи, пинками сгоняя с койки и заставляя вставать к стене.

Случалось, сгоняли не пинками, а тычками дубинкой-разрядником. Это было намного хуже, особенно если им удавалось подойти к спящему.

Как-то раз с вечера обработали камеру средством от насекомых. Средства не пожалели.

Отключали в камере вентиляцию, и тогда к утру я хватал ртом воздух, как снулая рыба. Иногда предварительно перекрывали воду.

Однажды попробовали скомбинировать жару с отключением вентиляции, но это оказалось слишком круто — я чуть не откинул коньки, и ещё до утра у меня уже снова был и воздух, и нормальная "погода", плюс ведро холодной воды на голову.

А вот жара с заблаговременным отключением воды шла хорошо, особенно если вечером кто-нибудь нечаянно разливал мой чай.

Разнообразия, в общем, хватало.

При всем том надо признать, что в своих развлечениях тюремщики знали меру — по-видимому, чётко выверенную немалым опытом. Они умудрялись изводить, не позволяя выйти из строя, удрать хотя бы в сомнительное спокойствие тюремного лазарета, в беспамятство болезни; вероятно, они были профессионалами в своём деле, ведь даже всерьёз простудиться мне так и не удалось. Основной целью, если во всем этом вообще была какая-нибудь цель, являлось постоянное ощущение мучительного дискомфорта — будто для этого мало самого факта нахождения в тюрьме, да ещё ежедневных допросов. Такая дозированность издевательств, их кажущаяся мелочность доставала не хуже самих издевательств. Это можно было пережить; но я помню — были моменты, когда проще казалось умереть.

Через какое-то время самым противным для меня было — это когда ночь начинается совершенно нормально. Потому что тогда просто не знаешь, какой ещё пакости в следующую секунду ожидать.

Опытным путём я понял — чтобы противостоять этой ползучей войне, есть только один способ. Не давать им повода смаковать успех. Быстро находить максимально приемлемый выход своими силами или просто терпеть, не демонстрируя возмущения или раздражения, ни в коем случае не протестуя и не жалуясь; но и не игнорировать их выходки совсем — это воспринимается как вызов. Иными словами, надо пытаться делать вид, что хоть тебе и плохо, но ты уже со всем заранее смирился. Тогда они теряют интерес; пакостят, но уже не с таким азартом.

Можете считать это малодушием. Другого метода выживать я не нашёл.

***

Следователи подходили к проблеме иначе. Но тут хоть мотивация была понятна — им нужно было получить конкретные ответы на конкретные вопросы. Вот они и старались. Формально — не выходя за рамки закона; по крайней мере, доказать это было бы затруднительно, а что не доказано, того и нет вовсе.

Кому докажешь, например, что тебе ежедневно выливают на голову тонну хорошо слепленного вранья — в надежде, что рано или поздно какой-нибудь из вариантов попадёт в больное место, прошибёт тщательно выстроенный щит, разнесёт в пух и прах остатки самообладания?

Кому объяснишь, как тяжело промолчать, когда тебя неделю подряд смешивают с грязью, топчут, как попавшегося под ноги мерзкого червяка, а потом вдруг начинают жалеть?

И что ещё тяжелее — всякий раз заново убеждаться, с каким холодным и равнодушным цинизмом все это было просчитано и разыграно?

Как рассказать, насколько устаёшь быть постоянным объектом отточенных и испытанных поколениями профессионалов приёмов — и талантливых экспромтов; тщательно выстроенных тонких психологических экспериментов — и элементарного грубого давления? Как стираются различия и нивелируются грани, как пасует мозг, отказываясь воспринимать уже даже очевидное?

Как можно выразить, насколько устаёшь просто быть объектом, а не человеком?

Я молчал, но я был на пределе — и отчётливо понимал это. Я только не знал ещё, что пребывать на пределе можно, оказывается, в течение довольно длительного времени.

Вскоре я научился и этому.

Я молчал уже даже не из каких-то далеко идущих соображений — все мои соображения постепенно спасовали и дали отступного. Я молчал, наверное, по той же причине, по которой когда-то — век назад — ушёл из дома: я хотел просто остаться самим собой.

И потому когда следователи, наконец, обратились от многоплановых спектаклей к старым, как мир, физическим средствам давления — я расценил это как капитуляцию с их стороны.

Возможно, я немного поторопился.

***

Начали они c банального битья.

Номер успеха не имел.

Полицейские были зажаты в жёсткие, обидные для них рамки: они боялись оставить следы, боялись повредить мне что-нибудь; порой мне казалось — они боятся собственных ударов — гораздо больше, чем я… Один урок рукопашного боя с Котом стоил десятка таких "избиений".

Единственное, о чем я потом крупно пожалел — это что не хватило у меня ума в тот момент изобразить, как мне больно и страшно…

Потому что в следующий раз меня поджидали стул, наручники и электрический разрядник.

Это было хреново. Выручило, как ни странно, моё общее измотанное состояние — я почти сразу начал терять сознание. Следователей это напугало, меня вернули в камеру и после того какое-то время не трогали.

При повторной попытке дубинку настроили на так называемый "щадящий" режим и использовали с расстановкой, не торопясь. Что ж, орать я не стеснялся. Длилось это дольше, помотало нервы всем, но окончилось в результате так же. Метод, по-видимому, был признан неэффективным.

Но самым мерзким из всего, на что оказалась способна полицейская фантазия, едва не доконавшей меня последней каплей стал фокус со слезоточивкой.

Исполняли его двое: один высокий, с удлинённым, каким-то лошадиным лицом и будто навсегда приклеившимся к нему холодновато-презрительным выражением, второй — пониже, но массивный и квадратный, заметно начинающий полнеть. Командовал тот, с лошадиным лицом. Без лишних разговоров меня пристегнули наручниками к стулу, потом легавые надели фильтрующие маски. Высокий присел напротив на край стола, в небрежной позе, расслабленно скрестив ноги — и спокойно, щедро брызнул из баллончика прямо мне в лицо. Выждал некоторое время, внимательно следя за моей реакцией, посмотрел на часы. Деловито повторил процедуру. Снова выждал…

Наверное, это прозвучит парадоксально, но было особенно унизительным, вызывало острую, жгучую обиду то, что они умудряются причинять такие мучения, даже не прибегая к настоящей боли. К боли я уже как-то был готов… Но зуд, дикий зуд, резь в глазах и носоглотке, пылающая огнём кожа лица… Мерзкий комплект ощущений. Самой мучительной казалась невозможность потереть глаза руками. Умом я понимал, что это не так, что тереть глаза нельзя, будет только хуже… Но тело не внимало доводам разума, руки рвались из наручников, я содрал до крови кожу на запястьях, голова моталась, как на шарнире. Я бы уронил стул, если бы он не был привинчен к полу. Я рисковал захлебнуться собственными слезами, но как только удавалось чуть-чуть проморгаться, мне тут же добавляли из баллончика. Вдох обжигал гортань; казалось, я пытаюсь вдыхать стеклянную крошку. Зуд добрался уже, по-моему, до корней лёгких; в груди вдруг стало пусто, сухо и колко, горящее горло зашлось в спазме, отказываясь пропустить сквозь себя хоть каплю воздуха. Мне очень, очень была нужна эта капля воздуха! Долгий, невыносимо страшный миг я был уверен, что вот сейчас всё наконец кончится — уже навсегда.

Живот скрутило болезненной судорогой, началась рвота. Непереваренные остатки скудного завтрака выплеснулись прямо на грудь.

— Хватит пока, — глуховато из-под маски сказал высокий, аккуратно убирая баллончик в карман. — И так обблевался, как свинья.

Полный включил вытяжную вентиляцию.

Я дышал.

Потом меня отстегнули от стула, за шиворот подволокли к столу; высокий жестом фокусника сунул мне под нос приличных размеров зеркало, второй за волосы оттянул голову.

— Посмотри, посмотри на себя, красавец, — брезгливо выплюнул полный. — Глазки-то шире раскрой, падаль.

Лучше бы я не смотрел. Красное, жалкое, сморщенное лицо с заплывшими слезящимися глазами, с трясущимися губами, в потёках свежей рвоты и соплях не было моим.

— Посмотри, посмотри получше, — посоветовал высокий. — Вот он ты, видишь? Весь, какой есть. Такое вот дерьмо.

И вот тогда я осрамился. Я заплакал — глотая слезы с привкусом рвоты, по-детски вздрагивая плечами, громко, со свистом всхлипывая.

Высокий улыбнулся — довольно и совсем не зло. Налил себе воды из графина, жадно выпил. Налил снова.

Вода в стакане подрагивала, и по поверхности расходились круги.

— Ну, вот и ладненько, — сказал он негромко. — Ну, вот и хорошо. Тебе ведь надоело всё это самому, правда? — после паузы он кивнул самому себе, — Надоело, я знаю. А с нами просто надо дружить, дурашка! И сразу станет легко. Ты даже не представляешь, как легко сразу станет. Ну, хватит хныкать. Воды хочешь? Скажи, я не понял. Воды дать тебе?

— Парнишка говорить не может, не видишь, что ли, — с оттенком укоризны произнёс второй. — Дай ты ему попить уже.

И — мне:

— Скажи ты что-нибудь этому придире. Чего тебе. Всё же кончилось, всё теперь будет хорошо.

И он легонько, по-домашнему так похлопал меня по плечу.

Вот это-то сочувствие, столь естественное и столь дико не сочетающееся со всем, что происходило в этой комнате недавно, оказало на меня действие, прямо противоположное ожидаемому.

Я ему не поверил.

Я помню — и не забуду этого никогда — что был момент, когда я подумал: зачем, в самом деле, мне это? Зачем я выпендриваюсь, кому и что хочу доказать? Почему бы, действительно, не рассказать всё как есть, всю историю своей непутёвой жизни; почему, чего я боюсь, ведь хуже не будет, хуже уже не бывает; почему я такой дурак, почему мучаю себя и других, раздражаю и злю людей, восстанавливаю всех против себя, ради чего? Ведь это так просто и соблазнительно — отдаться на волю окружающих, пусть они ведут тебя и направляют, им лучше знать — куда, какая разница, это уже не будет твоей проблемой…

Меня спасла ложь.

Ложь запрограммированной, расписанной по нотам ситуации, ложь хорошо и вовремя сыгранного сочувствия отрезвила меня.

Перестать плакать я не мог. Слезы потекли ещё гуще — не знаю, оттого ли, что я запретил себе говорить, или наоборот, оттого, что чуть не разговорился; а может, просто навалилось сразу слишком много всего, и раз прорвав плотину, они изливали в белый свет все мои обиды… Следователи смотрели на меня выжидающе, потом — недоуменно; пытались что-то втолковывать; потом в их взглядах стало прорезаться беспокойство. Меня усадили на стул и напоили водой. Сводили в уборную умыться и почистить рубашку. Успокаивали и похлопывали по плечам. Подбадривали. Принесли мне чаю. Попеременно то один, то другой начинал какую-то лёгкую болтовню, об отвлечённых вещах; произносили прописные истины; интересовались моим мнением; вспоминали о семьях и родителях, рассказывали о своём, о каких-то милых домашних пустяках…

Я глотал слезы и молчал. Я так и ушёл в камеру, всё ещё всхлипывая, изрядное время спустя — так и не сказав ни слова.

В тот же день, ближе к вечеру, меня выдернули на ещё один допрос. Следователи были уже другие, и беседа велась в подчёркнуто-дружелюбных тонах. Мне намекнули на недобросовестные методы иных служителей порядка; посетовав на это, сочувственно поинтересовались, не сталкивался ли я с чем-либо таким, не хочу ли пожаловаться; смутно пообещали кого-то за что-то наказать… Мне даже снова налили чаю. Чай я выпил. Разговаривать не стал.

***

После того случая меня, можно сказать, оставили в покое. Несколько дней не трогали вообще — по-моему, примерно неделю я ни разу не покидал камеры. Прекратились даже подлости со стороны тюремщиков. Может, и это было всего лишь очередной хитростью — не знаю. Я не рассуждал; я просто отдыхал.

Потом я снова стал ходить на допросы, отсиживать на них положенное время — иногда один раз в день, иногда два. Допросы сделались скучными и вялыми, прежнего напора как не бывало; казалось, следователей ничего по-настоящему не интересует, они только отбывают докучливую обязанность.

А вскоре у меня объявился адвокат.

Это был так называемый "народный", то есть бесплатный защитник; видимо, недавний выпускник юридического факультета. Молодой парень, скрывающий неуверенность за маской показного лоска. Начал он с того, что настоятельно порекомендовал мне чистосердечно ответить на все вопросы следователей. С ним я тоже разговаривать не стал.

Тем не менее, адвокат исправно являлся на допросы, каждый раз вежливо интересовался моим самочувствием и претензиями к содержанию. То, что ответа он не получал, его смущало, но вида мой новоиспечённый защитник старался не показывать. Пару раз, не вовремя обернувшись, я успевал поймать на себе его откровенно заинтересованный взгляд, тут же становившийся вежливо-равнодушным. Не знаю уж — то ли мой стеснительный защитник был слегка "голубоват", то ли я успел сделаться местной достопримечательностью.

Теперь у меня появилось время для раздумий — я частенько использовал его на то, чтобы попытаться вычислить причины своего провала. Не верил я, что четвёрка военных бифлаев могла свалиться мне на голову, случайно оказавшись неподалёку. Напрашивался вывод — кто-то сдал.

Но вот кто?

Мысли упорно вертелись вокруг Каланчи с его неуёмней злобой.

Но что-то тут не вытанцовывалось.

Не тот характер был у Каланчи, чтобы бежать стучать полицейским. Зарезать меня ночью втихаря — это да, это он бы мог. Стучать — вряд ли.

И ещё — отстранённый Котом от дела, Каланча не знал наших планов отхода. А бифлаи явно были нацелены взять нас при отходе, и нацелены конкретно.

Выбирать из тех, кто знал?

Только ядро нашей группы. Кое-что, конечно, знал главарь, но — без подробностей: он принципиально не вникал в детали спланированных другими дел. И даже Лике я не рассказывал всего.

Из тех шести, что участвовали в разработке, не было ни одного, в кого я смог бы ткнуть пальцем.

Кто-то кому-то проговорился, пусть даже в своём кругу?

Маловероятно. Все знают, как скор на расправу в таких делах Кот.

Или все же Каланча? Кто-нибудь из своих рассказал ему по старой памяти?

Мысли делали круг, вновь спотыкались о шероховатости и опять бежали по проторённой дорожке.

Вспоминались лица, реплики, жесты и реакции; всплывали в памяти мельчайшие детали.

Без толку. Ни малейшего знака, который мог бы предварить будущий провал, я так и не вспомнил.

А ведь была ещё и та проваленная "встреча", за которую, в полном соответствии с исправно работающим законом подлости, расплачиваться пришлось опять-таки мне.

Раз за разом оказываясь в тупике, я пытался уговаривать себя, что это все же могло быть цепью случайностей, ещё одним вывертом того самого закона подлости. В конце концов, если полицейские знали наши пути отхода, что могло им помешать взять нас тёпленькими в коллекторе?

Могли — две вещи.

Во-первых, это уже было бы откровенным признанием факта стукачества. Если стукач оставался в банде, это несомненно становилось для него смертельно опасным.

Во-вторых, такое было неприемлемо, если сам стукач шёл с нами.

Вот так додумавшись до окончательного маразма, я запретил себе размышлять на эти темы. Хватит с меня и того следствия, что проводят надо мной. А то и впрямь свихнуться недолго: уже такая чушь полезла в голову. Если на то пошло, гораздо логичней предположить, что путей отхода полиция все же не знала, а вояки просто оперативно сработали. Все же бифлай есть бифлай. И тогда круг подозреваемых расширяется, а мои попытки ловить рыбку в мутной воде превращаются в праздную гимнастику для ума.

Иногда ночами я подолгу лежал без сна, бессмысленно пялясь в серую стену, снова и снова изучая до отвращения знакомые крошечные трещинки и пятнышки — и не мог заставить себя закрыть глаза, не мог сделать усилие, чтобы сдвинуть веки, под которыми словно был насыпан песок.

Странно.

Ещё совсем недавно мне казалось — только дайте мне возможность спать, и я не разомкну глаз долго-долго, ночи, а может и сутки напролёт я не буду размыкать их, отключаясь от этого мира, уходя в спасительную темноту…

Не вышло.

Появилась возможность — а вместе с ней пришли ночные кошмары, ради которых лучше не засыпать, и ночные раздумья, тягомотные, как пережевываемая без конца жвачка, и черные мысли, выползающие из черт знает каких пыльных кладовок сознания — такие, что днём о них и вспомнить-то дико.

Я запретил себе думать о будущем — разве что о совсем отдалённом, неопределённо обозначаемым выражением "когда-нибудь". Это раньше я мог самоуверенно планировать собственную жизнь по годам и пятилеткам. Но план дал сбой, и пришлось вспомнить мудрый принцип, сильно облегчающий существование: решай проблемы по мере поступления; не забивай голову теми, что только могут возникнуть. Если бы ещё своими мыслями всегда можно было управлять; днём-то это как-то удавалось, а вот ночью…

Я придумал себе ряд сцен и картинок, которые начинал представлять, когда в голову опять лезла всякая гадость. Иногда это бывал полет, но по обидной закономерности ассоциаций мысли норовили соскочить с него на заключительные эпизоды погони, задержание — и неумолимо шли дальше. Поэтому чаще это были картинки нейтральные: солнце, которого я не видел уже давно — масляно-жёлтое днём, рассветное — малиновое, пурпурное на закате, полное или стыдливо прикрывающееся облаками; облака в синем-синем небе — кучерявые, весёлые и задорные, или стремительно-возвышенные перистые, или задумчивые, беременные дождём тучи; трава, зелёная или жухло-рыжая, словно подёрнутая пеплом; деревья — украдкой шушукающиеся, как девчонки, липы, высокомерные башни тополей, царственно украшенные клёны, щедро-бесшабашные каштаны… Ивы вот только вспоминать было нельзя. Ещё нельзя было вспоминать дом и дорогих мне людей — маму, Романа, Лику; не могу объяснить — почему, но какой-то внутренний предохранитель щелкал чётко и категорично: нельзя, нельзя, табу. Сейчас — нельзя.

А дни тянулись своим чередом. Опять усилился прессинг на допросах — не до прежнего уровня, с долей тщательно скрываемой усталости, но активизировался заметно. Снова закрутился хоровод смены следователей, помещений, формулировок. Неожиданно мне помог мой адвокат: улучив момент, когда мы остались одни, он шепнул, что дело вышло на финишную прямую и готовится к представлению в суд. Я сказал ему за это "спасибо". По-моему, адвокат обалдел: он впервые услышал мой голос. Впрочем, надо признаться, я и сам уже почти забыл, как этот голос звучит.

Однажды меня вызвали на допрос вечером, довольно поздно. Когда дежурный конвоир, толстый дебелый дядька старше среднего возраста, дёрнул дверь указанной в сопроводиловке допросной — номер четыреста девять, на четвёртом этаже основного блока — она неожиданно оказалась заперта. Конвоир принялся мацать переговорное устройство. Судя по проявившемуся на лице после короткого разговора оторопелому выражению, с той стороны его коротко и ёмко послали. Не вовремя, видать, позвонил.

Дядька озадаченно покрутил головой и огляделся, словно пустой коридор мог подсказать ему решение загадки. Рискнул постучаться и подёргать двери соседних номеров; безрезультатно. Снова озирнулся, почесал в затылке — и решительно подпихнул меня к стулу, одному из ряда пластиковых уродцев, украшавших своим видом коридор.

— Сиди, жди здесь, — он был растерян, но старался говорить грозно. — Схожу разберусь. И только шевельнись мне!

Смешно. Куда я рыпнусь в лимонной пижаме и в наручниках в тюремном здании, отрезанном от мира, напичканном охраной и камерами наблюдения?

Но сидеть со скованными за спиной руками было неудобно, и я встал, лениво прошёлся по коридору, подпёр плечом стену. Пара минут иллюзии свободы…

Со стороны лестницы донёсся знакомый голос. Я насторожился, подошёл поближе, опять прислонился к стене.

Да, точно. Мой адвокат. Судя по паузам, говорит по мобильнику. Где-то наверху, этажом или даже двумя выше, но сквозной колодец лестницы легко разносит звук.

— Да… Да, удивительно, я с вами согласен… Ну, мне это… Да… Да, я понимаю, что говорю о нейродрайве… Можете проверить по своим каналам… Никак не объясняет… Нет, вообще молчит… Да… Ну, это вы… Это вы зря… Ну, знаете ли… Мы… Нет… Нет, знаем кое-что… Вроде бы, уже летал раньше… Да, тоже… Есть информация, что брат у него бывший, но это… Нет, не проверить… Да, именно… Да… Не знаю, нет… Вам это будет… Не знаю… Понимаю, конечно… Не знаю, я не…

Вернулся мой конвоир, грузно притопал по лестнице снизу. Увидев меня, сходу рыкнул:

— Ты чего здесь? Я тебе где сказал?

Сам он был весь такой важный, шумный, отдувающийся и пыхтящий — отдалённый голос на лестнице потерялся на этом фоне.

Мы прошли длинным коридором в соседнее крыло, в допросную под другим номером; признаюсь, по пути у меня кружилась голова и подрагивали поджилки.

Неужели все зря?

Псу под хвост?

Напрасно?

Это каким же невезучим надо быть, чтобы именно теперь, после всего пережитого, меня нашла та клятая ориентировка?

В том, что это так, я уже не сомневался.

Иначе — откуда им знать?

Брат. Нейродрайв. Летал раньше.

Речь шла обо мне, безусловно; таких совпадений в природе не бывает.

Нет, о нейродрайве они услышать могли — хотя бы от гонявшихся за мной пилотов; доказать — уже вряд ли, чьи-то расплывчатые ощущения к делу не подошьёшь, да и без надобности им это, только дело усложнять. Броневичок везде фигурировал как флайкар, вот и все.

Но — брат?

Но — летал раньше?

Мозги лихорадочно искали другое, любое другое приемлемое объяснение.

Не объяснишь, хоть расплющись.

Пусть фразу про "летал раньше" я неправильно понял.

Но — брат?

Стена.

Допрос начался с того, что следователь поинтересовался, нормально ли я себя чувствую.

Неспроста?

Сердце глухо ухало где-то в пятках.

Стандартный протокольный момент: мне зачитывают анкетную часть.

Имя фигурирует то же, вымышленное. Все данные — те единственные, что я назвал в самом начале.

Непонятно.

Или их бюрократия так требует?

Сижу, как на иголках.

Адвоката пока нет.

Что может быть? Опознание?

Да, вероятно, опознание. Тогда понятно, почему имя пока то же. "Переименование" нужно оформить и зафиксировать документально.

Мать примчалась бы сразу, как только узнала. Вот — понятен и поздний допрос. Ох, мама, мама.

Жду.

Начинается обычная тягомотина вопросов.

Это что — чтобы заполнить паузу?

Жду. Привычно молчу.

Вопросы набирают обороты. Один из следователей втолковывает мне что-то, старается. Зачем он старается?

****

Через час допроса я уже вообще ничего не понимал.

Пришёл адвокат, извинился за опоздание, вежливо осведомился о здоровье и претензиях, уселся в уголке.

Никаких изменений в поведении, никакого обещания предстоящего сюрприза. А ведь мой адвокат — не уникум самообладания.

Всё как всегда.

И следователь выкладывается от души, и второй уже подключился — работают ребята, всерьёз работают.

А мне размывает душу предательское ощущение нереальности происходящего.

Может, я вообще что-то не то услышал? Сам себе придумал, сам себя напугал?

Допрос стандартно длился и стандартно закончился; к этому времени я уже немного — нет, не успокоился, конечно, но как-то… стабилизировался, что ли. Я решил реализовать наконец своё право и поговорить с адвокатом. Наедине.

Надо было видеть, как поотвисали челюсти у следователей, когда я заявил о своём желании.

Они покинули помещение так торопливо, словно малейшая заминка могла спугнуть переменчивую птицу удачи.

Наконец, мы с адвокатом остались вдвоём. Он довольно потёр руки.

Улыбнулся.

Ободряюще кивнул.

И спросил:

— Итак?

Я смотрел на его лицо, озарившееся радостным предвкушением.

А ведь у парнишки дело-то, наверное, первое — мелькнуло в голове. Вон как переживает, бедняга. Энтузиаст. А хватки-то нет, профессионализма не видать пока. Нет, никак не похоже, чтобы он мог что-то знать — и придержать при себе, не выложить сразу. Да и зачем бы ему?

— Вы хотели со мной поговорить, — напомнил адвокат уже слегка нетерпеливо и чуть ли не просительно. — О чём?

Я откашлялся. Совсем отвык говорить, черт возьми.

— Хотел разузнать о тактике, — голос все равно звучал хрипловато. — О тактике защиты, которую вы запланировали. Вы… ведь планируете что-нибудь?

Адвокат покраснел, ей-богу. Краснеющий юрист — да, это было что-то.

— О тактике! — воскликнул он, широко, театрально разводя руками. — Вы хотите услышать от меня о тактике! Вы не дали мне ни зацепочки, ни крошечного факта, который я мог бы использовать, не сказали ни словечка — а теперь хотите знать о тактике!

Никакого плана у него не было и в помине, это отчётливо читалось под его преувеличенным возмущением. Да, адвокат мне попался — тот ещё подарочек.

— Но ещё не поздно, впрочем, — заговорил он торопливо, придвигаясь ко мне. — Я очень рад, что вы одумались, правда. Только поймите и другое, молодой человек. Доверие, только доверие может быть основой наших взаимоотношений. Составим, непременно составим мы с вами планчик. Не сразу, конечно. Мне нужна информация, понимаете ли. Вам нет смысла скрывать что-то от меня; я не использую её вам во вред, поверьте. Вы расскажете мне сейчас всё подробненько, по порядочку. И мы разработаем тактику. Мы ещё им всем покажем!

Я смотрел на него пристально, не отрываясь. Показной энтузиазм, натянутая мина при плохой игре. Нет, нету у него никакой заначки в рукаве. Весь он тут, вот, как на ладони.

Но что же тогда мог означать тот разговор?

Кому-то мой "защитник" сливал информацию. И для меня сейчас даже не важно — кому. Гораздо важнее, откуда он эту информацию взял. Если своих источников и своих планов у него нет — значит, он болтал о том, что узнал от следователей.

Я всё же ещё спросил:

— Так у вас нет никаких наметок? Может, что-нибудь неожиданное? Какой-нибудь, ммм… эффектный ход?

— Вы имеете в виду что-то конкретное? — оживился адвокат.

Я покачал головой.

Защитник мой вздохнул печально.

— Я не чудотворец, простите. Единственным по-настоящему эффектным ходом могло бы стать возвращение денег. Или хотя бы арест ваших сообщников — тогда бы мы поработали над тем, чтобы вам досталась не ведущая роль в этом деле. Но это возможно только с вашей помощью, а вы не хотите меня слушать. Может, обсудим изменение вашей линии поведения? Пока не поздно, э?

— Спасибо, — сказал я. — Я выяснил всё, что хотел.

Я, конечно, устроил себе-таки проблемы. На радостях, что я открыл рот, следаки тут же закатили мне ещё один допрос — круче прежнего; и долго-долго не могли смириться со своим очередным поражением.

Однако их ждало разочарование.

Я молчал.

И отправился в камеру с чётким ощущением, что сегодня со мной случилась слуховая галлюцинация.

В камере я рухнул на койку и тут же уснул — будто провалился в бездонную, наполненную вязкой, тягучей жижей яму.

***

Посреди ночи я проснулся, как от толчка, весь в испарине.

Слова и фразы подслушанного разговора плавали перед глазами, будто написанные огненными письменами.

Брат. Нейродрайв. Летал раньше… тоже.

"Есть информация, что брат", — вот как он сказал.

У адвоката — моего адвоката — своей информации нет и быть не может по определению. Ему известно то, что известно следствию.

"Кое-что. Вроде бы, уже летал раньше. Тоже. Есть информация, что брат у него бывший… не проверить… именно."

Нет, это не галлюцинации.

Но откуда?

Предположение о том, что меня догнала "психическая" ориентировка, я уже отверг. Не пляшет. Пусть даже следствию невыгодно признать меня психом — допустим. Не такая уж проблема для суда; в конце концов, в документах уже есть отметка психиатра. Но за любые сведения обо мне полиция ухватилась бы, как за манну небесную. У них же дело голое, как столб в чистом поле. Нет, не знают они обо мне ничего; точно — не знают. Какие-то урывки на уровне сплетен.

Так откуда?

Допустим, меня нашла мать. Та же схема. Мимо — по тем же причинам.

"Есть информация, что брат, но это…"

Но это — что? Не подтверждено? Закрытые сведения?

"Есть информация".

Если не по моей линии — то только из банды, от стукача.

Это выглядело бы реально — стукач постарался бы дать такие подробности, хотя бы ради того, чтобы к его информации отнеслись серьёзно. И оговорка "не проверить" тут в тему. Рассказал, что знал.

Но.

Для этого он должен был такие подробности знать.

И ещё один момент. При том количестве усилий, которые положили следователи, чтобы раскрутить меня на дачу показаний, этой информацией они не воспользовались ни разу.

Неправдоподобно.

Если только…

Если только не оберегали столь трепетно своего стукача.

Или им велели оберегать.

Меня пробрал озноб.

Два человека во всем мире знали и о моем брате, и о полете с симбионтом.

Моя мать… и Кот.

Коту я рассказал сам. Наедине. И в банде об этом никому не стало известно — Кот промолчал; я помню, как был благодарен ему за такую неожиданную деликатность.

Мне представился таинственный "крот", хорошо законспирированный, обвешавший все принадлежащие банде помещения "жучками", ночами втихаря прослушивающий тонны записей через скрытый наушник, прячущий все это хозяйство в интимных местах своего тела…

М-да.

А если без маразма?

Информация о брате, о нейродрайве всё-таки откуда-то взялась.

И стукач был, несомненно.

А парней с деньгами из казино, тем не менее, по его наводке упустили.

Конечно, приятней думать, что это моя заслуга, но…

Бифлаи с тепловизорной оптикой. То есть с системой слежения, не входящей в стандартную комплектацию, поскольку рассчитана на "ведение" именно человека, а не другой леталки. Подготовка — по высшему разряду.

И такая вопиющая халатность.

В городе, внутри путаницы улиц и домов тепловизор почти бесполезен — это правда. Но что им стоило повести меня сверху с самого начала?

Оно бывает, конечно. Самонадеянность — распространённое свойство; возможен в жизни и такой счастливый случай.

Только обычно не со мной.

Невольно я стал размышлять о Коте.

Что я знал о нём — сам, а не со слов кого-либо?

Я видел, как он убивал людей?

Да, видел. Тех бандитов-"северян". И ещё он присутствовал при казни. И планировал убийство Дракулы.

Так, что мы имеем? Все убитые — бандиты.

А как же полицейские на "встрече"?

А я не видел попаданий! Я только слышал вопли.

Несмотря на густую стрельбу, на нашей стороне никого не убили. Дикое, невероятное везение. Или это не везение вовсе?

Имитационная стрельба?

Однако у "северных" люди погибли, это я тоже знаю.

А почему я уверен, что Кот целил в легавых? Только потому, что он меня прикрывал, а основная опасность исходила от полиции? В той кутерьме я не мог разобраться определённо, и вряд ли кто-то мог.

Но я ведь помню, как трещал и вонял гарью подпалённый клок волос на моей голове.

Да, но там стреляли ещё и "северные". А если уж пойти совсем далеко по пути фантазии, то ведь и Кот мог решить, что если при моей пробежке меня даже не подпалят, будет выглядеть совсем уж неестественно. При его точности поджечь мне клок волос, да почти в упор, ничего не стоило бы.

Кто предупредил полицейских?

Нет, это неправильный вопрос. Спросим иначе: почему полицейские вообще туда явились? Зачем?

Допустим, они узнали о бандитской разборке.

Ну и что? Что им на ней делать — подставляться под лучемёты?

Бандиты в Норе мочат друг друга — что, казалось бы, может быть лучше?

А если поставить вопрос так: "Что явилось прямым следствием появления полицейских на встрече?"

Ответ один — убийство Дракулы. План, полностью принадлежащий Коту.

Кот — агент с "лицензией на убийство"?

Боже, у меня заворот мозгов. Это же комикс какой-то.

Так, пойдём от обратного. Зачем это могло бы быть нужно?

"Северная" банда стала слишком сильной. Мы это знали, когда воевали с ней. Она уже много лет потихоньку подгребала под себя все новые и новые территории. Опять же, её главарь — Дракула — личность амбициозная, непредсказуемая и трудноуправляемая. И он мощный лидер.

Уберём Дракулу, придавим "северных". Что получается?

Получается, что следующая по силе банда — наша. А в ней — Кот, агент влияния и в перспективе — несомненно, лидер.

Мне стало совсем нехорошо.

Может, я зарвался? Ведь тогда я сам обострил ситуацию — своей дурацкой выходкой, этой пробежкой. За что потом и расплачивался.

Допустим, не было пробежки. И что?

А ведь всё то же. Обвинили бы всё равно нас. Доказать бы мы ничего не смогли. Вот только не в кого было б конкретно ткнуть пальцем.

Всю группу Груздь отдать не мог. Не жребием же "стукача" выбирать?

И вот тогда точно остался бы один выход — убить Дракулу. Только это была бы уже совсем другая операция, хорошо спланированная, надёжная. Как все разработки Кота.

Бр-р-р.

Я совсем замёрз, только никак не мог понять, стало ли холодно в камере или я мёрзну от собственных мыслей.

Неужели человек может не по случаю, не от безысходности, а сознательно так распорядиться своей собственной, единственной жизнью?

Предположим, правительство действительно не способно справиться с Норой обычными средствами. В стране экономический кризис, денег нет, а ведь при любых радикальных мерах придётся ещё решать что-то со всеми обосновавшимися в Норе людьми. Куда их девать?

А вот если не трогать, но как-то контролировать…

А единственный рычаг контроля в Норе — банды.

Рычаг власти.

Бр-р-р.

Есть "но". Серьёзное. Кот воровал для банды деньги.

С другой стороны, ну и что?

Дела-то, в общем — то, были мелкими, плёвыми. Зато авторитета добавляли. И ставили Кота вне любых мало-мальских подозрений, буде такие и возникли бы.

Опять же, деньги брал не у государства.

И укреплял свои позиции.

Так?

Нельзя достоверно притворяться бандитом и при этом не быть им.

И между прочим, финансовая подпитка, пусть скромная, но регулярная, для Норы немаловажна. А что, собственно, может требоваться властям от такой дыры?

Чтобы ситуация не стала социально взрывоопасной.

И подпитка-то внебюджетная, опять же.

Ну, голова, Данил. Вот это додумался. Точно в дурдом пора.

Ладно. Пофантазируем дальше.

Я стал проявлять ненужную инициативу. Он смог взять больше с моей помощью, намного больше, а это уже опасно. Совсем другой масштаб.

И на первом же деле меня, именно меня повязали.

Вот это да!

Вот это доразмышлялся.

А откуда взялись бифлаи?

М-да. Но результат-то налицо.

На крыше никто не погиб — это я знал. Теперь знал, а прежде мне с этим нервы помотали здорово. Как-то прочувствовали легавые, что тут — одно из моих больных мест.

Ну, это я пережил; ладно.

Когда узнал — судьбе благодарен был за подарок, мне ведь казалось, что это случайность.

Однако, такие "случайности" довольно легко планируются.

Лучемёт-то был только у Кота.

Газ выключил охранников очень качественно. Никого ведь не пришлось даже по голове садануть для надёжности. Захлебнуться в пене? Да физически не успели бы — вся наша операция заняла сколько-то секунд.

А Кот, при всей его меткости, ни в кого не попал.

И ещё интересный момент. "Дело"-то, по сути, выгорело. Куш ребята взяли, и немалый. Значит, разбирательств в банде по типу "кто виноват" не будет. И вопросом о леталках никто особо не задастся, и на прочие щекотливые моменты внимания не обратит.

С другой стороны, о бифлаях Кот может и сам заговорить. Пусть наглость, но он все равно вне подозрений, его позиция непробиваема. И на меня тут уже не кивнёшь: меня-то как раз повязали, причём я своё дело сделал, отвлёк погоню, а они ушли с деньгами. Так что если Коту кто-то мешает в группе… Например, Каланча, который в последнее время стал трудноуправляем, и который имел видимый мотив… Я ведь сам сначала на него грешил…

Буйное у меня, однако, воображение.

Нет, я-таки зарвался. Это невозможно, потому что даже ради далеко идущих целей никто бы не позволил Коту спереть миллион.

Стоп.

Во-первых. Почему речь идёт о миллионе? Мне ведь так и не сказали точно, сколько там было денег. "В особо крупном размере" — формулировочка обтекаемая. Размер-то, он у каждого свой.

Во-вторых. Сколько бы их ни было, взяли всего лишь часть суточной выручки частного казино. Которое от этого особо не обеднеет. Опять же, кто во власти "крышует" это казино, мне неизвестно; возможно, там ещё и какие-нибудь политические интересы замешались.

В-третьих. Такое дело — тот самый рычаг, который сможет продвинуть банду на новый уровень влияния, а Кота — поближе к командирскому креслу, пожалуй, даже сразу в мастера.

И в-четвертых. Преступник-то пойман. Для общественности козел отпущения имеется: вот он я.

Возникла злая мысль — если всё так, как я думаю, значит, полиция знает все в деталях и подробностях, зачем же они тогда меня прессинговали? Просто из любви к искусству?

Или как раз чтобы я даже подумать не смог, что они что-то знают?

Для этого надо было так усердствовать?

Они ведь чуть не сломали меня — теперь я уже был способен себе в этом признаться.

Данил, не страдай манией величия. Это для себя ты — "Я" с большой буквы. Для них ты — рядовой бандит, и это твоё "Я" ничего не стоит, даже сожалений мимоходом. Может быть, бандиту с их точки зрения лучше никакого "Я" не иметь. Может, они вообще не задавались этим вопросом. Может, посчитали, что в конспирации лучше перебдеть, чем недобдеть, а может, у них просто было плохое настроение.

И все равно я мучился глупой детской обидой, пока не утешил себя тем, что легавые вряд ли знали много. Наверняка такое внедрение — если это всё же не мой горячечный бред — проводит не полиция, а спецура покруче. Легавым, конечно, дали какие-то наводки и кое-что обо мне, как о главном действующем лице — но и только. Ведь даже поймали меня вояки, не полиция. Тогда получается, что полицию тоже кинули. Указали — знай своё место. Есть от чего легавым взбелениться.

И это вояки, не полиция упустили парней с деньгами, хотя легко могли взять.

У каждой службы — свои интересы.

Досадно только, что меня опять подарили, как утешительный приз.

Холодно-то как. Наверное, и впрямь снова регулятор вывернули.

Холодно.

***

Когда легавые пугали меня тюрьмой, они грозили среди прочего ещё и тем, что хозяева казино этого дела так просто не оставят, что в Тихушке им до меня добраться трудно, а вот в тюрягу засыл сделать — проще простого, так что там уж меня раскрутят по полной программе. Этим страшилкам сбыться оказалось не суждено — потому, что мне присудили рудники на Сомме.

Прокурор просил для меня пятнадцать лет. Адвокат неубедительно врал что-то про тяжёлое детство и неблагополучные социальные условия. Сошлись на десяти годах строгого режима, а потом сочли целесообразным заменить их пятью годами рудников.

Кое-что о Соммийских рудниках я слыхал. Даже официально год там (стандартный год, не местный) приравнивается к двум строгого режима на нормальной планете, а правосудие наше подарки просто так не раздаёт.

И все же пять лет — это не десять. Это всего лишь пять лет.

Так я себе сказал.

Следователь, правда, сказал иначе. Тот самый, высокий с лошадиным лицом, запомнившийся мне больнее остальных; он подошёл уже после оглашения приговора, окинул меня взглядом сверху донизу, а отворачиваясь, напоследок уронил искривившимся уголком рта: "Оттуда тебе не вернуться, парень". И удалился, всем своим видом выражая сознание исполненного долга.

Ну, это мы посмотрим.

На суде я узнал, что общая сумма похищенного составила восемьсот с чем-то там тысяч кредов, из них триста с небольшим тысяч удалось вернуть благодаря оперативным действиям полиции при задержании (надо полагать, собрать среди обломков сбитого флайкара).

Значит, ребята упёрли примерно пол-лимона. Неплохо. Не так феерически, как казалось, но очень неплохо. Моей доли мне бы на всё хватило — и на надёжные документы, и на билет на межзвёздник. Осталось бы ещё и маме отослать.

Ладно, что уж теперь считать.

Ожидать прибытия тюремного транспорта я должен был в Тихушке; мне сообщили, что он появится на нашей орбите примерно через три недели. В течение десяти дней после суда я имел право подать апелляцию, однако чтобы её приняли к рассмотрению, нужно было найти какие-то веские новые основания… Я не стал слишком вникать в эти юридические закавыки.

Я даже улыбнулся при мысли, что отправлюсь на Сомму, в другую систему. Правда, это была грустная улыбка.

Вот, значит, как я окажусь впервые в жизни на межзвёзднике.

Ночь после суда я спал, как убитый. Даже такая определённость оказалась лучше, чем выматывающее душу ожидание.

***

А на следующий день я вдруг снова стал Данилом Джалисом.

Произошло это без всяких опознаний и прочей дребедени, просто и буднично. Вскоре после обеда меня выдернули из камеры — ничего не объясняя — привели в кабинет, где находились мой адвокат, парочка следователей и какой-то судейский чиновник, а на столе были разложены мои собственные документы: паспорт, аттестат, метрика…

— Приятно познакомиться, Данил Джалис, — буркнул один из следователей и кивнул адвокату:

— Объясните ему.

Адвокат явно чувствовал себя неловко.

— Видите ли, Данил, — начал он многозначительно, но поперхнулся, закашлялся, приложил к губам платок.

Так и не отнимая платка, начал снова:

— Видите ли, идентификация личности после суда безусловно является основанием для апелляции.

Платок исчез в нагрудном кармане, голос адвоката обрёл наконец толику уверенности.

— Все, что нам с вами нужно сейчас решить — будет ли это для вас выгодно. Моя защита, если вы помните, строилась на том факте, что вы — выходец из неблагополучной социальной среды, так сказать, жертва изъянов самого общества…

Вот это завернул.

— Теперь представьте, что на новом слушании дела прозвучит, что вы выросли во вполне обеспеченной и благоустроенной семье, сын служащей высокого ранга, окончили школу, имели все возможности достойно продолжить свой жизненный путь…

Однако, на суде он не был так красноречив.

— Рассудите сами, как все это будет выглядеть, Данил. Пойдёт ли вам на пользу такая апелляция? Допустим даже, ваша мать сможет позволить себе платного адвоката…

А, так вот чего они испугались.

— …Подумайте, чем он сможет вам помочь? Вы совершили тяжкое преступление, отказались сотрудничать со следствием, что могло бы хоть как-то облегчить вашу долю вины; как юрист я вам заявляю со всей ответственностью — улучшить своё положение вам вряд ли удастся, а вот ухудшить…

Ага. Как меня здесь, оказывается, любят — так стараются, чтобы я не дай бог своё положение не ухудшил.

— Чего вы хотите? — спросил я, перебивая плавное течение его речи.

Адвокат снова закашлялся. Простыл он, что ли?

— Подпиши бумаги, — без лишних заморочек брякнул следователь. — Отказ от апелляции, и мы тут же оформляем идентификацию личности, а через десять минут сможешь увидеть мать. Она здесь, ждёт свидания. А иначе вы у меня ещё полгода только доказывать будете, что ты — Джалис, а не хрен из Норы.

Адвокат продолжал натужно кашлять, аж весь покраснел, бедняга. Видимо, кашель помешал ему услышать слова следователя.

— Покажите бумаги, — сказал я.

Документ был составлен в простой и категоричной форме: отказ от права на апелляцию, без объяснения причин, без каких-либо оговорок.

Я подписал — настоящей подписью.

Следователь почти сумел сохранить непроницаемый вид.

Комната свиданий почему-то вся была в белых тонах — потолок, стены, даже пол; прозрачная стеклопластиковая перегородка посередине почти не замечалась глазом и идеально резонировала звук — голос собеседника звучал совершенно естественно. Два белых вертящихся кресла по разные стороны перегородки совсем терялись в пустом пространстве комнаты.

Мама казалась испуганной, какой-то чужой в этом холодном, ослепительно-светлом помещении.

— Данилка, — сказала она, увидев меня. И всхлипнула. — Как ты вырос.

Я опустился в кресло, чувствуя предательскую слабость в ногах.

Как бы мне заговорить — и быть уверенным, что не подведёт, не задрожит голос?

Мама выглядела постаревшей.

Сколько я не видел её? Немногим больше года?

А она смотрела не отрываясь, даже не моргая, будто боялась, что стоит сморгнуть — и сын опять исчезнет в неизвестность.

Ох, мама.

Она вздохнула почти неслышно.

— Мальчик мой. Тебе тут совсем плохо.

Это не было, в общем-то, вопросом; но я ответил:

— Нормально, мама, — голос не подвёл. — Всё ничего. Не выдумывай себе всякие страшилки, ладно?

Мама всхлипнула, полезла в сумку за платком.

— Как ты узнала? — спросил я.

— В новостях, — отозвалась она. — Вчера вечером… О самом-то ограблении уже давно шумели, потом попритихли. А вчера — новый ролик, рассказали про суд, про приговор… И вдруг — твоё лицо. Я глазам не поверила… Я ведь думала, ты в космосе давно.

Мама так и не нашла платка, как-то неловко, непривычно принялась вытирать глаза открытой ладонью.

— Как же я мог в космос, мам, — проговорил я грустно. — Кто б меня без документов нанял.

Она сказала:

— Конечно.

И слезы потекли уже потоком.

Ну почему я такой болван.

— Вон платок, мама, — подметил я. — Справа, на пол упал.

— Спасибо.

— Не плачь, пожалуйста.

— Я понимаю, — кивнула она, торопливо сморкаясь, зачем-то засовывая скомканную тряпицу на самое дно сумки. — Всем врала, и себе вот вру по привычке. Конечно же, понимаю, что ты не мог улететь. Только я представить себе не могла… Не знала, что и думать. Где искать… Я…

— Мам, успокойся.

— Ты ведь всегда был таким умницей, Данил… Я надеялась, может, ты нашёл какой-то выход…

Я вот и нашёл. Только не все получилось. Правда, этого я говорить вслух не стал. Зачем?

Так что я просто спросил:

— Как вы там, мама? Как Роман?

— Ему лучше. Я наняла сиделку, но он и сам теперь чаще в сознании, и боли прекратились. Про тебя спрашивал недавно.

— А деньги на сиделку?

— Хватает. Мне ведь немного надо, Данил.

— Ты работаешь?

— Как всегда.

Мама замолчала, отвела глаза, покусывая губы; посмотрела куда-то в потолок, словно это могло помешать пролиться новым слезам.

И вдруг спросила:

— Почему ты не вернулся?

— Что? — не понял я.

— Ты настолько меня ненавидишь? — выговорила она — и тут же закусила губу, отвернулась, прикрывая ладонью лицо; я услышал сдавленный звук сдерживаемых рыданий.

— Мама, — сказал я растерянно, чувствуя странную пустоту в груди.

Не хватало только начать рыдать сейчас с ней за компанию.

— Мам, ты что? Что ты такое… Мама!

— Я ждала… — она ревела уже в голос, только зачем-то все прикрывала лицо; будто боялась, будто что-то особенно постыдное было в том, если я вдруг увижу её плачущей, именно увижу, будто не должно ни в коем случае такого произойти. — Каждый день… Шла с работы, думала — вот приду, и ты… дома… Проверяла сообщения, вдруг ответ, и…

— Сообщения? — тупо повторил я.

— Потом поняла, что не будет ответа, и… Вот тогда я решила, что ты всё же улетел, или…

Мама с усилием провела ладонью по лицу, одним движением словно стирая с него слабость, и закончила — глядя в сторону, но уже — почти спокойно:

— Или возненавидел меня.

Я спросил:

— Какие сообщения?

Наверное, целую вечность мы смотрели молча друг на друга, и немалой ценой достигнутая видимость спокойствия на её лице снова сменилась дрожанием подбородка и закусыванием прыгающих губ.

— Ты не читал, — почти прошептала она.

— Не читал.

— На этих твоих… чатах, форумах… страничках… Где только нашла…

— У меня не было доступа к сети, мама.

— И в этой… бегущей строке…

— Я не смотрел новости! — крикнул я, с отчаянием ощущая, как захлёстывает меня волна какой-то непонятной, непоправимой вины.

— Данилка… Мальчик мой…

— Что там было, мама?

Я взял себя в руки, сумел задать вопрос спокойно, подавив начинающийся озноб.

— Что там было?

— Там… "Данил, вернись. Я сожгла бумаги"…

Я молчал долго. Я смотрел на маму, а перед глазами проносились картинки — Нора, банда… следствие…

— Сейчас они могли бы помочь, — всхлипывала мама. — Те бумаги… Если бы я сделала то, что хотела сначала… У меня уже была договоренность с психиатром, он был готов написать заключение… Только… Ты так напугал меня своим уходом, я металась из стороны в сторону, а потом… Я их правда сожгла! Я испугалась, что могу совсем тебя потерять, и…

Я молчал.

Долго.

А потом улыбнулся.

И сказал:

— Спасибо.

Мы плакали вдвоём, и я уже не стеснялся, что плачу, и мама не закрывала ладонью лицо.

— Я не могла придумать, куда ещё… — приговаривала она. — Как сообщить, чтобы…

— Ничего, мама. Ничего.

— Если бы раньше… Если бы только я…

— Всё хорошо, мама.

— Куда как… — улыбнулась она сквозь слезы. — Данилка…

— Ничего.

— Мальчик мой…

— Всё нормально. Всё теперь будет хорошо.

— У тебя зубов не хватает. Тебя здесь били.

Я замотал головой. Я и забыл совсем об этих чёртовых зубах, потерянных в инциденте с Дракулой.

— Нет, мама. Это не здесь, это давно… Я просто упал.

— Тебя били.

— Да нет же. Я упал, правда.

— Ничего, малыш, — мама подобралась, вдруг снова стала похожа на ту энергичную, деловую женщину, какой я помнил её всегда. — Ты только не бойся. Этот приговор… Мы его отменим. Мне дали координаты очень хорошего адвоката, сегодня он был занят, к сожалению, но уже завтра я…

— На какие шиши, мам?

— А вот это пусть тебя не волнует, — произнесла она решительно. — Я найду ресурсы.

— Например? Влезешь в долги, заложишь дом?

Мама заявила внушительно, чётко разделяя слова:

— Данил. Это не должно тебя беспокоить.

— А меня беспокоит.

— Я сделала глупость в своё время, я это признала. Но чтобы я не смогла вытащить собственного сына…

— Глупостей я и сам напорол. Мам, я ограбил это чёртово казино, и никуда от этого не денешься. Вытащить меня тебе не удастся, пойми.

— Хороший адвокат…

— Нет у тебя на него денег.

— Найдутся.

— Это бессмысленный спор, — вздохнул я устало. — Мам, я подписал отказ от апелляции.

В который уж раз мне удалось выбить её из колеи.

— Зачем? — ахнула она растерянно, затеребила нервными пальцами застежку сумочки. — Данилка…

И тут же:

— Тебя вынудили, да? Заставили.

— Нет.

— Да!

— Ты не понимаешь…

— Данил!

— Послушай, мама, — сказал я спокойно и веско — как только смог. — Вышло так, что я наступил на хвост очень денежным и влиятельным людям. Очень денежным, тебе с ними не тягаться. Сомма — хороший вариант для меня, пойми. И это всего пять лет. Меньшего тебе не добиться.

Кажется, мне удалось вселить в неё сомнения. Найти аргумент, который она в состоянии оценить.

Надо же. Никогда не думал, что мне суждено научиться чему-то полезному у своих следователей. Например, врать при помощи кусочка правды.

Мама колебалась; наверное, в сотый раз отщёлкивала и защёлкивала несчастную застёжку.

— Когда я выйду, мне будет всего двадцать два, — добавил я. — Успею начать все сначала.

— Это рудники, Данил. Мне сказали…

— Сплетни, — отрезал я. — Такие же сплетни, как то, что здесь якобы бьют. Это неправда, мама.

— Я проконсультируюсь.

— Как хочешь, — я пожал плечами. — Только начни с подписи под отказом, и тебе, может быть, не придётся тратить деньги.

— Данилка… — мама, похоже, готова была сдаться. — Ты уверен, что знаешь, как тебе лучше?

— На все сто, — подтвердил я жёстко. — Поверь мне в этом.

— Может, всё же…

— Не стоит.

— Ты повзрослел, Данил, — вдруг сказала мама.

И тихо всхлипнула.

***

Явившемуся за мной конвоиру приспичило надевать наручники прежде, чем мама успела выйти из комнаты.

— Подождите минутку, — попросил я его тихо.

— Давай-давай, — хохотнул он. — Поворачивайся.

И с профессиональной ловкостью защёлкнул браслеты.

Мне удалось украдкой бросить взгляд назад — мама замерла у двери: снова испуганный, загнанный взгляд, и опять дрожат губы.

Я скрипнул зубами.

За дверями нас поджидал тот следователь, что подсовывал мне на подпись отказ от апелляции.

— Ну вот видишь, — заметил он довольно. — Я своё слово держу. Говорили, сколько хотели, никто не подгонял, так?

Я кивнул.

— А ты молодец, — неожиданно одобрил следак. — Хорошо держался. А вот интересно, о каких это бумагах шла речь?

Я посмотрел на него задумчиво.

— Да ладно, — протянул страж закона. — Я так просто спросил.

И он куда-то заторопился.

В коридоре подвального уровня, где находились камеры, я чуть-чуть придержал шаг, подпустив конвоира поближе к себе.

А потом резко наклонился — и изо всех сил лягнул назад ногой, угодив пяткой мужику прямо в пах.

Хорошо так угодив. Весомо. Мне понравилось.

Ох, что тут началось…

Конвоир даже не завопил, не взревел — он взвыл, как полицейская квадросирена, включённая на полную мощность, заполняющая звуком пространство куда как побольше этого коридора.

Инерция собственного удара швырнула меня на пол.

А со всех сторон уже неслись — тюремщики, конвойные, с дубинками и без, сотрясали пол тяжёлыми толчками форменных башмаков на толстой литой подошве…

В ход пошло все — ботинки, дубинки, связки наручников, ещё какие-то подручные предметы — я уже не разбирался. Я только извивался ужом, а потом бросил и это, потому что удары все равно сыпались отовсюду, и с боков, и сверху, и не было рук, чтобы хоть как-то сблокировать, как-то прикрыть себе что-нибудь…

Потом кто-то дико орал: "Прекратить! Прекратить!" — а я валялся на полу, и под лицом расползалась липкая лужа, и огромная чёрная вселенная вращалась вокруг меня, засасывая в гибельную воронку; а кто-то орал: "Вы с цепи сорвались! Ох…ели совсем! В лазарет его, быстро! Завтра мать адвоката приведёт, а у нас тут труп со следами побоев! Сами под статью пойдёте, уроды! Сами в рудники! Идиоты, чёрт! Чёрт! Врача, живо!" — а вселенная вращалась все быстрей и быстрей, только меня в ней, кажется, уже не было…

Я провалялся в лазарете все три недели, что оставались до прилёта транспорта. Свидания мне, конечно, больше не дали; впрочем, по строгому режиму свидания и положены были не чаще раза в месяц, так что беднягам полицейским и сильно врать-то не пришлось. Никаких адвокатов тоже не объявилось; не знаю, консультировалась мама с кем-нибудь или нет, но если и да, видимо, юрист с моим раскладом согласился.

Я был этому рад. Я не всегда в жизни поступал должным образом, но вот чего никогда не смог бы себе простить — это если бы позволил матери всунуть голову в этакую петлю, вытаскивая меня из неприятностей, в которые я по собственной дурости влип.

Врач в лазарете сказал мне на прощание:

— У тебя, парень, небось, девять жизней, как у кошки, но гляди: большую половину ты уже израсходовал.

Добавил:

— До Соммы транспортник полтора месяца ползёт, на борту есть медотсек, так что ничего, по пути долечишься.

И шлёпнул штамп — "здоров" — на сопроводительные документы.

***

Старенький пассажирский бифлай, покряхтывая, словно от болей в натруженной пояснице, и покашливая от натуги, неторопливо вытащил нас на орбиту. Нас — это человек сорок заключённых; я уже знал, что транспортник не идёт прямиком на Сомму, а делает большой круг, собирая осуждённых с разных планет и развозя их по разным "зонам".

Поскольку никаких иллюминаторов ни в бифлае, ни в транспортнике, разумеется, предусмотрено не было, то если бы не небольшие перепады силы тяжести, мы могли бы и не понять, что покинули планету: все те же коридоры и переходы, окрашенные в такие же унылые серые тона; те же тяжёлые массивные двери, открывающиеся с подвизгиванием, а захлопывающиеся с глухим чмокающим звуком; те же стены, стены, стены, бесконечно громоздящиеся между тобой и остальным миром, в существовании которого постепенно начинаешь сомневаться…

Нас сдавали и принимали по описи, как имущество, сверяя данные в сопроводиловках с данными на шейных бирках. Заставили всех раздеться в большом и пустом помещении; гуськом — в санпропускник, на этот раз сухой, без воды, где сказано было задержать дыхание на все время обработки, а обработка длилась минуты три, и все надышались дряни, а потом долго судорожно откашливались; гуськом — на осмотр; гуськом — получать одежду, такие же пижамы, только цвет теперь был апельсиновым.

В длинной комнате, где, рассевшись на лавках вдоль стен, мы бесконечно долго ожидали неизвестно чего, сосед вдруг пихнул меня локтём.

— Слышь, — прошептал он сипловато, — Ты про Врию знаешь что-нибудь?

Я покопался в памяти. В Норе про разные места приходилось слыхать.

— Жарко там. Плантации чаквы.

— А-а. А гайки сильно крутят?

— Вроде, жить можно.

— А-а. Ну, жару я люблю.

Сосед ещё какое-то время похмыкивал, переваривая информацию; потом спросил:

— А у тебя куда билет?

— Сомма.

— Круто, — он оттопырил губу. — А ходка какая? Где прежде был?

Я раздражённо дёрнул плечом.

— На малолетке, что ль? — не понял мой собеседник. — Брешешь. По первой ходке на Сомму не отправляют.

— Отстань, а, — сказал я досадливо.

— Ну-ну. А знаешь, почему нас тут маринуют?

— Почему?

— Откинувшихся высаживают, — мечтательно проговорил сосед, поднимая глаза к потолку.

И вздохнул.

Пять лет, напомнил я себе. Всего пять лет. Целых пять лет. Нельзя начинать мечтать об этом прямо сейчас. Я смогу вздохнуть — уже с облегчением — когда-нибудь.

Но потом. Потом.

Я захлопнул внутри себя дверцу — за ней остался весь мир, вселенная во всем её многообразии; все люди, с которыми мне доводилось общаться или ещё доведётся, всё, что мне дорого, вся моя жизнь. Я открою её снова — через пять лет.

Сейчас не существует ничего, кроме тюрьмы и зоны. Да. Так правильно.

Но когда-нибудь я её открою.

***

Внешняя дверь визгнула, и вошла троица — двое конвойных и старший смены, старший — с какой-то папкой.

— Аверченко… Аврис… — начал он зачитывать по списку. — Вилер… Войт… Габриэль… Дабо…

Названных быстро построили и куда-то увели.

— Это что, так нынче по камерам распределяют, что ли? — забеспокоился мой сосед. — Странно как-то.

— Что ещё за хрень? — загудел встревожено пожилой зек у противоположной стены. — Дёргают-то не подряд. Моя ксива на "б" озаглавлена, а меня пропустили.

— А ты куда? — спросил кто-то.

— На Пелл меня.

— И Войта на Пелл.

— Странно…

Мы ждали. Общество тихо волновалось. Общество знало твёрдо: любые изменения в протоколе зеку не к добру.

В следующем списке моя фамилия стояла первой.

Марш по коридорам привел нас к кабинету, на котором красовалась табличка: "Начальник караула".

— Заходить по одному, — скомандовал старший. — Джалис, пошёл.

Я пошёл.

Начальника караула внутри не оказалось.

Оказался, судя по сияющим полковничьим погонам, сам "гас" — главный администратор этапа, а с ним — другой полковник, уже армейский, с крылатой нашивкой военно-лётных сил и с эмблемкой медицинской службы в петлице.

— Не могу, вы поймите, — возмущённо доказывал "гас" армейскому полковнику, картинно прикладывая руки к груди. — Никак не могу, с такой статьёй — никак, хоть вы меня режьте, хоть к стенке ставьте! Что мог — отдал, но с такой…

— Тэк-с, продолжим позже, — перебил вояка, зыркнув на меня из-под полуопущенных век. Отповедь "гаса" его, судя по всему, ни в малейшей степени не смутила.

"Гас" обернулся, тоже увидел меня, досадливо хекнул; несколько секунд он ещё колебался, потом демонстративно пожал плечами и покинул кабинет, качая головой.

— Ну, садись, что ли, — сказал мне полковник, когда за "гасом" закрылась дверь.

— Спасибо, — осторожно отозвался я, — но вроде как уже.

— Пф-ф. Нахватался тюремных замашек. Ну, тогда присаживайся.

— Ладно.

Я присел на краешек стула, чувствуя себя, как на минном поле.

Мне не нравился этот полковник с его показным панибратством, не нравился урывок услышанного разговора, в особенности не нравился значок медслужбы в петлице высокопоставленного вояки. Я боялся всего этого.

В то же время уже назойливо зудел подленький голосок в глубине души, нашёптывая, что не всегда и не все неожиданности в жизни бывают только к худшему, что вдруг… Этой предательской слабости я боялся ещё больше.

Никто не может быть обманут, пока не позволит себя обмануть. Я был не в том положении, чтобы разрешить себе надежду — она могла слишком больно обойтись.

— Расслабься, — хмыкнул мой визави, складывая руки на груди и откидываясь в кресле. — Я сюда не бить тебя пришел. Кстати, видок твой и так, хм… наводит на мысли. По тебе, часом, асфальтовый каток не проезжал?

И полковник сам засмеялся собственной плоской шутке. Смех у него был неприятный — такие отдельные "хе, хе, хе", рассыпающиеся, как сухой горох по стеклу.

Я промолчал.

— Ну ладно, — кивнул вояка, и даже след улыбки моментально исчез с его слегка одутловатого лица — будто показалось. — Шутки в сторону. Я — полковник Мосин, Вооружённые Силы Федерации. И здесь я не шутки шучу, а пытаюсь из толпы всяческого отребья и шелухи собрать что-то похожее на штрафной батальон, который бы мог не только осложнить всем жизнь, но и реально хоть чем-то помочь нам на Варвуре. О Варвуре ты что-нибудь знаешь?

О разгоревшемся там жестоком конфликте я краем уха слыхал, ещё в банде — новости доползали до Норы с опозданием, но все-таки доползали. Правда, я не знал, что всё это тянется до сих пор.

— Лучше там не стало, — сказал полковник. — Стало хуже. Как видишь, я откровенен. Мы, армейские, давно считаем происходящее там полномасштабной войной. Правительство, правда, считает, хм, иначе. Официально это — наша территория, и военные действия там не ведутся.

Мосин подался вперёд, небрежно облокотился на стол.

— К чему я все это тебе говорю. Видишь ли, поскольку войны как бы нет, мои полномочия слегка ограничены, и штрафбат нынче — дело добровольное. Мне тут в основном пытаются всучить всякую шушеру, мелкое гнилье. А шушера эта свои несколько лет относительно комфортабельной и, главное, знакомой жизни в зоне променять на неизвестные опасности военных будней, как правило, не хочет. Хотя штрафбат и идёт год за два, как и твои рудники. Плюс, между прочим, возможность освободиться досрочно — за особые заслуги.

Полковник сделал паузу, наблюдая мою реакцию; удовлетворённо кивнул, хотя мне казалось, я сумел сохранить невозмутимость.

— Ты, парень, я вижу, из другой породы, — заметил он доверительно. — Но тебя мне отдавать не хотят. Статья, видишь ли, слишком тяжкая. Не положено.

На этот раз пауза тянулась дольше. Мосин рассматривал меня, я — его. "Осторожно, — прозвенел у меня внутри предупреждающий звоночек, — наживка".

— Они меня просто плохо знают, — пренебрежительно двинул кистью полковник. — К тебе у меня особый интерес, и если я решу, что ты подходишь… Этих штатских в погонах я быстро во фрунт построю. Но — ты понимаешь. Я должен быть уверен, что тут есть, за что побороться.

Он откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе и уставился на меня выжидающе.

— Этот штрафбат, — заговорил я, медленно и аккуратно подбирая слова, — это… какой род войск?

— А ты ещё не понял? — удивился Мосин. — Военно-лётные. Нейродрайв, конечно.

Я помолчал, усмиряя бешеный стук сердца.

Потом тихо сказал:

— Нейродрайв в военных условиях — штуковина чреватая. Не уверен, что это лучше рудников.

Ох, чего мне стоили эти слова. Я подумал, что если сейчас полковник спокойно кивнёт и отошлёт меня, чтобы заняться следующим — останется только найти способ тихонько удавиться в камере, потому что выжить в рудниках, сознавая, что по собственной придури отказался от подобного шанса, я уже не смогу.

— Вот те на, — протянул Мосин, и на лице его отразилось явственное разочарование. — А я-то решил, что самородок откопал. Мне говорили, вроде ты уже летал нейродрайвом, даже бифлай поднимал. Неужто наврали?

— Вас ввели в заблуждение, — произнес я еще тише. — Это был флайкар, а они просты в управлении. Меня учили… водить флайкар.

— Так значит, в штрафбат ты не подписываешься?

Сердце, по-моему, вовсе биться перестало.

— Почему же… — забормотал я неуверенно. — Если вы обещаете возможность досрочного… Подпишусь все же, пожалуй…

— У-гм.

Полковник забарабанил пальцами по столу — сначала беспорядочно, потом в дробном перестуке стал пробиваться какой-то маршевый ритм.

Я молча ждал.

— Что ж, — сказал он наконец. — Не думаю, что мне стоит влезать из-за тебя в неприятности с гражданскими властями. Иди; доложишься старшему смены, в его распоряжение. И пусть пригласят следующего.

Я поднялся, не чувствуя под собой ног; дошёл до двери, едва не теряя сознание, толкнул её плечом. Дверь не шелохнулась.

— Стой! — скомандовал Мосин. — Кру-угом.

Я стоял, опершись на неподдающуюся дверь, лицом уткнувшись в ступенчатый металлический косяк, и боялся, что если оторвусь от этой опоры, просто упаду.

— Вернись, говорю, — повторил полковник. — Сюда иди. Все равно там заперто.

Кое-как мне удалось оторвать непослушное тело от двери.

Мосин порылся в столе, вытащил ключи на цепочке — судя по виду, от наручников.

— Иди, иди, — поманил он. — Дай, сниму. И садись, разговор только начинается. Ах, да. Присаживайся.

— Меня предупреждали, что ты крепкий орешек, — хмыкнул Мосин, когда я наконец уселся. — Но интересно было убедиться. Сколько ты промолчал под следствием? Четыре месяца? Пять?

Я не ответил, и Мосин продолжил сам.

— Что-то вроде того, если я правильно понял. Дело еле успели в суд подготовить, а у них ведь шестимесячный лимит. Ты не знал? Конечно, кто тебе скажет. До последнего тянули, поверить не могли, что не раскрутят. Ну, я их как раз понимаю. Я, знаешь ли, тоже бы поверил, что ты трусоват и вообще размазня, если бы не посмотрел запись твоего полёта. На том броневичке с бифлайным движком. Не трудись возражать, сделай милость. Я неплохо осведомлён, как видишь.

Я прикрыл глаза. Засекреченная исследовательская клиника под плотной опекой военных быстро превращалась из размытого отдалённого миража в чёткую и неприятную реальность.

В отличие от тюрьмы, пожизненную.

Мосин улыбнулся — слегка растянул губы, так что уголки рта спрятались в глубоких вертикальных складках. Миг — и улыбку как смыло — то ли было, то ли привиделось.

— Значит, отношения будем строить так, — рублено припечатал он. — То, что ты мастер баки забивать, я уже понял. Но сейчас ты мне расскажешь всё честно и откровенно — всё, что я пожелаю знать. А если в твоих откровениях мне померещится хотя бы нотка фальши… Ну, это мы просто решим, — полковник снова растянул губы в усмешке. — Мозговой детектор, укольчик адексонала в вену. Мы, военные, ребята без предрассудков. Расскажешь, что ты ел на завтрак в постный день в трёхлетнем возрасте. Сомневаешься, что я могу это тебе устроить?

В этом я как раз не сомневался.

— Может возникнуть вопрос, зачем я вообще тут церемонии с тобой развожу, когда мог бы начать с адексонала, — жёстко продолжил Мосин, уже без тени усмешки. — Объясняю. Дело не в щепетильности, отнюдь. Дело во времени. После такой прокачки ты для нейродрайва как минимум год пригоден не будешь. Меня это не очень устраивает. Но стоит мне засомневаться, стоит подметить колебания перед ответом… Ты меня понял?

Я понял, что врать придётся виртуозно.

— Итак, — приглашающе кивнул полковник. — Броневичок ты угнал при помощи симбионта.

— Да.

— Как?

— Подключился снаружи, открыл люк.

— Я удивлён, как следствие и суд сумели обойти этот момент.

— Они решили, что пилот запоздал с командой, и люк не успел закрыться полностью. Там некому было свидетельствовать — всех очень быстро выключили газом, так что никто толком не разобрался.

— Угу. Потом ты вошёл внутрь…

— Скорей, меня оторвали и затащили.

— Почему? Трудности с отрывом?

— А вы думали, я опытный нейродрайвер? — злобно окрысился я. — Так вам не повезло.

— Тс-с, тс-с. Ну, потом-то ты и сам справился.

— Я и раньше сам справлялся. Но не с такой же скоростью.

— Ладно. А раньше — это когда?

— Когда тренировались за городом, угнали флайкар. И ещё… когда брат меня учил.

Прости меня, Роман. Нет у меня другого выхода, кроме как тебя приплести. Я просто обязан создать у полковника впечатление, что у меня была подготовка перед тем, первым, полётом. Поверь только — если бы это было правдой, я был бы тебе до глубины души благодарен.

— О брате подробней, пожалуйста. Когда он начал тебя учить?

— Рано. Наверное, вскоре после того, как я пошёл в школу.

— Зачем он это делал?

— Ну, мы ведь не знали, что это опасно. Наоборот, тогда нейродрайв считался престижным. А я не слишком блистал способностями, учился с трудом. Так что он как бы давал мне дополнительный шанс. Кроме того, ему это просто нравилось.

— Как к этому относились ваши родители?

— Мы без отца росли. А мать не знала, мы скрывали от неё.

— Почему?

— Она была бы против.

— Где теперь брат?

— Дома. У него ПСНА.

Черта с два ты его расспросишь, добавил я про себя. Поди, проверь мою версию, умник.

— И судьба брата тебя не пугает?

— Конечно же, пугает. Я бы и не притронулся к симбионту, если бы деньги так дозарезу не были нужны.

Кажется, я сумел вложить в голос ту долю мимолётного отвращения, что подмечал обычно у других людей.

— А зачем, кстати, тебе нужны были деньги?

— А вот это не ваше дело, — огрызнулся я грубо.

Потом пожал плечами и добавил уже мягче:

— У меня были свои планы. Я хотел покинуть планету, посмотреть мир. А мать без сиделки зашивалась. А я в сиделки на всю жизнь тоже не нанимался, понимаете?

Это он съел не усомнившись. Ладно, пусть считает меня подонком, плевать. Так ему легче будет поверить в мою искренность.

— Расскажи-ка подробней про подготовку.

Об этом я говорить был готов — недаром в своё время читал о нейродрайве всё, что только мог найти. В целом картинка получилась, по-моему, вполне правдоподобной. Уязвимым выглядело одно место — мой возраст; но тут завираться было слишком опасно. Если полковник разумно подойдёт к разговору с матерью, наверняка он её на информацию раскрутит.

Ну, что ж возраст. Учат же грудничков плавать.

— А сам ты тогда летал?

— Один раз.

— Почему только один?

— Ну, брат побаивался все-таки. Подключаться-отключаться он меня учил, а взлететь не разрешал. И я как-то раз украдкой…

— Это был флайкар?

— Бифлай. Учебный.

— Ну и?

— Полез сразу вверх, выскочил из атмосферы и отключился. Не в смысле — от леталки, а в смысле — сознание потерял. Так что сам полёт почти и не помню.

— Что-то ты больно многое не помнишь.

Я пожал плечами.

— Так то когда было-то… И длился весь полет, может, пару минут от силы. От брата влетело потом… А мама вообще была в шоке, она ведь не знала ничего.

— Таблетки какие-нибудь принимал?

— Конечно. Брат говорил, без них нельзя. Красные такие капсулы, по две штуки.

— А в других случаях?

— Тоже. Каждый раз. А на дело шёл — выпил четыре.

— Почему?

— Боялся, стрелять будут.

— Стреляли?

— Задели один раз краешком.

— И как ощущения?

— А то вы не знаете. Будто в меня всадили.

— Но сознания не терял?

— Да я от тех капсул словно пьяный был. На трезвую голову я бы, наверное, такого не вытворял.

— Хорошо живут в Норе, — хмыкнул полковник. — Симбионт понадобился — достали, препарат — достали. А мы все сюсюкаем — бедняжки, нищие.

— А я про Нору ничего не говорил, между прочим, — буркнул я недовольно.

Мосин махнул рукой.

— Да ладно. Я не мент, меня эта тема слабо волнует. Так значит, после того случая в, хм… младшем школьном возрасте и до нынешнего года ты с симбионтом не летал.

— Нет.

— Вообще не подключался?

— Нет.

— И как пошло… после перерыва?

— Первый раз трудно. Долго возился. А потом ничего, вспомнилось.

— И как вообще… впечатление?

— Ну… — я помолчал. Не сфальшивить бы… — Это могло бы стать увлекательным, если забыть, чем это грозит.

— Так вот, значит.

— Да, — согласился я. — Пожалуй.

Мосин снова принялся барабанить по столу пальцами; на этот раз я даже узнал ритм — "Марш космодесантников", времён прошлой войны, нынче почти забытый. Интересно, — подумал я, — а кто сам полковник? Летун? Медик? Службист из какого-нибудь особого отдела?

Полковник выстучал не менее двух куплетов прежде, чем сказать:

— Хорошо. Я тебя беру.

— Куда?

Мосин поднял тонкие изломанные брови.

— В штрафбат, разумеется. На Варвур. А ты что подумал?

— Что надо подписать? — спросил я устало.

— А-а, — полковник снова нарисовал у себя на лице эту пародию на улыбку. — Не доверяешь. Осторожный мальчик; одобряю. Ну, бумаги сейчас сообразим, мне ещё с "гасом" разбираться. Сначала, конечно, будет учебка — надо же проверить, что ты умеешь, а чему стоит подучиться. И полечить тебя, судя по всему, не мешает. Мне солдаты нужны, а не инвалиды. А дальше — всё в твоих руках, парень. Только в твоих.

Признаюсь честно — я пытался читать бумаги, изо всех сил пытался. Но буквы двоились, троились и расплывались, и в конце концов я сдался и подмахнул документы, не поняв в них ни слова. Мне уже практически было всё равно.

И ещё. В тот момент я не чувствовал ничего. Совсем ничего — кроме огромной, неподъёмной, смертельной усталости.