Впереди показались крыши домов. Они выступали из-за деревьев в каком-то просто обжигающем, неприлично ярком, не нужном ему сейчас, свете луны, заливающем щедро окрестности растопленным серебром. Это серебро, как на фотопленке, проявляло очертания крыш — казалось, что они находятся совсем близко.

Там — поселок. Значит, осталось еще немного. Он закусил губу. Капли крови потекли по подбородку, обжигая остывшую кожу непривычным теплом, но он почти не чувствовал боли.

Что была эта боль по сравнению с окровавленными лоскутами его спины, с изувеченными руками и ногами? Там, давно, в прошлом, меньше месяца назад — дней, тянувшихся для него больше, чем десятки лет, боль была подобна слепящему раскаленному фонарю, терзающему его мозг невыносимыми, болезненными ожогами. Это было похоже на котлован, где его варили, и по ночам, впившись зубами во все, что он мог найти на каменном полу камеры, он даже плакал от боли, в темноте скрывая этот невыносимый позор. Смешно вспомнить! Тогда на его спине еще оставались клочки целой кожи, а на руках и ногах — целые, не сломанные, не обожженные пальцы, и с ногтями, под которые еще не засовывали раскаленные иголки, выворачивая наизнанку и ногти, и все, что оставалось еще живым…

Тогда он наивно думал, что это боль. Но потом она как-то трансформировалась, словно съежилась до объема его вселенной, исключительно его мира, в котором больше не было мест для других миров. И он… сжился с ней, стал с ней одним целым, приняв эти ослепительно яркие точки алых сполохов, все еще порой тревожащие нервные окончания его измученного тела…

Так было. До тех пор, пока до крыш домов поселка — людского жилья — не оставалось нескольких коротких шагов. Стоящих больше, чем годы обычных человеческих жизней. Теперь, разглядев его смутные очертания за сельской грунтовкой, в темноте, он вдруг воспрял духом от этой огромной, долго сдерживаемой боли, отбросил ее. Боль стала… его крыльями к свободе. Крыльями, позволяющими взлететь над всем, оставив под собой мир, в котором бетонные блоки стен с колючей проволокой, к которой был подведен ток высокого напряжения, оказались всего лишь бездной, трещиной в земной коре, уводящей вглубь, к самым потаенным глубинам боли и страха, о которых и понятия не имел Данте, описывая свой ад…

Мощный луч прожектора вдруг резко полоснул по земле, высветил полоску пожухлой травы у обочины грунтовой дороги и, увеличиваясь в размерах, как глаз хищника, принялся шарить вокруг, рыская в поисках добычи — окровавленного куска мяса, в котором никто больше не признал бы человека.

Прожектор в глухой ночи, вопреки осторожности, тщательно соблюдаемой под грифом государственной тайны, включенный на всю мощь, означал: что-то произошло… Ночью свет прожектора был запрещен — так же, как и собачий лай. Чтобы не тревожить жителей близлежащих сел, собак по ночам запирали в вольеры.

Но то, что прожектор включили, означало: руководство потеряло контроль, и это беда. Прожектор словно искал добычу, словно намеревался поглотить и заживо спалить своим оглушающим светом.

Это его искали. К счастью, он точно знал, что сирены были запрещены. Но и без них слепящий прожектор в ночной темноте, исполняющий безумный танец по почти открытому полю, внушал чувство такого ужаса, по сравнению с которым все остальное казалось детским лепетом.

Он бросился на землю, быстро скатился в придорожную канаву и так застыл, вдавившись лицом в жирную, чуть влажную землю. От нее шел сладковатый запах тления, словно там, под этой землей, разлагалась живая плоть. Он поневоле подумал, что там могло быть на самом деле — наверняка траншея: рытвина в этом месте означала только то, что здесь закапывали трупы. И закапывали плохо, чуть присыпая землей, оттого так сильно чувствовался сладковатый, приторный запах.

Странно, но он вдруг поймал себя на том, что этот запах, ужасающий в нормальных условиях, совсем не внушает ему отвращения. Ноздри его сладко затрепетали, стараясь уловить малейшие оттенки, мельчайшие нюансы этого запаха. А из груди вдруг вырвался какой-то странный всхлип, напоминающий то ли рычание, то ли стон.

Он лежал и вдыхал этот аромат почти разрытой могилы, а прожектор все бился и бился по земле, словно пытаясь преодолеть пределы возможного, расширить свои границы. Когда он понял, что прожектор не достает до траншеи, он едва сдержал крик. Спасен!

Несколько сантиметров темноты означали спасение. И, все еще прижимаясь лицом к земле, он медленно пополз вперед, стараясь достичь грунтовой дороги, куда точно не попадал свет прожектора.

И вдруг свет исчез. Руководство пришло в себя и вырубило панику. Это означало, что его собирались искать по-другому. Он ни секунды не сомневался в том, что за ним будет погоня. Он знал это в тот самый момент, когда сквозь обрушившийся прямо на него тоннель подкопа, с трудом, можно сказать, чудом выбрался в поле. Буквально вывалился, оставляя в земле кровавые следы, задыхаясь от неистовой жажды свободы, смешанной с таким мощным отчаянием, что за его плечами словно крыльями распускались новые, невозможные жизни, заставляя дышать снова и снова и бежать снова и снова.

Прожектор, погаснув в этой долгой ночи, означал шанс, за который стоило отдать всю свою кожу. Кое-как поднявшись на ноги, он как мог быстро зашкандыбал по рытвинам и колдобинам, больно ударяясь об острые камни земли распухшими ногами.

Но что это? Он вдруг увидел, как крыши домов села стали расплываться, дрожать и словно двоиться, покрываясь какой-то прозрачной дымкой. Что-то происходило с его глазами: он потерял остроту зрения, и очертания предметов теперь казались размытыми, словно их затопили мутной водой.

Он поднял руку к глазам, пытаясь протереть их… И вдруг так и застыл, с рукой, вытянутой на весу. Его кожа стала мертвенно-бледной, он это четко увидел.

В серебристом свете луны это выглядело ужасающе. Его рука словно была вымазана алебастровой краской такого жуткого оттенка, который не решились бы использовать нигде, даже в захудалой больнице. Этот белый цвет вдруг внушил ему такой ужас, что он, не помня себя, принялся бить и щипать свою руку, пытаясь вызвать прилив крови к коже.

Но это не помогло. Его кожа почти потеряла чувствительность — он совсем не чувствовал боли от этих ударов и щипков. А цвет ее не только не покраснел, наоборот — приобретал все более белые оттенки, чем-то похожие на синеватые переливы льда…

Его стало знобить. Он почувствовал страшный холод, несмотря на то что начиналось лето и жара уже стояла и по ночам. Тело его стала колотить не поддающаяся контролю дрожь, постепенно переходящая в лихорадку. Он почувствовал, что у него резко повышается температура тела. Его словно окунули в кипяток, и жар заполнял каждую клетку, каждый сантиметр его тела.

Впереди показались деревья — он скорей почувствовал, чем увидел их появление. Вытянул руки вперед, и вскоре уперся пальцами в шероховатый ствол. Деревья означали, что он вошел в деревню. Прислонился лицом к прохладной коре, пытаясь унять жар. Но это было невозможно.

Странное это было село! Здесь не слышалось ни единого звука, не было даже лая собак. Словно все жители резко попрятались в дома, толстыми ставнями и дверями отгородившись от остального мира, боясь встретиться с царящим вокруг злом.

А может, так оно и было на самом деле. Люди прятались, зная, что находится за бетонным забором с колючей проволокой под высоким напряжением, вдруг выросшим посреди лесопосадки и полей. И этот бетонный прямоугольник внушал им такой ужас, что они приучили даже местных собак не лаять по ночам.

А между тем в селе их было полно. Он отчетливо чувствовал запах этих злых псов, слышал их встревоженное дыхание за стенами будок. Странные собаки… Странное село…

Он отошел от дерева, сделал несколько шагов вперед, и вдруг неожиданная, жуткая, непередаваемая головная боль скрутила его с такой силой, что он едва не потерял сознание. И тут он перепугался не на шутку: эта головная боль была настолько мучительной, что впереди он уже увидел слепящие вспышки ярких взрывов, которые случались, когда его мозг реагировал на непривычное ощущение.

Он сжал руками виски, но это было бесполезно. Боль усиливалась, с каждой секундой, с каждым мгновением, и он уже ничего не мог с этим поделать.

Вдруг он стал испытывать сильную жажду. Язык его распух, весь рот словно горел огнем. Он пошел вперед и почти сразу уперся в деревянный забор дома на отшибе. Там он увидел, что за забором стояла бочка, полная дождевой воды.

Дальше он так и не понял, как это произошло и откуда в его изувеченных пальцах появилась такая сила. Он просто прикоснулся к дощатому забору и легко выломал несколько досок сразу, буквально вынул их из деревянной опоры — как спички из спичечной коробки. Затем ступил в образовавшееся отверстие.

Из собачьей будки, которую он сначала не заметил, вынырнул пес. Он был не привязан. Огромный злобный монстр размером с теленка, с оскаленными клыками, с которых капала слюна, издал глухой рык и замер в прыжке, чтобы броситься на него и вцепиться в горло… Но вдруг…

Он обернулся и встретился взглядом с безумными глазами собаки. И вместо прыжка та вдруг испуганно, трусливо присела на задние лапы, опустила голову, заскулила… Все это выглядело так, словно он огрел ее бревном. Затем, все так же тихонько скуля, собака стала пятиться назад и наконец спряталась в своей будке.

Но ему некогда было думать о странном поведении собаки. Он опустил голову в бочку с водой и принялся пить — жадно, захлебываясь, давясь, чуть ли не утопая… Но чем больше он пил, тем мучительней становилась жажда, и он никак не мог ее утолить.

Дыхание его стало затрудненным и хриплым. На теле выступила испарина. К головной боли добавилась боль в руках и ногах.

Его конечности стали распухать на глазах, и он вдруг увидел, что они увеличиваются в размерах. Пальцы на ногах искривились до такой степени, что врезались в старые стоптанные ботинки. Он сбросил их и сразу же почувствовал облегчение. Прохладная земля приятно холодила босую кожу распухших стоп.

Внезапно, непонятно почему, он стал испытывать страх. Ему стало казаться, что за ним следят сразу со всех сторон. Двор убогого сельского домишки показался ему замкнутым пространством, из которого любой ценой нужно было вырваться, бежать. Удержать его здесь не могла даже бочка с водой.

Он заметался по двору и вдруг согнулся пополам. Желудок скрутило с такой силой, что его буквально вывернуло. С ужасом он обнаружил, что во время рвоты вместе с водой, которую он только успел выпить, вышла какая-то густая слизь.

Грудную клетку стало жечь, словно ее прижигали огнем. Из его горла вырвалось какое-то гортанное бормотание, и с ужасом он понял, что если бы кто-то посторонний услышал сейчас его речь, то не смог бы разобрать ни слова.

Снова, заметавшись по двору, он буквально выпрыгнул на дорогу в отверстие в заборе, буквально отталкиваясь от земли руками и ногами.

На дороге были острые камни — но, ступая по ним, он совершенно не ощущал боли.

Под ярким светом луны дорога казалась белым полотном. Запрокинув голову вверх, к небу, он вдруг залюбовался луной, которая прямо на его глазах стала менять оттенок с желтовато-лимонного на багрово-красный — и так до тех пор, пока в его глазах не заплясал сочный, кроваво-алый цвет…

Красная луна… Не отрывая глаз, он все смотрел и смотрел на алый диск, стараясь запечатлеть в памяти мельчайшие детали этого невиданного зрелища.

Щелчки затворов — звук, который он не смог бы спутать ни с чем, — вдруг вырвали его из этого оцепенения.

— Стоять! Руки за голову! — Голос, зычно прозвучавший в темноте, показался ему комариным писком.

А между тем он был окружен. Он видел вооруженных винтовками солдат в форме НКВД, которые старались зайти к нему с тыла. Так вот почему выключили прожектор! Руководство приняло хитрое решение. Они знали, что он пойдет к поселку — больше здесь некуда было идти. И вместо того, чтобы привлекать внимание ярким светом, решили устроить засаду. Мудро, ничего не скажешь! Он даже усмехнулся мысли: против кого теперь обернулась эта хитрость? Против него? Или против них?

— Стоять на месте! Стрелять буду! — взвизгнул стоящий впереди солдатик, целясь в него из винтовки, когда он сделал несколько шагов. И, несмотря на оружие, солдатик почему-то стал пятиться.

Он вдруг почувствовал острый, пряный, самый искусительный запах людского страха! Это пьянящее ощущение ударило ему в голову, как молодое вино. Теперь они поменялись местами!

Теперь уже не он дрожащий, трясущийся ошметок жалкого человеческого мяса, который теряет последние капли достоинства под прицелами ружей! Теперь они боятся его, и так отчетливо, так сладостно он чувствует этот присутствующий в воздухе пьянящий страх!

Лицо солдатика показалось ему ослепительно-красным. Запрокинув голову вверх, к луне, он засмеялся. Стоящие по кругу преследователи вдруг побросали винтовки и бросились врассыпную. Он медленно пошел вперед, не сводя глаз с лица солдатика.

Тот вдруг тоже отбросил винтовку и неожиданно стал креститься — быстро, с размахом, всей пятерней… С его дрожащих губ стекала вязкая струйка слюны, а на форменных брюках стало расплываться большое темное пятно…

Последнее, что он видел перед тем, как все заполнил диск раскаленной красной луны, были глаза солдатика с расширенными до предела зрачками, неподвижно уставившиеся куда-то ему за спину. Затем луна приблизилась вплотную, и стало красным абсолютно все…

Забор был сломан не просто так. Вот уже несколько поколений обитателей детского лагеря упорно проделывали брешь в каменной кладке с деревянной калиткой, расшатывая ее и сбивая камень. В результате образовалось довольно приличное отверстие вровень с землей.

Взрослый человек пролез бы в него с трудом. А вот подросток — с легкостью. Впрочем, именно на подростков, трудных обитателей лагеря в Лузановке, и была рассчитана древняя выщерблина — еще одна достопримечательность лагеря для трудных детей.

Трое мальчишек лет десяти с легкостью протиснулись в лаз и вскоре оказались за пределами лагеря, прекрасно ориентируясь в темноте. Близость моря наполняла воздух прохладой. Было далеко за полночь, и окрестности лузановского парка заполняла густая, сочная темнота, не нарушаемая ничем, даже редкими тусклыми огоньками в окнах жилых домов.

Лузановка была удивительно красивым местом! И хоть старые одесситы, упорно не замечая красот природы, по-прежнему именовали ее селом, все равно этот райский утолок природы достоин был самых восторженных взглядов.

Это было бывшее имение семьи Лузановых. В 1819 году император Александр I пожаловал эти земли генерал-майору от инфантерии Фоме Лузанову, который основал там имение и село. Так весь микрорайон и получил это название — Лузановка. Это была северная граница дореволюционной Одессы, однако сохранились старые карты, на которых эта местность не входила в черту города.

В 1924 году на окраине Лузановки был основан «Солнечный лагерь» для беспризорников. Это было нечто вроде приюта для детей, которых забирали с улицы. Он пользовался дурной славой — возможно, потому, что беспризорники, познавшие сомнительную сладость криминальной свободы, с трудом поддавались дисциплине и хоть какому-то воспитанию.

Они давно уже не были детьми, эти обитатели улиц времен гражданской войны, видевшие на своем коротком веку то, что не доводилось видеть и многим взрослым. Они не хотели учиться грамоте, они хотели учиться воровать. Поэтому воспитателями в лагере и работали бывшие военные, больше похожие на тюремных надзирателей, чем на педагогов. И порядки там были соответствующие.

В 1930-е годы лагерь в Лузановке преобразовали в санаторий «Украинский Артек». Контингент расширился — теперь в нем отдыхали и дети из приличных семей рангом пониже, получившие путевки в лагерь за отличную учебу и примерное поведение.

Но у старожилов Лузановки лагерь по-прежнему пользовался дурной славой. Была в нем какая-то особая атмосфера, развращающее действующая на детские умы. А потому часто случалось, что курить и пить алкоголь дети начинали именно в этом лагере. А еще многие обитатели по ночам отправлялись на поиски приключений — с помощью тайных лазеек, так удачно оставленных в заборе их авантюрными предшественниками.

И не любоваться красотами ночного моря лезли в лесополосу рядом с пляжем трое мальчишек, сбежавших из лагеря. Карманы одного оттопыривала стеклянная бутылка из-под кефира — туда было налито домашнее вино. А в карманах другого был табак, выпотрошенный из окурков, и папиросная бумага для самокруток.

Двое из них были старожилами — нагловатые, бойкие, они явно отправлялись в ночное странствие из лагеря не в первый раз. Третий же, щуплый конопатый мальчишка с почти белыми, выгоревшими на солнце волосами, нарушал правила лагеря впервые, от чего сильно нервничал и даже трусил по-настоящему, это было отчетливо видно.

Однако именно он упросил мальчишек взять его с собой ночью. И в доказательство серьезности своих намерений раздобыл бутылку вина, после чего был незамедлительно принят в компанию. Вино он украл у одного из вожатых, подсмотрев, что тот принес его к себе в комнату. В окрестностях были хорошие виноградники, и местные жители охотно продавали домашнее вино, пользовавшееся большим спросом, — из-за вкуса и дешевизны.

Мальчишки все вместе рванули прочь от забора лагеря, немного пропетляли в посадке и наконец оказались на берегу. В отдалении виднелись разбитые рыбачьи лодки. Именно туда они и пошли, уже устав, тяжело ступая по песку и стараясь не сильно отдаляться друг от друга.

Море было удивительно тихим. Похожее в темноте на черные чернила, оно напоминало о себе только удивительным запахом с примесью соли да редким красным среди черноты огоньком вдали — это виднелся знаменитый одесский маяк.

Пацаны присели на лодки, отхлебнули по очереди из бутылки. Принялись набивать самокрутки, делая это неумело — часть табака просыпалась на песок.

— А если вдруг… А пройдет кто? — Щуплому мальчишке даже глоток вина не придал храбрости, и он страшно трусил, поглядывая на невозмутимые лица своих товарищей.

— Да не дрейфь, халамидник!.. — хмыкнул старший. — Шо шкворчишь, как кура на вошь? Развел тут холоймес! Да засунь те шкварки до ушей на свою беременную голову и держи фасон! Тю! Тряпка ты фильдеперсовая, шлимазл подшкваренный… — Было видно, что он вовсю старается походить на взрослого биндюжника.

Вскоре самокрутки были розданы. Мальчишки затянулись. Щуплый сразу же страшно закашлялся и уронил самокрутку на песок. Двое других разразились хохотом.

— Ой, картина маслом! Ушастый фраер на шухере! Лопни мои глаза, шоб я до конца жизни такие видел! — смеялся старший.

— Та засохни, шкрябалка ты протухшая! — внезапно прервал смех второй. — Шо, за уши мозга закипела, сам забыл, где такой был?

Резкий скрип заставил замолчать всех троих. Они замерли, прислушиваясь.

— Да нету здеся ни об кого, — неуверенно хмыкнул старший, — окромя халамидников…

— Та не скажи! — нервно отозвался второй. — А может, и не одни мы здеся! Ты легенду о человеке-свинье слышал?

— Шо? — Щуплый мальчонка просто на глазах задрожал. — А оно это как?

— Человек-свинья. Чудище, которое ходит по окраинам Одессы. После полуночи выходит, — коротко бросил старший. — Так… Стоп… Ты шо, за человека-свинью не слышал? — не поверил он.

— Нет… — побледнел щуплый.

— Та, может, и нету его, — хмыкнул еще один беглец. — Люди, может, языком мелют, брешут. А может, и есть. Я вот за то уже как за пару дней такое заслышал.

— Люди просто так говорить не будут, — убежденно произнес мальчишка, который и заговорил о человеке-свинье, напряженно вглядываясь в темноту.

Прошло минут пять. Все было тихо.

— Скупнуться бы! Кто со мной? — вдруг снова заговорил старший.

— Ни за жисть не пойду! — помотал головой второй. — Тут за днищем лодки можно схорониться, а как до пляжу пойдешь, оно тебя и схватит! Свиньи — они знаешь, как плавают?

— Свиньи плавают?! — вытаращился на него старший и вдруг, явно подражая взрослому, заржал, очевидно, представляя себе большую свинью, уверенно плывущую в водах Черного моря.

— Тю, бовдур! — обиделся второй. — Конечно плавают! Только кто им даст?

Слушая перепалку, щуплый мальчонка сидел ни жив ни мертв. Ему явно было не до смеха.

— Та расскажи, шо заслышал, — старший резко оборвал смех. — Бо народ такое говорит… Шо за шухер на постном масле? Человек-свинья — откуда оно взялось?

— А я знаю? — загадочно пожал плечами приятель. — Я его за штаны держал, шоб подглядеть, докуда оно вылазит? Люди говорят, та и я говорю.

— Ну, рассказывай вже! — нетерпеливо скомандовал старший и, сделав большой глоток вина, заерзал на неудобном, жестком боку старой лодки, приготовившись слушать.

— Чудище это… Ну, чудовище, которое ходит по окраинам, — поправился мальчишка, — хрен знает, откуда оно взялось! Но все, кто видел его, либо сошли с ума, либо попали к нему на зубы…

— А кто ж тебе рассказал-то? — хмыкнул старший.

— Та не перетыкивай меня, шлемазл! — вдруг рассердился автор страшного рассказа. — А то за чудище вообще говорить не буду!.. — Помолчав, он продолжил. — Так вот, оно ходит по окраинам Одессы, а выходит в полночь. И ест людей. Чудище высокого роста, ходит в плаще, даже летом, в широкополой шляпе. А главное…

— Что главное? — пискнул щуплый мальчишка.

— Главное — оно имеет свиное рыло, из которого торчат острые клыки! Понял? А кто встретит этого свиночеловека, тот должен отдать ему не только душу, но и тело, бо это свиное отродье питается только человечиной. И предпочитает маленьких детей!

— Ага, конопатых! — снова засмеялся старший.

— Шо ты ржешь, как конь? — возмутился рассказчик. — Знаешь, за сколько людей оно вже поело? — И, вдруг заговорщически понизив голос, произнес страшным голосом, оглядываясь по сторонам, в темноту: — Мой дядька его видел… В Татарке, в селе этом, что по дороге к Овидиополю. А дядька мой работает в НКВД!

— Шо ж не пристрелил? — посерьезнел старший.

— Стрелял, — кивнул мальчишка. — Так пули его не берут! Дьявольское отродье! Дядька сказал: отродясь не было такого страху.

— А сюда оно не придет? — после долгой паузы прошептал щуплый.

— А кто знает? — ответил рассказчик. — Чудище, сказали, ходит по окраинам. А Лузановка — окраина Одессы, между прочим!

— Так, ну всё! — прикрикнул старший. — Достали уже! Мы сюда шо, за хрень всякую слушать прилезли? Нету никакого монстра! Поняли? Нету! А дядька твой пьяным был — напился да придумал, шоб не погнали из органов!

— Сам ты напился! — Мальчишка возмущенно вскинулся, сжав кулаки. — Да ты…

Резкий, утробный вой вдруг прорезал темноту и плавно перешел в глухой рык, еще долго стелющийся над морем, затихая.

— Мама… — побледнел старший. Щуплый мальчишка вдруг заплакал. Рык повторился, раздался с новой силой. Теперь он звучал все ближе и ближе. Путаясь в штанах, сбивая друг друга с ног, сорвавшись с места, мальчишки изо всех сил рванули в темноту…

Ночное дежурство началось непривычно рано — около шести вечера, когда, заступив на несколько часов раньше срока, Зинаида Крестовская переступила порог своего рабочего кабинета.

Честно сказать, называть это место рабочим кабинетом было преувеличением. Небольшая клетушка в так называемом «предбаннике», нечто вроде ординаторской. Узкая комната с тремя рабочими столами для врачей и крошечным окном, выходящим прямиком на бетонный забор.

Сюда не допускались санитары — у них было свое, отдельное помещение. Кроме столов здесь находилась узкая больничная кушетка, на которой можно было прилечь во время ночного дежурства.

Ширмой была огорожена тумбочка с примусом, на котором можно было подогреть чайник или что-нибудь приготовить. Немудреная посуда — сковородка, две кастрюли разного размера, тарелки с вилками — хранилась в тумбочке.

Штатных патологоанатомов было трое. Главный — Борис Рафаилович Кац, который практически заведовал всем моргом, Зина и еще один врач, который настолько редко появлялся на своем рабочем месте, что стол его сиял девственной чистотой.

Впрочем, все — и она, и Кац, и санитары — знали, что он усилено ищет работу, каждый день бегает по всем больницам города в надежде сменить страшный и отвратительный морг на более положительное и престижное место. Проработав всего три месяца, молодой врач не выдержал нагрузки — не столько физической, сколько психологической, и попросту сломался, что происходило сплошь и рядом. И пока степень его деградации не стала зашкаливать до черного цинизма или физического разложения в виде хронического алкоголизма, чем страдали в большинстве своем и врачи, и санитары, он решил сбежать с корабля, который довольно уверенно держался на плаву. Как шутил Кац, пациенты приходят и уходят, а морг будет всегда.

Потому молодой врач мог считать себя чем-то вроде хорька, а вовсе не крысой, бегущей с тонущего корабля. Хотя по мнению Зины, больше он напоминал обычную дрессированную обезьянку, которой вполне подходило бы выступать в цирке.

Что касается ее самой, то с первых же месяцев пребывания на этой работе она заразилась крайней степенью черного цинизма, искренне сдружилась с Кацем, чувствуя в нем родственную душу отщепенца — такого же, как она, — и стала чувствовать себя настолько комфортно, что порой побаивалась саму себя.

Ее «пациенты» были абсолютно безобидны и совершенно согласны со всем. У них больше не было ни любовных драм, ни политических проблем, ни денежных трудностей, ни противоречий с обществом, ни алчности, ни обид, ни тщеславия… Да ничего у них не было! Но, тем не менее, они умели говорить. В своем ледяном молчании они говорили четко и по существу дела, рассказывая, что именно с ними произошло, открывая такие детали, в которых никому и никогда не признались бы при жизни.

А самое главное, они ничего от нее не хотели — ни денег, ни внимания, ни работы на заморскую разведку… Ничего, кроме самой суровой откровенности в свете белых ламп, где без масок и без шелухи представала вся правда о жестокой жизни — в точности такой, как она была.

Поэтому, сразу почувствовав себя комфортно и спокойно, Зина очень быстро стала правой рукой Каца и во многом разгрузила тяжелую работу переполненного морга, над реформированием отделов которого городское начальство работало каждый год.

Но если бы кто-нибудь ее спросил, что она считает самым отвратительным, невыносимая и психологически тяжелым в работе, Зина, не задумываясь, сказала бы только одно: заполнение бумажек — срочных формуляров и сводок, бесконечное количество бумажной документации… Ворох бумаг… Если сбросить их из самолета, думала Зина, они покрыли бы с верхом весь невысокий морг…

Советская власть отличалась страшным бюрократизмом. На каждое действие требовалась заполненная форменная бумажка с печатью и подписями. Причем бумажки эти следовало заполнять правильно, иначе могло влететь всем.

Иногда бывали такие дни, когда Зина с легкостью проводила 2–3 вскрытия, что отнимало у нее 1,5–2 часа в целом. Зато весь остаток дня, все шесть, а то и семь часов она тратила на заполнение бумажек, которые писала за всех сразу.

Вдруг оказалось, что с заполнением официальных бумажек Зина справляется лучше всех. Она была грамотна, у нее был хороший почерк, за ее плечами была служба в детской поликлинике, где требовалось заполнять карточки. А потому постепенно бумажный поток перекочевал полностью в руки Крестовской, став ее не проходящей головной болью, которая иногда так сильно действовала на нервы, что Зина бежала на вскрытие, чтобы в сугубо медицинских действиях найти отдушину.

И вот в этот день она пришла на службу раньше, чтобы снова засесть за рабочий стол, который в бумажном море напоминал затонувший корабль под бесконечным количеством справок, документов, формуляров, завалившим даже верхушку настольной лампы! И все эти бумажки нужно было заполнить срочно, желательно — до утра. Тут требовались усидчивость, терпение и внимательность — качества, которые и так необходимы хорошему врачу, но в бюрократической бумажной системе советского государства были доведены до абсолютного абсурда.

В первые месяцы, когда выяснилось, что с бумажками Зина справляется хорошо, она попыталась подключить к этой нелепой работе главного патологоанатома и своего шефа — Бориса Рафаиловича Каца. Но очень скоро поняла, что из этой затеи ничего не выйдет. А потому просто махнула рукой.

В молодости он был блестящим хирургом и гордостью выпуска медицинского института. Его ждало блестящее будущее в любой из городских больниц.

Очень скоро Кац получил назначение в кардиологическую больницу — одну из лучших городских клиник города. Он проводил сложнейшие операции на сердце. Долгие годы опыта и практики сыграли свою роль — слава хирурга Каца загремела по всей Одессе. Несколько раз Бориса даже возили в Киев, где он оперировал заболевших членов руководства УССР.

Благодаря своему таланту и успешности операций он избегал «чисток», в которые время от времени попадал из-за своей национальности. Кроме того, не лишними оказывались и документы о его «пролетарском» происхождении, которые ему сфабриковал один из благодарных высокопоставленных пациентов, спасенных Кацем.

Так шло до поры до времени — до того момента, пока к его дому не подъехал черный автомобиль, куда ровно в три часа ночи, прямо в полосатой пижаме, знаменитый хирург и был усажен.

Известие о том, что Кац арестован, повергло одних в ужас, а другим подарило несказанную радость. Как стало известно впоследствии, причиной ареста стал элементарный донос, написанный кем-то из коллег. Каца продержали в застенках полгода.

За эти полгода жена его, русская по национальности, родом из села в Одесской области, в городском управлении НКВД написала отказ от супруга и подала на развод. Стала любовницей высокопоставленного НКВДиста, с его помощью переписала на себя квартиру бывшего мужа и заявила, что все золото, подаренное супругом, забрали при обыске. Впрочем, это не мешало ей красоваться в самых модных ресторанах на Дерибасовской в бриллиантовом гарнитуре, который — и все это знали! — был презентован ей бывшим супругом.

Так бесславно и страшно канул бы в Лету знаменитый одесский хирург, — к несчастью своему, еврей, в документах которого уже появилась — пока карандашом — буква «Р», что означало «расстрел», если б в дело не вмешался все тот же один из его высокопоставленных киевских пациентов.

Узнав, что произошло, он нажал на серьезные кнопки. Настолько серьезные, что из дела Каца стерли карандашную букву «Р», а самого его выпустили из тюрьмы. Как был — в полосатой пижаме и в тапочках на босу ногу — в феврале.

В квартире Бориса Рафаиловича проживала бывшая супруга со своим любовником, и его не пустили даже на порог. Через закрытую дверь бывшая любимая женщина крикнула, что выбросила на помойку все его вещи, и чтобы он навсегда забыл этот адрес. Кац был интеллигентом во многих поколениях и не умел сражаться, а тем более вступать в дискуссию с уроженкой села.

Кровавыми буквами в памяти Бориса Рафаиловича всплыли предостережения его матери, умолявшей не жениться на этой гойке. «Холоймес не в том, шо она гойка, — воздев руки горе, вещала мадам Кац, — а в том, шо она село! У нее тухес вместо усех внутренних органов! Село — это ж диагноз, оно всегда проявляется в поступках!» Но тогда молодой и влюбленный Боря не послушал мать.

Впрочем, что было — то прошло. Каца приютил его друг по университету — очень хороший человек, и, между прочим, этнический украинец по национальности. Он буквально вернул Бориса к жизни и даже выхлопотал для него работу.

Но работа эта была весьма своеобразной. После ареста Кац больше не мог претендовать на работу в больнице. Это было абсолютно невозможно, никакой главрач не стал бы так рисковать. Оставалось только одно место, где он мог устроиться по своей медицинской специальности, — морг. Кац переквалифицировался в патологоанатомы настолько блестяще, что вскоре стал главным специалистом. Его талант, направленный в другое русло, дал такие же блестящие плоды. Не было ни одного сложного случая, с которым бы Кац не справился. Он даже в чем-то полюбил свою новую работу. Но не до конца.

С каждым годом осознание того, что блестящий хирург, спасавший людские жизни, режет трупы в городском морге, давило на него все страшней и страшней. Кац стал пить. Все чаще и чаще он запирался в своем кабинете — кроме клетушки-ординаторской, ему был положен еще один кабинет. И выходил оттуда далеко за полночь с красными глазами, трясущимися руками, распространяя вокруг себя запах дорогого коньяка.

Зинаида сильно переживала за своего шефа, а впоследствии — друга. Несмотря на наносной профессиональный цинизм, Кац был хорошим человеком — добрым, мягким, с открытой душой. Он был интересным собеседником, его умные выводы Зинаида часто вспоминала в самых разных ситуациях своей жизни. И ей было печально наблюдать гложущую его боль.

Кац никогда не напивался пьяным, такого она не видела ни разу. Но от постоянного употребления алкоголя у него появилось дрожание в руках и случались перебои с памятью. Рассеянное внимание еще не мешало в его работе, так как слишком большой опыт часто делал выводы за него. Но вот для заполнения документов это было совершенно невозможно, ведь стоило ошибиться в одной цифре или букве, и всех могли бы ждать очень серьезные неприятности.

И Зинаида полностью освободила шефа от такой обязанности, с болью в сердце понимая, что алкоголь для него — единственная отдушина, позволяющая не сойти с ума. Страшная, но необходимая анестезия, помогающая переносить реальность…

Крестовская успешно расправлялась с очередной стопкой формуляров, как в кабинет вошел ее шеф. На удивление, он был абсолютно трезв, несмотря на вечерний час.

— Всё пишем? Лучше б уж роман написала, — улыбнулся он.

— Ага, роман! — засмеялась Зина. — Тут у нас такой роман — любой сочинитель закачается! Шли бы вы домой, Борис Рафаилович. Вы же со вчерашнего утра тут. Вечер обещает быть спокойным. Справлюсь и без вас как-нибудь.

— Вот с этим я к тебе и пришел, — лукаво улыбнулся Кац. — Хочу кое-что на тебя сбросить. Вернее, кое-кого… Или теперь все же — кое-что… Кто заявится буквально через час.

— И кого же? — Зинаида обернулась к шефу.

— Красотку Аду!

— Борис Рафаилович! — нахмурилась Крестовская. — Вы…

— Не пил, не пил! — засмеялся Кац, замахав руками, как ветряная мельница. Он присел на угол стоящего напротив стола. — Посчастливилось вам, мадам Крестовская.

— Мадемуазель, — машинально поправила Зинаида и прикусила губу, вдруг вспомнив, что к разведенным женщинам действительно принято обращаться «мадам».

— Не цепляйтесь к словам, товарищ! — засмеялся Кац. — Так вот… О чем это я… Ах да! О красотке Аде. Выпал тебе сегодня счастливый случай. Доведется познакомиться с представителем самого знаменитого семейства в Одессе — семейства Барг!

— Барг? Никогда не слышала о таких, — удивилась Зинаида.

— Ну как же! Семейство самых знаменитых одесских ювелиров. В свое время один из них подделал знаменитые подвески Фаберже.

— Яйцо Фаберже, — снова машинально поправила Зинаида.

— Про яйцо Фаберже все и так знают, — махнул рукой доктор. — А я говорю про знаменитые бриллиантовые подвески, которые были проданы в Париже, причем так, что обнаружить подделку смогли только через пять лет после продажи, настолько искусно была сделана стеклянная копия. И что у тебя за манера цепляться к словам! — вдруг очнулся он.

— Подвески! — не отвечая на вопрос, хмыкнула Крестовская. — Прямо «Три мушкетера»! Никогда не слышала про такое.

— Темная советская девица! Что с тебя взять… — комично развел руками Кац. — А между тем это дело ох как гремело по всей империи! Такая реклама была ювелирному дому Баргов!

— И что было этому рекламщику?

— Ну как что — царская каторга на острове Сахалин. Впрочем, жилось ему там неплохо. Ювелира в своем доме поселил сам начальник тюрьмы, а Барг за это переплавлял золотые изделия и заново огранял камни, отобранные у заключенных и полученные в результате контрабанды, чем тайком промышлял этот самый тюремный начальник. Ведь хороший ювелир всегда в цене. Так что на Сахалине Барг питался исключительно белыми булками и красной икрой!

— Ничего себе каторга! Тоже хочу на такую! — улыбнулась Зинаида.

— Отбыв срок, представитель семейства вернулся в Одессу, к своим многочисленным сыновьям, — продолжал доктор.

— Понятно. И чем занимаются эти Барги сейчас?

— Ну, ювелирное дело они не оставили. Но разные представители семьи Барг и занимаются разным. Среди них есть красный командир времен гражданской войны, есть те, кто уехал в Париж, в Канаду. Есть учителя, циркачи. А сегодня к тебе придет самый младший представитель семейства, Виктор Барг. Он не нарушил семейной традиции и работает ювелиром на ювелирном заводе. А придет он затем, чтобы мы взяли на одну ночь в холодильник красотку Аду — между прочим, его двоюродную тетю. Она двоюродная сестра его матери.

— А вот с этого момента поподробнее, — заинтересовалась Зинаида.

Впрочем, ничего нового в этом не было. Тайком от всех властей можно было взять тело на сохранение в холодильник — конечно, за солидную плату. Было очень тяжело держать тело умершего человека дома, пока шла подготовка к похоронам. Особенно тяжело — в жару. Официально это было запрещено. Но по знакомству или за деньги можно было нарушить правило.

В услуге этой не было ничего страшного — наоборот, она была полезна, если в доме умершего были маленькие дети. И Зинаида всегда недоумевала, почему с такой глупостью создано запретное правило. А потому всегда шла навстречу. В этом была и обратная сторона — получалось хорошо зарабатывать.

— Причина смерти, возраст? Свидетельство о смерти есть? — деловито задавала привычные вопросы она.

— Есть. Коронарный тромбоз. Возраст 65 лет.

— Ей бы еще жить и жить, — вздохнула Зинаида. — А почему красотка Ада?

— Ах, в молодости я был в нее безумно влюблен! — воскликнул Кац. — Для меня она была самой красивой девушкой на свете. Барги мои друзья. Мы дружили с самого детства. Сейчас в Одессе остались только два брата — Леонид и Аркадий. Мать Виктора была дочерью Леонида. А красотка Ада — дочь Аркадия. Таким образом, какая-то там тетя. Я путаюсь в их родстве. Мои родители дружили с обоими братьями. Ада… Ах, Ада… Она славилась своей красотой. Она была на пять лет меня старше, а потому не воспринимала всерьез, считала щенком. Боже, как я страдал! — вздохнул искренне Кац. — Я три раза делал ей предложение. И три раза она отвечала отказом. Красотка Ада… Она вышла замуж за офицера, потом его убили. Ада вышла во второй раз — за нэпмана. Тот повесился, оставив ее с кучей долгов. Потом Ада связалась с артистом оперетты, он стал ее третьим мужем. Но он бросил ее, сбежав с молоденькой девчонкой. В общем, трижды Ада была замужем, и всегда несчастливо. Детей у нее не было. Как и у меня, — тут Кац снова вздохнул. — И я вот думаю, как по-глупому мы оба потратили свою жизнь. Может, мы как раз и были предназначены друг другу… Судьба… И вот теперь она умерла, — Борис Рафаилович печально закончил свой рассказ.

— Мне очень жаль, — Зинаида потупила глаза.

— Поэтому я и бегу, — очнулся доктор. — Не хочу видеть ее труп. Ведь надо осмотреть, нет ли разложения… Ну, ты знаешь. Я хочу сохранить в своей памяти красивую, стройную, юную Аду — в алом платье, с развевающимися на ветру черными волосами, безумно прекрасную, веселую и радующуюся жизни, когда она думала, что все у нее впереди…

— Вы прямо поэт! — улыбнулась Крестовская.

— Приходится, — вздохнул Кац. — В общем, примешь нашего ювелира и возьмешь у него деньги. Дружба дружбой, а табачок — врозь.

— Да уж как всегда! — усмехнулась Зинаида.

— А я улетел на крыльях былой любви.

— Аду поминать? — строго спросила она.

— Не будь ханжой! — воскликнул доктор. — Ада всегда любила жизнь. Веселье, вино, красивых мужчин и хороший коньяк…

— И потому в 65 лет едет к нам, — в тон ему добавила Зинаида.

— У каждого свой срок. Кто знает, когда наш пробьет, кто знает… — И на этой философской ноте Кац удалился, оставив ее наедине с формулярами.

Стемнело. В морге было удивительно тихо. С Крестовской оставались два дежурных санитара. Один — студент, который все время спал, а второй — подрабатывающий пенсионер лет 70-ти. Он был тихий, непьющий и необычайно религиозный. В комнате санитаров горел свет, и Зинаида знала, что старик сидит там и читает молитвы.

Она вышла в темный двор покурить. Курить Зина начала, устроившись на работу в морг. В первое время ее страшно мучили запахи. Чтобы притупить обоняние, она закурила свою первую папиросу, а дальше как-то пошло… Курение вошло в привычку, и Зинаида не собиралась от него отказываться. А через время запахи прекратились совсем.

На улице было ветрено. Поверх стены забора было видно, как колышутся ветки деревьев. Спичка никак не хотела зажигаться на ветру.

— Вам помочь? — Рядом с ее лицом ярко вспыхнул огонек пламени, и Зинаида увидела высокого темноволосого мужчину, который держал немецкую трофейную зажигалку, явно оставшуюся со времен Первой мировой войны.

Во дворе было слишком темно. По идее, двор должен был освещать уличный фонарь, но несколько дней назад кто-то разбил лампочку — буквально раздавил с «мясом», и от фонаря остался лишь металлический шест да плафон, при порывах ветра так отвратительно скрипящий в темноте.

Зина сильно подозревала, что с лампочкой расправился кто-то из санитаров в момент очередной попойки, однако прямых доказательств у нее не было. А обвинять просто так ей было неудобно — сказывалось благородное воспитание. К тому же это было чревато тем, что санитар, обидевшись, развернется и уйдет. А искать замену было ох как непросто. Поэтому приходилось терпеть.

Крестовская затянулась папиросой, взглянула на алый, мерцающий в темноте огонек, и посмотрела на незнакомца. К сожалению, черты его лица были видны плохо. И она успела заметить лишь блеск глаз, статную фигуру и высокий рост. Ей вдруг подумалось, что это большая редкость — встретить человека, у которого так бы мерцали и горели глаза, просто светились ярким огнем. У большинства людей из ее окружения глаза были потухшие, блеклые, словно побитые пылью. Они не могли не только мерцать, но, похоже, даже смотреть.

— Вы тоже ждете Бориса Рафаиловича? — спросил незнакомец, у которого оказался достаточно приятный и мелодичный голос с пряными вкраплениями каких-то чувственных ноток… А может, просто от переутомления у нее начались галлюцинации. Или она сходила с ума.

— Простите? — не поняла Зина.

— Вы стоите во дворе морга, и я подумал, что вы здесь по такому же делу, что и я.

— А по какому вы делу?

— Тяжкому. Разве с хорошими делами приходят в морг?

— Ну, не знаю… Не знаю… — Она с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться, ведь этому доморощенному философу пришлось столкнуться с единственным человеком, для которого приход в морг не был плохим делом.

— Будет слишком большой наглостью с моей стороны, если я попрошу вас пропустить меня вперед? — Незнакомец подошел к ней ближе и как-то заговорщически понизил голос.

— В каком смысле? — нахмурилась Зина.

— Видите ли… Вы не подумайте, что я просто или малодушный, или слишком наглый, но это моя тетя, и мне слишком тяжело это все… Простите, конечно. Я просто в первый раз здесь по такому делу, и немного нервничаю. Хотя Борис Рафаилович заверил меня, что все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — улыбнулась она, не думая о том, что в темноте он не видит ее улыбки.

— Ну вот видите! Вы понимаете.

— Конечно понимаю. А почему вы решили, что я к Борису Рафаиловичу по такому делу, что и вы?

— Ну как же… Вы стоите во дворе морга, и вы женщина…

— Понятно, — нахмурилась Зина, вспомнив, что перед выходом во двор сняла больничный халат и на ней была обычная одежда — юбка и блузка с коротким рукавом.

— Извините… А кого привезли вы?

— Никого, — хмыкнула она, — жду вашу двоюродную тетю. Вы ведь Виктор Барг?

— Да. Простите, не понимаю?..

— Борис Рафаилович поручил вас мне. Меня зовут Зинаида Крестовская. Я патологоанатом, — она по-мужски протянула ему руку, и он пожал ее, но как-то слишком слабо. — Ну, где же ваша тетя?

— В моей машине, — растерянно ответил Виктор Барг. — Здесь, в переулке.

— Понятно. Ждите тут, я санитаров позову, — и Зина вошла внутрь.

Старик-санитар действительно читал молитвы при свете настольной лампы. Его напарник, студент, которого они взяли на работу неделю назад, спал. Крестовская принюхалась — спиртным не пахло. Просто спал — не так уж и плохо.

— Разбуди этого спящего красавца, — сказала она старику, — халтура есть.

Тот сразу засуетился. Молитвы молитвами, но халтура означала живую копейку. На иждивении старика была дочь-инвалид и трое малолетних внуков. Дочь тяжело болела, и в семье было постоянное горе. Зина даже порадовалась в душе, что халтура выпала в дежурство старика. Время от времени она подбрасывала ему пару копеек, иногда даже просто так, считая это более действенным средством, чем молитвы.

Поручив санитарам перенести тело из машины, она завела Виктора Барга в ординаторскую.

— Вы подождите тут, — предложила ему стул, — я должна осмотреть ее. На сколько вы хотите? В смысле сколько суток держать?

— Двое суток желательно. Похороны будут на третьи.

— Документы у вас с собой?

— Вот, пожалуйста, — Виктор протянул ей все бумаги. Зина быстро пробежала глазами заключение врача.

— Вскрытие хотите? — спросила больше для проформы, уже зная ответ.

— Нет, зачем, — Виктор Барг пожал плечами, — тетя умерла своей смертью. У нее было больное сердце, плюс тяжелая жизнь. Незачем тревожить ее после смерти.

— Как скажете. Но это не тревога, — Крестовская пожала плечами.

— Просто мертвые иногда говорят? — улыбнулся Барг.

Зина чуть не задохнулась от неожиданности — эта фраза была ее собственным изобретением, она сама говорила себе об этом. Как Барг смог так буквально прочитать ее мысли?

Она внимательно вгляделась в его лицо — теперь, при включенном верхнем свете, можно было тщательно его рассмотреть. Еще несколько лет назад он наверняка был очень красив, но теперь Виктора портило именно лицо — несколько одутловатое, даже отекшее, с мешками под глазами. Это означало, что у него либо проблемы с почками, либо он пьет.

Глаза его были красивыми и блестящими — зеленые, выразительные. Но они постоянно бегали по сторонам. Зина подумала, что это свидетельство несерьезности его натуры либо лживости — тут уж как посмотреть. Ей не нравились люди, которые не смотрят в глаза прямо. Барг не смотрел.

Но, возможно, он просто нервничал в обстановке морга, наверное, тут надо сделать скидку. Это ведь не лучшее место для изучения и анализа человеческой натуры. Здесь теряют храбрость и самые стойкие.

Волосы Барга доходили до плеч — вьющиеся, красивые, когда-то они были черными как смоль, но теперь в них пробивалась седина. Крестовская задумалась: сколько же ему лет? 40, 45? На первый взгляд определить было нельзя. В любом случае, она давно уже не видела такого импозантного, интересного мужчины. И тут Зина с раздражением поймала себя на том, что ей не хочется выходить из ординаторской. Такого с ней не происходило довольно давно.

— Ладно, посидите пока здесь, — сказала она слишком резко, и Барг удивленно вскинул на нее глаза.

Санитары уже успели положить на каталку тело и даже раздеть. Завезли в «смотровую». Так они с Кацем в шутку называли место для осмотра трупов, чтобы определить степень их разложения, поверхностные повреждения, чтобы узнать, в какой отсек везти.

Она приступила к осмотру. Тетя Барга была совершенно высохшей, настолько, что ребра ее проступали сквозь желтоватую кожу. Зина мимо воли подумала, что диагноз поставлен неправильно — при сердечных заболеваниях такой потери веса нет. Тело буквально мумифицировалось.

Работая, она думала машинально о том, что на самом деле похудение — это самый плохой показатель состояния организма. Почему люди не обращают на это внимания? Если начинается потеря веса, то это всегда беда! Куда как лучше выглядит упитанный, пускай даже полный человек, про которого говорят «кровь с молоком». Худые люди ассоциируются со смертью. И сейчас, осматривая тело тети Ады, Крестовская отметила про себя, что никогда еще не получала более наглядного подтверждения этому.

Но смерть родственницы Барга тем не менее была естественной. Во всяком случае, других признаков Зина не обнаружила. Да и следов разложения на трупе не было. Дав инструкции санитарам, в какой именно холодильник отправить тело, Зина тщательно вымыла руки и вернулась к Баргу.

— Вот, — приподнялся он на стуле и положил деньги на стол, — как договаривались. Спасибо вам!

На его лице читалось явное облегчение. Рассчитавшись с санитарами, Крестовская вернулась в ординаторскую. Барг по-прежнему находился в кабинете.

И Зине вдруг страшно захотелось, чтобы он не уходил. Перспектива сидеть в одиночестве до утра показалась чрезвычайно печальной, чего прежде никогда не было. И, сама не понимая, что делает, Крестовская произнесла:

— Хотите чаю?

— Чай? — вскинулся Барг. — Нет, — и начал рыться в своей сумке. Наконец он вытащил из нее бутылку коньяка. — Выпьете со мной? — улыбнулся через силу. — Понимаете, мне сейчас просто необходимо выпить, а я не могу пить в одиночестве! Пожалуйста, — голос его задрожал.

— Понимаю, — вздохнула Зина. — Но как вы сядете за руль?

— А никак, — охотно ответил Барг. — Пешком дойду. Я же живу тут поблизости, на Пастера. А машину утром заберу, когда протрезвею.

— А ваша жена не будет беспокоиться? — вдруг ляпнула она и тут же прикусила язык. Ну какое ей дело, женат он или нет? Что такое с ней происходит?

— Я вдовец. — Казалось, Барг не удивился вопросу. — Моя жена умерла три года назад… От пневмонии… Теперь живу я один. Детей у нас не было. Так что никто не будет волноваться.

— Тогда ладно, — Зина села напротив. Она все так же не могла отвести от него глаз. Барг обернулся, нашел взглядом стаканы, стоящие рядом с примусом, поставил их на стол и плеснул туда коньяк. Зина взяла стакан в руку, отпила. От обжигающей жидкости сразу пошло тепло. Она пила коньяк медленно, наслаждаясь изысканным терпким вкусом.

— Можно задать вам нескромный вопрос? — Барг пристально взглянул на нее. — Почему морг? Вы такая красивая, молодая женщина… Почему вы работаете в морге?

— …Ну, кто-то же должен работать здесь, — Крестовская почувствовала раздражение. — Морг не мусорник. Иногда он важнее больниц. И потом, я люблю свою работу.

— Я не о том… — запнулся Виктор. — Извините, вам мой вопрос не понравился… Просто так говорят, что морг — прибежище неудачников… Ой, простите…

Резкий стук, вернее грохот во входную дверь прервал его на полуслове. И вовремя. Зина уже готова была ответить дерзостью, попросту нахамить.

Звук был настолько необычным, что она резко поднялась с места. Кто-то с силой бил кулаком в дверь.

— Ведь есть же звонок… — раздраженно пробурчала Зина, тем не менее, пошла на стук, уже чувствуя, что этот ночной переполох не принесет ей ничего хорошего.

На пороге стоял НКВДшник. Она не особо разбиралась в форме и в знаках отличия, но по выправке, по манере себя держать сразу поняла, что это офицер — да еще из самых высокопоставленных. Холодное, надменное лицо человека, привыкшего вершить людские судьбы… Его нельзя было спутать ни с кем другим. Даже в полумраке он выглядел так, что по спине Крестовской сразу побежали мурашки.

Рядом с ним, по бокам, стояли два солдата, вооруженных винтовками. За спиной НКВДшника маячил перепуганный Кац. Абсолютно трезвый, как с удивлением помимо воли отметила Зина.

— А… что происходит? Борис Рафаилович… — начала было она.

Вместо ответа офицер широким небрежным жестом просто отодвинул ее с дороги, отмел в сторону коридора, как неодушевленный предмет, и шагнул в помещение. За ним уверенно проследовали два солдата. Кац схватил Зину за руку. Его рука была холодна как лед.

— Молчите… Ой, молчите… — просипел он. — Ох, беда на нашу голову…

Первая мысль, которая пронзила мозг Зины, — кто-то донес про их делишки, что они прячут в холодильнике «левые», не оформленные трупы. Больше ничего подходящего в голову ей не приходило.

Тем временем солдаты вышли и вернулись с санитарами, буквально втолкнув их штыками в ординаторскую. У старика-санитара заметно тряслись руки. Следом за ними в ординаторской оказались и Зина с Кацем, как и другие, подчинившись штыкам. Крестовская вздохнула с огромным облегчением, увидев, что Барг каким-то чудом успел убрать со стола стаканы и коньяк. Сообразительности ему было не занимать, она поневоле это отметила.

— Больше никого в помещении нет, — бойко отрапортовал один из солдат.

— Все осмотрели? — не оборачиваясь, бросил через плечо офицер.

— Так точно! Никто не присутствует!

— А этот? — сверлящий, злой взгляд офицера задержался на Барге. — Почему посторонние в служебном помещении? Да еще в такое время?

— Он… э… это… промямлил Кац, побелев как мел. С тоской Зина подумала о том, что старый врач до смерти боится НКВДшника и не может это скрыть.

— Он не посторонний, — тяжело вздохнув, она выступила вперед и потупила глаза. — Это…

— Я ее жених, — вдруг поднялся с места Барг, — ужин принес. Это запрещено законом, принести ужин любимой женщине, которая находится на ночном дежурстве?

— Это так? — Офицер обернулся к Кацу.

— Да-да, конечно… — с облегчением выдохнул тот.

— Ясно. Уходите. В помещении должны остаться только работники. Быстро покинуть территорию! — отчеканил НКВДшник.

— Ухожу-ухожу, — засуетился Барг.

Пытаясь поддержать роль, отведенную ей, Крестовская бросилась Виктору на шею и… неожиданно для себя поцеловала его в губы. К ее огромному удивлению, Барг ответил. Губы его были горячими и податливыми.

Когда за ним захлопнулась дверь, НКВДшник с мертвым лицом обернулся к Кацу:

— Вход запереть. Никого не пускать.

— Но в любой момент могут привезти какое-нибудь тело… — залепетал тот.

— Запереть. Молчать! — Офицер обернулся к солдату: — Стать на входе!

Солдат бросился выполнять.

— Можно узнать, что происходит? — Зина выступила вперед, намеренно стараясь принять удар на себя.

— Городское управление НКВД, 1 отдел. Капитан Асмолов, — наконец НКВДшник повернулся к ней и уставился в глаза. Но это ничего не изменило — голос его оставался таким же мертвым и чеканным. — Сейчас, по нашему требованию, в обстановке повышенной секретности вы проведете вскрытие. Оформлять труп документально не нужно.

— Кто должен проводить вскрытие? — вскинулся Кац.

— Оба. Нам нужны самые точные и подробные результаты, какие только можно получить без проведения лабораторных анализов и исследований.

— Но поймите, это же не всегда возможно… — начал было Борис Рафаилович.

— Значит вы сделаете невозможное, — отрезал Асмолов. — Именно поэтому мы вас сюда и привезли. Но до вскрытия вы подпишете вот это. Все четверо, — кивнул он в сторону санитаров.

Он раздал всем бумаги с гербовой печатью. Это был документ о неразглашении — вверху крупными буквами значилось: «Совершенно секретно».

— А что будет, если мы разгласим? — нервно хмыкнул санитар-студент.

— Расстрел, — спокойно ответил Асмолов и посмотрел на него стеклянными глазами.

Санитар закашлялся и застыл.

Тем временем офицер собрал бумаги и проверил подписи.

— Ничего не записывать, — снова резко заговорил он. — Вскрытие проводить тщательно. После доложите лично мне. Здесь. Пусть санитары заберут тело. Готовьтесь к вскрытию.

— Они имеют право делать это?.. — шепотом спросила Зина, когда вместе с Кацем и санитарами уже находилась в прозекторской.

— Я вас прошу, молчите, — голос Бориса Рафаиловича дрожал. — Если это все, что от нас нужно, и если мы хорошо справимся, нас пронесет… Еще раз… сколько уже проносило… не упомнить…

— Вы что, делали такое раньше? — удивилась она.

— Приходилось. Они могут заставить делать все. Они закон. Единственная власть здесь. Не поспоришь, — горько усмехнулся Кац.

Он подошел к столу. Зина шла следом за ним, думая о том, что никогда в жизни ей не приходилось работать в таких жутких условиях.

— Мужчина. Возраст до 30 лет… От 25 до 30 лет, — поправился он.

Кац начал осмотр, говоря по привычке, так, как говорил, когда данные было необходимо записывать.

— Рост 176 см, вес — 65–68 килограмм. Предполагаемое наступление смерти…

Офицер-НКВДшник развалился на стуле в ординаторской. Он был один — солдаты куда-то исчезли.

— Говорите, — скомандовал он.

— С чего начать? — вздохнул Борис Рафаилович, утирая лоб. Он смертельно устал. Это было видно по его запавшим глазам и глухому голосу.

— Время наступления смерти?

— От 12 до 18 часов назад. Более точно можно будет сказать…

— Этого достаточно, — перебил НКВДшник, — продолжайте. Причина смерти?

— Раны на артерии. Артериальная кровопотеря, — тяжело вздохнул Кац.

— Это означает… что?

— Вам как сказать — прямо или по-научному? — резко вмешалась Зина, не в силах выносить страдания своего коллеги.

— Прямо, — усмехнулся Асмолов, похоже, совершенно не рассердившись на ее выходку.

— Прямо — кто-то прокусил ему горло. Порвал артерию. И в результате большой кровопотери этот человек скончался, — выпалила она.

— Прокусил?.. — задумчиво повторил Асмолов.

— Мы обнаружили следы укуса на левой стороне шеи, — вмешался Кац. — Но, понимаете, мы не обнаружили следов царапин…

— Каких царапин? Вы можете объяснить толком? — рассердился Асмолов.

— Если это сделало животное, то оно довольно высокого роста — такого же, как и потерпевший, — Борис Рафаилович начал говорить, как на лекции, чтобы было понятно всем, даже самым недогадливым. — Если бы на него набросилось животное, то на теле мы бы обнаружили следы других укусов, царапин, когтей… Но на теле этого мужчины нет ни одного повреждения, ни одной царапины. Нет и следов падения тела. Есть татуировка на левой руке, в результате чего можно сделать вывод, что это ваш сотрудник.

— Допустим, — Асмолов явно не собирался это отрицать. — А кто нанес раны на шее? Чем они нанесены, каким оружием?

— Это не оружие, — отрицательно помотал головой Кац, — раны нанесены зубами. И, судя по их диаметру… Это зубы волка. Более подробно мог бы показать анализ.

— Зубы… волка? — Было видно, что впервые за все время Асмолов потерял над собой контроль и удивился — совсем как обычный человек.

— Есть одна версия… Возможно, она прозвучит фантастически… — неуверенно произнес Борис Рафаилович.

— Говорите, — скомандовал Асмолов.

— У нас нет оснований сомневаться в том, что на шее жертвы обнаружены следы волчьих зубов. Но, может быть, убийца, ну, человек, просто достал челюсть волка и намеренно нанес раны на шее клыками… Ну, например, когда пострадавший спал.

— Где же он мог взять волчьи зубы? — нахмурился Асмолов.

— Вариантов несколько, — оживился Кац. — Он может быть охотником — и достать у такого же охотника. Ну или у таксидермиста. Каким-то таким образом… Если бы мы могли провести анализы, мы бы определили более точно — зубы живого или мертвого животного нанесли повреждения…

— Обойдемся без анализов, — отрезал офицер. — Что-нибудь еще есть?

— Да, — кивнул Борис Рафаилович. — На теле жертвы… В частности, на груди и на животе обнаружены следы ожогов от кислот.

— От каких кислот? — опешил Асмолов.

— Да, — Кац не давал себя сбить с толку, — такую форму ожогов, такие повреждения причиняет только кислота. Но определить точный состав химической смеси, которой были причинены ожоги, опять-таки, можно только в лабораторных условиях.

— Где ж он мог напороться на кислоты? — как бы про себя хмыкнул Асмолов.

— Понимаете, есть много видов производства, в которых используются кислоты. К примеру, они широко применяются в ювелирном деле, — объяснял Кац. — А эти ожоги на трупе выглядели так… ну так, словно этот мужчина случайно перевернул на себя мензурку или пробирку с кислотой. Вот капли жидкости и попали на грудь и на живот. Но поскольку жидкости было мало, ожоги незначительны. Слушайте, — оживился Борис Рафаилович, — а может, он был в химической лаборатории или мастерской ювелира?..

— Ладно, — оборвал его резко Асмолов, — что еще?

— А еще ваш сотрудник был алкашом, — не выдержала Зина. — Пил он серьезно, и года через три у него развился бы цирроз печени.

— Это к делу не относится! — отрезал офицер, а Кац испуганно дернул ее за рукав халата.

— Забудьте все, что вы видели и делали сегодня ночью, — с этими словами НКВДшник и солдаты покинули здание морга.

Когда громко и отчетливо захлопнулась входная дверь — как бы отрезав самый большой ужас, который мог бы случиться в их жизни, — Зина заперла на ключ ординаторскую. Затем силой усадила Каца на стул, достала припрятанный под столом коньяк Барга и стаканы и плеснула в них две щедрые порции. Свою выпила залпом.

Некоторое время в комнате держалось молчание — долгое, тягучее, но в то же время такое содержательное и объемное, каким бывает не каждый разговор.

Крестовская не выдержала первой.

— Похоже, он знает, кто это сделал… Вам так не показалось?

— Знает, — кивнул Кац, — или хотя бы догадывается. Несмотря на то что его удивили волчьи зубы. Этого он точно не ожидал.

— Интересно почему… — задумалась Зина.

— Я вас умоляю! Чует мое сердце — лучше нам не знать этого! — искренне воскликнул Кац.

Но Зина не унималась.

— Почему это не сделали их специалисты? Ну, я в смысле вскрытия… У них же достаточно своих экспертов. Почему привезли сюда, нам? Да еще вас подняли с постели? — недоумевала она.

— Очевидно, ему было нужно независимое исследование, — пояснил Борис Рафаилович. От коньяка он явно расслабился и охотно поддерживал разговор. — Он не дурак, этот Асмолов, ему нужно было получить квалифицированное обследование. Скажу без ложной скромности: заслужил я уже здесь репутацию, пусть даже вот так… В морге.

— Точно — заслужили! — согласилась Зина, пытаясь хоть так отвлечь шефа от мрачных мыслей.

— Талант не пропьешь! — горько усмехнулся Кац, наливая вторую порцию коньяка и залпом проглатывая ее.

— Но кто его убил — человек или волк? — Зина никак не могла успокоиться, настолько странным казалось ей все происходящее. Весь этот абсурд не укладывался в ее голове — какой волк в центре Одессы в 1937 году? Из зоопарка сбежал или из цирка? Но в цирке волки не выступают, кажется… Или выступают?.. Господи, что за глупость, какие волки? Что здесь, тайга? Но ведь следы зубов она видела своими глазами! Они с Кацем даже специально сравнивали их по таблице. И это были зубы волка! Волк прокусил артерию, и человек истек кровью… Мистика какая-то…

— Не знаю… — задумчиво произнес Кац, и по его глазам Зина поняла, что шеф думает о том же, о чем она. — Человек, скорее… Откуда в наших краях взяться настоящим волкам? Человек. Но какой же странный способ убийства! Никогда не слышал ни о чем подобном — нанести раны на шее зубами животного. Хорошо бы анализ кислот провести! Но нет — так нет…

— А вы уже вскрывали когда-нибудь такой труп? — поинтересовалась Крестовская.

— Нет, что ты, — покачал головой Кац, — я бы запомнил. Когда я еще был хирургом, мне неоднократно приходилось зашивать собачьи укусы, спасать детей да и взрослых иногда. Но с укусами волков дела иметь не приходилось, нет.

— Странно все это… — не могла угомониться Зина.

— Так, — вдруг воскликнул Борис Рафаилович, — ты лучше и не думай! В такие дебри попасть можно, что и жизнь потеряешь, и ничего не поймешь.

— А все-таки интересно почему…

— Нет! — Кац снова перебил ее, стукнув при этом ладонью по столу. — Как там у нас говорят: давай больше не будем говорить за это! Нам надо забыть! Забыть. Как этот сказал: зачем нам оно? Это их проблемы. Не хочу больше… Хватит. И так столько терял за свою жизнь. Так что давай за все забудем. Уже не помню. И ты — забудь, — улыбнулся горько он.

Зине было понятно состояние Каца. Она вполне могла оправдать его страх. Оправдать — но не поступать так же. Она прекрасно знала, что никогда не забудет странных событий этой ночи. Они уже отложились в ее памяти. А самое главное — она и не хотела их забывать…

Просторный кабинет с двумя огромными окнами, выходящими во двор, освещала настольная лампа с зеленым абажуром, стоящая на массивном письменном столе. Сводчатые высокие окна тонули в полумраке. В этом мягком, расслабляющем свете кабинет казался уютным. Он был похож на каюту корабля, медленно, но уверенно плывущего через неизведанный океан к берегам, которых никто на свете не видел.

Письменный стол стоял в простенке между окнами. Сверху, в самой видной части стены, в позолоченной резной раме висел портрет вождя. В приглушенном свете казалось, что ухмылка — ехидная, даже едкая — кривит его губы, а потому Сталин выглядел не таким суровым, как обычно. Портрет задавал особенный тон этому кабинету, и становилось понятно, что этого тона надо придерживаться. Суровый лидер своим взглядом не отпускал никого.

Ниже, под портретом Сталина, но уже в простой рамке из темного дерева висел портрет Дзержинского. «Железный Феликс» выглядел как обычно. Это была плохонькая безыскусная литография — такие раньше продавали на любых сельских ярмарках. И было видно, что висит она только потому, что должна висеть, поэтому качество ее никого особо не волновало.

За столом сидели двое мужчин. Один, помоложе, занимал почетное место начальства, находясь за столом привычно, было видно, что он на своем месте, и понятно, что стол, конечно же, принадлежит ему. Но на этом все его «царственные замашки» и заканчивались.

Перед ним, в кожаном кресле, приставленном к столу, сидел человек постарше. Он держался так уверенно, с такой надменностью, что сразу становилось понятно, кто на самом деле является начальством и кого серьезно боится человек за столом, словно потерявшийся вдруг в своем собственном кабинете. Холодный взгляд, надменное выражение лица, гордо поднятый подбородок… Его повадки и манеры были настолько решительны и свободны, что можно было не сомневаться в том, что одним росчерком пера этот человек привык вершить судьбы множества людей. И судьба того, кто сидел за столом, целиком и полностью в его власти.

Молодой и сам это понимал. А потому дрожал, лебезил и заискивал с той отвратительной приторностью, которая просто невыносима. Старший, кстати, прекрасно все видел и понимал, но позволял ему вести себя так с той долей иронии, которая всегда присуща очень уверенным и здравомыслящим людям.

На столе перед мужчинами стояла бутылка дорогого коньяка, рюмки и чашки с дымящимся кофе. Старший время от времени курил настоящую гаванскую сигару, без всякой картинности поднося ее ко рту и наслаждаясь самим процессом. Ароматный дым клубился под потолком и терялся в тягучей серой дымке, казалось, что потолок просто прячется в темноте.

— Таким образом… мы вот… — дрожал, запинался молодой начальник, перекладывая на столе какие-то бумаги трясущимися руками и все не поднимая глаз, — цифры отражены в сводках. Вы все можете проверить.

— Я понял, — старший снова затянулся сигарой и с усмешкой выпустил дым в потолок, — оставим все эти формальности. Как ты понимаешь, я приехал не просто так. Ты помнишь наш разговор месяц назад?

— Дословно помню, — молодой сразу стал серьезным.

— Пришло время, — кивнул пожилой.

— Понимаю, — молодой испуганно моргнул, отчего лицо его на миг приняло глуповатое выражение, — но это… Просто… Там, на шестом километре Овидиопольской дороги… Вы же понимаете, охрана расстреляна. Но слухи…

— Слухи надо обернуть в нашу пользу, — сказал старший, — если ты заметил, я уже использовал одного очень опытного человека. Он выдумал довольно любопытную легенду и уже запустил ее в народ.

— О человеке-свинье я слышал, — обрадовался молодой, что не опростоволосился в глазах начальства.

— Да. Мои информаторы поработали очень качественно. И вот увидишь, нашу легенду будут вспоминать спустя десятилетия! Одесскую легенду о человеке-свинье, который бродит по окраинам города и острыми клыками убивает людей.

— Только почему свинья? — не подумав, ляпнул молодой и тут же затрясся.

— А ты бы предпочел, чтобы говорили о волке? — усмехнулся старший.

— Нет, что вы! Простите, не подумал. Простите мою невнимательность, — младший стал белым как мел.

— Прощаю. Но в следующий раз следи за словами. Помнишь, какой плакат висит в коридоре? Болтун — находка для шпиона! То-то же.

— Я… исправлюсь.

— Разумеется. Иначе я бы к тебе не пришел. Ведь важная часть спецоперации зависит от тебя. Да, кстати, еще один момент. Из всех документов следует убрать эти нелепости про румынскую разведку! Прекратить немедленно. Чтоб ни сном, ни духом. Ну, ты меня понимаешь. Английская разведка, немецкая, французская, все, что угодно. Но никакой румынской с этого дня.

— Я понял. Все будет исправлено. Документы перепишут.

— К завтрашнему вечеру. Все документы.

— Так точно!

— Хорошо. Теперь по существу дела. Ты понимаешь, о чем идет речь?

— О Бессарабии.

— Ты понимаешь, насколько бессарабский вопрос важен для нашей страны? Мы потеряли достаточно земель — Буковину, Бессарабию. Но вопрос Бессарабии рассматривается именно здесь как стратегически важный! Понимаешь почему?

— Близость границы? — предположил молодой.

— Совершенно верно, — кивнул пожилой. — Итак, Бессарабия — головная боль номер один. Я позволю себе небольшой исторический экскурс.

— Разумеется! — младший сидя вытянулся в струнку.

— Чтобы ты имел более четкое представление о том, как уходили земли и насколько важно это для нас сейчас.

— Я очень внимательно слушаю, — младший боялся дышать.

— Не сомневаюсь, — небрежно бросил начальник, снова затянулся сигарой, глотнул коньяка и только после этого продолжил говорить. — После завершения Первой мировой войны и распада Австро-Венгерской империи часть ее бывший территорий вошла в новообразованные и соседние государства. В частности, Румыния претендовала на Буковину — и на Бессарабию. 3 ноября 1918 года в Черновцах состоялось Буковинское Вече, которое приняло решение о вхождении этих территорий в так называемую Западно-Украинскую Народную республику. Впоследствии, 22 января 1919 года, согласно Акту Злуки, в составе ЗУНР Буковина объединилась с Украинской народной республикой. Это был первый шаг к потере этой земли и бунту против советской власти. После поражения Украины в Польско-Украинской войне Буковина была оккупирована румынскими войсками. Точно так же, как в 1918 году была оккупирована Бессарабия. Таким образом эти территории остались за пределами Советского Союза. Но мы не будем говорить о Буковине подробно.

Сейчас мой исторический экскурс про Бессарабию. Как ты думаешь почему?

— Граничит с Одессой? — снова предположил молодой.

— Верно. Значит, основная часть нашего плана будет разворачиваться здесь. Возврат этих территорий — важный план действий для советского руководства. Именно поэтому, когда в руки 9 отдела НКВД попало то, что можно применить в качестве бактериологического оружия для деморализации румынских войск и населения Бессарабии, и был составлен этот план, за который мы с тобой, именно мы, отвечаем лично. Как ты понимаешь, головой.

— Бактериологическое оружие? Но речь шла о вирусе… — Молодой был белее мела, руки его тряслись, а в глаза было страшно смотреть.

— Именно. Вирус. Вирус, которым можно заразить некоторое количество людей, и это приведет к самым катастрофическим последствиям. Ты ведь видел эти последствия, так? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, видел. Но ведь опасность в том, что могут пострадать и наши люди. Наши солдаты.

— Что? — изумился старший. — Ты об этом думаешь? Лес рубят — щепки летят! Руководство готово рискнуть ради воплощения в жизнь этого плана. Просчитаны все ходы.

— Не все, — вдруг произнес молодой, — были свидетели.

— Ну, это твоя работа, — развел руками пожилой. — Зачистка свидетелей. Всех. Абсолютно. Если хоть один свидетель выживет, будешь отвечать ты.

— Я понял. Завтра же с утра…

— Нет. Сегодня ночью. Как только мы закончим с тобой этот важный разговор. Но продолжим дальше наш исторический ликбез. Я попытаюсь тебе объяснить, почему именно теперь за Бессарабию происходит такая серьезная борьба. Многие уже пытаются помешать нам и будут мешать в дальнейшем. Выстоять и победить — наша единственная задача. Для этого все средства хороши.

— Я приложу все силы…

— Да, приложишь. Куда ты денешься? — засмеялся старший. — Но слушай дальше. В январе 1932 года Румыния вступила в переговоры с советской делегацией в Риге. Румынский глава внешнеполитического ведомства заявил, что начались переговоры, «которых мы не желаем, но с которыми смиряемся». Заявил он так потому, что инициатором этих переговоров выступила Франция, и Румыния согласилась на переговоры, не желая терять ее поддержку. Это был серьезный ход.

Договор, который предполагалось заключить между Румынией и СССР, должен был бы действовать пять лет и предполагал ненападение СССР на Румынию. На переговорах в Риге румыны ставили своей целью закрыть бессарабский вопрос, тогда как советская делегация хотела его письменного признания, на бумаге. Оформить постановку вопроса документально. МИД Румынии запрещал своим дипломатам даже в частных беседах с советской стороной касаться Бессарабии, не говоря уже об обсуждении этого вопроса на встречах.

По инструкции, румынские дипломаты должны были растянуть переговоры о пакте на несколько лет. Но это не удовлетворяло СССР.

Уполномоченный в Риге князь Стурдза предложил формулировку, по которой советская сторона должна была косвенно признать, что Бессарабия принадлежит Румынии. Советское правительство отказалось от такого поворота событий, и переговоры на этом завершились, как и все предыдущие. В общем результата не было.

После переговоров Стурдза написал румынскому премьер-министру письмо, в котором попросту призывал оберегать Бессарабию от СССР.

Таким образом, это был абсолютно явный призыв препятствовать советскому руководству в его законных правах. Бдительность войск на границах была повышена, но ненадолго, — старший замолчал. Отпив уже остывшего кофе, он продолжил. — С тех пор прошло ровно пять лет. И есть все основания полагать, что попытка не военного захвата территории может завершиться успехом. План был разработан совершенно четко. И главное, к чему надо стремиться, это полная деморализация войск, стоящих на границе, и паника среди населения.

Это население должно быть твердо убеждено, что в причинах происходящего ужаса виноваты румыны. Для этого будут сфабрикованы особые доказательства — тоже важная часть плана. Совокупность всех продуманных деталей и четкое выполнение инструкций является залогом успеха. А успех плана — это единственный результат, которого от нас ждут.

— Но этот вирус не изучен! Наша группа ученых только начала работать над детальным изучением, анализами… — попытался вставить начальник, абсолютно потрясенный четкими инструкциями сверху и тем, что он осмелился возражать.

— В помощь будут предоставлены разработки 9-го отдела, — кивнул его страшный собеседник. — Ты же знаешь, что наши специалисты тоже не сидят сложа руки.

— Вы не понимаете. Этот… вирус опасен, он не изучен, — забормотал снова молодой. — Нет никаких разработок по нему! Вообще никаких. Наша группа впервые столкнулась с чем-то подобным, и оказалось, что есть много сложностей. И первая сложность — вирус действует не на всех! Нужно определить, на кого именно он воздействует. Зону поражения. Радиус действия.

— Ну так изучай! У тебя будет достаточно времени для этого. Я не понимаю, в чем проблема! — воскликнул старший.

— В применении… сейчас. Нельзя применять.

— Сделаем вид, что я этого не слышал, — нахмурился начальник, при этом глаза его сверкнули с такой силой, что собеседник уже почувствовал себя в аду. — Ты не понимаешь, что предлагаешь мне. О чем ведешь речь. Все уже спланировано. Разрешение на операцию подписано. Обратного пути нет. Ни у тебя, ни у меня.

— Но ведь носитель вируса даже не уничтожен!

— Это вопрос времени. Когда его ликвидировать, будет инструкция сверху. А пока я приехал только для того, чтобы ввести тебя в курс. Я и ввожу. И запомни: малодушие в наших рядах хуже предательства. Вот, ознакомься на досуге. А сейчас подпиши секретную расписку о неразглашении.

Старший дал бумагу и, тщательно осмотрев свежую подпись, сунул в карман форменного кителя. После этого подтолкнул к собеседнику тонкую кожаную папку, к которой был прикреплен листок бумаги с надписью «ПРОЕКТ ЛУГАРУ».

Задернув окна плотными шторами, Евгений Замлынский метался по квартире, боясь зажечь свет. Только что вернувшись от Зинаиды Крестовской, он первым делом запер входную дверь на все засовы и замки, потом тщательно зашторил все окна и только так вздохнул более свободно, оказавшись почти в полной темноте.

Впервые в жизни ему было страшно. Страшно так, как не было никогда в жизни, даже в день смерти отца, когда Евгений вдруг четко осознал, что остался на этом свете абсолютно один. Ему было страшно так, что от этого неприятного и незнакомого ощущения даже кружилась голова.

Зачем именно его втянули в этот кошмар? А начиналось так хорошо, так спокойно и даже невинно. Визит старого друга, которого не видел сто лет. Спокойная, размеренная беседа. Ресторан на Дерибасовской. Настоящий виски.

Тихий, вкрадчивый голос:

«Ты пойми, впервые в жизни у тебя есть шанс! Шанс стать кем-то, доказать, что ты и сам способен на многое, без помощи отца. Ты даже не представляешь себе, каких высот ты способен достичь! Ты поставишь на колени весь мир…»

Он никогда и никому не доверял. Почему же доверился теперь? Возможно, потому, что прозвучало имя Андрея Угарова? «Андрей работал на нас. Он стал очень состоятельным человеком. Его жизнь сломала одна-единственная ошибка — то, что он снова вернулся к той странной женщине, с которой уже расстался однажды. Она сломала его будущее, его игру. Я надеюсь, в твоей голове побольше мозгов, и ты не сделаешь такой ошибки?»

Евгений смешался, стал отнекиваться, и на языке у него все время вертелись глупые и как-то по-детски наивные слова о том, что это он, не Андрей, именно он столько лет был влюблен в эту странную женщину, Зинаиду Крестовскую. И его жизнь, его, а не Андрея, должна была быть связана с ней.

Он помнил тот страшный разговор с отцом, когда впервые в жизни признался ему в своей любви к Зинаиде, умоляя не подставлять ее, спасти.

— Любовь — это отлично, — сухо кивнул отец, — и я избавлюсь от любви к тебе самым простым способом. Мне не нужен сын слюнтяй. На кону стоит твоя карьера, все твое будущее. А ты хочешь спустить все это под хвост какой-то вертихвостки. Отлично. Я отправляю тебя в НКВД со всеми твоими прошлыми запасами морфина, которые я сохранил, и сам умываю руки. Я избавил тебя от этой гадости. И ею же тебя утоплю.

Морфий. Веселая компания на первом курсе. Кража — взлом институтского сейфа. Деньги, чтобы добыть морфий. Отцу тогда удалось все прикрыть.

Но он сохранил кое-какие доказательства, которые могли стоить Евгению жизни. Он не сомневался ни секунды, что отец поступит с ним, как говорит. А ведь он так любил жизнь. Любил жить.

Евгений смалодушничал. А после этого уже не смел подойти к Зинаиде. Он даже возненавидел ее, боялся говорить о ней. Он знакомил Андрея с другими женщинами. Он радовался, что с Зинаидой у него ничего не вышло. Он так бездарно и малодушно погубил свою жизнь, что невыносимо было находиться наедине с собственной жизнью в темноте. Он, Евгений, боялся посмотреть в глаза своей собственной жизни.

Впервые за столько лет он вдруг подумал о том, что страшно виноват и перед Зинаидой, и перед самим собой. За молчание. За малодушие. За трусливый поступок. За Андрея. За всё. Он виноват. Но теперь не исправить. Разве что… Если Зинаида придет. Недаром он бросился к ней, попав в самую страшную переделку в своей жизни. Он вдруг подумал, что Зинаида единственный человек, который сможет помочь.

Хотя бы разобраться во всем этом! Он больше не мог быть один. Темнота убивала. Но знание убивало тоже. И было неизвестно, что страшней.

Почему же она не идет? Вне себя от страха, превращенный в жалкое, дрожащее существо, Евгений Замлынский метался по квартире. И едва не заплакал, услышав долгожданный звонок в дверь…

На лестничной площадке между вторым и третьим этажом пахло собачьей шерстью. Он почуял этот запах еще снизу, еще даже не входя в парадную. Он забил ему ноздри, вцепился в горло ощущением обостренной чувствительности, привыкать к которой надо было каждый раз. Слишком много запахов, слишком много звуков… И вокруг — красная пелена. Сквозь которую все эти звуки и запахи становятся настолько точными, что он мог назвать их за множество километров. В это не поверил бы никто из людей. Но он уже не был человеком.

На лестнице послышались шаги — кто-то спускался сверху, и он уже знал кто. Запах псины стал абсолютно невыносим! С каким восторгом он вышел бы из своего угла, перестал маскироваться в этой темноте! Но не глупая псина была его целью. Не стоило обнаруживать себя ради пустого развлечения. Ему предстояло заново учиться терпению — терпению хищника, который подкарауливает свою добычу, слившись с лестницей. Тому терпению, которое помогает полностью раствориться в своей цели. И которого никогда не бывает у людей.

Ему выпал дьявольский жребий — жить не таким, как все. Жить настолько отличным от всех остальных, что это полностью отрезало ему дорогу в мир обычных людей. Горькое клеймо отчаяния — быть вечным изгоем, изгнанным из человеческого мира. Какая тяжелая участь выпадает тому, кто не похож на всех!

Он знал это лучше, чем кто бы то ни было. Но этот жребий вечного одиночества был не так уж и плох. Да, он изгнан, он вечно существует в ледяном царстве, и одиночество стало его броней, но…

Он никогда не будет жить в клетке! Это искупительное испытание свободой было также частью его изгнания. Право жить свободным и впитывать людской страх.

По лестнице вприпрыжку спустилась девочка с большой мохнатой собакой. И вдруг замерла. Даже она почувствовала что-то страшное и враждебное там, в темноте. А может, просто дети обладают большей чувствительностью и могут видеть то, чего не видят взрослые? Он не знал. Он умел маскироваться, полностью растворившись в темноте.

— Кто здесь? — тоненьким, дрожащим голоском крикнула девочка, испуганно прижимаясь к псу.

Собака, недобро сверкнув блестящим круглым глазом, вдруг присела на задние лапы и завыла, запрокинув морду к самому верху.

— Пушок! — В голосе девочки задрожали слезы. — Пушок, что с тобой? Ты что?

Вой оборвался испуганным визгом. Пес присел еще больше и стал тихонько поскуливать. Потянув его за поводок, девочка ринулась вверх по лестнице с такой скоростью, что он едва успевал за ней.

В темноте таились тревожные тени. Проходя мимо закоулков, не освещенных уличными фонарями, Зина поневоле ускоряла шаг. Было страшно думать, что может находиться там, в темноте.

Несколько дней назад один из санитаров, студент, который на дежурстве любил все время поспать, принес страшилку — местную легенду, которая якобы пугала весь город.

— Неужели вы никогда не слышали о человеке-свинье? — раскрыл он на Зину глаза. — Ну вы даете! Даже последняя собака знает.

— Рада за последнюю собаку! — вздохнула она. — Ну что это за бред? Ты в детском саду? Ты бы мне еще про Пиковую даму рассказал! Тоже известная детсадовская страшилка. В твоем возрасте пора уже не слушать сказки дошколят!

— Так его видели! — наивно распахнул глаза студент. — Вот честное слово! В Лузановке! И на виноградниках под Одессой. И на окраине Слободки. А про Жевахову гору и говорить нечего. Там всегда чертовщина творится. Люди все видели — и страшную морду, и клыки… Правда!

— Какие клыки? — возвела Зина очи горе. — Где ты видел острые клыки у свиньи?

— У кабана! Вы что! Знаете, какие острые клыки у кабана? Как штыки! Мой дядька однажды такого с охоты приволок… Я тогда в школе учился. Такое страшилище, я вам скажу… Встретишь ночью — не поздоровится.

— Ночью кабаны по городу не бегают, — машинально, не вдумываясь, возразила Зина.

— А человек-свинья — еще как! — Глаза студента аж загорелись, такой интерес вызвал страшный рассказ. — А знаете, как его отличить? По вою! Он выть начинает, а потом внезапно появляется из темноты… Морда с окровавленными клыками! Острыми, как ножи!

— И что он делает этими клыками? — усмехнулась она.

— Как что? Разрывает свою жертву на кусочки!

— На кусочки. Понятно. Ты эти кусочки видел?

— Это как? — удивился студент.

— Ну, где ты работаешь?

— В морге, вроде…

— Вот. И к нам приходили кусочки? Ты их сшивал? Мы в городском морге, правильно? Куда приходят все трупы? К нам. А мы уж дальше составляем на них документы. Ты видел у нас хоть один труп, разорванный на куски?

— Нет. Но это ничего не значит. Может, он их заживо проглатывает! Глотает в смысле. Питается человечиной. Он, человек-свинья.

— Ну прям как в детском саду! — фыркнула Зина. — Когда ты только повзрослеешь! Вот скажи мне, зачем повторять эти глупые рассказы за кем-то и сеять панику?

— Так люди говорят…

— Ну и кому выгодно говорить такое? Сам подумай! Диверсия, не иначе. Будешь повторять — и тебя привлекут. Нет никакого человека-свиньи. Спи спокойно. Нет — и не было никогда.

Тогда Крестовская говорила убежденно и четко. Тогда, несколько дней назад, когда еще не видела трупа с разорванной артерией. Но даже та артерия была делом не кабана… Впрочем, она сама видела труп с прокушенным горлом. Труп, из которого выпустили всю кровь. А потому с особой тревогой вглядывалась в окружавшую ее темноту.

Ускоряя шаг, Зина все время думала о Евгении. Было странно, что он пришел к ней, что оставил такую записку. Содержание ее почему-то внушало тревогу. Ей вдруг подумалось, что этим поступком Евгений просил о помощи. Которую, возможно, она могла оказать. Но что с ним произошло?

Двое мужчин, с которыми ушел Евгений, не давали ей покоя. Это было очень похоже на арест. Почему все это произошло с ним? Было страшно и сложно. Она точно знала, куда пойдет завтра в 12 часов.

До дома Зины оставалось меньше квартала, когда от огороженных забором руин собора отделилась темная тень и шагнула прямиком ей наперерез. В этом месте всегда были слабые фонари — словно специально, огороженные забором руины не освещались. По ночам ей всегда казалось, что большевики стыдятся дела своих рук. Может быть, потому, что именно по ночам особенно остро просыпается совесть?

Силуэт был мужским. От испуга Зина остановилась, буквально замерла на месте, не зная, что предпринять.

— Простите, я напугал вас… — Мужчина отступил на шаг назад, и с огромным удивлением она узнала Виктора Барга, своего нового знакомого, почему-то держащего правую руку за спиной.

— Что вы здесь делаете? — воскликнула она.

— Жду вас. Борис Рафаилович дал мне ваш адрес. Вы уж не ругайте его! Я очень просил.

— Зачем? — удивилась Зина.

— Хотел узнать, все ли с вами в порядке. Я беспокоился о вас. Нехорошо было на душе. Вот, — он резко вынул из-за спины руку и протянул ей большой, ароматный букет красных роз, — вот, это вам!

От запаха цветов у нее закружилась голова. Букет роз! Просто невероятная роскошь! Зина и вспомнить не могла, когда ей дарили цветы в последний раз. Руки сами потянулись к букету, и, не соображая, что делает, она зарылась лицом в ароматные нежные лепестки цветов, головокружительный запах которых всегда уносил ее в другой мир.

В голове мелькнула давно известная истина: ключ к сердцу женщины — букет цветов! Только даря цветы без повода, просто так, мужчина может покорить женское сердце.

— Спасибо вам… Это так неожиданно. Честно говоря, я даже растерялась.

— Этого я и хотел! Я ведь не находил себе места почти сутки. Мне было так тревожно, так страшно. Что с вами произошло?

— О, ничего страшного! Это был просто формальный визит. Потребовался один срочный формуляр… заключение.

— Но о чем? Что случилось? Ради одной бумажки эти НКВДшники подняли с постели Каца?

— Да, так бывает. Формальность. Не думайте об этом.

— А документ, который их интересовал, был о человеке, умершем своей смертью? Или он был убит?

— Я не вдавалась в такие подробности, — Зина вдруг ощутила странный укол тревоги. Видимо, всему виной был профессиональный цинизм. Она вдруг поняла, что несмотря на цветы Барг ее не очаровал. А Зина не доверяла людям просто так.

— Извините, — Виктор моментально почувствовал изменения в ее тоне, — простите меня. Я снова перегнул палку. Вот не умею разговаривать с красивыми женщинами — и все тут!

— Вы о чем?

— Вы очень красивая. Вы знаете это?

— Не знаю, — Зина прищурилась, — к чему вы говорите мне это?

— Я вас люблю.

— Что? — она отступила на шаг назад.

— Я вас люблю. Влюблен в вас.

— Вы сумасшедший?

— Ну да! Я сумасшедший! Только псих способен подкарауливать вас ночью у дома и после случайной встречи признаваться в любви. Но что же делать, если я люблю говорить прямо. Я всегда называю вещи своими именами, не хожу вокруг да около. Вы мне очень нравитесь, и я вас люблю.

— Так любите или нравлюсь? — рассмеялась Зина.

— И то, и то! — В голосе Барга прозвучал какой-то задор. — Так что, могу я надеяться?

— На что?

— На то, что вы пригласите меня к себе.

— Пока нет. Я не приглашаю в дом незнакомых людей. Вы… очень странный, — как-то задумчиво проговорила Зина.

— Ну тогда давайте знакомиться! И для начала я приглашаю вас в Оперный театр. На балет «Жизель».

— Ой… — рассмеялась она, — я сто лет не была в Оперном театре! Это ведь такая сказка…

— Как настоящая одесситка, — прокомментировал Барг. — Мы сто лет не бываем на море и в Оперном. Знаю, знаю. И по Дерибасовской не гуляем, несмотря на то, что живем в двух шагах. Так давайте это исправим! Начнем с Оперного. Потом — на море. На Ланжерон, к двум шарам. Вот скажите мне честно: сейчас уже заканчивается июнь. Сколько раз вы были на море?

— Честно? Ни разу! — снова рассмеялась Зина.

— Вот видите! Точно коренная одесситка. А я был на море всего один раз! Да и то ночью, с другом. Он приехал, и мы пошли гулять. Ночью. А ведь все мое детство прошло на море, у желтой скалы…

— И мое тоже… — вздохнула она.

— Тем более нужно воскресить в памяти! Итак, я покупаю билеты в Оперный, и мы отправляемся в театр! Вы готовы, мадемуазель?

— Мадам… — машинально поправила она, вспомнив разговор с Кацем.

— Тогда мы скоро с вами увидимся!

— Только больше не подкарауливайте меня вот так, по ночам. Это меня пугает.

— Простите меня! Я виноват. А откуда, кстати, вы идете так поздно? От друзей?

— Нет. Гуляла перед сном.

— Понимаю. Разрешите проводить вас до подъезда?

— Спасибо, не стоит.

И, помахав на прощание странному кавалеру, Зина быстро пошла по направлению к своей парадной.

Дома она поставила букет в огромную вазу из граненого хрусталя — невероятно красивую, еще с прошлых времен, и оставила его на столе в центре комнаты. Все вокруг сразу наполнилось благоуханием!

В электрическом свете нежные лепестки роз казались ярко-алыми, почти как свежие капли крови. Артериальной крови — подсказал занудный профессиональный опыт убедительным внутренним голосом.

Зина подошла к зеркалу, внимательно всмотрелась в свое лицо. Тонкие русые волосы — она всегда считала их бесцветными. Короткие ресницы. Серые глаза. Неужели она не видела себя, и на самом деле красива? Так красива, что достойна таких цветов?

Лицо уставшее, с темными кругами под глазами. Губы впалые. Кожа бледная, синюшный оттенок выдает измученность. На лице никакой косметики — не до того. Ногти коротко обстриженные — без признаков маникюра. Понятно, что это не прибавляет рукам красоты. Но как с длинными ногтями проводить вскрытие в медицинских перчатках? И зачем в морге красить ресницы и губы — для покойников?

Всю свою жизнь Зина считала женские ухищрения в украшении своей внешности пустой тратой времени, жалкими и наивными попытками обмануть природу. К чему терять драгоценное время на пустое раскрашивание, если можно с пользой использовать его для важных и нужных вещей? Почитать интересную книгу, к примеру.

И вот впервые в жизни она задумалась о том, как выглядит, какой ее видят со стороны мужчины. У нее не было большого опыта, и судить о себе верно Зина не могла.

Но она точно знала одно — ни Андрей Угаров, ни ее бывший муж, ни даже Дмитрий, пытавшийся использовать ее в своих целях, страшный и жестокий человек, не дарили ей таких цветов. Никогда. Впервые в жизни Зина почувствовала себя… женщиной! И она могла себе признаться — это было достаточно приятное чувство.

Распустив перед зеркалом волосы, Зина долго на себя смотрела, пытаясь словно бы принять свое лицо, узнать его заново, найти привлекательные черты. А в полумраке комнаты пламенели яркие цветы, как капли свежепролитой человеческой крови — артериальной…

— Ты действительно работаешь в морге с удовольствием? — спрятав пистолет в карман брюк, Асмолов подвинул к себе ногой табуретку и сел напротив. Она обратила внимание, что он смотрит на нее даже с некоторым интересом. Так смотрят на редкое насекомое.

— Вы же знаете, — резко отозвалась Зина, никак не реагируя на этот интерес, — вы же следите за всеми.

— Приходится, — согласился Асмолов, — за вами только перестань следить, и такое натворите… сами не рады будете, интеллигенты хреновы. Вон, сама сейчас увидишь, через пять минут. Воды выпьешь?

— Нет. Зачем? — удивилась она.

— Ну, как хочешь, — снова усмехнулся Асмолов.

Теперь, при дневном свете, при ярком освещении самыми настоящими солнечными лучами, Зина имела возможность хорошенько его рассмотреть. Выглядел Асмолов неважно.

Он был высокого роста — но скорее худой, чем спортивный. У него были темные вьющиеся волосы и очень внимательные серо-зеленые глаза. Его внешность сильно портила белая кожа. Чрезмерная, прямо-таки болезненная бледность свидетельствовала об усталости. Волосы его были всклокочены и грязны. На руке виднелись царапины. А вот глаза, напротив, как-то странно, лихорадочно блестели. У нее мелькнула мысль, не наркоман ли он. Но не морфинист — рубашка с короткими рукавами, на руках нет следов от уколов. Может, кокаинист? Может, сидит на кокаине и так подхлестывает себя во время службы? Это вполне могло быть правдой. Вообще Асмолов выглядел неряшливо. Ногти его были обломаны, и под ними проступали полоски грязи. Было видно, что он совершенно не следит за собой. Зине всегда были неприятны такие люди. И особенно мерзкий контраст его неряшливая внешность составляла с надменным, даже наглым выражением лица. Было понятно, что этот человек привык командовать всеми, упиваться своей вседозволенностью и внушать страх.

Внезапно Зина почувствовала, что пауза слишком затянулась. Уж очень долго она рассматривала его лицо. Наверное, это выглядело даже неприлично. А вот Асмолов, похоже, забавлялся, буквально читая ее мысли.

— Евгений находится здесь, в квартире? — спросила она. — Или вы его арестовали?

— Арестовал? — Асмолов вдруг грубо расхохотался, и это ударило прямо по ее нервам, настолько хриплым, просто зловещим был этот смех. — Ну нет, никто его не арестовал…

— Тогда проведите меня к нему! — Зина встала.

— Ты серьезно? Впрочем, да. Я понял. Ну, как хочешь. Идем.

Асмолов направился в гостиную, она шла следом. Когда Зина переступила порог, из ее груди вырвался болезненный крик. Евгений все время был здесь. Он находился в квартире. Теперь она понимала жесткий, издевательский смех чекиста.

В простенке между окнами стоял письменный стол. И Евгений на нем лежал. Из головы его натекла огромная лужа уже загустевшей крови. На полу, рядом со столом, валялся пистолет. Одна рука Евгения свесилась к полу вдоль тела. Пальцы были сведены предсмертной судорогой.

— Что произошло? Что это? — закричала Зина. Она предполагала нечто подобное, но не думала, что в реальной жизни все это будет выглядеть настолько ужасно.

— Ваш друг прострелил себе голову, — спокойно проговорил Асмолов.

— Андрей покончил с собой? Самоубийство? Но зачем?!

— Вот вы мне и скажите, если он ваш друг! — хмыкнул чекист.

— Но он не такой близкий… — лихорадочно заговорила Зина. — Мы учились вместе, я не понимаю… У него ведь все было хорошо. Работа, карьера. Зачем ему кончать с собой? Он не мог этого сделать! Он не мог себя убить!

— А он оставил предсмертную записку, — лениво протянул Асмолов.

— Кто его нашел? Вы?

— Это не ваше дело! — вдруг обозлился Асмолов, и Зина вдруг заметила, что он снова стал обращаться к ней на «вы».

— Почерк его? — допытывалась она.

— Будет экспертиза.

— Мне можно посмотреть?

— Да сколько угодно! — Асмолов взял со стола, накрытого парчовой скатертью, какой-то клочок бумаги и протянул ей.

Зина развернула тетрадный листок в клеточку — в точности такой, на котором были написаны две адресованные ей записки. Это был почерк Евгения.

Буквы прыгали между строк. Было видно, что записка написана в состоянии крайнего душевного волнения, жесточайшего стресса, возможно, даже аффекта. Если Евгений написал записку сам, то в таком состоянии он вполне мог решиться на самоубийство. Написано было следующее: «Простите все… За тот ужас… который я не смог остановить».

— Очень странная записка, вам не кажется? — ехидно проговорил чекист.

— Кажется… Никогда не читала подобного. У нас бывает много тел самоубийц. Иногда приносят и записки. Ужас, который он не смог остановить… О чем это он?

Асмолов выразительно пожал плечами.

— Это почерк Евгения, — обернулась Зина к чекисту, — в этом нет никаких сомнений! Если, конечно, кто-то не подделал так искусно… Но очень похоже, что его. Как давно он мертв?

— Это вы мне скажите.

— Вы позволяете осмотреть тело?

— Разумеется. Вы и так видели достаточно много.

Зина бросилась к Евгению. Перчаток не было, поэтому она начала осмотр без них. Было очень страшно осматривать тело человека, которого она хорошо знала при жизни. Ничего ужаснее просто нельзя было придумать.

— Он мертв уже давно… — заговорила она. — Не меньше 10 часов. Предполагаемое время смерти — с полуночи до двух ночи. Входное отверстие соответствует диаметру пули марки данного пистолета. Но, чтобы это проверить и сказать больше, следует извлечь пулю. На руке следы пороха… На правой руке… выстрел произведен именно этой рукой… Евгений был правшой. Да, и еще. От него ощущается легкий запах алкоголя.

— Да вот же! — не выдержал Асмолов, указав на стоящую на столе бутылку водки, пустую примерно на треть, и большой граненый стакан: — «Столичная»!

— То есть он выпил, а потом прострелил себе голову?

— Выпил для храбрости, — сказал Асмолов. — Это доказывает, что он был серьезно настроен на самоубийство. Боялся.

— Да, возможно, — нехотя согласилась Зина, продолжая осмотр.

Внезапно внимание ее привлекла левая рука Евгения. Она попыталась немного отодвинуть в сторону ворот рубашки, но тут прозвучал резкий голос Асмолова:

— А вот это не трогать! К одежде прикасаться нельзя.

— Он одет, как для улицы, — повернулась Зина к нему, — на нем уличная одежда — брюки, рубашка, летние туфли… Уличные туфли. Дома так не ходят. В прихожей я видела его тапочки. Он не стал переобуваться. Вы не находите это странным?

— А что тут странного? — хохотнул чекист. — Зачем переобуваться в тапочки, если собираешься прострелить себе башку? Разве что в белые…

— Он пришел откуда-то! — Зина вскинула на него глаза. — Он вернулся домой в полночь, откуда-то, где его довели до самоубийства. Где с ним произошло что-то настолько страшное, что он решил застрелиться. Он принял это решение по дороге, возвращаясь из этого места. Когда он звал меня, он еще не думал себя убить.

— Вполне возможно, — согласился Асмолов, — но раздевать его все же не следует. Его должны осмотреть наши эксперты.

Однако снять рубашку с Евгения Крестовская хотела совсем по другой причине. На его руке и немного на груди она заметила пятна ожогов — точь-в-точь, как те, что были на трупе, который привозил в морг Асмолов. На трупе с прокушенной шеей! Это были ожоги от кислоты. Она узнала бы их из тысячи других! И вот теперь снова увидела — уже здесь. Однако о своей странной находке Зинаида решила не говорить.

— Почему он не дождался меня… — В голосе ее прозвучали слезы.

— А что бы это изменило? — зевнул чекист. — Если уж он решился прострелить себе башку, кто ему доктор?

Зина закончила осмотр. К глубокому сожалению, она не нашла никаких признаков того, что Евгений мог быть убит. Наоборот, все указывало на то, что он сам совершил этот страшный поступок.

— Откуда у него оружие? — задумалась она вслух.

— Разве это проблема, достать оружие? — пожал плечами Асмолов. — Вон сколько осталось еще с гражданской войны. Мы до сих пор все разгребаем и разгребаем.

— Этот пистолет выглядит современным.

— Подарил кто-то или купил. Судя по его хате, мужик он был не бедный.

— Он был женат? Или жил один?

— Жил один после смерти родителей. Женат не был. Ни разу. Но не сильно от этого и страдал.

— Что вы имеете в виду?

— Он со студентками кувыркался, кобель! — сально хихикнул Асмолов. — Приглашал студенток в свою квартиру и принимал экзамены через постель. У него их было немерено, со всех курсов…

— Зачем вы так… — начала Зина, но тут же прикусила язык. Странно было сомневаться в словах чекиста, НКВД никогда не ошибалось.

— Что, противно слушать, мерзко? — тут же среагировал Асмолов. — Или виды на него имели? Понятно, могли быть виды. А о таком никто и не знал. А мы вот знали! Мы обо всех знаем. Он рано или поздно залетел бы к нам прямиком в ручки, тепленьким. Но сам решил раньше отправиться на смотр к черту. Ну, ему видней.

Евгений раскрывался с очень неприятной стороны. Зина подумала, что недаром всегда считала его очень нехорошим человеком.

— Одна тупая селючка даже залетела от него в прошлом году, едва не случился скандал, — продолжал Асмолов. — Он нашел для нее бабку на Слободке, подпольный аборт сделала. Криминальный, между прочим. Влетело это ему в копеечку.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — сухо спросила Зина.

— Вы сами поинтересовались, — ехидно ухмыльнулся Асмолов, — личной жизнью друга… А, кстати, есть очень интересный момент. Он в письменном столе хранил вашу фотографию. Студенческую. Как думаете, зачем?

— Не знаю и знать не хочу!

— Вот это правильно! Меньше знаешь — крепче спишь. Но спать тебе осталось не долго. В смысле, спокойно спать, — снова перешел на «ты» Асмолов — очевидно, припадок вежливости у него закончился.

— В каком смысле? — насторожилась Крестовская.

— А в прямом! Как думаешь, чего я здесь торчу? Группу жду. Сейчас наши приедут в полном составе! А ты здесь. Уж не ты ли его часом грохнула? В общем, арестуют, а потом уже будут разбираться. Или не будут, что скорее всего.

— Но за что? — Зина вдруг почувствовала, что теряет сознание. — Я… не убивала его! Я только сейчас пришла! Вы сами видели! Не было меня здесь этой ночью!.. — лепетала она.

— Я-то видел! — хмыкнул чекист. — Но ты наши методы работы знаешь. То-то же!

Она рухнула на стул. У нее подкосились ноги. Страшное воспоминание ранило ее душу — воспоминание о том, что она уже была в тюрьме НКВД. Она не выдержала бы во второй раз весь этот ужас! Впрочем, интуиция ей подсказывала, что сейчас этот ужас может быть гораздо худшим, чем тогда.

— Ты вообще тетка подозрительная, — Асмолов не спускал с нее глаз, — работаешь в морге. Разве нормальные люди в морге работают? Значит, прячешься от чего-то. Либо враг народа, шпионка, например. Чем не приговор?

Вся жизнь Зины промелькнула перед ее глазами и растворилась, исчезла в бесцветных глазах Асмолова, смотревших на нее с каким-то таким выражением, которое она не могла описать…

— Теперь ты поняла, что тебя ждет? — усмехнулся он.

Зина молчала. Отчаяние мешало ей говорить.

— Это ждет тебя, если ты задержишься еще на 15 минут. Поэтому встала и пошла отсюда!

— Что? — Это был совершенно неожиданный поворот, выбивший почву из-под ее ног.

— Пошла отсюда! — повторил Асмолов. — Я тебя выпускаю. Ты меня поняла? Я решил тебя отпустить! Надеюсь, ты понимаешь, что я тебя спасаю? Придет время, и ты вспомнишь, что я тебя спас. Уходи. Беги. Я тебя спасаю. Кто знает, может, однажды и ты спасешь меня. Пошла вон!

Зине не надо было повторять дважды. Пулей она рванулась к выходу, слетела с лестницы и, не останавливаясь, бежала до самого дома. Там она заперлась изнутри и до самой ночи не выходила из комнаты.

Ночь Зина провела в кошмарах. Ей все чудились мрачные тени, окружавшие ее кровать, гулкие тревожные шаги по коридору. Она вздрагивала от ужаса при любом шорохе, звуке, треске. Ей казалось, что за ней идут. И ужас этого доводил ее до истерики.

Только к рассвету, издерганная, больная, Зина вдруг поняла, что Асмолов отпустил ее по-настоящему. И, рухнув на подушку, она залилась слезами.

Зина уже не была нормальным человеком. И это открытие жгло ее изнутри. Тот, кто прошел тюрьму НКВД, уже не сможет спать нормально. Никогда.

На следующий день Зина не выходила из дома, несмотря на то что это был выходной перед очередным дежурством, и она заранее запланировала множество дел. Нужно было сходить на рынок, вернуть книги в библиотеку, зайти в гости к школьной подруге, что она собиралась сделать достаточно давно… Вместо этого Зина просидела сутки в своей запертой изнутри комнате, выходя из нее только по необходимости. Ее страшно мучила мысль, что за ней придут. Но никто не пришел.

К вечеру следующего дня, когда Зина поняла, что за ней не пришли и вряд ли уже придут, она впервые ощутила спокойствие. А вместе со спокойным расположением духа к ней вернулась способность мыслить логически. Итак, необходимо было себя защитить от подозрений в причастности к смерти Евгения.

В искренность чекиста Асмолова Крестовская не верила ни капли. Ее все время мучила мысль, что он отпустил ее ради какой-то своей цели, о которой она пока не знает. Только этим можно было объяснить его странную учтивость, на которую, она знала по опыту, просто не способен сотрудник НКВД. В этой организации нет нормальных людей. Люди в ней не работают. Зина убедилась в этом лично. Да и много знала по рассказам других. Правда, о подобных вещах было не принято говорить вслух, никто не хотел рисковать своей жизнью. Но все же кое-какие сведения появлялись.

А были поистине страшные вещи. Вдруг целые семьи исчезали неизвестно куда, а в освободившиеся квартиры заселялись другие люди. Крестовская не знала, что происходит там, в партийных верхах, но этот кошмар касался совершенно обычных, рядовых людей, из ее жизни. И оттого пелена страха становилась более жесткой, страшной, плотной оградой, отделяя людей друг от друга, приучая во всех видеть врагов. До нее уже доходило это странное выражение «враг народа». Но она никак не могла понять его смысл. Кто враг? Почему? И как можно быть врагом абсолютно всем? Что нужно такого сделать, чтобы стать врагом целому народу? И народ — это кто? Такие же люди, как она сама, — или партийная верхушка и сотрудники НКВД? Они тот же самый народ — или уже другой? И тогда какому народу — враг? А как же презумпция невиновности?

Очень опасно было высказывать подобные мысли вслух. Однако это странное выражение звучало все чаще и чаще. Зине всегда хотелось возразить, но безопаснее было молчать. Существовала необходимость держать свои мысли при себе.

Зина всерьез задумалась, как обезопасить себя, и сразу вспомнила о второй записке Евгения — той самой, в которой он назначал ей встречу ровно в 12 часов. Эту записку она оставила дома по чистой случайности: закрутилась и просто забыла положить в сумку. Теперь это должно было стать ее спасением.

Эта записка доказывала, что к 12 часам, когда она вошла в квартиру, Евгений был уже мертв. Это показал осмотр его тела. Он умер ночью, и к 12 часам уже успел остыть. На теле появились даже признаки, которые проявляются спустя несколько часов после смерти. Крестовская не могла ошибиться, она была уже опытным патологоанатомом. И если она стала забывать свою любимую педиатрию, то приобретенные навыки хранились в памяти ее довольно надежно, ведь этими знаниями она пользовалась каждый день.

Записка была четким доказательством того, что к 12 часам Евгений был мертв, она его не убивала. Записку Зина спрятала в тайник — выемку в одном из ящиков шкафа, которую не так-то просто было обнаружить. Обычно она хранила там деньги — запас на черный день.

Во времена ее работы в детской поликлинике этот тайник был почти всегда пустым. А вот теперь в нем была отложена небольшая сумма — в морге удавалось зарабатывать неплохо. Спрятав записку в тайник, Зина почувствовала себя лучше и даже полезла в учебник по судебно-медицинской экспертизе, который когда-то давно дал ей Кац. Она сравнила пулевое отверстие Евгения с тем, что было описано в учебнике. Параметры совпадали. Признаков того, что стрелял другой человек, не было.

Зина прочертила траекторию полета пули. Исходя из того, как пуля вошла в отверстие, выходило то же самое. Никакого угла наклона, никакого дрожания. Судя по данным, которые она успела запомнить, Евгений застрелился сам. Но это был лишь первичный осмотр, поверхностный. При полном, более подробном, все могло выглядеть иначе.

Единственное, о чем она жалела — ей не удалось осмотреть тело Евгения полностью. Были ли на теле какие-то другие повреждения — раны, синяки, царапины, следы ударов? Это могло бы полностью изменить картину! Плюс содержимое желудка, содержание в крови алкоголя или медикаментов. Только изучив эти данные, можно было сделать подробный вывод о том, что произошло.

Но тела Зина, считай, не видела. Асмолов не позволил даже отогнуть ворот рубашки и осмотреть, продолжаются ли ожоги на груди. Жаль, что ей не удалось это сделать. Но, может, тело Евгения привезут к ним?

Тут Крестовскую посетила одна мысль, которую она решила проверить сразу же, тем более, что уже наступил вечер. Она оделась и вышла из дома. На улице нашла ближайший телефон-автомат. Зина решила позвонить двум-трем своим однокурсникам, с которыми поддерживала дружеские отношения. Они прекрасно знали Евгения, общались с ним, и о смерти его должны были узнать первыми.

Все трое оказались дома. Это были люди с положением, обладатели личных телефонов — не то что она. Всем в процессе болтовни Зина задавала один вопрос: что слышали про наших, какие новости? Весть о смерти Евгения стала бы для них громом среди ясного неба. Они бы говорили только об этом, но, похоже, никто ничего не слышали о его смерти. Зину это поразило.

Ничего… Не выдержав, она позвонила Кацу на работу, он был там. Сказала, что ей нужно кое-что спросить у Евгения, не знает ли он, что с ним, как у него дела, и подобное — в том же духе.

Кац сказал, что видел Евгения буквально пару дней назад, с ним все в полном порядке, цветет и пахнет, наводит новые порядки на кафедре, и чтобы она позвонила туда завтра с утра. Евгений должен быть там, на работе.

После этого Зине стало по-настоящему страшно. Это означало, что в НКВД приняли решение скрыть самоубийство Евгения. Возможно, даже спрятать труп. Неужели причина, по которой он решился на такое, действительно настолько ужасна? Что за история, в которую он попал? О смерти Евгения Замлынского, кроме нее, не знает ни один человек, даже ближайшие друзья. Это просто не укладывалось у нее в голове!

Погруженная в свои мысли, Зина быстро шла к дому, ничего не замечая по сторонам. А там ее ждал сюрприз. Виктор Барг стоял прямо возле ее подъезда, сжимая в руках очередной букет, на этот раз это были ромашки.

— Добрый вечер! Это вам! — Барг протянул ей цветы. Зина едва не разрыдалась. Ее затрясло словно в лихорадке — сказалось страшное нервное напряжение последних дней.

— С вами все в порядке? — испугался Барг.

— Нет, не в порядке. Я страшно устала. Спать хочу.

— Извините… Я не надолго. Хотел вам сказать, что на субботу взял билеты в Оперный театр. Вы ведь свободны в субботу?

— Свободна… — выдохнула она, вообще не понимая, какой сейчас день недели и свободна ли она в субботу. Но это было не страшно. В крайнем случае, отпросится у Каца.

— Вам нужно отдохнуть. На вас лица нет.

Ей хотелось сказать, что не только лица, но и души. Вместо этого она схватила ромашки, буркнула что-то под нос и ушла. Виктор Барг растерянно смотрел ей вслед.

— Ну как жених? — с иронией глядя мимо Зины, посмеивался Кац.

— Борис Рафаилович! Лучше не начинайте! — строго сказала она, также с трудом сдерживая смех.

— Ой, раскраснелась красна девица! Прям смотреть любо…

— Ой, а у кого я училась хамить? Щас как отвечу… Мало не покажется! Вы же у меня сами учитель, — уже не сдерживаясь, рассмеялась Крестовская.

— Что, так плох? — засмеялся и Кац. — Ну, смотри, сама себя не обыграй! Барги — богатое семейство. Ты представляешь, сколько зарабатывает хороший ювелир?

— Это такой, по которому тюрьма плачет? — не удержалась Зина.

— Не обязательно. Насколько я знаю Виктора, он никогда не нарушал закон. Вот братик его — та еще шкура. Да и сестричка там та еще была…

— Была? — насторожилась Крестовская, ожидая услышать какую-нибудь жуткую историю.

— Была. Сейчас нет ее в Одессе, — с ходу разочаровал ее Кац. — Уехала крутить лямуры с высоким большевистским начальством… Ох и штучка! Она моложе Виктора, он у них самый старший.

— Сколько же их всего?

— Трое. Виктор, как я сказал, старший, Игорь — средний ребенок в семье и эта Лора — младшая. Вообще-то она Лариса, но никто и никогда не называл ее так. Только как в Одессе — Лорой. Ох, Лора была избалована с детства. Ну, после смерти матери они ее и упустили. С деньгами там проблем не было никогда. Так что, моя дорогая, лучше тебе присмотреться к Виктору! Стоящая партия.

— Вашими бы устами!.. — хмыкнула Зина, переодеваясь в рабочий халат.

— А теперь, после вкусной конфетки с шоколадной подливкой, будет тебе доля кислого соуса…

— Гнилушки? — догадалась она, имея в виду уличные трупы, которые доставили несколько дней назад. Два из них были в жутком состоянии, и никто не хотел к ним прикасаться.

— Именно, — кивнул Кац, — тут по ним почему-то запрос пришел из органов. Неопознанные трупы. Надо сделать поверхностное вскрытие и все записать. Потом отправим.

— Ну, как всегда, — вздохнула Зина, прекрасно понимая специфику заполнения таких документов.

— И ты будешь все делать без меня, — продолжил «кислую подливку» Кац, — меня срочно вызывает начальство. Что им понадобилось, не знаю, но придется ехать. Так что предстоит тебе повозиться самой.

— Куда уж я денусь, — развела руками Зина.

— Да, и еще. Это не все приятные новости. Наш пожилой молящийся красавец снова не вышел на работу. Снова! Работает буквально раз через раз. Дождется, что я его выгоню!

— Что с ним? Может, с дочерью плохо? Или внуки заболели…

— Как же! Религиозный праздник у него какой-то! И работать ему в этот день запрещается. Особенно к мертвым прикасаться.

— Ох нарвется, — мрачно прокомментировала Крестовская, — его посадят рано или поздно за это мракобесие. Мы, конечно, не настучим. А вот соседи, те могут. Добрых людей в мире хватает…

— Я это ему говорил, и не раз, — вздохнул Кац, — но это старость. В старости люди не меняются и не умеют проявлять гибкость, адаптироваться к новым условиям. Оттого в старости человек становится только хуже, и без вариантов.

— Ага. Если в молодости был дурак, то в старости это будет старый дурак, — хмыкнула Зина.

— Точно — согласился Кац, — и, так как наш старый дурак не вышел на работу, а дежурство твое совпало с его, придется довольствоваться тебе спящим красавцем. Но и тут тебя ждет сюрприз…

— Что еще? — едва не взвыла она.

— Парень-то наш еще не работал с гнилушками, — невесело усмехнулся Борис Рафаилович, — так что в первый раз его ждет такое удовольствие… Неизвестно, как он на него отреагирует. Себя-то помнишь?

Зина помнила. В первый раз, когда она увидела гнилой труп, голова ее закружилась настолько, что она едва не потеряла сознание и вцепилась в стол. К счастью, тогда она стояла напротив Каца и смогла отойти. Это было железное правило: ассистент, второй врач, если присутствует при вскрытии, и санитар, который готовит тело к вскрытию, а затем моет органы, тело, инструменты и стол, стоят всегда напротив патологоанатома, чтобы не сковывать его движения.

Тогда Зине казалось, что она сама умирает. Но потом — через несколько вскрытий — это чувство прошло. И теперь на ужасное зрелище Крестовская реагировала лишь с точки зрения профессионального интереса.

— За что вы меня так? — театрально закатила она глаза. — Старик в религии, молодой будет в отрубе… А вы в райкоме! Мне самой опять все делать! Почему нельзя взять на работу нормальных людей?

— Потому, что нормальные люди идти работать в морг не хотят! И потом, разве это от нас с тобою зависит? — печально покачал головой Кац. — Моя бы воля, я бы всех тут разогнал, одну тебя оставил. Сделал бы зарплату повыше, и пошли бы люди. Смогли бы выбирать. Вышвырнули бы шваль — алкоголиков и всякий непотреб. Но нет. Ничего не выйдет. А на такой работе, как наша, должны держать деньги. Иначе никто не удержится.

— Мы же как-то удержались, — мрачно сказала Зинаида и тут же пожалела о своих словах, ведь это была неправда. Оба — и она, и Кац — мечтали о лучшем, а в результате оказались здесь.

— Не по своей воле, — печально ответил Борис Рафаилович и резюмировал весь разговор: — В общем, я уехал. Одна надежда на тебя. Очень жду быстрых записанных результатов. И не дави на парня. Сама знаешь.

В прозекторской, как и положено — было холодно. Ярко светили белые лампы. Запах чувствовался особенно остро, и немудрено: на столе уже лежало подготовленное санитаром тело, которое предстояло вскрывать первым. Санитар — молоденький студент — раскладывал инструменты.

Зина подошла к телу и стала надиктовывать для записей протокола осмотра. Санитар моментально побелел. Было видно, что записывает из последних сил. Лицо его перекосилось и стало терять все оттенки цвета — до тех пор, пока не стало белее стен. И было понятно от чего: уж слишком страшно выглядело тело, лежащее перед ними.

Это был человек старше 50 лет. Мужчина. И по цвету сохранившейся кожи Зина определила алкоголика. Пока было непонятно, от чего он умер. Но вся левая половина его тела буквально сгнила. Запах не могли перебить даже медикаменты, которыми его обработали перед вскрытием.

Студент зашатался и затрясся. Буквы, появляющиеся из-под пера, заплясали. Он пытался держаться изо всех сил, но не смог. Когда Зина начала делать первые разрезы, его вдруг скрутило пополам, а из белого лицо стало зеленым.

— Пошел вон отсюда! — дико заорала она, раздраженная всем на свете, а не только бедным студентом или жалким, никому не нужным бродягой, лежащим под ее ножом. Студент, закрыв рот рукой, выполз из прозекторской. Через минуту стало слышно, как в коридоре его рвет.

Зина с досадой бросила скальпель — это означало, что все по протоколу придется записывать самой, уже потом, по памяти, когда она закончит вскрытие. Впрочем, ей это приходилось делать не в первый раз.

Вздохнув, она снова приступила к работе и начала действовать очень быстро — и вдруг задумалась. Судя по первичным признакам, мужчина умер от потери крови. Но что стало причиной?

На целой половине тела ран не было. Даже следов, которые могли бы тянуться к левой половине тела, уже тронутого разложением. Что же произошло?

Голова, лицо, шея были абсолютно не тронуты распадом. Зина стала еще раз осматривать голову и шею — и не поверила своим глазам!

На шее несчастного были две глубокие, рваные раны, параллельные отверстия которых ей уже приходилось видеть! Эти раны были абсолютно идентичны тем самым, что она уже видела на горле трупа, привезенного НКВДшником Асмоловым! Горло мужчины было прокушено, артерия разорвана. Это и стало причиной смерти — артериальное кровотечение, которое нельзя было остановить.

Не веря своим глазам и пребывая в некотором состоянии шока, Зина проверила себя несколько раз. Сомнений не было никаких. Этот человек был укушен кем-то с зубами волка, укушен в горло с такой силой, что зубы перекусили артерию! Абсолютно идентичный труп!..

Она даже воспрянула духом от настолько странного открытия. Через время, после более подробного осмотра, Зина пришла к выводу, что этот труп отличается от предыдущего только тем, что на нем не было следов легких ожогов от кислоты, во всяком случае, ничего подобного она не обнаружила. Однако такие ожоги вполне могли быть на левой половине.

Дальше Крестовской предстояло сделать непростой выбор. Это тело было ее находкой, ее открытием. Теперь она ни за что не позволила бы, чтобы это открытие у нее отняли. А потому твердо решила не говорить Кацу о том, что она обнаружила.

Можно было написать любую причину смерти — все равно никто не стал бы проверять, что, собственно, Зина и сделала, набросав формуляр, записав стандартную формулировку для людей в возрасте «коронарный тромбоз».

Это было правильным решением. Кац ни за что не позволил бы ей изучить тело более подробно. Поэтому она поступила по-своему — взяла ткани и кровь на анализ.

Ткани в районе ран с разложившейся половины тела, состав крови… Зина собиралась подкинуть эти анализы тайком в лабораторию своего друга, который ей всегда помогал. Она не сомневалась ни секунды, что их результат даст несколько иную картину. Отчего, к примеру, действительно наступила смерть — от укуса живого существа или от клыков мертвого волка, которыми проткнул горло живой человек — убийца… Что она станет делать, если в ране действительно будет обнаружена слюна животного, Зина не думала вообще. Это было настолько странно и страшно, что на этом этапе терялись мысли. Но такие анализы были необходимы, потому что могли дать самый неожиданный результат.

После долгих размышлений она даже пришла к выводу отвезти образцы на анализы этим же вечером, не откладывая дела в долгий ящик. Когда-то давно Зина уже пользовалась таким методом — сделать анализы тайком, за деньги. И ее друг из лаборатории, просто замечательный судебно-медицинский эксперт, всегда был рад заработать лишнюю копейку.

Со следующим трупом дело обстояло проще. Это был мужчина лет 40. Судя по состоянию его печени и мозга, пил он беспробудно. А вот смерть наступила от удара тупым предметом по голове — скорей всего, собутыльник ударил бутылкой в разгар пьяной ссоры. Тут можно было писать подробно. Это был криминал — но этот криминал не нужно было скрывать.

Студент подошел к ней с извинениями. Зина одобрительно похлопала его по плечу:

— Такое бывает со всеми. Ты не лучше и не хуже. Просто обычный. Это нормальная реакция. Не надо себя винить.

— Не подхожу я для этой работы, — тяжело вздохнул студент, — менять буду. Придется уходить.

— Не спеши. Все у тебя получится. Уйти ты всегда успеешь. Где ты еще столько заработаешь?

Это было правдой. Иногда родственники умерших просили санитаров оказывать дополнительные услуги, к примеру, привести труп в надлежащий вид, обмыть и так далее. Этим за дополнительную плату занимались санитары.

Студент вроде успокоился. А вот Зина не могла. Она понимала, что никто не рождается для такой работы. Она бы тоже ушла, если б было куда.

— А чего вы так долго возились с первым? — вдруг спросил студент.

— Разве долго? — вздрогнула она. — Да тебе показалось! Ты просто одурел совсем от ужаса, вот время для тебя и растянулось. А вообще столько же, сколько со всеми остальными. Не больше, и не меньше…

Студент вроде поверил.

Позже Зина сидела в ординаторской, в своей тесной клетушке, и раздумывала о том, что узнала. Интересно, откуда был доставлен этот бродяга, без всяких документов и родственников? В каком месте его нашли? Теперь это и не узнать… А тело завтра передадут для захоронения. Его захоронят, обернув в фольгу, в общей яме на одном из кладбищ. Документы его никто не будет искать. Незачем.

Судя по результатам вскрытия, этот человек был убит раньше, чем труп, привезенный НКВДшником. Примерно на неделю раньше… Выходило, что старик был первой жертвой. Потом — молодой НКВДшник.

Кто еще? Крестовская могла и не знать этого. Вскрытия проводил Кац, да еще вроде в последнее время взяли двух человек… Неопытный специалист мог пропустить раны на шее, не обратить на них внимания. Ведь и она заметила их только потому, что видела раньше, и они произвели на нее очень сильное впечатление, поэтому и разглядела…

Узнать, было ли нечто подобное еще, стало невозможно. Ведь Зина твердо решила скрыть информацию от Каца. Спросить о подобных случаях — означало признаться в том, что она увидела сегодня. А делать этого было нельзя ни за что. Перепуганный Кац просто уничтожит все следы и вообще — спутает ее карты. Да и зачем травмировать человека таким страхом лишний раз! Лучше уж самой быть более внимательной и смотреть, что еще может обнаружиться.

Думая так, Крестовская решила дождаться результатов анализов. А дальше уже делать выводы.

Тень пересекла светлую стену и медленно сползла вниз. Дверь, похоже, открылась. Приоткрыв глаза, Зина следила за ее движением. Комната вся состояла из рваных теней, оставленных не только светом из прихожей, но и сразу двумя уличными фонарями, светившими прямо в окно.

Окна квартиры Виктора Барга выходили на улицу, и до самой ночи в ней не умолкал шум. Она не привыкла к такому. После взрыва собора бывшая Соборная площадь оставалась удивительно тихой, словно большинство людей предпочитали обходить ее стороной. Здесь же все было иначе. Жаркое начало июля, в которое плавно перетек зеленый и не такой раскаленный июнь, распахнуло двери всех квартир, отворило все окна. Лавочки возле дома и дворы были полны людей, из открытых окон неслись разные звуки, детвора орала до темноты, гоняя мяч или играя в вечную войну, и все это создавало шум, от которого невозможно было скрыться, даже плотно затворив окна и запахнув их шторами.

Лето, жара, спадавшая к вечеру, было таким временем, когда жизнь из перенаселенных коммунальных квартир перемещалась на улицы, и все проблемы, события, новости и поступки обсуждались целым двором.

Это свойство чрезмерной общительности населения Одессы всегда Зину безмерно раздражало, несмотря на то, что она родилась и выросла в этом городе. Сколько себя помнила, ее семья — мама и бабушка — никогда не убивали время на лавочках под домом, отчего их страшно не любили соседи, чувствуя в этой утонченности и переборчивости чужую кровь — кровь не таких, как все.

Но после взрыва собора общительность в их доме несколько поутихла, на смену ей пришел страх — чувство такое же сильное, противное и недостойное, как излишняя простота.

Улица, на которой жил Виктор, будто явилась из самых страшных снов Зины. Мало того, что двор был полон людей в таком количестве, словно все всегда жили там, так еще и в квартиру Виктора они шли под таким прицелом старушечьих взглядов, что у Зины буквально заболела спина от липкого, воспаленного интереса, с которым старые сплетницы шарили глазами по ней.

Казалось, все старухи квартала оккупировали две широкие лавки, стоящие перед воротами дома Виктора. До слуха Зины даже донеслось мерзкое:

— Очередную привел!..

— Не обращай внимания, — прошептал Виктор, крепко сжав ее ладонь в своей руке. И, растаяв от его дыхания, от этих слов, она просто не видела и не слышала всех этих старых сплетниц, они как будто растворились в воздухе, словно закрытые плотными шторами. В тот момент она бы не увидела и целого мира, даже начни он рушиться прямо на ее глазах.

Как она оказалась в квартире Виктора? Почему именно этим закончился Оперный театр? Почему она пошла к нему практически сразу, вот просто так, не думая ни о чем? Зина ни за что не смогла бы ответить на это. Все произошло естественно, так, как входил в ее легкие воздух. Объяснений не существовало. Была лишь отчаянная необходимость этого поступка — если бы не пошла, умерла бы.

Она запретила себе думать. Вот просто взяла и запретила предполагать, анализировать, делать выводы… Это было очень комфортно на самом деле, — ни о чем не думать, наслаждаться только тем, что происходит здесь и сейчас.

Позже, когда, утомленные, они лежали в постели, Зина закрыла глаза, чтобы не видеть, как раскачивается один из двух уличных фонарей, освещая яркие всплески еще свежей зелени, чем-то напомнившие ей погребальный саван. Эта странная ассоциация встревожила ее душу — почему саван там, где не было ни фрагмента белого цвета? И она никак не могла этого понять… Так, не понимая, она закрыла глаза и провалилась в мягкую бездну, где темные листья все падали и падали сверху, укрывая ее пушистым покрывалом сна…

Тень сползла по стене и исчезла в изголовье кровати. Только тогда Зина широко раскрыла глаза. Виктора не было рядом. В грудь ее кольнуло острое чувство тревоги, темнота и тишина лишь усугубляла это…

Неужели тишина? Ей было сложно в это поверить. Ее крошечные часики показывали три часа ночи. Если говорить совсем точно — 3.04. Тишина вдруг показалась ей пугающей. Даже фонари за окнами были неподвижны, словно замерли в каком-то странном оцепенении, медленно обволакивающем ее душу.

Очень осторожно и тихо, стараясь не делать лишних движений, Зина сползла с кровати. Натянула на себя тонкую комбинацию. Виктора по-прежнему не было. Это ее все больше тревожило.

Тихий скрип прозвучал, как удар грома — кто-то открыл, а потом закрыл дверь. Сердце Зины вдруг заколотилось глухо, причиняя ей физическую боль. Эту странную реакцию она ни за что не смогла бы описать. Она не понимала, почему вдруг панический страх охватил ее с такой силой, что стало трудно дышать.

Зина быстро пересекла комнату — дверь в прихожую оказалась открыта. Квартира Виктора была просто роскошной — отдельная, а никакая не коммунальная! Три комнаты с раздельными ходами и кухня. У него даже имелась такая роскошь, которую так трудно было себе представить — мраморная ванна, такая огромная, что напоминала маленький бассейн.

Всю квартиру Зина не видела. Сначала они пили вино в гостиной. Затем переместились в спальню. Про третью комнату Виктор сказал, что она заперта, так как он собирается делать там небольшой ремонт. Зина еще отпустила какую-то шутку по поводу того, что Виктор живет один в трех комнатах. Но он даже не улыбнулся. По тому, как Виктор быстро перевел разговор, ей стало понятно, что ее шутка не понравилась. Впрочем, на запертую комнату ей было плевать. Почему же теперь она вспомнила про нее?

Зина медленно вышла в коридор. Напротив спальни находилась кухня. Дверь в нее тоже была открыта. Свет не горел. Зина вошла внутрь.

Странный запах вдруг ударил ей в ноздри. Она щелкнула выключателем. Под потолком загорелась яркая лампочка в матерчатом абажуре. Зина увидела, что на столе для еды стоит небольшая миска. Подойдя, она увидела содержимое миски и — отшатнулась, зажав рот руками… В миске лежал кусок свежего мяса, из которого сочилась кровь! Это выглядело настолько зловеще, что у Зины сперло дыхание. Что это? Почему здесь?

Снова раздался шорох. Тут она не выдержала и громко, нервно крикнула в темноту:

— Виктор! Ты здесь? Витя!

Нервы ее действительно были на пределе. Но вместо ответа в воздухе послышался лишь сдавленный стон, тихий, приглушенный. В нем не было ничего человеческого.

Зину стала бить лихорадка, на лбу выступила ледяная испарина. Ужас — глубокий, первобытный ужас, пришедший из далеких веков, вдруг стал подниматься из самых глубин живота, полностью парализуя ее волю. Ей вдруг показалось, что она впадет в какой-то ступор, не может сдвинуться с места… Тогда Зина рванула в коридор…

Раскрытая настежь дверь в гостиную. Дрожащими руками она щелкнула выключателем. Ослепительный электрический свет хрустальной люстры залил пространство. В гостиной абсолютно никого не было.

— Виктор! — с отчаянием закричала она, уже не надеясь на ответ.

В обстановке гостиной с того момента, как они пошли в спальню, ничего не изменилось. Посредине стола так же стояла бутылка вина, заполненная примерно на четверть. Два хрустальных бокала… Коробка конфет… Пепельница с окурками… Они ведь оба курили. Машинально Зина отметила, что окурков было ровно столько, сколько они оставили с того момента, как вышли из комнаты, их количество не увеличилось…

Сознание автоматически фиксировало такие мелочи. Почему-то они казались ей страшно важными.

Снова коридор. Пустая и темная ванная… И, наконец, запертая дверь. Зина остановилась напротив нее, чувствуя, как ее сотрясает дрожь. По спине струился ледяной пот. Комбинация вмиг стала мокрой. Дрожащей рукой она подергала ручку. Заперто. Но за дверью вдруг послышался шорох. Внутри кто-то был. Ошибиться в этом она не могла.

— Виктор! Ты здесь? — Зина легонько постучала в дверь.

Шорох замер. Ей вдруг показалось, что тот, кто находится по ту сторону двери, подошел с другой стороны и точно так же прислушивается к ней. Это вдруг наполнило ее таким ужасом, что она машинально отступила на несколько шагов.

Рык, утробный звериный рык вдруг разорвал пространство и прозвучал громче, чем выстрел. Угрожающий, звериный, страшный…

— Виктор… — Зина, схватившись за голову, отпрянув от двери, прижалась спиной к стене, чувствуя, что почти теряет сознание. Но она не успела договорить. Рык ярости, злобы и какой-то дикой звериной ненависти снова прозвучал — совсем близко… А затем что-то бросилось на дверь. Она сотрясалась под мощными ударами. Но самым страшным было не это. Зина вдруг ясно и отчетливо расслышала скрежет когтей, которые скребутся о дверь… Истошно закричав, с надрывом, так, что у нее едва не разорвалось сердце, она бросилась в спальню, заперла за собой дверь и забилась в узкое пространство между кроватью и стеной…

По ее лицу текли слезы, а все тело сковало оцепенение. Рык приближался и нарастал. Последнее, что Зина увидела из своего укрытия, это как открывается дверь…

Барг распахнул дверь и замер. В его глазах блеснул огонек и тут же погас. Но, несмотря на это, Зина знала, что он рад ее видеть. И радость эту никак нельзя было скрыть.

— Я думал, ты больше никогда не придешь, — честно сказал Виктор.

— Поэтому ты не впустишь меня в квартиру? — усмехнулась она.

— Что ты… прости… заходи, конечно, — Виктор посторонился в дверях, пропуская ее вперед. — Ужинать будешь? Я картошку пожарил.

В квартире было удивительно тихо. Крестовская остановилась напротив запертой двери в страшную комнату. Эта комната до сих пор вызывала у нее дрожь.

— А где твой пес?

— У… соседа, — почему-то запнулся Виктор.

— К тебе должен кто-то прийти?

— Нет… Не в том речь. Сосед попросил одолжить, чтобы квартиру посторожил. Он на сутки уехал… Утром его заберу, — Виктор заговорил быстро-быстро, а глаза его забегали по сторонам.

Вдруг ясно и отчетливо Зина поняла, что Виктор лжет. Понимание это пришло яркой вспышкой, освещая как бы самые темные участки страшной комнаты. Скорей всего, тогда это был пес соседа. Виктор просто одолжил его, чтобы показать ей. Но зачем? И кто в таком случае сейчас заперт?

Но, несмотря на то, что все это она поняла, Зина не подала виду, что додумалась до такой простой мысли. Какая разница, если она все-таки пришла к нему? Ей больше не к кому было идти. А сидеть в своей темной комнате ночью одной было невыносимо… Так невыносимо, что по сравнению с этим даже ужас, пережитый тогда, был менее страшен.

— Что с тобой? — Виктор внимательно вглядывался в ее лицо. — Тебя что-то мучает. Что с тобой происходит? Тебе нужна помощь? Ты только скажи, я помогу.

— Я… не знаю… — Зина запнулась.

— Что тогда?

— Мне страшно.

Вместо ответа он обнял ее, притянул к себе, покрывая поцелуями лицо, шею, руки… Постепенно под этим жарким наплывом растворился даже мучающий ее страх. Прижимаясь к нему изо всех сил, Зина словно впитывала его душу каждой своей клеткой, и в этом облаке могло раствориться все, даже страшные сны…

Позже они сидели на кухне и ужинали, с жадностью уминая невероятно вкусную жареную картошку, селедку и овощной салат. Было мирно и тихо. Уютно светила лампа под матерчатым абажуром. Тени, мечущиеся по углам, были совершенно не злые. И даже в открытое окно не доносилось чужих голосов.

Со стороны они, наверное, были похожи на супружескую пару, прожившую вместе не один год. Удивительное спокойствие этого часа согревало душу Зины, и ей не хотелось никуда уходить.

— Этот чекист преследует меня, — неожиданно произнесла она, спокойно посмотрев в лицо Виктора, пытаясь понять, как он отреагирует на ее слова. — Тот самый, ты его видел, Эдуард Асмолов… Вчера он опять приходил. Я поначалу думала, что он из 1-го отдела НКВД.

— Из 1-го отдела? — насторожился Виктор. — Как ты сказала: — 1-й отдел?

— Да. А что? — прищурилась Зина.

— Первый отдел — самый секретный. Он связан с внешней разведкой. Грубо говоря, это шпионаж.

Какое отношение ты можешь иметь к шпионам? Зачем ты разведке?

— Вот поэтому он и поправил меня, когда понял, что рано или поздно я узнаю, чем занимается Первый отдел… А потому признался, что на самом деле работает в 9-м отделе. И он не врет…

— 9-й отдел, — задумался Виктор. — Никогда о таком не слышал. И брат ничего о подобном не говорил.

— А должен был? — удивилась Зина.

— Ну да! Мы все время общаемся с братом, много разговариваем. — Виктор поднялся, прошел по комнате. — Не поверишь, но я знаю всю систему работы НКВД, все отделы. Мой брат очень серьезный человек. У них есть отделы охраны, внутренней безопасности, уголовных расследований, экономических преступлений… Но я никогда не слышал про 9-й отдел. И что же хотел от тебя этот тип? — Он сел и внимательно посмотрел на Зину.

— Самое простое. Чтобы я работала на них.

— Стучала? — хмыкнул Барг.

— Вроде. И вот это самое страшное на самом деле. Я не понимаю, чего от меня хотят и в чем может заключаться мое сотрудничество. Что я могу делать для них? Это страшно мучает меня, я ночами не сплю, — призналась Зина.

— Чего ты боишься?

— Что меня арестуют, — вздохнула она.

— Понимаю, — Виктор тоже вздохнул. Похоже, ситуация серьезная, если уж он пришел к тебе сам. Придется подключить брата. Нам с тобой не справиться в одиночку.

— Нам? — вскинула на него глаза Зина.

— Нам, конечно. Ведь мы теперь вместе, правда? — улыбнулся Виктор.

— Правда, — кивнула она. — До тех пор, пока меня не арестуют.

— Думаю, этого не произойдет. Завтра я поеду к брату. Я уже давно у него не был, будет хороший повод. И узнаю, кто такой этот Эдуард Асмолов, что он делает, какую работу выполняет, что за фигура. Ну и то, чем занимается 9-й отдел НКВД.

— Я не думала, что этот чекист снова появится в моей жизни, — честно призналась Зина. — А он преследует меня…

— Успокойся. Мы подумаем, что можно сделать, — Виктор сжал ее руку, а его слова прозвучали в душе Зины самой лучшей музыкой из всех…

В пельменной было малолюдно — мало кто мог позволить себе быть в заведении общепита в разгар рабочего дня. Где-то в глубине, возможно, в районе кухни, играла радиоточка, передавая симфонический концерт. Две жирные мухи кружились над гранеными стаканами с компотом. Дама с высокой прической за кассой не снисходила до такой мелочи, как прогнать мух рукой.

Было сонно, лениво и очень жарко. Эта жара подчеркивала запахи и прогоняла аппетит. Зина медленно возила по тарелке пельмень, чуть смазанный сметаной, все не решаясь отправить его в рот. Есть не хотелось катастрофически. Даже если б не мучающие ее мысли, все равно здесь, среди запахов и жары, было не до еды. Над городом плыл раскаленный июль, погружая всех в состояние расплавленной дремы. От жары люди покрывались потом и словно плавали в жидкой и жирной подливке… Какая уж тут еда?

Зина сама не понимала, для чего она заказала пельмени. Наверное, чтобы поддержать своего спутника, которому даже температура выше тридцати градусов по Цельсию была нипочем и не отбивала аппетит.

Напротив нее сидел эксперт Тарас. Стол перед ним был уставлен тарелками, и он за обе щеки поглощал борщ, на поверхности которого плавали редкие островки жира. Дальше своей очереди дожидались двойная порция пельменей, два стакана сметаны, салат из капусты, овощная нарезка и два бутерброда — один с сыром, другой — с колбасой. Ну и компот…

Зинаида просто не понимала, как один человек может все это съесть, особенно в середине июля. Но стоило отдать должное этой пельменной — готовили здесь отменно. Все блюда были вкусными, а главное, свежими, что было настоящей редкостью для заведений общепита. Эксперт Тарас, давний ее знакомый, никогда не страдал отсутствием аппетита. Особенно, когда банкет был не за его счет.

Зина специально решила встретиться в нейтральном месте, а не на работе Тараса — в лаборатории одной из больниц. Накануне он позвонил ей по служебному телефону и спросил, не хочет ли она пообедать с ним. Это означало, что результаты анализов готовы, и за определенное вознаграждение он готов передать их, а также вывести свое заключение. В экстремальных ситуациях Зина обращалась к нему не раз и не два. Тарасу можно было доверять, и он всегда выручал ее в трудных случаях.

Со стороны могло показаться, что это просто флиртующая парочка, решившая встретиться в обеденный перерыв. Во всяком случае Зина очень рассчитывала, что именно так они и выглядят. Она не собиралась посвящать Тараса в подробности всей истории, особенно рассказывать о трупе с прокушенной шеей. Но все равно понимала, что вступила на зыбкую почву. Ее преследовал страх.

Накануне она полночи не спала, пытаясь угадать, какой особенностью, каким даром обладал Эдуард Асмолов, если он работал в 9-м отделе, и зачем он приехал в Одессу. Но она так ни к чему и не пришла. По внешности чекиста и манере его поведения нельзя было сделать никаких далеко идущих выводов. А если он умел читать мысли и обладал гипнозом, то тщательно это скрывал. Но, может, он был просто великолепным актером и изучал ее так, как ученый изучает редкое насекомое под толстым стеклом микроскопа? Это казалось ей более правдоподобным. Постепенно в своих мыслях Зина пришла к Тарасу.

Толстенький, розовый, плешивый, с толстыми губами и добродушным лицом, он был похож на плюшевого мишку, на добрую детскую игрушку. Так и хотелось потискать его, потрепать по щеке, прижать к себе и почему-то утешить — может быть, потому, что мягких и добрых всегда обижают.

Но внешность была обманчива. На самом деле Тарас не был ни мягким, ни добрым. Да и женщину к себе не подпустил бы. В этом заключалось страшное горе его жизни. Тарасу приходилось тщательно скрывать свои наклонности, и необходимость вечной маскировки превращала его жизнь в муку. И эта вечная мука терзала его душу не только страхом разоблачения, но и калечащим разладом с самим собой.

Однажды Крестовская помогла ему выпутаться из очень неприятной ситуации, грозившей полным разоблачением, что не только погубило бы его карьеру, но и грозило заключением в сумасшедший дом, ведь гомосексуализм считался психическим заболеванием и входил в перечень заболеваний, подлежащих принудительной госпитализации. Правдами и неправдами ей удалось избавить Тараса от такого позора. С тех пор он стал помогать ей. И помощь его действительно была бесценной. Тарас был прекрасным специалистом в своей области. А потому в исследованиях, которые он тайком для Зинаиды проводил, можно было не сомневаться.

Подождав, пока Тарас покончит с борщом и опустошит половину тарелки с пельменями, расправившись при этом с двумя бутербродами, она подумала, что с ее стороны уже не будет жестокостью перейти прямиком к делу А потому спросила в лоб:

— Что интересного ты нашел?

— В зависимости от того, что ты хочешь услышать, — кокетливо покосился на нее Тарас, не переставая жевать.

— Все. Раны… Кровь в образцах. Если допустить, что раны нанесены острыми резцами, ты смог определить, живому существу принадлежали эти резцы или это бутафория? К примеру, из мастерской таксидермиста? Или это вообще была сталь?

— Я понял твой вопрос, — кивнул, глотая, Тарас. — Раны действительно были нанесены резцами… Можем даже сказать зубами. И зубы эти принадлежали живому существу.

— Живому… — охнула Крестовская.

— Да, — подтвердил Тарас, — не знаю, кто его убил, какое животное ты имеешь в виду, но это — живое существо. Я обнаружил остатки органической слюны и даже крошечные остатки пищи. Могу сказать, что это животное питается сырым мясом.

— Сырым мясом… — снова повторила Зина.

Перед ее глазами вдруг встала миска с куском сырого мяса, плавающим в крови, которую она видела на столе в кухне Виктора Барга. Только усилием воли ей удалось прогнать отвратительное видение.

— Но это еще не все… — продолжил Тарас, перестав на мгновение жевать. — Я нашел кое-что очень интересное…

— Да? — она затаила дыхание. — Что?

— Человек, которого убило это животное, был не первой жертвой.

— Что это значит? — не поняла Зина.

— Это значит, что за самый короткий промежуток времени это существо убило еще одного человека! Другого. Делая анализ, я обнаружил в ранах следы чужой человеческой крови. И кровь эта не принадлежала ни жертве, ни животному. Совершенно посторонний образец. Это значит, что с клыков животного не успели стереться следы крови предыдущей жертвы, когда он напал на того человека, образцы которого я исследовал.

— О каком промежутке времени идет речь? — помолчав, спросила Зина.

— Максимум полчаса. То есть эти убийства произошли практически сразу.

— Тогда такой вопрос… Если заменить слово «убийства» словом «нападения»… Мог ли выжить предыдущий человек после такого нападения?

— Нет, — покачал головой Тарас, — подобная формула крови… Той, что оставалась на зубах… Это я имею в виду… Так вот, это артериальная кровь. Если на зубах зверя остались следы артериальной крови, значит, он прокусил артерию. Выжить нереально…

— Задал ты мне загадку… — задумалась Крестовская.

— Кстати, судя по другим образцам тканей, он умер достаточно давно.

— Это я знаю, — кивнула Зина.

— Слушай, а зачем тебе это надо? — вдруг задал простой вопрос Тарас.

— Зачем?.. — повторила она и вдруг поняла, что этот самый обыкновенный вопрос просто сбил ее с толку, буквально выбил из колеи тем, что сформулировать такой же простой ответ на него она не может. — Я не знаю… Я просто иду по следу… Охотничий азарт, наверное.

— Ты охотишься на крупного зверя, — неодобрительно сказал Тарас. — Кем бы ни был этот зверь, он убийца. И жертва у него явно не одна. И он не остановится перед следующим убийством… Или нападением, если ты так хочешь. Ему напасть на человека — раз плюнуть! Если он убил взрослого мужчину…

— Откуда ты знаешь, что жертва — взрослый мужчина? — прищурилась Зина.

— Гормоны, — небрежно бросил Тарас, и она поняла нелепость своего вопроса.

— А тот, другой?

— Образцов недостаточно, — покачал он головой, — слишком мало другой крови. Проводить детальный анализ невозможно.

— Понимаю. — Есть ей расхотелось совсем, и Зина окончательно уронила вилку на стол и отодвинула тарелку с пельменями.

— Что, аппетит отбил? — прищурился Тарас.

— Полностью, — вздохнула она, — честно говоря, ты меня немного запутал.

— А чего тут путаться… — пожал плечами Тарас, — это только цветочки.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась она.

— Образцы кожи. В них тоже обнаружилось кое-что интересное.

— Что же?

— Кислоты! — ухмыльнулся Тарас.

— Кислоты? — Крестовская не поверила своим ушам. — Но на теле не было следов ожогов!

— Ты уверена?

— Нет… — покачала она головой с сомнением. — На самом деле — нет. Половина тела человека была в стадии разложения. По такому состоянию кожи ничего нельзя было определить.

— Там были ожоги, — твердо сказал Тарас, — и, судя по тому, что обнаружилось в крови, достаточно серьезные. Исходя из этого, могу утверждать: человек голой рукой прикасался к кислотам.

— Но разлагалась левая половина тела!

— Значит, он был левшой. А ты разве не знаешь, что после ожогов кислотой тело разлагается быстрее? Особенно, если ожоги получены сразу перед смертью.

— Да, действительно… — задумалась Зина, — я как-то не подумала об этом… Я всегда считала, что быстрее всего разлагаются утопленники. Был опыт.

— Не всегда, — покачал головой Тарас. — Ты знаешь, кем был этот человек?

— Бездомным. Неопознанный труп. Его уже в общей могиле захоронили как безымянного.

— А если представить, что этот человек был вором? Залез в мастерскую какого-то ювелира, чтобы его ограбить? Увидел в пробирках украшения и голыми руками полез туда?

— Ювелира? — ахнула Зина, на мгновение потеряв дар речи.

— Ну да. Все эти кислоты чаще всего применяются в ювелирном деле. Я когда-то изучал ювелирку… Было время… Так вышло в жизни. Опыт. И поэтому теперь определил.

— Если 6 этот человек полез рукой… Левой, предположим, он был левша… Левой рукой в пробирку… Он получил бы такие ожоги?

— Только такие бы и получил, — сказал Тарас.

— Так, — чувствуя, что почва постепенно, но окончательно уходит у нее из-под ног, вздохнула Зина, — давай-ка подробней! Обо всех кислотах… Что ты знаешь, что нашел там… И как они применяются в ювелирке.

— С удовольствием! Тем более, что получились не кислоты, а целый ювелирный набор!

Она чуть не спросила, уверен ли Тарас в своих заключениях. Но, к счастью, вовремя прикусила язык. Репутация Тараса была ей известна. Спорить с ним было бесполезно. Эксперта лучше в городе не было. И если Тарас сказал — значит, это было именно так.

Тоскливое предчувствие вдруг сжало сердце Зины… Не понятно, почему, словно что-то почувствовала… Словно предвидела плохое, что обязательно должно было случиться вскоре.

— Перечисляй, — глухо сказала она.

— Итак, — у Тараса появился менторский тон. — Опасные кислоты, которые применяются в ювелирном деле. Это азотная — применяется для приготовления приборных реактивов, для травления примесей драгоценных металлов — всех, кроме серебра. Серная — она извлекает золото из руд и отбеливает раствор. Соляная кислота используется для приготовления пробирных реактивов и отбелов. Царская водка…

— Водка, что ли? — удивилась Зина.

— Нет, конечно! Какая водка! — хмыкнул Тарас. — «Царской водкой» называется смесь соляной и азотной кислоты. И это единственное, что способно растворить платину. Используется очень широко для приготовления пробирных реактивов. Почти всегда — во время работы с золотом. Очень едкая и опасная смесь. А вот следующая кислота — самая ядовитая из всех. Кстати, именно ее я не обнаружил. Но расскажу, чтобы ты имела представление. Это ортофосфорная кислота. Она очень ядовита. Применяется для приготовления электролитов при родировании ювелирных изделий. Ею родируют серебро. Видела когда-нибудь, как выглядит такое серебро?

— И как? — заинтересовалась она.

— Холодный белый цвет. Блестящее. Серебро может быть с примесями, может чернеть, получать другой цвет — к примеру, желтоватый оттенок. Часто ювелиры дурят клиентов, подмешивая в изделия примеси. Человек думает, что покупает чистое серебро, белое и блестящее. А на самом деле от серебра там только оболочка, все остальное — примеси, например, свинец. Но изделие выглядит холодным, белым. Это и есть родирование. То, что я не нашел следов этой кислоты… Знаешь, о чем говорит?

— Мастер не дурит клиентов? — усмехнулась она.

— Мастер не работает с серебром! Это как раз и наталкивает на идею ограбления. Ради одного серебра никто не станет лезть в реактивы! А вот золото и платина — совсем другое дело. Может, этот ювелир и работал с серебром. Но серебро для него явно не приоритет.

— Понимаю… — Зина задумалась, — да, ты прав. Это наталкивает на вполне определенный след.

— Если мастер работает только по золоту, значит, это ювелир очень высокого класса и может перебирать клиентами. То есть много клиентов ему не нужно.

— Ну, это высосано из пальца, — отозвалась она с неким раздражением. — Есть люди, которые носят только серебро, и они достаточно состоятельные, чтобы заказывать изделия…

— Да я просто предположил, — пожал плечами Тарас, — кто знает, как там было на самом деле.

— Это все?

— Нет. Есть еще самая слабая кислота, и ожогов на коже она не оставляет. Это борная. Она применяется в качества флюса при плавке и пайке изделий из драгоценных металлов. Существует большое количество составов и рецептов их приготовления, но самым универсальным является флюс на основе буры и борной кислоты, он используется в работе со всеми драгоценными металлами. И если предположить, что наш вор первоначально полез в пробирку с борной кислотой и не получил никакого ожога, сунул пальцы словно в стакан с водой, то вполне понятно, почему он полез дальше и засунул свою руку уже в настоящую кислоту… Не чувствовал опасности!

— Какие кислоты ты нашел?

— Азотную, соляную, «царскую водку» и очень слабую концентрацию серной кислоты, меньше всего.

— Спасибо тебе! — вздохнула Крестовская.

— В общем, найдешь ограбленного ювелира — найдешь убийцу, — поставил точку в разговоре Тарас.

После этого они больше не говорили о делах. С новым аппетитом Тарас вернулся к еде, поглощая остаток пельменей и овощи, а Зина все обдумывала об его слова.

Ограбленный ювелир… Единственный человек, от которого она могла получить информацию, был Виктор Барг. Он точно мог знать, что произошло с кем-то из его коллег, такая информация моментально разнеслась бы в их среде. Зине было вполне понятно, почему этот ювелир не стал вызывать милицию и писать заявление — он не имел права брать работу на дом. Об этой краже органы не знают, о ней узнали только свои.

Виктор Барг… Когда Зина вышла из пельменной, ноги сами понесли ее на улицу Пастера. Она буквально летела по июльскому городу, не ощущая жары.

Пока шла, вспомнила очень важную вещь. В той комнате, где Виктор хотел делать ремонт, она разглядела нечто, напоминающее станок. Возможно, это был ювелирный станок. Но никаких пробирок на нем не было. Виктор сам признался ей, что работал дома. А раз так, то работали дома и все его коллеги.

К ее удивлению, лавочки перед воротами были пусты. Возможно, дворовые сплетницы попрятались от жары. А может, они вообще занимали свои места гораздо позже. Быстро пробежав двор, Зина поднялась на второй этаж и нажала кнопку звонка.

Было слышно, как в коридорах квартиры дребезжал мелодичный звонок. За дверью раздались шаги. Зина это отчетливо слышала. Это были сильные, уверенные мужские шаги, они приближались, у нее сладко замерло сердце. Неужели она успела влюбиться в Барга, если сердце ее так реагировало? Сложный вопрос…

Шаги стали слышны совсем близко. Зина нетерпеливо затарабанила в дверь костяшками пальцев…

Вот сейчас… сейчас Виктор откроет дверь! Шаги приблизились к двери вплотную. И вдруг замерли.

Ее просто поразила наступившая тишина. Она ничего не могла понять.

— Витя, открывай! Это я! — крикнула в дверь. — Да открой же…

Тишина. Никакой реакции. Виктор стоял за дверью — но не спешил открывать. В раздражении Зина снова нажала кнопку звонка. Снова — мелодичное дребезжание. Но теперь этот звук звучал для нее как-то болезненно.

Звук стих. Тишина. Затем — шорох, словно человек за дверью пошевелился, изменил положение тела, переступил с ноги на ногу — и снова замер. Замерла и она.

— Почему ты не открываешь? — грохнула Зина в дверь кулаком через мгновение. — Ты не хочешь меня видеть?

Из-за двери отчетливо послышалось взволнованное, хриплое дыхание. Кто-то по ту сторону дышал тяжело, с присвистом… Словно сдерживая что-то, пытаясь подавить какой-то звук.

И все рухнуло. Ощущение сладкого предвкушения вдруг сменилось животным ужасом. Это был тот самый ужас, который Зина уже испытывала в квартире той ужасной ночью. Ей стало настолько страшно, что она заледенела на месте. Стала медленно отступать от двери. Оттуда послышался хриплый всхлип…

Зина пулей слетела по лестнице, мгновенно пробежала двор, перескочила проезжую часть и остановилась напротив ворот, на противоположной стороне улицы. И едва не потеряла сознание: весело размахивая авоськой, в которой были покупки, шел… Барг. Это был Виктор собственной персоной! Судя по всему, ему было весело, он что-то мурлыкал себе под нос. Зину он ее не заметил, да и слава богу — эту встречу она бы не смогла выдержать. Развернувшись, Зина помчалась к себе домой.

Он лежал на полу каменного мешка без окон, спрятанного в толще стены, где единственным ориентиром времени были тяжелые шаги за кованой дверью. Этот ориентир появлялся только тогда, когда четкая картинка или ощущение доносили его до живого мозга. Солнечный луч на рассвете, томное золото заката, смена дня и ночи, холод утра, жара полдня — все это было время, которое можно было почувствовать и даже попытаться чего-то от него ждать. Важного или нет — не играло никакой роли.

Время жило в людских словах — злых, добрых, безразличных, завистливых, лживых, равнодушных, участливых, жестоких… Во всех них было время. Когда кто-то говорил много слов, их можно было попытаться сосчитать, и в этом тоже было время, и это создавало иллюзию жизни.

Но где можно было взять время в каменном мешке, где не существовало ни картинок, ни слов, ничего, кроме стонов от никогда не прекращающейся боли? Вот это он знал точно: в ней времени нет. Все очень просто: боль растворяет время. Уничтожает его, стирает с лица земли. И ничего не остается, только боль, похожая на волчий оскал. Постепенно боль заменяет время, и тогда происходит настоящий переворот, словно бы стирающий границы пространства. Но понять это было гораздо сложней, чем просто раствориться в этой боли, попытаться стать ее частью.

Он лежал на каменном полу. Из его разбитых губ, сломанного носа сочилась вязкая, соленая кровь, на удивление, очень горячая. Но он не ощущал ни ее температуры, ни вкуса. Как не чувствовал и ледяного камня — стертых плит пола, ставших его единственным изголовьем. Оно позволяло просто тихо лежать, отдавшись лавинам горячей боли, плавая в раскаленном вареве собственного отчаяния и не приходящей вовремя смерти. Никто не прикасался к нему в переполненной камере, забитой людьми. Никто не пытался сдвинуть с места, четко зная одно — тех, кого притаскивали с допросов и бросали на пол, оставляя лежать так, нужно было не трогать хотя бы некоторое время. Дать им срастись с болевым шоком, потерять некую чувствительность, чтобы движение с места потом не убило их, не стало последней каплей.

Камера была забита людьми. Рядом с ним, едва не касаясь телом, лежал старик, бывший учитель истории. Его приволокли чуть раньше, и он все еще не пришел в сознание. Кто-то сердобольный подложил под голову старику какую-то мягкую тряпку, бывшую раньше чьим-то пиджаком или бушлатом. Это единственное, что можно было для него сделать. Старик даже не стонал, он полностью сжился с тем временем, которым теперь всегда была для него боль.

Со старика заживо сдирали кожу. Фрагментами на каждом допросе, да так хитро, чтобы он не умер раньше времени от болевого шока или от потери крови. На его руки, ноги и спину нельзя было смотреть. Кто-то предположил, что допрашивавший старика чекист раньше работал кожевенником, скорняком или мясником на рынке, с такой ловкостью он обращался с человеческой кожей. И это была не шутка.

Но не смотря на боль и ужас происходящего, периодически всплеск надежды обжигал каждого, кто находился в камере, как кипяток. Вот сейчас, хорошо, к вечеру двери распахнутся, их всех выпустят наружу, они вернутся домой, туда, где их ждут…

Этот всплеск надежды возвращал глазам ясность лучше любых глазных капель, мыслям — свежесть и бодрость, вырывая из боли хоть на мгновение.

Но так длилось недолго. Завтра все начиналось сначала. По новой волне, в новом кругу ада, который по жестокости настолько превосходил ад Данте, что выдумка великого флорентийца казалась детской игрушкой.

Что такого страшного мог совершить этот старик, с которого сдирали кожу? Что совершили они, те, кому дробили пальцы в железных тисках, выдирали ногти, делали все то, что он увидел и узнал позже, до того момента даже не представляя, что может делать человек.

Он прекрасно помнил свой первый допрос, когда его завели в кабинет, и он увидел троих. Двое — взрослые, солидные мужчины в форме НКВД, сидели за столом, а третий, помоложе, — в углу за отдельным столиком. Там стояла печатная машинка и он явно собирался записывать допрос. Но это не внушало тревоги, ведь запись допроса была распространенной практикой в юриспруденции.

Он был полон призрачных надежд. Теперь, после того, как его продержали четверо суток почти без еды в ледяной камере без окон, такой узкой, что лежать в ней было нельзя, только сидеть, да и то с трудом, он рассчитывал узнать, за что его арестовали.

Какие обвинения ему намерены предъявить, если его сняли прямо с поезда, зная, по какой железной броне он едет в важную командировку.

Он верил в то, что это недоразумение, и всё разрешится быстро и скоро. Вот сейчас всё выяснится, и он сможет вернуться к своим привычным делам… Позже он узнал, что в это верил каждый, кто переступал порог застенков. Свято верил…

Но, конечно, они были другими. А у него была важная командировка! Секретная миссия — куда уж секретней! С такой броней, что его не только не могли тронуть, но даже косо посмотреть в его сторону! А потому он переступил порог кабинета, преисполненный надежд. С белой стены в строгой раме из черного дерева на него смотрел неулыбающийся Дзержинский — строго, с подозрением, словно зная все и заставляя признаться во всем. Он усмехнулся про себя — прокололся, Железный Феликс! Ошибочка вышла. Это перед ним станут признаваться… Вот все выяснится, прямо сейчас.

Был, правда, один неприятный момент. Прежде чем поместить в ужасную камеру, его почти полностью раздели, оставив только нижнее белье и носки. Это сразу вызвало из памяти неприятную ассоциацию — ведь раздевали всегда тех, кто уже почти осужден, кто уже гарантированно не выйдет из тюрьмы. Но может, успокаивал себя сам, просто сейчас у них такие правила, новые. И вещи ему вернут, когда все выяснится.

Без одежды он чувствовал себя ужасно. И не только из-за холода, который острыми иголками тут же мучительно впился в его тело. Без одежды он ощущал себя униженным, потерянным, незащищенным, это причиняло ему не меньше физических страданий, чем холод.

В таком виде он шагнул в комнату, где находились эти двое начальников, важных и солидных. И только опустившись на стул, стоящий посередине, он вдруг понял, что на самом деле эти следователи НКВД никакие не солидные. Они едва ли старше его самого. Просто страшная форма придавала им вес, заставляя всех окружающих видеть их по-другому.

Он спокойно сидел на стуле, не спуская с них глаз. Один притянул к себе довольно пухлую папку и принялся читать. Второй улыбнулся почти дружелюбно.

— Почему у вас такое странное имя? — спросил он. — Редкое… Никогда и не слышал.

— Мои родители путешествовали по Франции, — он с трудом разлепил запекшиеся от холода и страха губы, — когда родился я…

— Значит, вы родились во Франции… — Это было, конечно, утверждение, так как следователи НКВД славились своей дотошностью, и на него у них уже была вся самая полная информация, которая только может быть. — Значит, хорошо знаете французский язык…

— Родители научили, — подтвердил он.

— …чтобы прочитать этот документ, — продолжил НКВДшник, поднимая вверх и разворачивая к нему листок бумаги, на котором он узнал фрагмент знакомого текста.

— Это как раз те документы, ради которых я прибыл в Одессу, — подтвердил он, — они мое спецзадание. Но вы, конечно, знаете об этом.

— Знаем, — кивнул чекист. Его сосед справа все продолжал хранить молчание, деловито листая бумаги из папки. — Это ведь не совсем французский язык? Не чистый вариант?

— Диалект, — подтвердил он, — на этом диалекте говорят в одной из провинций…

— Любопытно… И вам удалось перевести эти бумаги?

— Не все. Я… не успел. Я начал в поезде, но…

— Вы в поезде работали над таким секретным и серьезным документом? Над документом, где стоит гриф «совершенно секретно»? — впервые подал голос сидящий справа НКВДшник и уставился на него с такой злобой, что по спине мгновенно стали стекать вниз ледяные струи пота.

— У меня было отдельное купе, — дрожащим голосом сказал он, — и мне позволили ввиду срочности…

— Зачем вы ехали в Одессу? — перебил чекист.

— Именно из-за документов. Часть из них нужно было перевести. Остальные — расшифровать. Мне сказали, что это очень важно. Срочно.

— А может, ты в Бессарабию ехал? — так же доброжелательно улыбаясь, произнес тот, который стал допрашивать его первым. — Вез им, так сказать, сюрприз?

— Что? — не понял он.

— Бессарабия — проблема Советской страны, место, где не дремлющий враг строит постоянные козни против нашей родины, нашего дела — дела Ленина и партии большевиков, — продолжал улыбаться чекист, и от этой доброй, дружелюбной, широкой, располагающей к себе улыбки у него вдруг стала стынуть кожа.

Что за мир такой? Под этой улыбкой проскальзывал настоящий волчий оскал. Он буквально увидел кровь, капающую с острых, как кинжалы, клыков, и вздрогнул от страшного видения. Человек, сидящий перед ним, улыбающийся, располагающий к себе, обещавший своей улыбкой сочувствие и поддержку, на самом деле был оборотнем! Самым настоящим оборотнем, как из детской страшилки или старинной легенды. А раз так, то он в беде. Он попал в беду, и с ним случилось самое страшное из того, что только могло случиться!

Он пытался собраться с силами, чтобы выдержать этот удар, чтобы понять, почему судьба так четко и жутко оскалилась.

— Бессарабия принадлежит Румынии… — выдавил из себя он, чувствуя себя так, словно проваливается в какую-то бездонную пропасть.

— И это несправедливо, правда? — продолжал улыбаться чекист. — Или, наоборот, справедливо?

— Я… не знаю… Я не разбираюсь в политике… Нашему руководству виднее, — голос его дрожал.

— Разумеется, — тут же согласился чекист. — А в чем разбираетесь хорошо?

— В редких рукописях… Я поэтому и приехал сюда…

— А может, ты из-за Бессарабии сюда приехал? — подал суровый голос второй.

— Я вас не понимаю…

— Да все ты понимаешь! — крикнул он. — Хватит уже дурака валять. Здесь не идиоты сидят! А потому, если шкуру целой сохранить хочешь, сейчас нам все быстро и четко расскажешь — пароли, явки, планы, кто в руководстве, кто в диверсионной группе…

— В какой диверсионной группе? — Голос его сорвался на крик с такой легкостью, что сам он этого перехода даже не заметил.

— Как давно ты работаешь на румынскую разведку? — во всю ширь улыбнулся первый.

— На румынскую разведку? — Ему вдруг показалось, что он сходит с ума — весь этот дикий бред просто не мог быть правдой.

— Ты дефективный? — продолжал улыбаться следователь. — С первого раза не понимаешь?

— А мы ему сейчас поможем, — резко отозвался его напарник. — Откуда ты сюда приехал?

— Из Москвы. На поезде… — едва выдавил он из себя.

— А у нас есть данные, что прямиком из Бухареста. После Москвы заехал.

— Нет! — Он снова закричал. — Нет! Это какая-то страшная, чудовищная ошибка! Я вам клянусь… Я клянусь вам, что к румынской разведке не имею никакого отношения!

— Мамой клянешься? — расхохотался улыбчивый и тут же повернулся к своему напарнику: — А дурик-то того… совсем шизанутый…

— Играется с нами, — отрезал тот, — считает, что мы в детском саду в песочнице сидим.

— Ой, не могу! — расхохотался «весельчак».

— Хватит валять дурака. Говори четко и быстро: кому продал документы, их цели, задачи… Какие теракты и диверсии готовятся на советской стороне из района Бессарабии…

— Послушайте… — от ужаса он едва мог говорить, — я ученый… Закончил Московский университет. Мои родители… Все это чудовищная ошибка. Вы перепутали меня с кем-то другим. Я не…

— Ты не шпион? — перебил улыбчивый.

— Нет, конечно! Я даже никогда в жизни не был в Румынии. И не понимаю ничего про Бессарабию.

— Не понимаешь, какие проблемы связаны с Бессарабией? — Следователь улыбался ему как лучшему другу. Ему снова захотелось кричать.

— Нет…

— Так, все. Теряем время, а эта тварь, контра вшивая, над нами смеется. — Суровый поднялся во весь рост и закатал рукава гимнастерки, явив на свет огромные, жилистые руки. — Затесался в Советскую страну, враг народа… Кормился, учился за наш счет, гнида! Не помнит он. Весь советский народ предал!

Чекист шагнул вперед и быстро, с размаху, ударил его кулаком в лицо с такой силой, что он перевернулся в воздухе и рухнул на пол, ударившись головой… Рот сразу наполнился обжигающе горячей кровью. У нее был какой-то странный, металлический вкус, неожиданно показавшийся ему… приятным. И, сам не понимая, что делает, он вдруг принялся глотать свою собственную кровь, глотать со страшной жадностью — это была одна из тех жутких минут, когда у человека полностью отключается рассудок. Он почти не чувствовал боли. На его лице проступила какая-то идиотская улыбка…

Ударивший его следователь шагнул к столу и нажал какую-то кнопку.

— Ну, вы продолжайте тут, — улыбчивый быстро поднялся и двинулся к двери, — жду от вас полного признания.

— Не беспокойтесь, Игорь Леонидович, — с каким-то подобострастием отозвался его суровый напарник, — долго не продержится. Все сделаем в лучшем виде.

Это были не пророческие слова. На самом деле он продержится долго. Так долго, что потрясет этих следователей, чекистов с волчьим оскалом, не понимающих секрета его мужества. А секрет был прост: боль заменила для него время, и он сроднился с ней, все глубже и глубже погружаясь в слепящий, сверкающий подземный колодец.

Но тогда он этого еще не знал. Улыбчивый быстро выдвинулся из кабинета. В дверях он столкнулся с двоими, входящими внутрь. В руках у них были резиновые шланги. Раздев допрашиваемого догола, они положили его на взявшийся неизвестно откуда стол и принялись бить ими по его голому телу. Когда он терял сознание, его отливали холодной водой, а затем продолжали избиение. В одиночную камеру его втиснули в бессознательном состоянии. Он провел без сознания почти двое суток — в полном одиночестве, без возможности просто лечь на пол. Никто к нему не подходил. Врача не было.

На третьи сутки его вытащили из клетушки и впихнули в общую, забитую людьми камеру, где швырнули на пол. Его выходили сидящие там заключенные.

Когда он пришел в себя, его снова вызвали на допрос, и снова избиение длилось несколько часов. В процессе этого ада ему задавали три вопроса: что было написано в бумагах, как долго он работает на румынскую разведку и кто его завербовал? Он молчал, ничего не отвечая.

Еще было требование добровольно подписать признание в том, что он шпионит на румынскую разведку, а завербовал его шеф отдела, в котором он работал. Он ничего не подписал. Все — и следователи НКВД, и другие заключенные стали смотреть на него со страхом.

Позже, когда он узнал все пытки НКВД, всё о том, как проходили допросы и какие изуверства применялись к подозреваемым, он понял, почему к нему стали испытывать странный, какой-то благоговейный ужас.

Большинство арестованных сдавалось уже после одного-двух избиений. А в некоторых случаях не требовалось и этого. Среди арестованных было немало простых, малограмотных людей. Следователям ничего не стоило обмануть их и обманом добиться подписи на показаниях. Как правило, людям чаще всего обещали то, что если они подпишут бумагу, которая является простой формальностью, то их тут же отпустят домой, и все их злоключения закончатся.

Если же человек ни в какую не соглашался подписать признательные показания, к нему применяли весь комплекс «следственных» мер. Это были постоянные, чудовищные избиения, угрозы посадить или расстрелять близких, в том числе на глазах перестрелять его детей, долгое пребывание в ледяном сидячем карцере, игра в «доброго и злого следователя», инсценировки расстрела и прочее. Многие не выдерживали и подписывали любые признания, надеясь, что на суде они от них откажутся и расскажут партийным товарищам всю правду об избиениях и пытках.

Они даже не догадывались, что никакого суда нет, и метод этот работать не будет. И что погружение в каменный мешок камеры на самом деле является их концом.

Он услышал и узнал абсолютно все, впитывал эти страшные, но правдивые рассказы, своими глазами видя изувеченных, навсегда искалеченных людей.

Для самых непокорных арестованных был специальный корпус. Там заключенных приходили бить прямо в камеру, причем часто заставляли одних арестованных бить других.

Существовал и еще один жуткий метод.

Всю камеру заставляли оправиться на парашу, а потом заключенного покрывали одеялом над ней и заставляли дышать зловониями в продолжении нескольких часов.

Сидя в разных камерах, он неоднократно слышал крик следователя: «Руки по швам, приступай к делу!» А потом был слышен хлест, звуки ударов — 70, 100… Было невозможно представить, страшно поверить, что все это применяют к живому человеку. Как правило, мало кто из заключенных переживал подобные избиения. И после 100 ударов наступала смерть…

Для избиений употребляли палки, резиновые шланги, жгуты, специально свитые из электрических проводов. Для особо жутких пыток использовали специальные табуретки с колом. Человека усаживали на нее, кол разрывал его, и несколько часов несчастный испытывал жуткие муки, пока не наступала смерть.

Мужчин били по половым органам, жгли папиросами, спичками и свечами. Часто били «бригадным способом» — когда на одного арестованного налетала «бригада» из 6–8 человек, избивала до потери сознания, затем выволакивала в коридор и снова начинала бить.

Ни один допрос в НКВД не обходился без пыток. Они специально поощрялись руководством, так как необходима была скорость признания, знаменитые «пять минут» — как выбить признание за этот срок, промежуток времени между признанием и расстрелом. Такая скорость считалась эталоном, и к ней заставляли стремится.

Поэтому пытки следователи изобретали самостоятельно. Чекисты были неплохими психологами и знали, к кому из заключенных какую пытку можно применить. Но были и общие, которые применяли ко всем. Например, «стойка» — одна из самых мучительных и жутких.

Человека втискивали в узкое отверстие в стене, где можно было только стоять. А затем лишали сна. В глаза светили мощной лампой. А если, несмотря на свет, человек начинал засыпать, изо всех сил били по железной решетке, закрывавшей отверстие пыточной камеры, или кололи, резали тело специальным шестом с заостренным лезвием на конце. После такой пытки многие сходили с ума — впадали в ступор, из которого уже не возвращались.

Были и совсем уж «экзотические» приемы — к примеру, тесный бокс с клопами или крысами. Бокс с крысами, как правило, использовали для женщин.

В 1937 году была выпущена специальная секретная инструкция для служебного пользования НКВД о том, что виды пыток не регламентируются и допускается «любая самодеятельность». Это означало, что на допросах поощряется применение пыток.

Но чекисты сталкивались тут с проблемой. Ни хозяйственный аппарат НКВД, ни тем более советская промышленность не позаботились снабдить следователей готовым пыточным инвентарем. Поэтому из положения выходили кто как. Сами мастерили и приспосабливали к делу туго скрученные жгуты из веревки или из проволоки, резиновые или кожаные плетки с грузом и без, цепи, куски шлангов, резиновые дубинки из автопокрышек.

В документах НКВД оставались красноречивые свидетельства о повсеместном распространении различных форм пыток и издевательств. Об этом писалось открыто в протоколах допросов. Так, к примеру, в особом отделе НКВД Белорусского военного округа писали так: «Арестованных заставляли стоять столбом и на одной ноге в течение суток и больше, приседать до 1700 раз с Библией на вытянутых руках, гавкать собакой и так далее». Все это сочеталось с методами психологического воздействия.

В каждую камеру подсаживалась агентура — специально обученные сотрудники НКВД, как правило, следователи или другие заключенные, которым обещали свободу. Агентура должна была уговорить заключенных сознаться в несовершенных ими преступлениях. Нередки были случаи, когда заключенные обнаруживали агента, раскрывали его и всей камерой забивали до смерти. Признаться в сотрудничестве с иностранной разведкой или в диверсиях всегда означало смертный приговор. Не редкостью были случаи, когда ради статистики по признательным показаниям следователи сами подделывали подписи арестованных под протоколами допросов. А чтобы все было чисто и гладко, заключенным, подписи которых подделывали, ломали пальцы — мол, сами они подписать не могли.

Кое-где, обычно в областных УНКВД, каждому следователю был установлен лимит — за день не менее пять признаний. И они старались изо всех сил. Остались протоколы допросов, в которых первые признательные показания появлялись после того, как заключенных избивали табуреткой, а затем душили кожаным ремнем, медленно закручивая его вокруг шеи.

В каждом отделении НКВД действовали с размахом. В результате жестоких избиений крики и стоны были слышны на улице, что могло стать достоянием масс. Это больше всего заботило НКВД — как бы «пыточная кухня» не получила широкую огласку.

Избиения и истязания настолько быстро и прочно вошли в арсенал средств НКВД, что стали своего рода привычкой. Чекисты вошли во вкус и били заключенных даже тогда, когда везли их на расстрел.

В этом невозможно было найти никакого практического смысла. Это было просто проявлением звериной злобы по отношению к уже приговоренным жертвам.

Но самой простой и самой распространенной пыткой оставалось избиение. Избивать людей могли сутками без перерыва, посменно — следователи меняли друг друга, работали не покладая рук.

Еще одним довольно распространенным в то время способом получения показаний было испытание бессонницей: заключенного могли в течение 10–20 дней лишать сна.

Были в арсенале палачей и более изощренные средства. Жертву во время допроса сажали на ножку табуретки таким образом, что при любом движении подследственного она входила в прямую кишку. Другим истязанием была «ласточка» — заключенным за спиной связывали длинным полотенцем или веревкой ноги и голову. Вытерпеть такое было невозможно, но людей в подобном положении держали часами. Изобретательность следователей-садистов подогревалась больной, изощренной фантазией, которая начинала проявляться после первых же допросов. Страшные допросы изменяли не только жертву, но и самих палачей. Следователь НКВД автоматически становился психически больным, маньяком, который и в повседневную жизнь приносил садизм.

Приходя в себя, люди говорили о страшных пытках. В тесных, переполненных камерах шепотом передавали подробности.

Возвращаясь к жизни после чудовищных издевательств и избиений, он слушал чужие рассказы, буквально впитывал в себя.

Он слушал, как людям под ногти загоняли булавки, отбивали пальцы дверьми, сажали в так называемые «салотопки» — карцеры, где поддерживали очень высокую температуру. Пытали заключенных и в бочках с холодной, буквально ледяной водой.

Свидетельств о том, что кто-либо выдерживал нечеловеческие мучения, практически не существовало. Рано или поздно сдавались все. Физическим мукам предпочитали расстрел.

В тюрьме ломали всех, даже бывших военных. Однажды к ним в камеру попал генерал. Человек большого мужества, через трое суток он сошел с ума. Когда после очередного допроса у следователя его вернули в камеру, он начал выть и лаять по-собачьи. Говорили о том, что его направили на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Но все знали, что психиатрическая больница мало чем отличается от тюрьмы.

В камере надолго не задерживались. Иногда человек исчезал через два дня, самый долгий случай составлял неделю. Он один задержался в камере больше чем на 10 дней.

Позже, уже через две недели нечеловеческих издевательств, он узнал, что место, куда он попал, называлось пыточной тюрьмой. Сюда специально отправляли самых сложных заключенных, чтобы получить от них признание.

Однажды в камеру к ним попал бывший чекист. Его бросили на нары почти рядом, и он успел с ним сдружиться. Может, из уважения к былым заслугам, а может, потому, что когда-то он был точно таким же, как и те, кто его избивал, пытали его меньше остальных. И он всегда возвращался с допроса на своих ногах.

— Здесь никто не задержится, — говорил он, — получат признания — и отправят дальше, по этапу. Это временное место, перевалочный пункт. На самом деле впереди гораздо страшней.

— Куда отправят? Что может быть страшней? — не понял он.

— Страшней то, что вас всех даже в лагеря не отправят. Только в другое место…

— Какое? — не унимался он, несмотря на вечно преследующую его боль.

— Лагерь на шестом километре Овидиопольской дороги, — ответил чекист, — это секретное место, о нем мало кто знает. Его построили всего несколько месяцев назад. Я видел. Все знаю.

— И что там происходит, в этом лагере? — он затаил дыхание.

— Расход.

— Что это? — не понял он.

— Место, где всех стреляют. Там для этого специальные бараки построены. А потом — закопают во рву.

— Как такое может быть?

— Глупый вопрос! — хмыкнул бывший следователь. — Если построено — значит, может. Там стреляют. Всех. Но есть одна вещь… Ты мне понравился, потому могу сказать. Ты как-то отличаешься от всех. Так вот: жаль, что туда попадают одни доходяги. После допросов уже все теряют человеческий облик. А ведь на самом деле из этого лагеря очень легко сбежать.

— Сбежать? — Он не поверил своим ушам.

— Да. Там в одном месте пролом в стене есть. Со стороны одной из вышек, справа. Я знаю. Я сам его сделал. И если нас отвезут туда, вместе мы и сбежим. Я тебя выведу.

— Сбежать, может, и возможно. А дальше куда? Вокруг голая степь!

— В том-то и дело, что нет! Все думают, что голая степь, через нее не уйти, потому даже и не пытаются. А на самом деле там есть поселок! Небольшое село за озерком, через степь. Если дойти до села, можно там достать одежду и выбраться. Только знать надо, куда идти. Я тебе покажу.

— И неужели можно сбежать? — усомнился он.

— Можно. Только никто не знает.

— Зачем ты мне сказал?

— Ты стойкий. Все говорят, что ты как заколдованный… Столько перенес, а не сдался. Я сам такой… Если бежать, то вместе. Ты сильный, ну и я — тоже.

— Что ж ты к своим-то попал?

— Так уж вышло, — чекист отвернулся. — Слышал, как говорят в народе? От тюрьмы да от сумы… Выходит, справедливо это. А за справедливость не грех и пострадать.

— Вот так? Пострадать — вот так? — едва не выкрикнул он.

— Нет, конечно. Я не думал, что… В общем, это не важно. Я когда таким был, думал, что поступаю честно, по совести. Они ведь враги! Они подрывают советский строй, всем хотят зла! Они враги своего собственного народа! А теперь, когда сам стал врагом… Теперь я уже не думаю, что поступал по совести. Вообще не знал, что она у меня есть. Теперь придется как-то жить с этим. Если, конечно, придется.

И это было верно. В тюрьме никто не знал, сколько еще проживет. После допроса, когда в камеру выбрасывали разбитые, окровавленные тела, в которых часто нельзя было узнать человека, никто не знал, дотянет ли этот несчастный до рассвета, или утром из камеры вынесут уже остывший труп.

Это случалось каждой ночью, кто-то обязательно не доживал до утра.

Это было к концу первого месяца, проведенного в тюремных застенках. Однажды ночью всех в камере разбудил странный рев мотора, буквально за стеной. Это было так странно, что с мест вскочили даже те, кто всегда спал крепче остальных.

Поднялся и он. Окон в камере не было, оставалось только прислушиваться к звукам, которые так отчетливо проникали через каменную кладку. Ничего подобного раньше не было.

— Автомобили какие-то пригнали! Сволочам в форме пополнение прибыло… может, нас переведут в другую тюрьму… Или выпустят всех. Ага, размечтались. Выпустят к ядреней фене… — Камера вмиг наполнилась голосами, обсуждались самые разные варианты.

Случайно, он и сам не понял как, но он вдруг увидел, что сосед-чекист, приподнявшись на своих деревянных нарах, вдруг стал быстро-быстро креститься дрожащими руками. Лицо его стало белым как мел, а в расширенных зрачках появилось выражение ужаса.

Он тихонько отошел от остальных и присел на его нары.

— Что случилось? Тебе плохо?

— Значит, это сделают здесь…

— Что сделают?

— Тюрьма переполнена. Решили освободить.

— Ты о чем?

— Машина смерти. Ее пригнали сюда.

— Машина смерти? — у него перехватило дыхание.

— Оставь меня! Ты не понимаешь…

— Расскажи.

— Нет! — Голос чекиста буквально сорвался на истерику. Он прекратил расспрашивать, понимая, что его несчастный товарищ едва удерживается на той тонкой черте, которая отделяет разум от сплошного безумия.

На следующее утро — вернее, еще до рассвета, дверь камеры распахнулась. На пороге появился один из следователей и двое солдат, вооруженных винтовками. Следователь зачитал список из восьми фамилий. Среди них не было ни его, ни бывшего чекиста. Люди построились. Их вывели в коридор. На их лицах было нечто похожее на бодрость — любая перемена в их положении считалась плюсом. И любое движение в сторону, противоположную камере, автоматически считалось надеждой, как бы абсурдна и жалка она ни была.

Дверь захлопнулась, в камере наступила тишина. Он тихонько подсел к чекисту.

— Куда их повели, на допрос?

— Ты не понял, — тот укоризненно посмотрел на него, — в тюрьму пригнали машину смерти. Я же сказал тебе, что тюрьму решили разгрузить.

— Когда же они вернутся?

— Они не вернутся, — и отвернулся к стене, показывая, что больше не желает продолжать разговор.

Заключенные не вернулись. Через два дня повторилось то же самое. И еще через день. В камере остались четверо: он, чекист и еще двое «старожилов», избитых настолько, что ни на одном из них не было живого места. Бывшего учителя истории с содранной кожей тоже забрали.

В камере стало необычайно просторно. Воздух сразу посвежел. Но никого не радовало это иллюзорное подобие комфорта.

— Почему не забрали нас? — спросил он чекиста, когда почти все нары оказались пустыми.

— Значит, мы еще нужны. Вот ты признался, что работаешь на румынскую разведку? Нет. Так чего спрашиваешь?

— Что будет с нами?

— Я же тебе сказал. Нас отправят на шестой километр Овидиопольской дороги.

На следующую ночь после этого вновь раздался машинный рев — точно такой же, как был некоторое время назад. Но теперь его слышали только четверо. Чекист больше не крестился.

— Увезли, — выдохнул чекист, — нам повезло в этот раз. Но это не значит, что нам будет везти всегда.

— Можешь ты объяснить? — рассердился он.

— Я видел один раз это изобретение в действии. Черт знает, кто его изобрел. Его используют, когда надо казнить много заключенных за один раз — как правило, до 10 человек.

— Казнить? — замер он.

— А ты думал, их на прогулку вывезут? — огрызнулся чекист. — Казнить, конечно. Разгрузить тюрьму. А то набили…

— Что это такое, машина смерти?

— Это полностью закрытый автозак. У него мотор мощнее и резче, поэтому он ревет громче всех остальных грузовиков. Мы ведь слышали его сквозь стены. Действует по очень простому принципу. Заключенных заводят в кузов, якобы куда-то везут, и плотно закрывают бронированную дверь. Выхлопная труба выводится внутрь кузова, и, когда машина едет, выхлопные газы идут внутрь, на людей. Люди задыхаются и умирают при перевозке. Тела сразу везут в крематорий и сжигают, чтобы скрыть следы. Потом душегубку дезинфицируют и готовят к следующей партии.

— Откуда ты знаешь это?

— Ты забыл, кем я был? Однажды я сам сажал в такую машину людей.

— Где ее изобрели?

— В одном из лагерей НКВД — где же еще?

Он молчал, пытаясь осознать смысл сказанного. Но его душа отказывалась в это верить.

— Поэтому я так перепугался, когда услышал знакомый рев, — пояснил чекист, — я узнал бы его из тысячи.

— Понимаю, — кивнул он.

— А знаешь, есть один интересный момент. У наших НКВДшников эту машину — вернее, конструкцию такой машины, зачем-то купили немцы.

— Немцы? — не понял он.

— Ну да. Там же сейчас нацистская партия пришла к власти. Собираются, наверное, ужесточать порядки. Вот и купили душегубку у наших. Изобретение машины смерти… Тоже будут перевозить.

После этого разговора он не смог заснуть. Что-то разрасталось в глубине него, как снежный ком. Что-то огненное и пугающее, такое, каким бывает предчувствие.

Посреди ночи он присел на нары к чекисту и разбудил его, тряся за плечо.

— Расскажи мне про этот лагерь, на шестом километре… Где лаз?

— Зачем сейчас? Там покажу, — буркнул чекист, недовольный, что его оторвали от сна даже в таком месте.

— Сейчас. На всякий случай. Нас могут отправить по отдельности. Если я вырвусь раньше, то тебе помогу. Хотя бы вещи в селе подготовлю. А если ты первым, то ты — мне.

В конце концов чекист согласился. Сбив со стенки кусок штукатурки, он нарисовал на полу план.

Через два дня после этого чекиста принесли в бессознательном состоянии и швырнули на пол. Он бросился к человеку, уже ставшему для него другом. Лицо его было синим. А руки… Его запястья на обеих руках были разодраны до кости, и из этих жутких ран толчками вытекала густая, венозная кровь, заливая весь пол. Что они делали с ним? Было похоже, что его подвесили на что-то острое на запястьях, и он оборвался. Думать дальше было нельзя — рассудок отказывался повиноваться.

Его друг умирал. Он прекрасно понимал, что нельзя соединить разорванные вены. Неизбежна смерть. Только один раз чекист раскрыл глаза и посмотрел на него.

— Беги… — прохрипел, — беги за меня…

Вскоре чекиста не стало. Он почувствовал это.

Предчувствие поразило его, словно раскрыло какую-то странную, потаенную дверь. Теперь он мог через нее выйти.

Зинаида не любила опаздывать. Более того — она просто не выносила людей, хронически опаздывающих на работу или на встречи. А потому всегда приходила заранее или, в крайнем случае, вовремя. Это считалось у нее почти опозданием — прийти минута в минуту.

Поэтому она заступила на ночное дежурство не в шесть вечера, как было положено, а в 17.20. На работу она всегда приходила раньше. А почему, и сама не могла объяснить. Каждый раз давала себе слово этого не делать. Медленно собираться, вовремя выйти, но… Ноги словно сами несли ее к работе, ей хотелось там быть. Возможно, она уже сжилась с этим местом, не мыслила себя без него.

В морге было полно людей. Кац, два новых врача, которые поступили на прошлой неделе, и два санитара, которые сдавали смену. Ей предстояло дежурить вдвоем с религиозным стариком. Несмотря на то что Кац прилагал немыслимые усилия, чтобы найти санитара на место погибшего студента, а лучше — нескольких, у него ничего не выходило. Никто не хотел идти работать в морг. Приходили либо отпетые алкаши, либо бывшие уголовники, когда-то закончившие курсы санитаров. Они отсидели, их выпустили из тюрьмы, нужно было куда-то устроиться, вот они и шли в морг, считая это место чем-то вроде человеческого мусорника, где берут на работу всех. Кац смотрел на них, содрогался и говорил, что все места заняты. Соответственно, нагрузка на всех врачей страшно возрастала.

Кац выглядел очень уставшим и словно постаревшим. Зине подумалось, что на него свалилась куча забот. Тяжело выжить под этой грудой дел, разгрести ее и выползти на поверхность. Немудрено, что шеф сдал.

Он отвел ее в сторону.

— Меня вызвали на допрос в НКВД.

— Зачем? — вздрогнула она, полная самых плохих предчувствий.

— Спрашивали о погибшем санитаре. Кажется, он хранил у себя какую-то запрещенную литературу. Что-то такое они у него в общежитии нашли.

— А при чем тут вы? — От волнения голос Зинаиды прозвучал резко. — Вы не можете знать, что хранят у себя дома все ваши сотрудники! Вы же не ходите к ним домой!

— По их мнению, я должен контролировать, — вздохнул Борис Рафаилович, — но они не обвиняли меня, расспрашивали просто так.

— Они ищут убийцу? — спросила Зина, не надеясь на ответ.

— Мне показалось, что их больше интересовала литература, чем убийца парня, — печально вздохнул врач, — гнусный мир…

— Молчите! — взмолилась она. — Ну просто умоляю — молчите! Не нужно так…

Кац пожал плечами. Зине вдруг стало страшно. В этом жесте была такая обреченность, словно он уже смирился со своей судьбой, хотя и не знал эту судьбу до конца… Ей вдруг захотелось встряхнуть его, закричать, что все будет хорошо, что не надо так… Но она не могла — знала, что это неправда. А потому ей еще больней было видеть печальную улыбку шефа, к которому она уже успела привязаться чисто по-человечески. Ей очень нравился Кац и как профессионал, и как человек. Но в нем всегда ощущалась некая надломленность, словно он сдался. И вот этого Зина не могла понять до конца.

— Сегодня тебе должно быть спокойно, — перевел разговор Борис Рафаилович, — мы успели все сделать и отправить до вечера. Новых клиентов, надеюсь, не поступит. Так что посиди немного и ложись спать.

— Вот еще! — хмыкнула Крестовская. — Ну кто же заснет в морге?

— Где спать, как не здесь? — в тон ей ответил Кац. — Тут тишина!

Так они часто подкалывали друг друга, получая от этих пикировок понятное только им удовольствие.

К шести вечера все разошлись. Зинаида заперла входную дверь на ключ, погасила свет в коридоре, проверила холодильники, прозекторскую, лабораторию. Было слышно, как в своей каморке бубнит молитвы старик-санитар, обращаясь к никогда не видимому им Богу, пытаясь найти у него защиту, чтобы выстоять здесь, на земле.

Она решила вскипятить чайник и сделать себе травяной чай, который в последнее время очень полюбила. Ей казалось, что, как и сигареты, острые ароматы трав притупляют чувствительность и запахи. А может, это было лишь игрой ее воображения, которое не могло успокоиться ни на миг, а потому искало выходы там, где другому не за что было зацепиться.

Зина насыпала чай в чашку и взяла было чайник, как вдруг замерла на месте, пораженная знакомым звуком: ей вдруг показалось, что хлопнула входная дверь. Это было очень странно, ведь она сама заперла ее на ключ. Она так поступала всегда — у двери и у ворот были звонки, и если кто-то появлялся в морге ночью, то звонил.

Звук повторился с новой силой. Зина поняла, что не ошиблась: кто-то хлопнул входной дверью, зашел внутрь. И это был не старик-санитар — его бормотание не прекращалось ни на минуту и отдаленно доносилось до нее.

Значит, вернулся Кац, решила она. Видимо, что-то забыл. Ну или же ему настолько невыносимо было дома, что он решил вернуться сюда. Так уже бывало неоднократно. К тому же, только у него был ключ, и он не стал бы звонить в звонок. Немного успокоившись, Зина выдохнула с облегчением, прислушиваясь. Но никаких шагов не услышала.

«Что за чертовщина… — подумалось ей, — у порога он застрял, что ли? Пьян?»

Она решительно вышла из ординаторской и… застыла. В коридоре было темно. Почему Кац, открыв дверь, не зажег свет? Чего вдруг ему так стоять?

— Борис Рафаилович! — крикнула Зина в темноту. — Вы что-то забыли? Хотите чаю?

Ответом ей была мертвая тишина. Выключатель находился рядом с входной дверью, и она двинулась вперед, чтобы включить свет.

Внезапно Зине показалось, что за ее спиной раздался какой-то шорох. Но это было абсолютно нереально! Как мог Кац переместиться назад с такой быстротой? Крестовская почувствовала, как ее ноги налились свинцом. Она не могла ступить ни шагу! Через секунду, собравшись, она все же медленно пошла вперед.

Вот и выключатель. А рядом входная дверь. Она действительно была полуоткрыта. Значит, слух ее не обманул. Сюда кто-то вошел. Зина выглянула во двор — ни души.

Она обвела взглядом двор, привычный до тошноты, и снова заперла дверь. Ее немного успокоил скрежет запирающегося замка. Затем она обернулась в коридор — и замерла. Он был абсолютно пуст. Каца в нем не было.

— Борис Рафаилович! — снова крикнула Зина с каким-то надрывным отчаянием в эту пустую плоскость, залитую ярким белым светом больничных ламп. — Вы здесь?

Ответом ей была тишина. Ее стала бить дрожь. Она решила заглянуть в кабинет Каца, удостовериться, он ли это вошел… Пошла вперед, но прошла не долго.

Кто-то с силой резко схватил ее сзади так, что она не успела и вскрикнуть, а затем к ее лицу прижали плотную тряпку. Волны сладковатого запаха душили ее… Это был запах хлороформа. Зина узнала его последней вспышкой угасающего сознания, проваливающегося в сплошную, плотную черноту…

Она пришла в себя, лежа на боку в коридоре. Почувствовав под щекой холод кафеля, приоткрыла глаза. От неудобной позы затекло все тело. Мучительно болела голова.

Зина знала, что это побочный эффект от хлороформа. Это было дикое, мучительное ощущение. Череп ее словно распиливали ржавыми пилами ровно тысяча чертей, и она задыхалась в этом аду, полузадушенная нехваткой свежего воздуха. Перед глазами все двоилось и расплывалось.

Держась за стену, кое-как Зина поднялась на ноги. В морге стояла удивительная, просто невероятная тишина. Не было слышно ни тиканья часов, ни капанья воды, хотя было несколько протекающих кранов. Не слышно было и бормотанья старика-санитара.

Ужас поднялся по позвоночнику вверх, обволакивая всю спину влажным, ледяным покрывалом пота, и сдавил горло с такой силой, что даже прекратилась мучающая ее тошнота.

Зина решила пойти к старику — ей было невыносимо находиться одной здесь. Впервые в жизни место работы стало внушать ей ужас. Она пыталась уговаривать себя, что ей не страшно, но ничего не могла поделать с собой.

Дверь в клетушку санитаров была открыта. Это помещение было намного меньше ординаторской и действительно напоминало ей самую настоящую клетку. Было видно, что за приоткрытой дверью горит яркий свет. Зинаида окликнула санитара по имени. Тишина. Он не ответил. Не было слышно и бормотанья молитв. Ее дыхание замерло. Очень осторожно толкнула дверь вперед… Та поддалась под ее рукой, приоткрываясь с противным, надрывным скрипом…

Такого количества крови Зина не видела никогда. Ей вдруг показалось, что все, абсолютно все вокруг было забрызгано кровью. Стены, потолок, окно, пол — все утопало в крови. В этом ужасе она не сразу разглядела старика. Он лежал на полу, между стеной и стулом, отодвинутым от стола, неестественно изогнув ноги. А его разодранное горло было все в крови.

В этот раз раны не вызывали никаких сомнений. Она видела, что старик мертв, а горло разорвано, словно его грыз дикий зверь. В этот раз горло было не прокушено, а разодрано с такой яростью, что голова несчастного держалась на тоненькой полоске кожи, почти отделенная от тела. Крестовская проработала в морге достаточно долго, но даже ей стало нехорошо от этого вида.

Она подошла ближе. Судя по состоянию крови, старика убили совсем недавно — максимум полчаса назад. Кровь еще не успела свернуться.

Кровавые следы вокруг означали, что кто-то с силой поднял старика в воздух и трепал по всей комнате, разрывая ему горло. Что за дикая ярость? Зина никогда не сталкивалась с такой…

Ее вдруг пронзила мысль о том, что в этой ярости не было ничего человеческого. Поражало еще одно — тот, кто сделал это со стариком, обладал огромной силой.

Опустившись на корточки, Крестовская принялась осматривать рану. Горло убитого словно искрошили чем-то острым, к примеру, острыми клыками, измельчая каждый фрагмент кожи, каждую артерию. Подобных ран видеть ей не доводилось.

Эти раны не имели ничего общего с теми, которые она уже видела на двух трупах с прокушенными шеями. Эти были гораздо страшнее — в них чувствовалось что-то адское. Ярость, злоба, с которой они были нанесены, просто потрясали. Кто бы это ни сделал, в этом существе бушевало безумие. Зверь ли, человек набросился на несчастного старика, разрывая его со страшной силой, было понятно, что убийца — больное, безумное существо. И оттого мгновенно появлялся ужас, с которым нельзя было совладать.

Полчаса… Мог ли быть этот зверь еще здесь? Затаиться среди помещений морга? Зина задрожала всем телом, словно попала под колючий, ледяной дождь.

Затем, не в силах больше находиться в этом ужасающем месте, бросилась звонить по телефону — вызывать милицию и шефа, которому обязательно нужно было все сообщить.

— Я все еще не понимаю своей роли во всем этом, — на Зину вдруг накатила огромная усталость и все происходящее она стала воспринимать с трудом — словно сидела в зрительном зале, а перед ней на сцене разворачивалось действие пьесы, которую она все не могла досмотреть до конца.

— Я скажу вам правду, — Асмолов неотрывно смотрел на нее, — когда я привез к вам на вскрытие труп следователя…

— Следователя? — она вскинула на него глаза.

— Следователя НКВД, который допрашивал заключенного в лагере НКВД на шестом километре Овидиопольской дороги, я вез его не к вам, а к Кацу. Мне хотелось получить независимое заключение.

О репутации Каца я был наслышан. Он был лучшим. И я был удивлен, увидев в морге вас. Не скрою, вы произвели на меня серьезное впечатление. Настолько серьезное, что, вернувшись обратно, я навел справки. Поднял все, что есть на вас в НКВД. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что вы уже работали с 1-м отделом.

— Я? С 1-м отделом? — Выстрели Асмолов в нее, Зина бы удивилась меньше.

— Вы разоблачили немецкого шпиона, который охотился за снадобьями подземной секты в Одесской области. Вы лично работали с очень серьезным человеком, Григорием Бершадовым. Именно Бершадов прикрывает вас. И я подумал, что если уж все так совпало, то для меня просто неоценимой может быть ваша помощь. Поэтому я решил работать с вами. А уж когда на вас вышел Евгений Замлынский, который тоже работал на 1-й отдел, я подумал, что это не случайность. В результате я решил попробовать развивать наше сотрудничество.

— Честно говоря, я и понятия не имела, что уже работала на 1-й отдел, — вздохнула Зинаида.

— Знаю, — кивнул Асмолов, — когда я соврал вам, что я представляю 1-й отдел, вы никак на это не отреагировали.

— 1-й отдел — шпионаж, — резко сказала она.

— Не совсем, — усмехнулся чекист, — скорей, внешняя безопасность, внешняя разведка. И поиски этого заключенного, которого я должен найти, курирует лично Григорий Бершадов.

— Почему? Какое отношение этот человек имеет к разведке? — в лоб спросила Зина.

— Он иностранный диверсант, румынский шпион, который прислан в Одессу со специальной миссией — дестабилизировать обстановку на границе с Бессарабией.

— Я не понимаю…

— Сейчас объясню. Вы слышали о том, что Бессарабия — очень серьезная головная боль для советского правительства?

— Честно говоря, нет. Мало интересуюсь международной политикой.

— Румыния незаконно оккупировала, захватила земли, которые исконно и по справедливости должны были принадлежать Советскому Союзу. Симпатии населения на советской стороне. В этом регионе постоянно происходят волнения. Бессарабия хочет присоединиться к Стране советов. Но Румыния не может допустить этого. Поэтому был принят план дестабилизировать различными диверсиями обстановку на границе и в бессарабских селах и обвинить в этом советскую сторону. Советское правительство играет честно и не устраивает никаких провокаций.

А вот румыны — наоборот. Этого человека схватили в тот момент, когда он должен был совершить серьезную диверсию, жуткое преступление — взорвать железнодорожный мост. Этот теракт был целиком и полностью подготовлен румынской стороной. Но сотрудники НКВД сумели разоблачить этого шпиона и арестовать его до того, как он произвел взрыв. Он жутко опасен, этот тип. При аресте застрелил двоих чекистов. На допросах отказывался сотрудничать, вел себя вызывающе, нагло, несмотря на всю вежливость следователей, образцов советских офицеров. Потом произошло непоправимое. Оставшись наедине со следователем на очередном допросе, этот тип убил его и сбежал через окно. Ему удалось выломать лаз в заборе заранее — как оказалось, он готовил побег давно, и сбежать. До сих пор его не нашли. Моя задача — найти его и обезвредить. Он страшно опасен. И если он доберется до границы с Румынией, до Бессарабии, серьезно пострадают невиновные люди. Вы же мне нужны еще по одной важной причине. Я хочу понять, что с ним происходит…

— Подождите, — прервала его Зинаида, — вы хотите сказать, что у этого человека есть какие-то особые способности, которые так интересуют 9-й отдел?

— Совершенно верно, — кивнул Асмолов, — этот человек обладает особыми способностями. Сверх способностями, и вот что это такое, я и хотел бы выяснить с вашей помощью. Вы же врач.

— Какими именно сверхспособностями? — уточнила она.

— А вот это вы узнаете в процессе нашего расследования. Завтра.

— Что произойдет завтра? — удивилась Зина.

— Завтра вечером мы с вами поедем в Лузановку, проникнем тайком в детский лагерь и поговорим с детьми, которые видели его вблизи, разглядели и смогут описать то, что они видели.

— Почему вечером?

— Чтобы не попасться на глаза начальству и вожатым. К вечеру дети в лагере больше предоставлены сами себе.

— Как зовут этого человека, вы знаете? — поинтересовалась Крестовская, вникая во всю странность сказанных Асмоловым слов.

— Его позывной, псевдоним, под которым он работал на румынскую разведку и выходил на связь, Ноэль Гару.

— Это французское имя, — удивилась она.

— Его отец был французом, представителем древнего дворянского рода крестоносцев. Будучи в Москве в командировке, влюбился в русскую женщину, аспирантку Московского университета. Женился, они уехали во Францию. Там родился их сын.

Они дали ему французское имя Ноэль, что означает Рождество. Настоящая фамилия этого человека де Гару де ла Тардье Монфлар. Потом его отец… умер.

— Почему вы запнулись перед словом умер? — тут же насторожилась Зинаида.

— Честно сказать, он был убит. Это произошло во время ограбления. После этого мать Ноэля вернулась вместе с ним в СССР, в Москву, где умерла. Мальчик был отправлен в детский дом. Ноэль превратился в Николая. Николай Гару — второе его имя. Вернее, еще одно. Мальчик проявлял очень большие способности к языкам. Поступил в Московский университет на романно-германскую филологию. Бывал в частых командировках в Европе, в частности, в Бухаресте. Там он и был завербован румынской разведкой.

— Какая невероятная судьба, — вздохнула Зина. — Выходит, он молод?

— Молод. Но этих сведений, что я вам рассказал, недостаточно. Это лишь короткие фрагменты его настоящей истории.

— Вы видели этого человека?

— Видел. Один раз. Меня поразило его стремление к свободе. Это как болезнь. Я уже тогда подумал, что он не будет жить в клетке. Не похож он на всех. Он рожден быть свободным…

— Но смерть и свобода разные вещи.

— Иногда они идут рука об руку.

Асмолов замолчал. Лицо его стало странным. Сохраняя молчание, он пристально всматривался в темный проход между пустыми столами. Всматривался так, словно в реальности видел дух свободы, ставший убийцей.

— Почему он убивает? — спросила Зина, и чекист вздрогнул, возвращаясь на землю. — Какая у него цель?

— Свобода, — вздохнул он.

— Но ради свободы жертвуют своей жизнью, — возразила она, — он же убивает других людей.

— Разве это не одно и то же? — вскинул на нее глаза Асмолов.

— Скольких человек он убил? — нахмурилась она.

— Точных данных нет.

— А вот у меня — есть. Раз уж мы с вами в этом расследовании, я вам скажу: он убил четырех человек. Ваш следователь — раз. Потом безымянный бродяга, — вкратце Зина рассказала про бродягу и затем подытожила: — Три — человек, который был убит до бродяги, буквально за полчаса. Если предположить, что бродяга был вором, значит, это может быть его напарник. И, наконец, четвертый труп — старик-санитар, на которого он напал. Четыре человека! Как много стоит такая свобода?

— Свобода только тогда ценна, когда она полита человеческой кровью, — возразил Асмолов, — тому в истории масса примеров.

— Может быть. Но безобидный старик никому не мешал, не делал зла, — жестко отозвалась Крестовская.

— Вы так думаете? — чекист посмотрел на нее со злобой, и ей вдруг не понравился его взгляд. — А если я вам скажу, что наш убийца убил старика потому, что тот его шантажировал?

— Что? — удивилась она.

— Он пытался выкрасть кое-что в морге. Старик его застукал. Но вместо того, чтобы заявить в милицию, принялся вымогать деньги. Ну, и поплатился. В назначенный для передачи денег час явилось… то, что старик никак не ожидал. Шансов спастись у него не было.

— Что же он хотел выкрасть?

— Человеческое сердце.

— Но для чего? — По телу Зины вдруг прошла дрожь.

— Вы поймете это чуть позже, когда узнаете о его особых способностях. И произойдет это скоро — скорее, чем вы думаете.

Закатное солнце стало опускаться за горизонт, окрашивая спокойные воды моря в золотистый цвет.

Пляж все еще был шумным. Несмотря на закат, на песке оставалось еще довольно много отдыхающих. Люди не желали терять ни минутки светового дня, ни секунды теплоты моря, наслаждаясь этим удивительным даром, который приготовила для них земля, — морем, теплым песком, раскаленным от дневной жары воздухом, в котором уже чувствовалась ночная прохлада.

Асмолов уверенно вел Зину по песку к видневшейся впереди сетке, преграждающей дорогу, — так была огорожена территория детского лагеря. Они подошли к сетке вплотную и медленно пошли в сторону, противоположную от моря. И шли так, пока не оказались в небольшой парковой зоне или лесопосадке, где уже было темно от раскидистых крон деревьев.

Чекист вытащил фонарик и стал просвечивать сетку — до тех пор, пока не обнаружил большую дыру. Взрослый пролез бы в это отверстие с трудом, но для ребенка или подростка это не представляло никакой сложности.

— Здесь, — сказал Асмолов и скомандовал: — Теперь ждем. Скоро они появятся. В лагере у меня есть свои информаторы.

— У вас везде свои информаторы, — съехидничала Зина.

— Разумеется, — кивнул Эдуард со спокойным и уверенным видом. — Для хорошего чекиста главное — собирать информацию. А потом правильно ее использовать.

— Да уж… — вздохнула она, но тут же решила промолчать. И без того между ними ощущалось немалое напряжение.

Несмотря на всю откровенность Асмолова, на то, что он вроде бы выложил все карты на стол, Зина продолжала его бояться. Этот человек внушал ей какую-то инстинктивную неприязнь. Она никак не могла прочитать, что скрывается за его мутными, подозрительными и часто совершенно непроницаемыми глазами, и это внушало ей беспокойство. Казалось, под маской обычного человека кроется кто-то другой. Тот, встречаться с которым совершенно не стоило!

Она не понимала, как относится Асмолов к ней, но все равно не доверяла ему. Впрочем, было понятно, что он решил просто использовать ее знания и опыт, потому, что они оказались под рукой. В тот самый подходящий момент, в котором выгоду для себя он увидел сразу. Для себя. Но не для нее.

Шорох прервал ее размышления, и за сеткой вдруг показались трое чумазых, перепуганных мальчишек, которые смотрели на них. Со стороны они напоминали встревоженных зверьков.

— Ну, вперед, орлы! — подбодрил их Асмолов. — Чего сдрейфили? Я не кусаюсь.

Мальчишки переглянулись и полезли в отверстие. Мгновение — и все трое оказались возле них. Зина обратила внимание, что двое были постарше, а третий — совсем сопливый. Этот младший мальчишка был перепуган больше всех и не пришел бы, если б не товарищи.

— И вот сюда вы по ночам лазите? В эту дыру? — усмехнулся Асмолов.

— Нет, — отозвался старший, — не до сюдова. Здеся народ и по ночам ошивается. А мы до лодок — там завсегда никакого шухера, и левые не нашкандыбают… В смысле, никто не замусорит… то есть не застукает.

— Дяденька, а сигареты у тебя есть? — нагловато вскинулся средний, но тут же сжался под неподвижным взглядом Асмолова, глянувшего на него в упор.

— Вот как сниму ремень да дам тебе по заднице, шкет, будут тебе сигареты, — отозвался Асмолов, не опуская глаз, — лучше к делу нашему приступим. Так вот. Договор в силе. И, чтобы начальству вашему я вас не заложил, выкладывайте как на духу про вашего человека-свинью — что знаете, что видели.

— Так не свинья это… — вдруг прошептал самый маленький, и губы у него задрожали так, словно сейчас заплачет.

— Не свинья, а кто? — уточнил Асмолов.

Мальчишки переглянулись. Было видно, что им страшно до жути и что каким-то странным усилием воли они держатся на месте, чтобы не пуститься наутек.

— Говорите, — подбодрил их чекист, — здесь вам поверят. Весь город говорит о человеке-свинье…

— То-то и оно! — отозвался старший. — Все говорят — а никакая это не свинья!

— Не свинья? Так кто же? — прищурился Асмолов.

— Волк! — выпалил вдруг средний, тот, что хотел сигареты, и двое остальных согласно закивали изо всех сил.

— Так, — сказал чекист, — теперь по порядку и с самого начала. Где вы сидели? Что вы видели? Что с вами произошло?

— С нами ничего, — хмыкнул старший, — а вот с остальными… Короче, сидели мы на рыбачьих лодках… Вон там, ближе до Лузановки, чем до лагеря, — он указал рукой. — Там старые рыбачьи лодки сваливают дырявые… Шо на них нельзя в море выходить… Ну, сидели мы… втроем… И…

— Что пили? — строго уточнил Асмолов.

— Вино домашнее. У вожатого сперли.

— И много выпили? — усмехнулся чекист.

— Да по капле только! А потом рык… Как рычит кто-то, и вой. Мы перепугались до смерти. Хотели тикать. А оно по берегу идет…

— Оно? Что оно? — уточнил Асмолов.

— Вроде как человек. Но голова у него, как у волка. И когти. И тело шерстью покрыто…

— И в темноте вы все это рассмотрели? — усомнился чекист.

— Так луна вышла… И мы почти на него напоролись, как тикать стали! Он еще морду повернул на нас, прислушивался… А на зубах кровь…

— Вы кому-нибудь говорили об этом? — спросила Зина.

— Чтоб нас пришмаленными считали? Да никому на свете! Мы такого деру дали, что потом неделю тряслись! — хмыкнул средний, самый бойкий из всех.

— Так кто это был, человек или волк? — уточнила она.

— Как будто человек в волка превратился, — выпалил младший.

— Куда он шел? — спросил Асмолов.

— К рыбачьим лодкам и шел, вернее, потом пошел, — снова заговорил старший, — как раз туды, где мы сидели.

— Он за вами охотился? — чекист продолжал допрос.

— Да он нас и не видел! — хмыкнул средний. — Увидел бы — хана нам всем! Чудовище такое… Волк ростом шо человек…

— Ладно. Об увиденном — ни слова! — строго приказал Асмолов. — А договор свой я выполню.

— Значит, папку отпустите? — старший подался вперед. У Зины мучительно сжалось сердце.

— Отпущу. Как договорились. Я играю по правилам, — ответил чекист. — Но и вы держите договор. Чтоб ни единой душе…

Мальчишки, потоптавшись, исчезли в дыре. Асмолов повернулся к Зине.

— Ну, что скажете? — В его глазах плясали веселые огоньки.

— Бред! — больше не сдерживалась она. — Ну бред чистой воды! Мальчишки вина обпились, алкоголь ударил в голову, вот и появился волк в их воображении! Зачем вы притащили меня? Слушать этот бред?

— Вы никогда не слышали об оборотнях? — улыбнулся Асмолов.

— О ком? — не поняла она.

— Об оборотнях. Когда человек может по собственной воле превратиться в волка, а потом наоборот. Мы с вами ищем оборотня. Вот и способность, которая интересует 9-й отдел. Наш убийца обладает этой способностью. Он оборотень.

— Послушайте, мы же с вами взрослые здравомыслящие люди! — рассердилась Крестовская. — Оборотней не существует! Их просто не может существовать в природе! Это детские сказки, легенды. Никаких оборотней и быть не может! Не может человек превратиться в волка, никак. Это я вам как врач говорю.

— Понятно, — Асмолов кивнул с довольным видом. — Это я и ожидал услышать. Идемте.

И, бесцеремонно схватив ее за руку, потащил за собой. Впереди стало виднеться нагромождение лодок на берегу. Уже почти стемнело. Людей на пляже не было. Фонарик Асмолова был достаточно мощным, в его свете почти все можно было разглядеть.

Наконец они поравнялись с лодками.

— Какой отвратительный запах, — поморщилась Зина.

— Причину я вчера нашел, — сказал чекист. — Причем, совершенно случайно. Прогуливался, когда услышал рассказ мальчишек, думал. Пошел к лодкам. А там рылись два пса. Грызлись так серьезно. Я прогнал их… И вот что нашел.

Они обогнули лодки, зашли со стороны лесопосадки в небольшую выемку между лодками. Неизвестно откуда Асмолов извлек лопату — похоже, спрятал ее в лодках заранее. Затем отодвинул в сторону гнилые доски лодок и принялся копать.

Зина не поверила своим глазам, когда из-под лопаты чекиста стали появляться истлевшие человеческие останки. Они были чуть прикопаны землей.

Асмолов выкопал их полностью.

— Вот что я нашел. Труп. И знаете, кто это?

— Кто? — Голос ее оборвался.

— Напарник вора. Тот, кого оборотень убил первым. Вот для чего он появился в Лузановке. Он спрятал здесь труп и шел посмотреть.

— Но причина смерти…

— Осматривайте! — Асмолов махнул рукой. — Разложение еще не дошло до такой степени, чтобы рассыпались все ткани. Думаю, что-то увидеть вы сможете.

При свете фонарика Зина начала осмотр. Это был мужчина средних лет. Прежде всего она обратила внимание на шею… Сомнений не было: на ней виднелись две знакомых рваных точки. Такие же, какие она видела уже не один раз. Крестовскую стала бить дрожь.

— Теперь мы связаны с вами до конца, — усмехнулся Асмолов, — мы должны раскрыть эту загадку. Загадку оборотня — или что там еще…

— Оборотней не существует, — ответила Зина так растерянно, так неубедительно, что не смогла бы убедить никого, даже саму себя.

Медленно, словно была столетней старухой, она поднималась по лестнице собственной парадной, возвращаясь домой. Тяжесть того, что Зина узнала, пригибала ее к земле. Поэтому, когда, отделившись от стены, перед ней выросла знакомая фигура, она едва не закричала… Отпрянув к стене, закрыла рот рукой.

— Что с тобой? — Лицо Виктора Барга стало растерянным. — Я все ждал, когда ты придешь… не выдержал, решил прийти сам.

— Кто был в твоей квартире? — Зина назвала число. — Тебя не было дома, но там кто-то был! Тот, кто так напугал меня той ночью! Кого ты прячешь?

— Да что ты? Никого там не было! — Виктор с тревогой смотрел на нее.

— Это неправда! — выкрикнула она и вдруг зарыдала — с потоком истеричных слез из нее вырвалось все напряжение этого жуткого дня.

Барг притянул ее к себе, ласково гладил по волосам. Она и не заметила, как прячет лицо на его груди, вдыхая пряный, волнующий запах его тела.

— Успокойся… Я вспомнил. Это был Игорь, мой брат. Он был в квартире. Он никогда не открывает, когда меня нет, от всех прячется. Но стоит и слушает за дверью. Поэтому тебе и показалось страшным то, что кто-то слушает и не открывает дверь… — ласково, убедительно говорил Виктор, и постепенно слезы стихли, сменившись тихой радостью.

— Пойдем ко мне? — Виктор с нежностью смотрел на Зину.

— Нет, — она покачала головой, — теперь мы пойдем ко мне, и наплевать, что скажут соседи. Я больше к тебе не пойду. Ну, пока не пойду. Будем встречаться у меня.

— Как хочешь, — он снова пригладил ее волосы, — не надо быть такой пугливой и впечатлительной. Помни — я очень сильно тебя люблю.

Совсем легко, как в студенческие годы, Зина взбежала по лестнице на второй этаж старинного особняка и толкнула массивную дверь кафедры. Было странно вновь подниматься по этим ступенькам. На мгновение в душе у нее что-то с болью оборвалось и рухнуло вниз. Это были разбитые надежды и сожаления о прошлом. Но она быстро заглушила их в себе. И, не думая больше ни о чем, кроме своей цели, решительно вошла внутрь. Обратив, конечно же, внимание, что табличку с надписью «Профессор Замлынский» с двери кафедры сняли.

Накануне Зина не спала всю ночь, обдумывая все, что произошло с ней. Мысли путались, обрывались, создавая чудовищный хаос в ее голове. К ней вернулась давно позабытое ощущение беспомощности, когда на какое-то мгновение она попросту растерялась.

Решение пойти на кафедру к Евгению было спонтанным. Неожиданно оно пришло к ней на рассвете, и немного успокоило ее измученную душу. Начать с Евгения — попытаться узнать, что с ним произошло, как он связан с Асмоловым и с его расследованием 9-го отдела, означало действие. А раз нужно было действовать, то это могло постепенно привести мысли в порядок. К счастью, на следующий день был ее выходной, срочной необходимости идти на работу не было. Утром Зина встала, оделась и поехала в мединститут.

Кафедра была пуста. Это были две смежные комнаты. Одна большая, со множеством столов, другая — маленькая, как бы отдельный кабинет, в котором находился заведующий кафедрой. Это был кабинет Евгения.

Дверь в маленькую комнату была открыта, и Зина сразу пошла туда. Стол Евгения был безжизненным.

Она знала такие вот безжизненные столы, с которых убраны все вещи, а гладкая полированная поверхность сияет девственной чистотой. Так выглядят те столы, за которыми не сидят люди. На нее они всегда производили впечатление заброшенности, пустоты. И почему-то она всегда могла отличить их от тех, за которыми хозяева поддерживали идеальный, а значит, с ее точки зрения, несколько болезненный порядок.

Стол Евгения был безжизненным. Это кольнуло Зину в самое сердце. Несколько минут она стояла и молча смотрела на него, воскрешая в памяти мертвенно-бледное лицо Замлынского с кровавой раной на виске, страшное, пугающее лицо, которое видела в самый последний раз.

Сзади раздались чьи-то шаги, кто-то вошел в пустое помещение кафедры. А затем и вопль:

— Крестовская! Мать моя женщина! Глазам не верю!

Обернувшись, к огромному удивлению, Зина увидела своего однокурсника, который раньше работал в больнице.

— Крестовская! Сколько лет, сколько зим! Что ты потеряла в нашем сумасшедшем доме?

— Я тоже рада тебя видеть. Честно говоря, Евгения Замлынского. Хотела поговорить с ним по одному вопросу…

— Замлынский всегда был тупицей! — фыркнул однокурсник. — Поговори лучше со мной.

— С тобой — с удовольствием! — рассмеялась Зина. — Смотрю, ты тоже работаешь здесь? Не знала даже.

— Полгода, как перешел. Евгений меня сманил. Денег больше, да и работа лучше. И студенточки хорошенькие попадаются. Так что не жалуюсь. Ты сама знаешь, что по больницам творится. Бедлам. Здесь как-то спокойнее.

— Понимаю, — кивнула она. — А Евгений на работе есть? Смотрю, стол его как-то странно выглядит. Пустой. Необычно.

— Так ты ж ничего не знаешь! — всплеснул руками однокурсник. — Красавец Замлынский больше у нас не работает.

— Как это? — голос Зины дрогнул.

— Уволился он. И вообще уехал из Одессы. Насовсем. Заявление прислал по почте. Даже свои личные вещи не забрал. Мы их в коробку сложили, вон там, возле стены. Может, еще вернется. Уже вроде второй месяц пошел, как он свалил.

— А куда именно он уехал?

— Понятия не имею! И никто не знает. Даже город не написал.

— Странно все это как-то…

— И не говори! Не похоже на Замлынского. Он же зубами в эту кафедру вгрызался. И вдруг все бросить… А кафедра теперь без заведующего осталась. Второй месяц не могут подобрать. Все конкурсы, обсуждения, грызня… В работе хаос. А скоро осень, занятия начнутся. В общем, удружил он нам, козел эгоистичный! Если найдешь его, передай, что люди так не поступают!

— Наверное, у него были смягчающие обстоятельства… — отвела Зина глаза в сторону, — может, еще объявится. А заявление Евгения об увольнении ты видел?

— Видел, конечно. Все видели.

— Это был его почерк?

— Так заявление на машинке было отстукано! Печатное. И только подпись. Подпись вроде его. Очень похоже, по крайней мере…

— Печально, — вздохнула она, — мне очень нужно его найти. У меня к нему важный разговор. А кто может знать более подробно? С кем он дружил? Может, женщина какая была, которая знает о его планах?

— Вообще-то была одна… Все время за ним бегала. Алена, наша лаборантка. Когда Евгений уехал, как убитая ходила. Народ говорил, что вроде у них был роман. Но я точно не знаю. Я близко никогда не сходился с Замлынским, ты же знаешь его сволочной характер. Может, она что знает? Ты с ней поговори.

— Как ее найти?

— А она минут через пятнадцать явится. Вряд ли ты что-то ценное узнаешь, дура она редкостная. Но попробовать стоит.

Однокурсник ушел, оставив Зину в пустом помещении кафедры — обдумывать то странное, что она услышала. Значит, смерть Евгения все-таки скрыли. Подпись очень легко подделать. И заявление сфабриковали, и ректор подписал его сразу, и никто ничего не проверял. Все это выглядело ужасно. Оставался последний шанс — поговорить с девушкой. Но Крестовская мало верила в успех этого разговора.

Минут через двадцать в помещении кафедры появились люди. Среди нескольких преподавателей Зина разглядела девушку не старше 23-х. Совсем посредственной внешности, простоватая, с худой угловатой фигурой, в дешевом и простом ситцевом платье, она выглядела невзрачной. Это ощущение невзрачности подчеркивало прыщавое, невыразительное лицо и коротко стриженные, почти под мальчика, черные волосы. Девушка показалась ей чем-то расстроенной. Даже не взглянув ни в чью сторону, она подошла к шкафу, открыла его и стала перебирать папки.

Зина вспомнила, что сейчас разгар вступительной компании, а значит, дел на кафедре должно хватать. Она решительно подошла к девушке.

— Вы Алена? — та молча кивнула, в глазах ее появилась настороженность. — Мне нужно поговорить с вами, это очень важно. Дело касается Евгения Замлынского.

Девушка вдруг вспыхнула яркой краской, затем лицо ее стало мертвенно-белым, в глазах появился страх.

— Кто вы такая? Вы из НКВД? — голос ее заметно дрожал.

— Нет. Я врач. Училась вместе с Евгением. Хотела предложить ему одну работу, но вдруг узнала, что он уехал, — и, не сводя пристального взгляда с лица девушки, Зина выпалила: — Но я в это не верю. В его отъезд. А вы?

— И я не верю… — губы девушки задрожали, — здесь говорить нельзя. Вы знаете, где студенческая столовая? Сейчас там студентов нет, мы можем поговорить. Давайте встретимся минут через двадцать. Я должна закончить с этими папками.

— Жду вас там.

Алена появилась через полчаса. К счастью, столовая действительно была пустой. Они заняли самый далекий столик у окна и взяли холодный кофе с молоком. Кофе был совершенно безвкусным. Зинаида отпила глоток и поморщилась. К тому же граненый стакан был плохо помыт. Но девушка даже не прикоснулась к кофе. Ее лицо выражало страдание.

— Что вас так тревожит? — Зина буквально впилась в нее глазами. — Вы давно встречались с Евгением?

— Почти год. Собирались пожениться. Как вдруг… Я знала, что этим закончится, рано или поздно… — Глаза Алены наполнились слезами.

— Я ваш друг. Расскажите мне все. Все, что вы знаете. Это очень важно, — Зинаида сжала ее руку. — Вы думаете, что с Евгением случилась беда, так?

— Да, — Алена кивнула. — Я чувствую, что он попал в беду. Он или арестован, или его нет в живых… — Она больше не могла сдерживаться. По ее щекам покатились слезы, она не собиралась их вытирать, просто не обращала на них внимания.

— Расскажите мне все, что вы знаете.

— У нас все было хорошо, до того, как… Как Евгению предложили эту работу. Вернее, заставили взяться за нее…

— Что за работа?

— В каком-то секретном отделе НКВД. Я толком и не знаю даже, что за отдел. Евгений и сам слабо разбирался во всем этом. Но чекисты буквально заставили его заниматься работой в этом отделе, проводить исследования… Евгений не сильно и сопротивлялся. Он говорил, что ему интересно, что они делают. Там современное оборудование. Но мне не нравилось, что эта работа проходила по ночам, с двенадцати до трех ночи за ним всегда заезжали двое чекистов, сажали в машину… А после трех привозили обратно. Значит, секретность была настолько высокая, что приходилось работать по ночам.

— Что он изучал, Евгений говорил?

— Вирусы. Сказал, что работает с очень необычным и интересным вирусом. А работу его курирует самый важный и секретный отдел НКВД — 1-й.

— 1-й? Вы уверены? — Зинаида затаила дыхание. Разведка. Внешняя разведка. И бактериологическая лаборатория, изучающая вирусы. Это было что-то новое.

— Абсолютно. Я даже один раз документ с печатью видела. 1-й отдел НКВД.

— Как долго Евгений работал в секретной лаборатории?

— Месяца три, наверное. А потом…

— Что потом?

— Он очень сильно изменился. Перестал спать по ночам. Начал пить больше, чем обычно… И разговаривал во сне…

— Что он говорил?

— «Нет». Все время «нет». А потом кричал. Всегда только «нет» и крик. Это было ужасно. Я пыталась спрашивать, что происходит, но он сразу впадал в ярость и отказывался говорить. А однажды я пришла к нему… Он был очень сильно пьян… И он сказал мне следующее: когда 1-й отдел устроит тот ужас, который они готовят, он, Евгений, будет очень сильно виноват. И все. Больше ничего не говорил.

— Может, он просто сбежал? Скрылся от них? В этом и разгадка его отсутствия?

— Без паспорта? — вскинула на Зину глаза Алена.

— Что?.. — замерла она.

— У меня дома лежит его паспорт. Это как-то случайно получилось… — Девушка горько всхлипнула. — Мы хотели путешествовать, поехать во Львов. И я должна была купить железнодорожные билеты. А их ведь без паспорта не продают. У Евгения времени вечно не было, и он дал мне свой паспорт. Потом мы стали поездку все время откладывать, откладывать… А паспорт так и остался у меня! Теперь вы понимаете, что он никуда не уехал, что это все неправда? Куда уедешь без паспорта?

— Алена! — Зина с силой сжала ее руку. — Никому, слышите, никому не говорите то, что вы сказали сейчас мне, про паспорт! Вы в очень большой опасности… Если кто-то узнает…

— Что же мне делать теперь? — зарыдала девушка.

— Вам нужно уехать из города, и как можно быстрей! У вас есть родственники, к которым вы можете поехать на несколько месяцев?

— Есть родители в Молдавии… В Бельцах…

— Сегодня же пишите заявление об отпуске за свой счет и бегите! Бегите в Молдавию, но ни единой живой душе даже не говорите, куда вы едете! Никто не должен об этом знать. Только так вы можете спасти свою жизнь. Иначе вас убьют.

— А с паспортом Евгения что делать?

— Сожгите! А пепел спустите в унитаз. Пока у вас его паспорт, за вами будут охотиться и убьют — рано или поздно. Я вас не пугаю, поверьте. Я пытаюсь вас спасти. Вы должны бежать как можно скорее.

— Вы ведь знаете, что с Евгением, да? — Алена подняла на нее глаза, полные надежды. — Вы знаете, что с ним случилось?

— Знаю, — здесь было необходимо говорить правду. — Евгений мертв. И если вы не успеете сбежать, вы будете так же мертвы, как и он.

— Я сегодня же уеду… — Лицо Алены стало совсем белым, — спасибо вам.

И, пожав руку Зине, девушка выбежала из студенческой столовой, прижимая к лицу мокрый носовой платок.

— Видишь, насколько у нас в семье ненавидят моего брата, что даже готовы назвать его оборотнем! — резко сказал Виктор. — А ведь он не сделал им ничего плохого! Какой же он лугару?

— Твой брат убийца, оборотень, — в голосе Жанетт тоже прозвучала резкость, — он кажется не таким, какой он есть. Да, в нашем роду теперь появился свой оборотень, и это наше проклятие! Недаром во Франции считают, что проклят тот род, в котором появляется лугару.

— Бабуля, я тесно общаюсь с Игорем, и уверяю тебя — по ночам он не превращается в волка! — расхохотался Виктор.

— Дамы, господа… — вмешался Леонид Барг, который до того момента молча слушал их беседу, — предлагаю прекратить углубляться в мистические дебри… Тем более, что это не более чем красивая легенда. И перейдемте к столу.

Зинаида отметила злобный взгляд, брошенный дедом на Виктора — взгляд, от которого ей стало очень неловко. Сама же она все не могла оторвать глаз от блюда с волчьей головой. Оно страшно гипнотизировало ее, обладая какой-то странной привлекательностью, от которой ей было не по себе. Ей все казалось, что волк вот-вот оживет и в преддверии этого уже скалит зубы, готовый вцепиться в живое человеческое горло, чтобы выпустить наружу податливую, горячую кровь…

Стол был накрыт в соседней комнате — как Зина поняла, в столовой. Сколько же комнат было здесь? От всей этой роскоши, от необычного для советской страны разделения комнат (ну у кого существовала столовая даже при переизбытке жилой площади) шел тонкий аромат полузабытого аристократизма, словно флер очень дорогих духов… И Зина с наслаждением купалась в нем. Это было так неожиданно, так непривычно — лица этих людей, утонченность обстановки… Ей казалось, что она спит и видит замечательный сон. Просыпаться от такого сна не хотелось.

Сели к столу. В свете яркой электрической люстры блестели хрустальные бокалы. Столовые приборы и тарелки были натерты до блеска. На столе были овощные салаты, хлеб, несколько сортов сыра — немыслимая роскошь по тем временам!

— Давайте не будем выносить сор из избы перед такой очаровательной гостьей! — сказал Леонид Барг, наливая Зине белое вино. — Вы уж простите нас за это. Семейные дела — вещь неблагодарная и, как правило, очень не интересная посторонним слушателям. Так что еще раз прошу прощения.

— Ну что вы! Я вас понимаю, — сказала она, и тут же перевела тему: — У вас столько изысканных вещей. Просто наслаждение для художественного вкуса! Смотришь и получаешь удовольствие.

— Мы оба любим коллекционирование, — улыбнулась Жанетт, — у моего отца во Франции была удивительная коллекция картин.

— Ваши родители жили во Франции? — удивилась Зина.

— Да, некоторое время. Позже они переехали в Одессу. Я была еще гимназистской… Потом меня отправили в Петербург, в Смольный институт… По окончании я вернулась в Одессу и вышла за Леонида. Мои родители считали этот брак выгодной партией и даже прощали Леониду отсутствие аристократизма. Что же касается меня, то я влюбилась в него с первого взгляда. И безумно влюблена до сих пор!

— Я вас понимаю, — улыбнулась Зинаида, в полном восторге от этой идиллии — именно такой она всегда представляла себе любовь, когда любящие люди идут рука об руку до самой старости.

— Помню, я страшно ссорилась из-за этого с младшей сестрой, которая все не могла меня понять, — вздохнула Жанетт, — а она, сестра, кстати, до сих пор живет во Франции. Они с супругом уехали из Одессы в 1919 году, когда была первая волна эмиграции. Живут в доме родителей. Мне так не хватает ее…

Зинаида поняла, что это печальная тема. Действительно, у Жанетт не было никакой надежды встретиться с сестрой. СССР все сильней ужесточал зарубежные поездки для обычных людей, и для Жанетт не было никакой возможности выехать во Францию в 1937 году.

— Но не будем о печальном! — спохватилась хозяйка. — Что же из нашей коллекции вам понравилось больше всего?

— Честно? Блюдо с головой волка! — воскликнула Зина. — Простите, что снова возвращаюсь к этой теме, но оно произвело на меня настолько сильное впечатление, что я, наверное, долго не смогу его забыть…

— Вы можете приходить к нам в гости и любоваться, сколько душе угодно! — улыбнулась Жанетт. — А вообще вы правы. Это редкая вещь. Люди всегда обожествляли волков, завидовали им и пытались подражать.

— Почему?.. — вырвалось у Зины.

— Дух свободы. Ярость к своим врагам. Бесконечная мощь перед лицом опасности. Вы когда-нибудь смотрели в глаза волка? В этих глазах, нацеленных на свою жертву, видно, что дороги назад нет, — сказала Жанетт.

— Ты рассуждаешь так, что наша гостья подумает, будто ты сама превращалась в волка! — вмешался Леонид, пытаясь пошутить, но глаза его не смеялись.

— На самом деле я тоже восхищаюсь волками, — улыбнулась Жанетт, — потому и была членом того клуба, где богатые и избалованные молодые люди, пресыщенные всем на свете, пытались превратиться в волков! Он когда-то гремел по всей Одессе, этот клуб лугару. И членский взнос в него составлял целое состояние.

— Как же они пытались превращаться в волков? — удивилась Зина.

— Заседали по ночам на кладбищах, — рассмеялась Жанетт. — Но давайте я для начала расскажу вам немного о лугару. Если вы не против, конечно.

Все подтвердили, что не против. И Жанетт начала свой рассказ.

Лугару — это французская легенда о человеке, который по собственной воле умеет трансформироваться в тело волка. Он похож на обычного оборотня, но не совсем.

Легенда гласит, что когда человек вступает в контакт с «Loup Garou» и зверь проливает его кровь, происходит замена человеческой формы. Человек получает возможность по своему желанию превращаться в волка. Это уникальный, но страшный феномен.

Жертва становится оборотнем, ругару, в течение тридцати одного дня, когда фаза перерождения крови полностью завершается. После этого человек-волк учится контролировать свое состояние, становиться волком — и возвращаться обратно. Научившись этому, из обычного оборотня (ругару) человек становится лугару. В спокойном состоянии лугару живет с человеческим лицом и ведет нормальную жизнь. Но если его обозлили… то на свет вырывается демон в теле волка.

То, что делает лугару отличным от обыкновенного оборотня ругару, очень опасно — это тот факт, что, находясь в теле зверя, лугару так же умны, как и в своей человеческой форме. В отличие от оборотня ругару, который не умеет себя контролировать. Именно поэтому убить лугару практически невозможно. Да, его можно застрелить, заколоть, сжечь, но для этого надо к нему подойти. А лугару этого не допустит.

Еще одним важным моментом является тот, что если ругару превращается в оборотня в полнолуние и сам никак не может сдержать свое превращение, то лугару от фаз луны вообще не зависят. Они могут превращаться в волка когда угодно, по собственной воле. Единственное их сходство с ругару только в том, что в фазы полнолуния их сила увеличивается.

Легенда гласит, что лугару — это люди, по собственной воле продавшие душу дьяволу и потому обреченные жить монстром до конца своих дней.

Лугару ничем не отличается от обычных людей, разве что очень любит уединение, и у него портится характер. Он сторонится общества, тяжело сходится с людьми. Как правило, не имеет семьи. Легенда ничего не рассказывает о его принадлежности к магии, однако умение изменять объем тела явно не обходится без участия магических сил.

Говорят, что жертва и обративший ее оборотень не могут встречаться до времени завершения срока мутации крови. Нарушившего этот запрет ждет жестокая смерть.

— Неужели ты веришь во все это? — возмутился Виктор.

— Я много читала об оборотнях. Есть исторические, документальные источники, где точно наблюдали подобных существ, — сказала Жанетт. — Говорят, лугару живут в этих местах до сих пор. И нет оснований не верить фактам.

— Что же это за места? — хмыкнул Виктор.

— Леса возле Квебека в Канаде — это одно место, где вроде бы существует поселение лугару. А второе — лес Хойя-Бачу в Трансильвании.

— Выходит, совсем близко от нас, — улыбнулась Зинаида.

— Да, Румыния близко. В это как раз и верили члены клуба, когда по ночам дежурили на кладбищах, на развалинах церквей и в прочих страшных местах в городе, — усмехнулась Жанетт, — но, несмотря на близость Трансильвании к нам, им не удалось поймать ни одного лугару!

— А что бы они сделала, если б поймали? — после рассказа Жанетт Зинаида не могла есть, перед ее глазами по-прежнему продолжало гореть огненное изображение волка.

— Они собирались его убить, — вздохнула Жанетт, — но они были глупы. Есть только три способа, когда человек может превратиться в лугару. Первый — при помощи магии. Многие верят, что в лугару человека может превратить страшное проклятие. Второй способ — от укуса другого лугару. Если оборотень-лугару укусит обычного человека так, что прольет его кровь, и при этом человек выживет, то он станет лугару, и ничто не может помешать превращению.

Есть и третий способ. Способность становится лугару передается по наследству от матери и отца. Так как лугару внешне выглядят обычными людьми и могут вести совершенно нормальный образ жизни, то у них может рождаться потомство — самые обыкновенные человеческие дети, даже не подозревающие, какой жуткий дар заложен в них. Человек может прожить всю жизнь с этим даром и даже не подозревать о нем.

Превращение происходит от очень страшного душевного и физического потрясения и всегда очень неожиданно, внезапно. В лугару человек может превратиться во время солнечного затмения, парада планет, смертельной опасности, жуткого страха, невыносимой физической боли или при других экстремальных обстоятельствах. Но если дар вырвался наружу, вернуть его обратно невозможно. Человек будет и дальше жить таким, постепенно становясь изгоем. Это страшное проклятие.

— Значит, если убить лугару, им не станешь? — уточнила Зинаида.

— Нет, — Жанетт покачала головой, — я пыталась им объяснить, но они были глупы. А между тем, я изучала достаточно много французских рыцарских родов.

— Рыцарских родов? — Виктор и Зинаида спросили одновременно.

— По легенде, многие древние семьи, особенно рыцарские фамилии, из которых выходили крестоносцы, имели в своем роду дар и проклятие лугару. Именно поэтому многие из них были такими жестокими и непобедимыми воинами. Есть множество рассказов и свидетельств, когда один крестоносец бросался на целый полк сарацинов и буквально разрывал их голыми руками. Церковь утверждала, что такую силу и мощь дает вера в Христа ради победы над неверными. Но это было неправдой. Только сила волка могла сделать человека таким воином. Под железными доспехами, скрытый плотным забралом, такой воин вполне мог превратиться в волка по своему собственному желанию и разорвать столько врагов, сколько мог. Оружие его не брало. Если бы сарацинам удалось сбросить с этого воина шлем, их ждал бы ужасный сюрприз…

— Но крестоносцы — это было давно, — задумалась Зинаида, — неужели этот дар мог сохраниться и до нашего времени?

— Это всего лишь легенда, — улыбнулась Жанетт, — но по легенде — дар лугару бессмертен. Только вот этот дар равен проклятию, между ними можно ставить знак равенства. Впрочем, так происходит в жизни со всяким любым талантом и даром. Дар — это одновременно проклятие.

— Кажется, в детстве я уже слушал нечто подобное! — хмыкнул Виктор. — Помнится, мы даже наряжались крестоносцами и дрались, как волки.

— Да, твой брат очень любил слушать мои рассказы, они производили на него очень серьезное впечатление, — печально вздохнула Жанетт. — В отличие от тебя, скептика, он был очень восприимчивым ребенком.

— Он и сейчас остался таким… наш лугару, — сказал Леонид, — с той только разницей, что лугару были благородны, а наш — палач и убийца.

— Они не были благородны! — возмутилась Жанетт. — Лугару — всегда зло, они всегда проливают кровь. В мифах лугару — это самые жуткие и злые существа. Они намного опаснее обычных оборотней ругару, поскольку в теле зверя сохраняют остроту человеческой изобретательности и мысли. И все это умножено на силу и реакцию волка! Превращение значительно повышает физические способности существа, а заодно дарит ему и безумное бешенство, с которым он будет атаковать и пытаться убить любого, пресекающего его путь.

В отличие от вампиров, нежити, упырей, лугару совсем не страдает от потери своей человеческой сущности. Наоборот, гордится своим новым обликом.

— Но, наверное, все-таки есть способ сбросить проклятие? — задумалась Зина.

— Есть много разных версий. По одной легенде, если укушенному не дать пролить человеческую кровь, то превращение не состоится. По другой — верят, что проклятие можно сбросить, если пролить кровь укусившего лугару в момент завершения фазы трансформации. Но это очень опасный подвиг. Человек, проливший кровь лугару, обречен умереть год спустя.

— Значит, члены клуба, пролившие кровь лугару, умерли бы через год, все, до единого? — улыбнулась Зина.

— Без исключения! — в тон ей ответила Жанетт. — Но они были слишком глупы, чтобы это понимать.

— Смотри — дед сейчас взбесится! — тихонько шепнул ей на ухо Виктор.

И действительно: лицо Леонида Барга стало очень напряженным, Зине даже показалось, что под столом он сжал кулаки.

— Ну все, хватит! Страшных рассказов на сегодня достаточно! — скомандовал Леонид Барг. — Смотри, ты совсем утомила нашу гостью! Она почти ничего не ест. Предлагаю прекратить немедленно все эти кровавые россказни об оборотнях, крестоносцах и упырях и перейти к нашему коронному блюду — утке с яблоками! Уверяю вас, дорогая Зинаида, такую утку не подадут вам и при дворе французских королей!

— Ой, что это я… Разговорилась, как глупо! — всплеснула руками Жанетт. — Вы уж простите болтливую старуху! Но вы такая благодарная слушательница — я просто не удержалась!

Жанетт пошла на кухню и вскоре вернулась с блюдом, на котором возвышалась огромная утка в обрамлении золотистых яблок. От роскошного аромата у Зинаиды едва не закружилась голова. И до конца вечера об оборотнях действительно не было сказано ни слова. Вечер прошел весело, замечательно и хорошо. Зина испытывала легкость и счастье, от которых ей не хотелось уходить.

Было уже одиннадцать ночи, когда Виктор Барг проводил ее по пустынным улицам домой.

— Ты останешься? — крепко сжала она его руку.

— Извини, сегодня не могу. Завтра у меня встреча с важным клиентом, нужно его впечатлить. Хотел сегодня еще немного поработать.

— Твои родственники просто замечательные! Это был один из лучших вечеров в моей жизни! — с чувством сказала Зинаида.

— Я рад, что они тебе понравились. Вообще-то они странные. Дед скряга. Помешан на накопительстве. А у бабули с возрастом совсем крыша поехала на всей этой французской чертовщине с волками. Даже стыдно…

— Не говори так! Она очень умная и эрудированная. Мне было очень интересно. А ты сам не веришь в лугару?

— Нет, конечно. Сейчас 1937 год! Как можно верить во всю эту чертовщину? Это же древняя бредятина! Никаких оборотней не существует. Разве только… Следователи с погонами НКВД. Смею тебя уверить, это гораздо страшнее любого мифологического лугару!

— Я тебе верю, — рассмеялась Зина. — Но неужели все эти легенды созданы просто на пустом месте?

— Людям нужны страшные сказки, — улыбнулся Виктор. — Когда я был маленький, мы с пацанами вызывали Пиковую даму в темной комнате в полночь! Знаешь, как было страшно?

— И я вызывала Пиковую даму… — расчувствовалась она, от этого воспоминания словно поцеловав его своей душой, которая с каждым днем расцветала все больше и больше от одного присутствия Виктора.

Виктор пришел на рассвете. Ранний звонок не разбудил Зину: закутавшись в шаль, она сидела возле окна. В развалинах собора ей чудились очертания волка.

Ночь была бессонной, но она уже привыкла к бессонным ночам. Проворочавшись на измятых простынях кровати как на раскаленной решетке, она решила не мучить себя и встать с постели совсем. Проще было сидеть возле окна, вглядываясь в густую темноту, которая не пугала ее, напротив, становилась для нее плотным защитным покрывалом.

Больше всего остального, больше откровений Асмолова, страшного рассказа Жанетт Барг, развития отношений с Виктором, серийных убийств, Зину беспокоило исчезновение Каца. В голове алыми, кровавыми буквами пылали слова Асмолова о том, что в опасности теперь двое — Кац и она. Страшно, просто до безумия Крестовская боялась увидеть труп своего друга с окровавленным горлом. Больше, чем то, что это жуткое существо придет за ней.

Жуткое существо… Откровения Асмолова, рассказ детей в Лузановке переплетался со страшным рассказом Жанетт Барг. Конечно, она пугала их старинными легендами, но ведь легенды не возникают на пустом месте. Возможно ли превращение человека в волка? Что, какие пугающие глубины должны открыться в человеческой душе, чтобы под ними проступил волчий оскал?

Очертания волка чудились Зине в развалинах собора. Что было на руинах там, в темноте? С чем была задрана к луне страшная оскаленная пасть? Это была кровь — или свобода? И разве не идут они рука об руку, дополняя друг друга пугающей решимостью — идти до конца?

В рассказе Жанетт была одна вещь, которая запала Зине глубоко в душу — то, что лугару всегда идет до конца. Он не останавливается на полпути, превращается в монстра все больше и больше, до тех пор, пока не застывает между мирами в своем пугающем, проклятом одиночестве. Таким был и убийца, тот, кто, оставляя за собой след из трупов с разодранным горлом, шел к непонятной ей цели не останавливаясь. Был ли он лугару?

После исчезновения Каца Зину страшно мучила еще одна вещь — вернее, один вопрос, на который она не могла найти ответа. Зачем это существо нужно НКВД? То, что за монстром охотился 9-й отдел, было весьма понятно и справедливо. 9-й отдел изучал странности, и лугару был как раз тем, что им нужно — заветным призом. Но она прекрасно понимала, что за всем этим стоят и другие силы, не только 9-й отдел. За лугару охотятся и другие. Асмолов потому и подключил ее, дергая за все возможные ниточки, чтобы лугару не достался другим раньше, чем 9-й отдел выйдет на его след.

Зачем НКВД лугару, монстр — серийный убийца, который разрывает своим жертвам горло и по ночам пугает глупых детей? В то, что следователи НКВД хотят поймать убийцу, прекратить преступления и восстановить справедливость, Зина не верила ни капли. Слишком уж много лицемерия покрывало эту организацию — ну просто как плотный кокон! За громкими словами и любезными улыбками скрывались гнилые души и окровавленные волчьи оскалы. НКВДшники сами были оборотнями, были лугару. Они подкарауливали своих жертв в темноте, чтобы вцепиться им в горло, клыками и когтями вырвать признание, не имеющее ничего общего с реальностью. Кто они, как не лугару?

Но монстр был им нужен. Может, даже ради охоты на других людей. Почему вокруг поимки этого убийцы кружатся такие силы? Убийство студента-санитара явно осуществили НКВДшники. Зина не сомневалась, что его просто убрали с дороги. Затем убийца убрал старика. Допустим, ее саму защищает Асмолов, все-таки 9-й отдел — могущественная сила, поэтому она до сих пор на свободе и жива. Но где же Кац?

На фоне всего этого Крестовскую волновал еще один непонятный момент. Она не доверяла словам Эдуарда о том, что, выяснив ее опыт в сотрудничестве с НКВД и разгадке странных преступлений, когда она ввязалась в дело подземной секты, он решил подключить ее к делу. Это было неправдой. Никакого опыта у нее не было. Опыт ее был другим.

Она была хорошим врачом, умела анализировать и сопоставлять факты. Может, Асмолов хотел, чтобы она исследовала лугару и попыталась выяснить, какие механизмы заставляют его превращаться? Если отбросить в сторону магию, оккультизм, чертовщину и попытаться подойти с научной точки зрения. Да, это было возможно, уже похоже на правду. Вполне вероятно, что чекист мог тайком преследовать такую цель. Но вот реально ли она могла помочь?

Как врач, как патологоанатом, знающий все о человеческом теле, Зина задавала себе вопрос: может ли человек превращаться в настоящего волка? Ответ был ясен и очевиден: нет. Человек превращаться в волка не может. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. Это с научной точки зрения. Но…

Но существовали странности, никак не объяснимые наукой. Были люди, полностью покрытые чешуей, которые могли жить комфортно только в воде. Были люди с хвостами, с перепончатыми лапами, с зачаточными жабрами… Всего этого наука тоже не объясняла. Это были феномены, аномалии, которые никто даже и не пытался объяснять. А вдруг здесь существовало нечто подобное? Необычайное явление, которое нельзя объяснить с точки зрения науки, но вполне реально проявившееся сейчас, в 1937 году?

Тогда возникал следующий вопрос, вернее, вывод, почти утверждение: если в НКВД столкнулись с таким неопознанным явлением, то вполне логично, что они попытаются использовать его в исключительно военных целях. К примеру, как наемного убийцу, универсального солдата, для расправы над людьми. Только такая цель. А в хорошую цель Зина не верила. А значит… Значит, лучше всего было попытаться помочь Асмолову найти лугару.

Да, но если его не найти и не обезвредить, он продолжит убивать. Лугару — убийца. Милосердие ему неведомо. Сострадания у него нет. Он знает только один язык — язык крови и смерти. И всегда будет разговаривать на таком языке.

Эти пугающие мысли буквально разрывали Зине голову. Ей было печально и плохо. С самых ранних лет она не терпела вопросов, на которые нельзя было найти ясные и четкие ответы. Они загоняли ее в тупик. И вот теперь вопросов было столько, что они буквально погребли ее под своей тяжестью. А найти ответы на них она не могла. Как клыки лугару, это разрывало ее на части.

И потому Зина всматривалась в темноту, словно разговаривая с ней, как с очень дорогим собеседником. Ведь в темноте ей все чудился силуэт кровавого, но свободного волка, живущего по своим правилам и законам, недоступным для других людей.

А потому, когда на рассвете раздался звонок в дверь и пришел Виктор, она даже обрадовалась этому. Поплотней завернувшись в шаль, бросилась открывать. Вся квартира спала. Впрочем, на соседей ей давно уже было плевать. Не трогали ее — ну и ладно.

— Извини, что в такую рань… — Вид у Виктора был взволнованный и встревоженный, — я принес тебе кое-что…

— Пойдем скорей! — прикасаясь к его руке, Зина чувствовала небывалый прилив сил, ей хотелось прикасаться к нему вечно. Если бы это действительно стало возможным…

Только в комнате Виктор заговорил.

— Я принес тебе один документ. Забрал у брата. Он очень многое означает. Сейчас начнется совершенно другая эпоха.

— Я не понимаю. Какая?

— Эпоха страха. Теперь за всеми придет страх. Это… Это развязывает им руки. Люди не знают. Вот. Читай.

Виктор протянул ей листок с гербовой печатью НКВД. Зина сразу поняла, что это копия. Вверху стояла надпись «совершенно секретно».

— Это опасно? — вскинула она на него встревоженные глаза.

— Да. У брата забрал, — повторил как-то растерянно Барг. — Утром верну. Он и не заметит. А заметит, так ничего и не сделает. Он мне и не такое давал.

Вернувшись в свое кресло у окна и устроившись на нем поудобнее, Зина стала читать.

«НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР.

ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ.

от 13 июля 1937 года № 00447.

ОБ ОПЕРАЦИИ ПО РЕПРЕССИРОВАНИЮ БЫВШИХ КУЛАКОВ, УГОЛОВНИКОВ И ДРУГИХ АНТИСОВЕТСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ.

30 июля 1937 года.

Гор. Москва.

Материалами следствия по делам антисоветских формирований устанавливается, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей, ссылки и трудпоселков. Осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших активных участников антисоветских вооруженных выступлений. Остались почти нетронутыми значительные кадры антисоветских политических партий (эсеров, муссаватистов, иттихадистов и др.), а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов и т. п. Часть перечисленных выше элементов, уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорт и на строительства.

Кроме того, в деревне и городе до сих пор еще гнездятся значительные кадры уголовных преступников — скотоконокрадов, воров-рецидивистов, грабарей и др., отбывавших наказание, бежавших из мест заключения и скрывающихся от репрессий. Недостаточность борьбы с этими уголовными контингентами создала для них условия безнаказанности, способствующие их преступной деятельности.

Как установлено, все эти антисоветские элементы являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте, и в некоторых областях промышленности.

Перед органами государственной безопасности стоит задача — самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства.

В соответствии с этим ПРИКАЗЫВАЮ — С 5 АВГУСТА 1937 ГОДА ВО ВСЕХ РЕСПУБЛИКАХ, КРАЯХ И ОБЛАСТЯХ НАЧАТЬ ОПЕРАЦИЮ ПО РЕПРЕССИРОВАНИЮ БЫВШИХ КУЛАКОВ, АКТИВНЫХ АНТИСОВЕТСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ И УГОЛОВНИКОВ…

…Все репрессируемые кулаки, уголовники и другие антисоветские элементы разбиваются на две категории:

а) К первой категории относятся все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов. Они подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках, — РАССТРЕЛУ.

б) Ко второй категории относятся все остальные менее активные, но все же враждебные элементы. Они подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет, а наиболее злостные и социально опасные из них заключению на те же сроки в тюрьмы по определению тройки.

Приговоры приводятся в исполнение лицами по указаниям председателей троек, то есть наркомов республиканских НКВД, начальников управлений или областных НКВД.

Основанием для приведения приговора в исполнение являются — заверенная выписка из протокола заседания тройки с изложением приговора в отношении каждого осужденного и специальное предписание за подписью председателя тройки, вручаемые лицу, приводящему приговор в исполнение.

Приговоры по первой категории приводятся в исполнение в местах и порядков по указанию наркомов внутренних дел, начальников управления и областных отделов НКВД с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение.

Документы об исполнении приговора приобщаются в отдельном конверте к следственному делу каждого осужденного.

При организации и проведении операции принять исчерпывающие меры к тому, чтобы не допустить: перехода репрессируемых на нелегальное положение, бегства с мест жительства и особенно за кордон, образования бандитских грабительских групп, возникновения каких-либо эксцессов.

Своевременно выявлять и быстро пресекать попытки к совершению каких-либо активных контрреволюционных действий.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОМИССАР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

(Н. ЕЖОВ)

ВЕРНО: М. ФРИНОВСКИЙ»

Зина с силой толкнула от себя старую, вросшую в землю калитку, очень быстро пробежала двор и, вприпрыжку преодолев несколько ступенек крыльца морга, оказалась в царстве белых слепящих ламп, освещающих пустой коридор. В этот ранний час здание казалось вымершим. Тишина почему-то становилась путающей, а холод ощущался сильней, чем обычно.

В морге всегда было холодно. Но ни разу до этого дня холод не покрывал ее тело липкими, пугающими мурашками, выступающими словно под кожей, а затем с болью прорывавшимися наружу. Она остановилась, прислушиваясь.

Ей вдруг показалось, что сейчас, как всегда, в коридор из боковых дверей выйдет Кац. Выйдет вразвалочку, посмеиваясь, «мол, как я вас всех напугал? Меня голыми руками не возьмешь!» Выйдет с одной из своих острых, едких, а потому запоминающихся крылатых фраз, которых уже так много хранилось в ее памяти! И никогда она еще не обрадуется с такой силой, как при виде его круглой фигуры, больше, чем когда-либо, напоминающей шарик… И все обязательно будет хорошо. День потечет по заранее известному, привычному руслу. И если что-то у нее будет не получаться, а бывают случаи, что не получается всё, Борис Рафаилович усмехнется по-доброму: «Крестовская, ты меня в Одессе держишь!» и сразу направит туда, где больше не существует загадок. И все сразу станет ясно, и даже смешно, почему не получалось все это без него…

Но в коридоре никого не было. Коридор был пуст. К ее глазам подступили слезы. Никогда еще с такой остротой не ощущалась ею вся жестокая несправедливость этого мира, в котором безгласное молчание людей и стен становилось одним целым, уничтожая, раздавливая живые людские судьбы, как асфальтовый каток.

Молчание людей… А что она могла сделать? Что мог сделать кто-то из них? Когда Виктор принес этот страшный документ и она читала сухие, казенные, но словно налитые живой человеческой кровью фразы, ей в голову пришла страшная мысль.

На самом деле этот документ страшен не потому, что порождает вседозволенность, формирует некую машину по уничтожению реальных людей, тех людей, которые вчера еще ходили по улицам. Он страшен потому, что развязывает руки и потворствует самым низменным инстинктам жалкой человеческой натуры, жаждущей утверждать свою власть за счет других людей! Сколько теперь будет их — неумных, неграмотных, прижимистых, алчных, не достигших ничего, потому что есть умнее, способнее, талантливее и добрее их… Но вдруг один росчерк пера ставит их выше всех остальных потому, что свою звериную жестокость и зависть к другим, лучшим людям теперь можно прикрывать красивыми и важными словами о борьбе с врагами народа! Сколько таких хлынет в доблестные ряды НКВД, чтобы почувствовать свою власть над теми, кто никогда бы не стал им ровней — по своим достижениям, душевным качествам, даже манере себя вести.

Страшная бумага меняла все в один момент, просто досконально соответствовала тем потаенным струнам бездны морального падения, которых всегда больше у тех, кто не желает подниматься к высотам. Власть с револьвером в руке — самая прочная, самая надежная власть.

Ей вспомнился следователь Виталик, который допрашивал ее в НКВД. Какое самодовольство читалось в его глазах, с каким наслаждением и радостью он смотрел, как корчилась она на полу! Он чувствовал себя всесильным властелином чужих жизней, он, неумный, неграмотный крестьянский парень, над которым посмеивались сокурсники, которого игнорировали модные городские девушки… Он теперь стоял выше всех, и судьбы их зависели только от одного росчерка его пера. И от этого он парил над миром в таком нескрываемом довольстве собой, которое надежней револьверов и войск защищало эту систему. Ту систему, которая ему позволила быть всем!

Ей подумалось, что никому и никогда он не отдаст эту власть, это право быть самым сильным, правильным и лучшим, а потому молчание людей постепенно будет превращаться в настоящие каменные стены, укрепляясь страхом, как бетоном.

Зине вспомнился вечный страх Каца. Выходит, он был прав. Он чувствовал свою судьбу. Уже при том первом аресте он видел, насколько отличается он от системы, насколько не вписывается в мир таких вот следователей НКВД. А значит, мир этот будет направлен против него. Он жил в вечном гнете страха, прекрасно зная, что этот мир, этот асфальтовый каток жалких амбиций и алчности к чужой жизни, к власти над чужой судьбой настигнет его рано или поздно. Его — и таких, как он.

Зина прошла несколько шагов по коридору. Ноги ее подкашивались. В голове настойчиво билась мысль — может, это просто паника, ее нервы, а с Кацем все на самом деле в порядке? Он жив, но заболел. Он не арестован, просто поехал навестить родственников… Могли же случайно обнаружиться у него родственники? Или загулял с другом… А потом придет в себя — и явится на работу так, словно ничего не произошло.

Но эта мысль, как раненая птица, истекала кровью все больше и больше. И собственной крови не хватало, чтобы ее спасти.

Внезапно открылась одна из боковых дверей, и перед ней вырос человек, которого она меньше всего ожидала здесь увидеть. Глаза ее расширились от удивления. Это был один из ее преподавателей в институте, и ему уже исполнилось 70 лет.

— Николай Степанович, вы? Что вы делаете здесь? — удивилась она.

Николай Степанович Цапко всю жизнь проработал на кафедре в мединституте. Он был прекрасным преподавателем и хорошим человеком, всегда ставил ей высокий балл по своему предмету и пророчил ей блестящее будущее. Он свято верил в советский строй и не понимал, почему его пророчества никогда не сбываются. Не понимал, потому, что не задумывался.

— Здравствуй, Зиночка… Рад тебя видеть. Наслышан о твоих успехах. Что ж, теперь будем работать вместе. Уверен, сработаемся.

— Работать вместе? Что это значит?

— Меня сюда назначили… Вместо Бориса Рафаиловича…

— Вместо Каца? Но вы ведь давно на пенсии!

— Был. Но… Я хотел на кафедру вернуться. Теперь не взяли. Сказали, что если работать хочу, то только здесь.

— Чем же вы провинились, что вас сослали в морг? — уточнила Зина, прекрасно понимая, что назначение в морг даже на высокую должность было не повышением, а ссылкой.

— У меня сын арестован, — тихо сказал бывший преподаватель.

— Значит, Кац арестован тоже. Это правда, — глухо ответила она.

— Я вчера узнал. Мне позвонили… — Николай Степанович отвел глаза в сторону, — сказали, что от этой работы отказаться нельзя. Что вместо того, чтобы отправить меня в лагерь, я должен принести пользу стране здесь. Некого в морг назначать… А это место без главного не может, и стоять без работы тоже. Так что… Отказаться было нельзя.

— Нельзя? Он не вернется… — Глаза Зины вдруг наполнились слезами, и они потекли по щекам. Она больше не могла и не хотела сдерживать их поток.

— Зина, нельзя! Не надо так! Нельзя плакать! — перепугался Цапко, боясь, что наболтал лишнего, ведь в этом мире стены — сплошные уши, уши, которые слышат везде и все.

Она плакала горько, с надрывом, плакала теми слезами, которые было необходимо прятать. Но это было единственное, что она могла противопоставить этому миру лицемерия и жестокости — право не прятать свои слезы и не лгать, когда у нее от боли разрывалась душа.

— Ты введи меня в курс дела, — тихо сказал Цапко, делая вид, что ничего не происходит, и он не замечает ее слез, словно соглашаясь играть по правилам, а значит, добровольно отдавая в залог свою жизнь и свою волю, которые не вернутся к нему уже никогда.

К вечеру этого дня, уйдя с работы пораньше, Зина стояла перед зданием, покрытым светлой штукатуркой, которое очень сильно отличалось от всех остальных.

Внутренняя тюрьма НКВД находилась на Энгельса. Тюрьмы была с тыльной стороны здания Городского управления НКВД и смотрела зарешеченными окнами на большой двор. В этот двор можно было заехать как с Энгельса, так и со стороны Канатной улицы. Был еще малый, внутренний дворик, куда выходили окна начальства. Но увидеть с улицы его было нельзя.

Впрочем, и саму тюрьму разглядеть можно было с трудом. Только край крыши, серую штукатурку в глубине двора да несколько густо зарешеченных окон, в которых никогда, даже по ночам, не зажигался свет. В силу своей работы в морге Зина знала то, чего не знали все остальные.

С 1935 года расстреливать начали именно в этой внутренней тюрьме, и в ней держали тех заключенных, которые были приговорены к расстрелу. Она не сомневалась ни секунды, что Каца ожидал именно такой приговор. Страшно было стоять перед этой тюрьмой, в месте, где почти не было людей. Даже редкие прохожие, случайно попадавшиеся на этой тихой, отдаленной улице, старались ускорить шаг и проскользнуть мимо здания, покрытого серой штукатуркой, словно инстинктивно догадывались, что находится здесь.

Зачем она стояла перед тюрьмой? Зина не знала. Она прекрасно понимала, что никто не пустит ее внутрь, ведь это место не было обыкновенной тюрьмой, в которой разрешено передавать посылки заключенным. Скорей, то, что она сюда пришла, было неким жестом солидарности со своим старым другом, последнее прощание с человеком, которого она так ценила. И даже зная, что рискует собственной жизнью, Зина стремилась сюда, ведь стоять перед тюрьмой было смертельным риском, и риском неоправданным.

А может, в глубине души она надеялась на чудо — вдруг откроются страшные двери, мир дрогнет, и она сможет что-то узнать. Но чудо давным-давно забыло дорогу в эти двери. И на собственном опыте Зина знала, что чудеса не происходят сами по себе, ни с того ни с сего, просто так.

Внезапно рядом с ней резко затормозил знакомый автомобиль — так резко, что она едва успела отскочить в сторону. Дверь распахнулась, с места водителя на нее уставился разъяренный Асмолов.

— Немедленно в машину! С ума сошла — стоять здесь!

— Я просто проходила мимо, и…

— В машину — сказал!!!

В голосе Асмолова звучала паника. Очевидно, он прекрасно знал нравы своих коллег. Но отправлять ее следом за Кацем почему-то не входило в его планы.

Зина села в машину, и Асмолов резко рванул с места, газанув так, что заскрипели шины. Несколько кварталов они ехали в абсолютном молчании. Чекист стремился как можно дальше удалиться от страшного места.

Наконец она припарковались у какого-то здания. Асмолов резко развернулся к ней.

— Что за дурацкая выходка?! Если вы хотите покончить с собой, легче пойти и повеситься! Хотя бы смерть относительно безболезненная!

— Успокойтесь, — небрежно бросила она, — ничего страшного не произошло.

— Вы в своем уме?! Вас могли арестовать с минуты на минуту!

— Я не сделала ничего плохого.

— Стоять перед внутренней тюрьмой НКВД! Вы даже не безбашенная, вы просто идиотка! С вами что, дети в песочнице играются?

— Вы знаете, что Кац арестован? — Зина спокойно смотрела в раскрасневшееся лицо Асмолова.

— Конечно знаю! А я вам говорил. Он арестован потому, что вскрывал труп следователя. Дело со сбежавшим заключенным — очень секретная спецоперация. Все свидетели будут убраны.

— А я? — горько усмехнулась она.

— Вас я держу изо всех сил! А вы, вместо того, чтобы помогать мне спасти вашу жизнь, делаете глупости! Хорошо, что я вовремя успел!

— Каца можно спасти? — полными отчаяния глазами она смотрела на Асмолова. — Он хороший человек. И первоклассный специалист. Он никому не сделал ничего плохого. Вы можете его спасти?

— Кац приговорен к расстрелу, — глухо сказал Асмолов, — приговор будет приведен в исполнение.

— Нет! — Зина задрожала. — Неужели был суд? А если нанять хорошего адвоката…

— Суд? Адвокат? — Асмолов посмотрел на нее как на сумасшедшую и вдруг дико расхохотался. Для нее этот смех прозвучал страшнее любой истерики.

— Суд, приговор, адвокат… — задыхаясь, прохрипел чекист, — спуститесь на землю! Нет суда! Нет адвокатов! Ничего больше нет! Приговоры подписывают расстрельные тройки. И каким бы хорошим человеком ни был ваш Кац, вы больше не увидите его никогда.

— Расстрельные тройки? Что это такое? — Зина вдруг вспомнила, что уже слышала об этих тройках от Виктора Барга, но тогда не уточнила, пропустила мимо ушей.

— Вы не знаете? — усмехнулся Асмолов, — хотя конечно… Откуда вам знать. Хорошо. Я расскажу.

Он откашлялся и начал свой рассказ. Тройки НКВД СССР осуществляли свою деятельность в соответствии с оперативным приказом народного комиссара внутренних дел СССР от 30 июля 1937 года № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» в составе руководителя управления НКВД СССР по республике (краю, области), секретаря обкома ВКП(6) и прокурора республики (края, области). Состав тройки всегда был неизменный — три человека: начальник НКВД, секретарь обкома и прокурор. Тройки имели право приговаривать к расстрелу (приоритетный приговор) или к заключению в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет. Состав «оперативных троек» с задачей разгрома «антисоветских элементов» был специально прописан в приказе Ежова.

В соответствии с приказом предписывалось: «…во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников». Общее руководство проведения операции было возложено на заместителя наркома внутренних дел СССР — начальника Главного управления государственной безопасности НКВД СССР комкора М. П. Фриновского.

Решения троек всегда выносились заочно — без присутствия подследственного. Выносились по материалам дел, представляемым органами НКВД. А в некоторых случаях, при отсутствии каких-то материалов, — по представляемым спискам арестованных.

Процедура рассмотрения дела была свободной, протоколов не велось. Характерным признаком дел, рассматриваемых «тройками», было минимальное количество документов, на основании которых выносилось решение о применении репрессии. Напротив фамилии в списке ставилась первая буква приговора — Р (расстрел). Реже Л (лагерь).

В картонной папке с черной строгой надписью «Совершенно секретно. Хранить вечно» обычно были подшиты: постановление об аресте, единый протокол обыска и ареста, один или два протокола допроса арестованного, обвинительное заключение. Следом в форме таблички из трех колонок на пол-листа шло решение «тройки». Оно обжалованию не подлежало, и, как правило, заключительным документом в деле являлся акт о приведении постановления в исполнение.

Составы «троек» были приведены в форму таблиц для каждого региона. В первой колонке указывались фамилия и инициалы председателей и членов «троек». Во второй — должность на момент включения в «тройку». В третьей — ссылка на решение о включении в состав «тройки» и его дата.

Составы «троек» изменялись постоянно. Рядом с измененными составами шли указания на решения Политбюро ЦК ВКП(б). Решения давались в принятой для этого типа документа нумерации: указан индекс «П», означающий, что это решение Политбюро, и дробь, в числителе которой — номер протокола, а в знаменателе — номер пункта этого протокола.

Помимо Политбюро, решения принимались и от имени НКВД СССР. В этом случае указывался номер исходящей шифротелеграммы (ш/т) и ее дата. В четвертой колонке приводились ссылки на решения об исключении из состава «тройки» или указана дата освобождения от должности или ареста, если формального решения об освобождении от обязанностей члена «тройки» не принималось.

Члены «троек» точно так же подвергались репрессиям и приговаривались на общих основаниях. «Тройки» никогда не оправдывали заключенных и не имели права отпустить арестованного на свободу. Приговор по отправке в лагерь или тюрьму проверялся очень тщательно, и из-за его мягкости всю «тройку» могли репрессировать. Поэтому предпочитали приговаривать к расстрелу — расстрельные приговоры поощрялись.

Решения «тройки» оформлялись протоколом по всем арестованным сразу. Протокол выглядел так: фамилия, имя и отчество арестованного, год его рождения и место, наименование подразделения, которое вело дело, краткое изложение вины (диверсионная деятельность, вредительство, незаконное проникновение в советскую организацию, эсер, сектант, лживый анекдот, сотрудничество с иностранной разведкой, организация теракта). Справа, за чертой — приговор. Буква Р — расстрелять.

Никаких указаний на статьи Уголовного кодекса не было.

Существовала также Всесоюзная «двойка», которая занималась только очень серьезными «шпионскими делами». «Двойка» состояла из наркома внутренних дел Ежова и прокурора СССР Вышинского. На рассмотрение «двойки» дела отправлялись только в экстренных случаях. Со всем остальными «тройки» справлялись самостоятельно.

— Сверху в Одесскую область спущен специальный план, — завершил свой рассказ Асмолов, который Зина выслушала в страшном молчании, — к концу 1937 года Одесская область обязана задержать четыре с половиной тысячи врагов народа, из них приговор по первой категории — это расстрел — должны получить не меньше двух тысяч человек. В отделах НКВД разворачивается настоящее соцсоревнование. Вчера наркому Ежову было отправлено специальное письмо с просьбой увеличить план по арестам на полторы тысячи человек. Это 5500… Эти полторы тысячи тоже будут подлежать первой категории.

Ехали долго. Автозак был набит до отказа. Людей утрамбовали так, что они могли только стоять. Это было мучительно больно — стоять, когда со всех сторон сдавливали твое и без того истерзанное тело, на котором уже не оставалось ни нервов, ни кожи. Сдавливали не потому, что хотели причинить боль, а потому, что слишком многих должны были отвезти в это страшное место. Он прекрасно знал, что их везут убивать.

Когда завелся мотор, когда рев мощного двигателя чудовищным металлическим рывком врезался в барабанные перепонки, именно тогда он почувствовал, впервые испытал нечто вроде облегчения. Он все ждал, что вслед за этим ревом в автозак запустят газ, и придет смерть. Но смерть не пришла. Вместо смерти, когда автомобиль затрясло по ухабам, снова пришло уже полузабытое ощущение боли, потому что тела других заключенных врезались в него со всех сторон. Отовсюду неслись стоны, всхлипы — все были истерзаны не меньше него.

У стоящего напротив него мальчишки — нет, не стоящего, а прижатого к нему вплотную, не было глаз. Ему было не больше семнадцати, но от горя и боли он стал взрослым, зрелым мужчиной, уже успевшим почувствовать дыхание смерти.

Он не знал, что с ним делали, с этим ребенком, и какую вину он совершил в свои 17 лет, но вместо глаз на его лице чернели багровые впадины с обнаженными белесоватыми венами, запекшиеся, чудовищные глазницы ада, сквозь которые на них всех смотрела их собственная судьба.

И когда старый автомобиль трясся и заворачивал вдоль каких-то ухабов, он вдруг понял, что их везут не для того, чтобы задавить газом по дороге, а для того, чтобы расстрелять.

Паники не было. После долгих дней и недель страданий любая перемена в жизни заключенных внушала некое подобие оптимизма. Любая перемена, пусть даже путешествие в вонючем и тесном автозаке к цели, о которой никто не знал. А потому все молчали, вели себя довольно спокойно, экономили каждую крупицу оставшихся сил на один лишний вздох, на то, чтобы хотя бы доехать до конца. Кто знает, о чем думали эти люди, в которых больше не было ничего человеческого.

Это было самым страшным, что происходило в заключении: пытки убивали способность быть людьми, не оставляя ничего, кроме примитивных жизненных инстинктов, которые теперь, в силу своей недоступности, начинали казаться желанными целями. Такие обыкновенные вещи, которых не замечает человек, живущий в обыкновенном мире, — сон, еда, вода, возможность сходить в туалет, душ, становились для них самым драгоценным и важным, потому, что их отнимали, они были недостижимы. Так превращали людей в животных. Кроме этого, людям причиняли боль.

Вечная боль, всегда и везде. Не оставалось сил ни на что, кроме обрывистого, короткого вздоха. Поэтому и было спокойствие — мертвящее спокойствие полутрупов, перевозимых в автозаке, как стадо животных. Поэтому и молчали, не догадываясь о конечной цели этого пути — из одной тюрьмы в другую. Он знал.

Он ясно видел и понимал конечную цель. Перед ним все время вставало лицо человека, которого больше не было в его жизни, — лицо чекиста, единственного друга из этих страшных застенков. Чекист был мертв, труп его убрали из камеры, а упоминания о нем — из окружающей жизни. Но он прекрасно помнил его последние слова: лагерь на шестом километре Овидиопольской дороги, место, куда везут убивать.

Их везли убивать. Это означало, что никто из них не проживет больше двух суток. Все они были приговорены к расстрелу, и приговор был подписан. А через время — будет приведет в исполнение. Ему хотелось кричать об этом, но его терзала страшная мысль. После того, что прошли эти люди, после того, что с ними сделали и продолжали делать каждый день в застенках пыточной тюрьмы, смерть станет подарком, немыслимым облегчением. А раз так, не надо отбирать их покой. Пусть так, спокойно войдут в небо, где навсегда избавятся от страха, унижения и боли, больше никогда не думая о том, что страшней.

Сам он не боялся смерти. В последнее время с ним стали происходить какие-то странные перемены. У него появилась обостренная чувствительность — он мог почуять любой запах на расстоянии даже нескольких километров, и в первое время это его ужасало.

Потом он вдруг понял, что каждый человек имеет свой собственный, неповторимый запах, который нельзя спутать ни с чем. Более того: запах имеют и различные эмоции, которые человек испытывает. Отвратительней всего пахнет страх.

Ему постоянно казалось, что его преследует жуткий, острый запах гниющей рыбы, запах, в котором разложение смешивалось с горечью и какой-то особенной пряной остротой. Он все не мог понять, что это такое, пока в один прекрасный момент не понял, что именно так пахнет страх.

В камере, а теперь в автозаке просто отвратительно пахло такой вот «гнилой рыбой», и он прекрасно понимал, что это запах страха. Он вызывал в нем непонятную ярость, буквально доводил до бешенства. Хотелось вцепиться в горло человеку, провонявшему до предела, поцарапать, порвать, покусать, заставить прекратить пахнуть так, испускать эти отвратительные флюиды, которые позорят весь человеческий род… Но самое ужасное заключалось в том, что пахнувший страхом человек не мог это контролировать. Он и понятия не имел, что так пахнет!

Его стало это убивать. Был еще один запах, который внушал почти такое же отвращение, от которого хотелось так же броситься в яростную схватку… Это был запах металлический, с солоноватыми нотами, очень похожий на запах свежепролитой крови, от чего яростно расширялись его ноздри, когда он ощущал его рядом с собой.

Это был запах ненависти и злобы. Когда человек ненавидит, он всегда готов проливать кровь, причем чью угодно. И потому от людей, которые находятся во власти ненависти и злобы, пахнет кровью. Он стал понимать, что такие люди не стоят сожаления. Дай им шанс, поменяй их местами с охранниками в форме НКВД и следователями, они будут поступать точно так же, и еще неизвестно, кто из них страшней.

Такие люди готовы проливать кровь, а значит, должны быть готовы и к ответу, к тому, что их кровь прольется тоже. Таких людей было немало. Смесь ярости и страха давала просто невыносимый запах. Он буквально задыхался в автозаке, не нужно было никакого газа. Грудь его болела нестерпимо, словно горела огнем.

Еще в камере, обнаружив в себе это странное свойство, он стал принюхиваться к людям, но почти не ощущал других запахов. От всех пахло либо злобой и ненавистью, либо страхом, и для него это стало означать, что люди неимоверно скучны.

Только дважды он почувствовал два разных запаха, которые слишком отличались от всех остальных. Долго он даже не понимал, что это такое. Пока понимание не пришло из таких темных глубин, которым он ужаснулся и сам.

От первого мужчины — он попал в их камеру всего на одну ночь, и принесли его в таком состоянии, что было ясно — он не доживет до утра, пахло… женскими духами. Этот запах ощущался очень отчетливо. А ведь такого просто быть не могло! Он знал эти духи — пряные, с акцентом гвоздики. Кажется, они назывались «Красная Москва». Распространенный аромат. Давно, в бытность его человеком, у него была случайная подружка, которая любила их.

И вот от избитого мужчины сильно пахло этими духами. Прямо несло! Долго он не понимал, что происходит. А потому ночью совершил жуткий поступок. Впрочем, то, что поступок жуткий, он понял только потом.

Ночью, когда все в камере затихли, он подполз к этому мужчине, легко прокусил тонкую, нежную кожу на шее и принялся… пить его кровь. Он сделал всего два глотка, когда сознание вдруг вернулось к нему и четко сообщило, что именно он делает. Его стало рвать прямо на пол. А кровь так же невыносимо отдавала духами.

И он вдруг понял, что избитый все время думает о женщине, которая любила эти духи, все время думает, что подумает эта женщина о том, что он исчез, как будет она страдать и не понимать, куда он делся. Потому и перетянул на себя ее запах.

К утру тюремщики вынесли из камеры уже остывшее тело избитого. Ран на шее никто не заметил. Но эта странность — что стоит лишь прикоснуться к крови человека, и он узнает о нем всё, просто поразила его мозг. Он понятия не имел, что происходит и что с этим делать.

Второй случай тоже был показательным. От мужчины в возрасте за пятьдесят очень сильно пахло… старыми книгами! Буквально несло пылью книжных страниц! Как и все в их камере, он был сильно избит. Раны кровоточили.

Ночью он подкрался к этому человеку, обмакнул руку в его кровь и попробовал ее на вкус. Информация пришла мгновенно: этот человек был преподавателем в университете, все время проводил с книгами и сам писал книги, которые никто не читал, так как они были научные и слишком сложные, поэтому они стояли на полках и притягивали пыль. Постепенно и сам он стал пахнуть, как эти книги, за которые его и арестовали.

На следующую ночь этого человека не принесли в камеру. Он прекрасно знал, что от пыток тот умер на допросе. Откуда он знал это, не имел вообще никакого понятия.

Больше интересных запахов не было. Он стал дышать с присвистом, тяжело, задыхаясь в этой лавине отчаяния. И так было до того момента, как его вместе со всеми остальными заключенными вывели во двор тюрьмы и погрузили в автозак.

Такие перевозки всегда происходили ночью, ведь ночью легче было прятаться и прятать. А потому запах людского страха ночью лишь увеличивался — он был просто невыносим.

Дернувшись и страшно заревев, двигатель вдруг заглох. Задрожав старым железом, автозак остановился. Приехали. Щелкнул замок на двери. Раздался дикий собачий лай. Хриплый голос скомандовал:

— Руки за спину! На выход.

Он спрыгнул из автозака на жирную, чуть прелую землю. Накануне днем шел дождь, и земля успела впитать свежесть от прохладных струй. Это был очень приятный запах. Перед ним вырос бетонный забор — в сплошной темноте.

Забор был сконструирован из тяжелых бетонных плит, над которыми поверху тянулась колючая проволока. Освещения не было. Но вдоль узкого прохода между дверьми автозака и металлической калиткой в плите стояли охранники с оружием. В одной руке они держали винтовки, нацеленные на заключенных, в другой — поводки, на которых бесновались псы. Это были большие овчарки с оскаленными пастями. С их клыков капали белые хлопья пены. От дикого лая заключенные инстинктивно вжали головы в плечи и сбились в кучу. Охранники прикладами погнали эту толпу к бараку.

Он инстинктивно пригнул голову, входя в узкую дверь. Они оказались в обширном дворе, застроенном какими-то одноэтажными, темными бараками без окон. Их загнали в первый слева барак — деревянное сооружение без единого окна.

Он был огорожен колючей проволокой. Где-то рядом находился вольер, в котором выли голодные псы. Он понял, что их специально морят голодом, чтобы натравливать на людей, и содрогнулся. От этого воя несло мертвечиной. Он вдруг подумал о том, что если выживет, если вырвется из этого ада, его чувствительность станет причиной многих страданий.

Внутри барака было сыро и холодно. Никакой мебели. Не было даже обыкновенных деревянных нар, как в тюрьме. Ничего, только утрамбованный земляной пол, на котором попадались жесткие устюки. Это означало, что раньше на месте страшного лагеря было обыкновенное поле.

Измученные заключенные стали роптать, а затем без сил опускаться на этот земляной пол. Он прекрасно понял, почему барак был именно таким. Людям, предназначенным на убой, людям, которых должны перестрелять в течение одного или двух дней, удобства не положены. Им они уже ни к чему.

Это был НЕ ЛАГЕРЬ. Это было МЕСТО ДЛЯ КАЗНИ, специально построенное за пределами города. Понятно почему. В черте города, даже в знаменитой тюрьме на Люстдорфской дороге, нельзя расстреливать сотнями. Рано или поздно шум может просочиться наружу. Срочно требовалось место, где можно было бы проводить массовые казни. Именно такое место и оборудовали на шестом километре Овидиопольской дороги, недалеко от города. Об этом лагере ему говорил чекист. Место, из которого никто не выходил живым. Никогда.

Он вдруг почувствовал, как из каждой поры его тела начинает сочиться страх — с невыносимым запахом гнилой рыбы, к которому примешивается немалая толика запаха свежей крови, в который превратилась мучающая его ярость. Ярость, страх, гнев, отчаяние, боль — все это вместе вдруг словно взорвало его рассудок, и, не понимая, что делает, он взвыл страшным голосом туда, вверх, в молчащее небо, в деревянную крышу барака, сквозь щели в которой просвечивался желтоватый плоский диск луны.

Грохнул замок на двери. Резкий луч фонаря высветил испуганные лица заключенных. В барак ворвались двое НКВДшников в форме, с пистолетами, нацеленными на людей.

— А ну молчать, мать вашу!.. — громко заорал один. Второй, испуская гнусные ругательства, выстрелил в потолок, сбив ворох деревянных щепок и щебня.

— Еще раз, суки, хоть звук, всех на хрен перестреляю!

В бараке наступила мертвая тишина. Он резко замолчал — но не от страха. Его поразили две странные вещи. Первое — полное молчание собак. Псы в вольере вдруг замолчали так, словно им заклеили пасти! А до этого они разрывались страшным, истошным воем. Теперь же наступила мертвая тишина.

И второе — от вошедших чекистов страшно несло… едой и «Тройным одеколоном». Это было что-то новенькое в его коллекции запахов, и он стал принюхиваться особенно тщательно.

Ну да, еда. Копченная колбаса, шпроты, сало с чесноком, сливочное масло, вареные яйца, белый хлеб… Похоже, они жрали все подряд, как свиньи, и жрали много. Острый аромат еды… И в нормальном состоянии способный вызвать лишь тошноту. Но теперь к этому странному запаху продуктов примешивался аромат «Тройного одеколона».

Этот запах был таким сильным, что перебивал все остальное. Просто доминировал над всем. Он не мог этого объяснить.

Поругавшись еще немного, чекисты ушли, оставив после себя этот страшный запах. Запах, который теперь будет преследовать его все время.

На рассвете над лагерем взвыло нечто вроде сирены. Двери барака распахнулись. Заключенные с трудом поднимались с сырой земли.

— Выходить наружу! Строиться!

Передвигаясь с трудом, люди выползали наружу. Вокруг были бараки, и из них так же, с трудом, выходили люди. Звук смолк. И над всем этим плыл запах «Тройного одеколона» — запах, который сводил его с ума.

Когда их вернули в барак, снова появились солдаты. Они отсчитали десять человек — не по порядку, а просто вразброд, и увели с собой.

Забившись в угол, он закрыл глаза. В барак больше никто не вернулся. Он попал в мир, о существовании которого мало кто знал. Мир, скалящий зубы за непробиваемым бетонным забором. Он мог лишь представлять себе масштабы той правды, которую ему только предстояло узнать.

А правда заключалась в том, что все происходящее даже тщательно фиксировалось на бумаге. С дотошной скрупулезностью — одеколон, еда…

Советская система отличалась излишней страстью к обилию документов. Любое действие внутри государственного механизма должно было сопровождаться специальным приказом с гербовой печатью. Поэтому строго записывались: сотня револьверных патронов, пять пачек щелока, три половые тряпки, мыло хозяйственное один кусок, одеколон «Тройной» один флакон, литр спирта питьевого и три талона на усиленное питание по норме летного состава ВВС, плюс денежная премия в размере 95 советских рублей.

Именно столько ресурсов уходила на одну массовую казнь в течение одного дня в лагере НКВД. Массовую — за один день около 100 человек. По документам именно так выглядел расстрел. А все это получал палач и его подручные, расстрельная команда, которые выходили на такую специфическую работу в месте, скрытом от посторонних людских глаз.

Расстрелы, как правило, производились во время рабочего дня — с девяти утра до шести вечера. Но иногда, из-за спешки и чересчур большого количества приговоренных, коменданту расстрельной команды приходилось работать сверхурочно.

Впрочем, начальством это всячески поощрялось. Стахановское движение охватывало все отрасли промышленности и производства. И борцы с «врагами народа» не могли остаться в стороне.

Между различными отделами НКВД шло соцсоревнование: кто больше выявит врагов и кто больше пустит их в расход. Термин «пустить в расход» придумали как раз в НКВД.

В Одессе казнили в разных местах. До 1935 года приговоренных к высшей мере расстреливали во дворе Тюремного замка на Люстдорфской дороге. Для этого во дворе были построены специальные каменные бараки — как раз для казней.

Трупы расстрелянных захоранивали по ночам в траншеях на городских кладбищах. Больше всего — на Втором христианском, которое находилось через дорогу.

Иногда, раскапывая места для свежих могил, могильщики находили трупы людей, убитых из огнестрельного оружия. Все раны располагались в затылочной части головы, с разбросом в два-три сантиметра. Очень редко, когда встречалось две раны. Чекисты работали профессионально, и начальство следило за экономией патронов. Сто патронов — сто человек, не больше и не меньше. Иногда трупы были обмотаны колючей проволокой. Такие были в самом низу могильников, словно их тщательно прятали от людских глаз.

С 1935 года расстреливать стали во внутренней тюрьме НКВД на Энгельса. Казнили в подвале, в узкой камере — три шага в ширину, семь в длину. В камеру вмещался только один палач и жертва.

В 1937 году, с началом «операции по репрессированию» и приказом Ежова количество приговоренных увеличилось настолько, что превысило все разумные пределы. Расстреливать такую массу людей в самом центре города, а затем хоронить их на гражданских кладбищах стало опасно и неудобно. Люди могли заметить, могли начаться беспорядки. К тому же, из тюрьмы на Энгельса доносились человеческие крики и звуки выстрелов. Поэтому было решено выделить специальные участки подальше от города, где можно было расстреливать приговоренных, а потом закапывать их там же.

Самый крупный из таких секретных лагерей был построен на шестом километре Овидиопольской дороги. На окраине быстро выросло место, обнесенное глухим бетонным забором. Оно очень тщательно охранялось. Жители местных деревень стали понимать, что это территория НКВД, потому, что охрану составляли люди в синих фуражках с малиновыми петлицами. Через забор было видно только деревянную вышку с прожектором и пару крыш бараков. Прожектор не включался почти никогда. Даже ночью, когда в лагерь заезжали автозаки и крытые грузовики. Движение частного, гражданского транспорта по соседней с лагерем дороге было запрещено. Солдаты НКВД разворачивали любой транспорт, случайно попавший на секретную территорию.

Мало кто знал, что рядом со спецлагерем находилось небольшое село Татарка. Местные жители догадывались, что там, за бетонным забором. Но время было такое, что никто не задавал лишних вопросов.

Приговоренных доставляли в лагерь накануне казни и запирали в одном из отделений. В одном — ждали казни, в другом — казнили.

В день казни заключенных по одному под конвоем переводили в другое отделение. Связывали руки за спиной и ставили лицом к стене.

Палач надевал перчатки, холщовый или кожаный фартук и стрелял человеку в затылок снизу вверх. Для казни применялось малокалиберное оружие. Звук выстрела из такого пистолета был не сильным, напоминал обычный хлопок и не оглушал палача. И наружу не проникал — это было отличительное свойство такого оружия.

После казни, то есть выстрела, сотрудники комендантской расстрельной команды приступали к черновой работе. Из шланга они смывали кровь, ошметки выбитого пулей мозга, фекалии… Для этого в полу, выложенном плиткой, были оборудованы специальные стоки. Труп укладывали на носилки и выносили на специальный участок, где были вырыты длинные траншеи.

В конце каждого дня, после шести вечера, специальный сотрудник на экскаваторе закапывал траншею землей — в расстрельной команде для этого действительно существовала должность — «оператор экскаватора».

В конце «рабочего дня» палач и все его подручные прямо на месте казни ополаскивались водой из шланга. Умывшись и растеревшись полотенцем, они опрыскивали торс и руки «Тройным одеколоном». Именно для этой цели использовался одеколон — перебить запах.

Человеческая смерть имела острый запах. Это был запах крови, мозга, испражнений. Он буквально пропитывал палачей, избавиться от него обычным купанием было невозможно. Не помогал даже горячий душ с мылом, который находился на территории для сотрудников расстрельной команды. Поэтому использовался вонючий спиртовой одеколон, вонь которого перебивала запах смерти.

После работы палачам из расстрельной команды полагалось усиленное питание. Каждый из них получал по три талона на спецпаек или обед в спецстоловой плюс литр чистого спирта.

Получив продукты, сотрудник расстрельной команды возвращался домой, к семье. Целовал жену, играл с детьми, радовал всех членов семейства драгоценными шпротами, консервами, красной икрой, домашними яйцами, копченой колбасой, сливочным маслом, сочным салом с белым хлебом и булками, свежими сливками, молоком… Семьи палачей жили богато — по меркам всех остальных советских граждан.

Жены палачей не знали проблем с продуктами, ведь муж-чекист раз в 2–3 дня получал спецпаек. И не важно, что выданный спирт он часто потреблял на рабочем месте. Женщины терпеливы, и ради сохранения семьи на все закрывают глаза. Тем более, шпроты с икрой… На руках носить такого мужа!

Казни проводились с периодичностью раз в 2–3 дня, и не потому, что не хватало заключенных или патронов, а потому, что начальство само побаивалось членов расстрельной команды. Боялись, что если каждый день они будут казнить, сложно будет справиться с психикой, от которой и так уже не осталось ничего, которая деформировалась просто ужасающим образом. И от человека, которым он был раньше, в члене расстрельной команды уже ничего не осталось — было существо, которое приходило на работу и с девяти до шести стреляло в затылок живым людям.

Работа в расстрельной команде оплачивалась очень хорошо и, понятно, не только продуктами. В конце месяца палач и его подручные получали большую денежную премию. Кроме того, все они регулярно получали бесплатные путевки в санатории для поправки здоровья и доступ в магазины, которые по минимальным ценам торговали дорогими вещами, конфискованными у расстрелянных и высланных в лагеря. Вещей было много — всегда во время ареста происходил обыск, когда у арестованного отбиралось все самое лучшее и ценное.

В один день казнили от 60 до 120 человек. Иногда норму повышали до 150 человек. Как правило, отпуск палачи не брали — они ценили возможность хорошо заработать, поэтому трудились буквально на износ. Штатной должности палача в СССР не существовало. Часто казнями занимался комендант облуправления НКВД.

Здания, занимаемые чекистами, были настоящими крепостями, и им требовался комендант, который отвечал за охрану объекта, заведовал внутренней тюрьмой, распоряжался солдатами внутренней охраны, выдавал пропуска и оружие. Ему удобно было формировать расстрельную команду. А зная, какие привилегии и деньги получает палач, комендант не хотел отказываться от возможности повысить свое материальное благосостояние.

Сначала это происходило в силу традиции. А потом формирование расстрельной команды было закреплено за комендантом особым ведомственным документом.

Поэтому палачи имели иммунитет против репрессий и переживали многих своих начальников. Палач был штучным продуктом системы. В отличие от следователей, он представлял ценность. Палачами не разбрасывались. Но и формировались они по принципу «палачей много не бывает». А потому в расстрельной команде у палача всегда было 2 преемника — те, кого он обучал этому «искусству», застрелить человека одной пулей. Помощники палача тоже совершали казни и могли заменить, если палач был болен или уставал. Но основная нагрузка приходилась именно на палача. Большая часть заключенных проходила именно через его руки.

Особенностью репрессий было то, что им подлежали не только «враги народа», но и члены их семей. Женам или мужьям полагалось от трех до восьми лет лагерей. Так же арестовывались дети. Дети в возрасте до 12 лет направлялись в детские дома, после 12 — в так называемые «детские трудовые лагеря», где содержались только дети «врагов народа». В этих лагерях они работали наравне со взрослыми, и смертность в них была такой же высокой, как и в лагерях для взрослых.

Были случаи, когда к расстрелу приговаривались несовершеннолетние. Позже он узнал историю парня с выколотыми глазами. Ему исполнилось даже не 17, а только 16 лет. Отец его был арестован, и парень камнями разбил окно начальника райотдела НКВД.

Мальчишку арестовали. Долго пытали, стараясь узнать, кто надоумил его совершить «диверсию против советской власти». После этого в документах ему добавили… два года возраста, до 18 лет, и отправили в расстрельный лагерь на Овидиопольской дороге, откуда не возвращались.

И таких случаев было множество. Они даже поощрялись специально. Считалось, что такой подросток в детском лагере будет оказывать плохое влияние на «перевоспитуемых», поэтому его лучше сразу расстрелять.

По статистике, каждого второго человека, в период репрессий арестованного органами НКВД, приговаривали к смертной казни.

Последние минуты жизни тысячи одесситов истекали в бараках лагеря на шестом километре Овидиопольской дороги. В бараках, предназначенных для расстрела, палачи хвалились своими рекордами. Самый большой «рекорд» поставил комендант Одесского облуправления НКВД по фамилии Иванов. В один из дней конца мая 1937 года выстрелом в затылок он лично застрелил 160 человек.

Интересна была история оружия, которое использовалось для расстрелов. Палачи предпочитали малый калибр. Все входные отверстия от пуль имели характерные маленькие отверстия. Коменданты Одесского управления НКВД расстреливали людей из самых надежных и малошумных пистолетов — самозарядных Walther РРК калибров 22LR и 6,35 мм АСР.

В 1930-х годах НКВД закупило в Германии большую партию этого оружия специально для своих нужд. «Вальтеры» были на несколько порядков надежнее пистолетов системы Маузера, Коровина, револьверов, наганов и прочего оружия, которое использовалось советскими карательными органами.

Маленькие калибры «вальтеров» отлично подходили сотрудникам секретных отделов НКВД сразу по нескольким причинам. Они обладали малой шумностью — их выстрел напоминал хлопок либо звук упавшего на пол небольшого предмета, к примеру, тяжелой папки с бумагами или книги. Он не мог обеспокоить и посеять панику среди тех, кто ждал казни во втором отделении. Те «десятки», которые уводили из бараков почти каждые полчаса, были твердо уверены, что их ведут на очередной допрос. Поэтому заключенные вели себя спокойно.

Сотрудникам НКВД важно было избегать паники. Для этого и принимались серьезные меры — начиная от малых «расстрельных» партий и заканчивая продуманностью использования бесшумного оружия.

Еще одна причина, по которой новая партия «вальтеров» была особенно ценна, — они обладали высокой точностью из-за слабой отдачи. При выстреле в упор осечка исключалась. Стреляли практически в упор, и было важно, чтобы смерть наступала от первой же пули.

И, наконец, одна из самых важных причин — отсутствие значительного кровотечения из-за большого входного отверстия. Пуля, попадающая в человека при выстреле в упор, плющится, но выходное отверстие от «вальтера» имеет очень небольшой диаметр — в отличие от штатных пистолетов сотрудников НКВД калибра 7,62 и 9 мм.

Следовательно, крови вытекало намного меньше, что было важным критерием для палачей и облегчало работу сотрудников расстрельной команды. Ведь после каждой «десятки» приходилось мыть помещение, смывать кровь и даже протирать пол тряпками со щелоком, чтобы страшный запах не выходил наружу и оставался внутри этого помещения. Кроме того, малая кровопотеря была еще одной ступенью экономии, принятой в НКВД.

Палачу не так часто приходилось менять спец-форму, спецодежду, в которой производились расстрелы, из-за того, что не сильно и пачкалась… При расстрелах палач был одет всегда одинаково: фуражка, надвинутая на глаза, без опознавательных знаков, высокие кожаные перчатки выше локтя и кожаный фартук. Всю эту спецодежду изготовляли в специальном швейном цеху НКВД на заказ. Заказывали несколько комплектов, которые хранились в условиях повышенной секретности.

В лагерь НКВД все оборудование доставлялось машинами и внутри не хранили практически ничего. Считалось, что лагерь временный. После того, как траншеи на территории участка будут заполнены, бараки взорвут, следы уничтожат, и спецучасток переведут на другую территорию. Но летом 1937 года лагерь функционировал в полную силу.

И Овидиопольская дорога, расположенная совсем близко от Одессы, превратилась в настоящую дорогу смерти. Именно по ней вывозили из города тысячи одесситов, которые за высоким, обнесенным колючей проволокой забором должны были встретить свою мучительную и страшную смерть.

В первый же день его пребывания в лагере барак опустел почти наполовину. Люди находились в полном молчании, полностью потеряв все эмоции и слова. Еду не давали. Заключенных никто не собирался кормить, и это было еще одним показательным признаком, для чего они находятся в этом лагере.

Для естественных нужд в углах барака ставили два ведра, которые выносили к вечеру. Вонь от них была невыносимой — для обычных людей. Но не для него.

Для него самым диким, самым невыносимым и чудовищным был этот запах, смесь из «Тройного одеколона» и копченой колбасы, который к вечеру разносился над всем лагерем. К нему примешивался едва уловимый аромат пороха…

Несколько заключенных умирали в углу барака, но никто не принес им воды, никто не оказывал никакой медицинской помощи. Из-за отсутствия воды всех, не только больных, мучила сильная жажда.

На следующий день больных забрали первыми. Их волокли под руки солдаты — сами идти они не могли. Эти умирающие люди были счастливее остальных. Сознание почти покинуло их, и они не понимали, куда их ведут, к кому, для какой цели. Их ожидало только близкое облегчение, избавляющее от невыносимых страданий. Он немного завидовал им.

Его забрали только на третий день. Офицер-НКВДшник ткнул в него пальцем, заставив присоединиться к уже отобранным восьмерым. Последним забрали еще одного человека, мужчину средних лет.

Этот мужчина всю ночь рассказывал своему соседу о том, что он работал директором сельской школы. После завершения учебного года готовил школу к ремонту. Рабочие на чердаке здания нашли пачку старых журналов еще царского времени. Показали ему. Он был историком, журналы были для него интересны. Чтобы рассмотреть их на досуге, забрал к себе домой. На следующую ночь к нему домой приехал черный «воронок».

Их вывели во двор. День клонился к вечеру. Начинало темнеть. Он понял, что в этот раз рабочий день НКВДшников задержался после семи часов. «Переработаются», горько усмехнулся он.

Провели через двор наискосок, к бараку, который виднелся возле входа. Вход охраняли солдаты в несколько рядов, некоторые держали на поводке собак. Свежий ветерок приятно холодил кожу. Небо было затянуто тучами. В голове мелькнула страшная мысль о том, что все это — тучи, небо, ветер — существует для него в последний раз.

И вдруг что-то произошло. Тело наполнилось раскаленной, кипящей кровью, пальцы налились невиданной силой, по лицу прошла судорога. Он увидел, как несколько заключенных, которые шли рядом с ним, вдруг отшатнулись. К счастью, охранники на него не смотрели.

Их завели внутрь барака, в комнату без окон. Напротив находилась еще одна дверь. Он заходил последним, а потому увидел, как из двери выглянул высокий мужчина в фуражке, надвинутой на глаза, в длинном кожаном фартуке и черных перчатках. Его пустые глаза безразлично и холодно скользнули по спинам заходящих в барак людей. Потом он скомандовал кому-то: «Ну, пойдем». Дверь закрылась.

Он бросился в угол. Дальше произошло невероятное. Когда забрали первого, и он отчетливо услышал хлопок, он схватил руками деревянные доски барака над полом, и… доски выдавились наружу!

Его руки налились такой невиданной силой, что он буквально разорвал дерево с той же легкостью, как разрывают бумагу. Он не видел, не понимал, что рядом с ним никого нет, а на лицах заключенных читается ужас более сильный, чем тот, что внушал им близкий расстрел. Когда отверстие оказалось большим, он вывалился из него, рванулся наружу всем телом.

Расстрельный барак тщательно никто не охранял. Все знали, что из него не сбежишь. Он побежал в сторону, противоположную от главного входа в лагерь. Бежал тихо, пригнувшись к земле, словно слившись с ней.

Он прекрасно помнил то место, о котором говорил чекист, и теперь мчался туда, к единственному спасению. До нужного места оставалось совсем мало, как вдруг с ним поравнялся охранник с собакой, осматривающий территорию. Собака уставилась прямо на него своими поблескивающими глазами.

Дальше произошло невероятное. Он припал к земле и оскалил зубы. Руки его, согнутые, словно хищные лапы птицы, были нацелены вперед. Он издал странный горловой звук… Пес вдруг присел на задние лапы, жалобно заскулил, а потом стал прятаться за ноги охранника.

— Рекс, что с тобой? Рекс! — охранник дернул поводок, принялся вглядываться в темноту. — Да что с тобой? Никого здесь нет!

Затем, дернув поводок, пошел дальше, потащив пса за собой. Охранник его не увидел! Не понимая, что происходит, он вмиг преодолел нужное расстояние. Последний рывок… Он вывалился наружу и пополз вперед, всем телом вдавливаясь в рыхлую, жирную землю.

В помещении библиотеки пахло книгами, пылью и тем неповторимым запахом книжных страниц, которые остаются в человеческой душе надолго.

В это здание центральной городской библиотеки Зину привело тяжелое и смутное чувство. Непреодолимое желание выяснить все до конца ранило ее душу. Острое желание докопаться до истины сыграло с ней злую шутку — она стала сомневаться во всем.

Кто сказал, что вещи, которые видны невооруженным взглядом, очевидны? Кто сказал, что реальность одна? И почему, столкнувшись с чем-то необъяснимым, с другой реальностью, человеку свойственно испытывать панический ужас и ненависть, а не желание объяснить для себя все и понять?

Желание объяснить, понять все до конца и привело Крестовскую в это мрачноватое и достаточно безлюдное здание, знакомое ей по институтским временам. Сейчас, летом, людей в нем почти не было. Библиотекарь встретила ее очень приветливо и сразу же откликнулась на ее зов.

Через время за самым дальним столом в зале, который Зина заняла инстинктивно, словно прячась от всех, выросла небольшая стопка книг.

— Вас интересует очень редкая тема, — библиотекарша испытывающее, с интересом смотрела не нее. — Обычно у нас спрашивают подобные книги перед сессией, да и то не всегда. Вы знаете о том, что эти знания запретны?

— Все знания запретны, — горько улыбнулась Зина. — Чем больше знаешь, тем увеличиваешь свои страдания. Знания приносят страдания. Вы никогда не слышали об этом?

Библиотекарь вымученно улыбнулась. Стало ясно — слышала. И это родство душ послужило тому, что она показала Зине самые редкие книги.

— Не знаю, почему даю их вам. Студентам я такие книги не выдаю. Слишком уж пропитаны мистикой. Опасно в наше время.

— Со мной опасности нет.

— Я знаю это. Потому и принесу их вам. Но не забывайте одну важную вещь. Есть такой философ, Фридрих Ницше. Он высказал одну очень серьезную мысль. Когда ты начинаешь вглядываться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя.

Зина и без Ницше чувствовала бездну, которая вглядывалась в ее душу. Но у нее было непреодолимое желание понять истину. Откуда взялось это в ней? Почему она не может, как все остальные люди в мире, просто закрыть глаза? Почему ей надо знать, и за это знание она готова заплатить страшную цену?

А цена будет страшной, Зина уже подозревала это. Все просто. Мир справедлив. За все назначена, проставлена своя цена. Ты можешь взять, что угодно. Но за это придется платить. Причем обязательно, во всех случаях. Это счастье, когда просто имуществом или деньгами. Но такая ничтожная цена, как деньги, мало кого интересует оплатой за то, что стоит намного дороже — и является намного важней.

И вот теперь ей предстояло платить. Ее оплатой были сомнения. И эту горькую истину она уже начала постигать.

Книга была старинной. Страницы пожелтели от времени. В ней чувствовалась мудрость и живые души всех тех, кто читал ее до Зины. Ей захотелось как можно скорее погрузиться в эту книгу, насладиться чтением. Но не чтение было ее целью. Поэтому картинки и художественную часть Зина пропустила сразу. Оставалось только то, что могло содержать хоть какую-то крупицу истины. Если истиной можно было назвать то, что интересовало лично ее, а не всех.

В книге рассказывалось о лугару — и кое-что Зина уже знала от бабушки Виктора Жанетт.

Ругару — разновидность фольклорных оборотней, представляющая из себя человека с волчьей головой, который превращается в оборотня в зависимости от фаз луны. Самая страшная разновидность оборотня — это лугару, человек с сердцем и повадками волка, который выглядит, как все обычные люди. Среди вариантов легенды наиболее распространенными являются такие: лугару становятся те, кто продал душу дьяволу, стал оборотнем от укуса либо получил дар по наследству.

Чтобы убить ругару, достаточно заколоть его ножом или пристрелить. Чтобы убить лугару, способов не существует. По легенде, человек, проливший кровь лугару, через год умирает страшной смертью.

Лугару превращаются не как оборотни. Тело не трансформируется, а как бы выворачивается наизнанку. В человеческом обличии лугару хранит в себе звериную сущность, то есть легко поддается вспышкам гнева, а потому старается держаться подальше от людей. У людей-лугару очень плохой характер.

Когда лугару находится в зверином облике, внутри него остается человек, он сохраняет человеческий разум и может контролировать животные порывы. Он никогда не теряет голову, как обычный оборотень ругару.

Всю историю человечества люди верили, что рядом с ними жили существа более сильные и могущественные, те, кому подвластны многие тайны. Но если очень много говорилось о вампирах, то оборотни всегда как бы скрывались в тени.

Тем не менее, церковь всегда признавала существование лугару, и считалось, что главная обязанность священнослужителей положить конец этой нечисти. Ведь, по мнению церкви, это проклятые при жизни люди, от которых отвернулся Бог.

Лугару делятся на три вида, три больших клана, каждый из которых зависит от происхождения: это лугару, вервольфы и вермаджи.

Лугару являются потомками тех оборотней, которые жили много тысяч лет назад и служили своему повелителю Люциферу. Это были сильнейшие демоны, обладающие особыми силами. Но однажды один из оборотней восстал против Люцифера. Тогда он проклял своих слуг и превратил их в лугару. Лугару обречены на вечную жизнь в облике получеловека-полуволка. Также Люцифер наделил их жаждой человеческой крови, чтобы люди ненавидели и преследовали их.

Гордые, смелые, бесстрашные, свободолюбивые, лугару в человеческом обличии ничем не отличаются от обычных людей. Лишь существа, наделенные сверхсилой, могут разгадать в них оборотней. Только если лугару прольет кровь, то глаза его становятся волчьими, это единственный признак, по которому можно отличить лугару от обычного человека. Лугару могут полностью перевоплощаться в волков в любое время дня и ночи по собственному желанию, сохраняя при этом человеческий разум и способность разумно мыслить.

Но даже в человеческом теле они обладают большой скоростью, реакцией, повышенной чувствительностью к окружающей среде, ловкостью, гибкостью и силой. Лугару могут подчинять своей воли и мысленно управлять такими оборотнями, как вервольф. Человек, укушенный лугару, может стать обычным оборотнем. Но он никогда не сможет стать лугару!

Вервольфы — это оборотни, которых укусил лугару. Они также могут принадлежать к аристократической знати, но могут быть и простыми людьми. Если лугару — аристократы, потомки древних знатных родов, то вервольфы по своему происхождению могут быть кем угодно.

Днем вервольф тоже ничем не отличается от обычного человека. Но ночью в любом случае он становится волком. Если лугару мыслит, то вервольф — воюет. Это идеальный воин, боевая машина для убийства. Недаром именно изображение вервольфа было символом воинственных древних германских племен.

Вервольф это существо на две головы выше человека, полностью схожее с волком, кроме строения передних лап, напоминающих руки человека, но с острыми когтями, так как в боевой форме вервольфы сражаются ударами когтей. Они очень быстро бегают, прыгают, сильны, но абсолютно неразумны, слепо подчиняются приказам. Каждую ночь для поддержания сил им нужна плоть разумных существ, людей. Но если вервольф не сможет найти жертву — это тоже не смертельно. Просто он начнет тупеть с катастрофической скоростью.

Для превращения вервольфам требуются фазы луны, полнолуние. Полная луна дает им энергетическую подпитку и облегчает процесс превращения. Вервольфы могут превращаться только ночью, это их отличие от лугару, который может превратиться в любое время суток.

Вервольфами управляют лугару, так как во время трансформации они себя не контролируют, очень агрессивны, склоны к насилию. Поэтому лугару приходится сдерживать их животные инстинкты.

Самые необычные оборотни — это вермаджи. Они чем-то похожи на шаманов. Вермаджи могут превращаться не только в волков, но и в других зверей. Для превращения вермаджи выбирают то животное, которое им ближе всего по духу.

Вермаджи становятся оборотнями по собственному желанию. Это люди, близкие к природе и желающие отделиться от мира людей. Вермаджи — самые безобидные из оборотней, они не насильники и не проливают человеческую кровь, но это не значит, что они слабые.

Они никогда не нападают на людей, и в них нет жажды крови. Их жажда — это полное единение с природой.

Вермаджи ничем не отличаются от обычных людей. Они ведут свой род от первобытных шаманов.

В первобытные времена шаманы племен, чтобы понять мир животных, отбирали избранных детей и относили в логово к волкам. Риск был огромен, ведь волки могли не принять малыша, но чаще всего — принимали.

Малыш рос среди волков. У него было два племени: одно — родное, где он родился, другое — принявшее его. Став взрослым, такой ребенок превращался в шамана и получал опыт, который давал племени шанс выжить. И этот опыт, верность этого человека-зверя своим животным собратьям, становился залогом того, что животные не нападали на людей.

Современные вермаджи научились трансформации сами, без внедрения ребенка в волчью стаю.

В современном мире таких людей часто считают шаманами. Вермаджи могут входить в астрал и общаться с духами, могут и исцелять некоторые болезни.

Вермаджи — единственные оборотни, которые не имеют никакого отношения ни к лугару, ни к вервольфам, но они присягнули им в верности и обязаны подчиняться их законам. За это ни лугару, ни вервольфы никогда не прольют кровь вермаджи. И лугару, и вервольфы немного побаиваются вермаджи, потому что никогда не смогут их понять…

Закрыв книгу, Зина задумалась над этими интересными легендами. Кто их писал, зачем? Кто квалифицировал такие существа, кто смог изучить или придумать их? А ведь очень часто легенды и мифы, дошедшие до современной жизни, имеют под собой реальные основания. Какие же основания стали реальностью здесь?

Она перешла к другой книге и снова погрузилась в чтение. Ведь без того, чтобы узнать все фольклорные источники о лугару, нельзя было понять, что именно происходит в реальной жизни.

В этой книге было написано, что легенды прошлого могли исходить из атавизмов — отвратительных мутаций, приводящих к ужасному облику. Именно поэтому причиной таинственного проклятия лугару считают наследственность.

Если в результате каких-то чудовищных изменений в организме человек начинает покрываться короткой жесткой серо-черной шерстью, окружающие начинают видеть в нем волка. Трансформация Лугару значительна преувеличена в мифах, нарисовавших некое чудовище со сверхвозможностями.

На самом деле, все паранормальные умения пораженных этой странной мутацией могут сводиться к способности увеличивать свою силу один раз в день за счет мощного адреналинового выброса. А если жертв мутации мучают аллергия на солнечный свет, значит, появляются слухи об особой жизнеспособности ночью.

В легендах все происходит быстро. Миг — и вместо стоящего человека появляется монстр с головой и когтями волка. Тело его похоже на тело человека, но оно покрыто густой шерстью. И лучше остерегаться его в тот момент.

Острая вспышка откровения поразила сознание Зины с такой силой, что она уронила книгу на пол! Так вот что происходит на самом деле!

Никакое это не превращение в оборотня, никакой мистики и магии! Это психическая болезнь! Болезнь редкая, но очень страшная, передающаяся по наследству, как все психические заболевания. Недаром 9-й отдел так серьезно занимался изучением редких психических болезней!

Зина вдруг вспомнила рассказ подруги Евгения Замлынского. В секретной лаборатории НКВД он изучал вирусы! До того, как занял место своего отца на кафедре в мединституте, Евгений работал зав. отделением в одной из больниц. Когда погиб Андрей Угаров, он еще работал в больнице и занимался вирусами!

Очевидно, через год, когда из больницы он перешел на кафедру мединститута, он не оставил это занятие. Теперь Крестовской было понятно, что изучал Евгений Замлынский по приказу НКВД!

Он пытался изучить, может ли эта психическая болезнь, состояние «лугару», передаваться вирусом! Скорей всего, вирусом, содержащимся в слюне больного, ведь недаром во всех легендах речь шла об укусах! Значит, Евгений знал, что человек, которого все считают «лугару», болен. Он и убивает в силу своего тяжелого психического состояния! Это болезнь.

Сомнений никаких нет. Речь идет не о мистике. О болезни. Она была права с самого начала. Никаких оборотней не существует! Есть лишь тяжелая психическая болезнь и жертва, становящаяся изгоем.

Но может ли подобная болезнь передаваться вирусом? Зина никогда не слышала о таком. Однако теоретически подобное было вполне возможно.

Если б Евгений завершил свои исследования, доказал существование подобного вируса и выявил его возбудителя, это стало бы страшным прорывом! И жутким секретным оружием в руках НКВД, которое могло бы применить его в своих целях. А цель только одна: ради своих секретных планов заразить как можно большее количество людей и тем добиться тех секретных задач, которые были поставлены перед ними.

Внезапно Зина почувствовала ледяной озноб. «Волчий» вирус — это еще не все. А что, если… Жажда истины породила сомнения! Ведь есть род, в котором существует все: и дворянские корни, и сотрудник НКВД, и свои легенды…

А что, если Виктор Барг… На его странное поведение, на то, что происходит в его доме, нельзя закрыть глаза просто так! Зина не могла. Как бы ни любила Виктора, не могла это сделать.

А что, если Виктор или кто-то из его семьи страдает таким заболеванием? И этого человека как раз и ищет Асмолов? Для 9-го отдела вирус «Лугару» — просто находка!

И внезапно чудовищная мысль просто обожгла ее мозг: КАК УМЕРЛА ЖЕНА ВИКТОРА?!

Эта мысль обладала такой страшной силой, что Зина вскочила со стула и буквально выбежала из библиотеки. Она мчалась по вечернему городу к моргу, где собиралась изучить архив того года, который упоминал Виктор Барг, рассказывая о смерти своей жены.

В библиотеке Зина просидела почти до вечера, так увлекшись этим страшным вопросом, изучением мифического лугару. А между тем реальный ходил где-то рядом, совсем под боком!

К вечеру морг пустел, поэтому она застала только одного дежурного врача. Врач если и удивился ее появлению, то ничем не показал этого. Не вдаваясь в излишние объяснения, Зина сразу же прошла в архив, для которого была выделена отдельная комната.

К счастью, Борис Рафаилович успевал следить за всем, и архив морга содержался в полном порядке. Она вытащила все папки за нужный ей год и погрузилась в чтение.

Нужное дело нашлось не сразу. История жены Барга была выделена в отдельную папку, датируемую мартом, и этим сильно отличалась от остальных документов. Обычно ничего в отдельную папку не выделяли.

Первым лежал милицейский протокол осмотра места происшествия. Сразу стало ясно: никакой пневмонии не было и в помине. Обо всем Виктор Барг ей соврал.

«София Барг, возраст 35 лет… Была найдена в своей квартире по улице Пастера… Осмотр тела: 23.35. Тело находилось в ванне. Вода, остывшая до комнатной температуры… Отсутствие одежды… На сгибах… разрезы… нанесенные бритвенным лезвием… бритва марки… найдена на полу… рядом с ванной… смерть наступила от кровопотери… характеристика надрезов… предсмертная записка отсутствовала…».

Жена Виктора София покончила с собой, перерезав себе вены бритвенным лезвием мужа. Все обстояло так: она разделась, легла в ванну, взяла бритву Виктора и в воде перерезала себе вены. Дальше из протокола следовало, что, вернувшись с работы домой, Виктор застал свою жену мертвой.

Он вызвал милицию и «скорую помощь». Потом шел протокол осмотра тела судмедэкспертом. Какие-то строки в нескольких местах были подчеркнуты красным карандашом.

Из протокола выходило, что, судя по глубине порезов, женщина и сама могла нанести повреждения, и это мог сделать кто-то другой.

Кто-то другой! Дальше было еще интересней. Протокол допроса Виктора в милиции. Выходило, что Виктор был допрошен, потом его выпустили. Значит, его подозревали в убийстве жены. Почему же выпустили?

Разгадка нашлась здесь же, в небольшом конверте. Конверт специально вложили в самый конец. Это был протокол вскрытия тела Софии Барг, проведенный Кацем. И, как Зина поняла, читая протокол вскрытия, шеф специально провел повторное вскрытие трупа, чтобы доказать невиновность внука своего друга!

Протокол вскрытия действительно доказывал полную невиновность Виктора. На самом деле сам человек перерезал себе вены или нет, определить очень легко — по глубине надрезов.

Если человек сам режет вены, то всегда есть несколько надрезов. Самоубийца словно не решается, пробует… первые надрезы всегда неглубокие. Глубина же тех, что стали причиной смерти, не настолько велика, чтобы вены была перерезана полностью! Поэтому первый признак самоубийства — НЕГЛУБОКИЕ НАДРЕЗЫ.

Если самоубийство инсценируется, убийца наносит ОДИН ГЛУБОКИЙ надрез, в результате которого вена оказывается перерезана полностью, и бывает задета даже кость. Оказывается, нет ничего проще, чем определить, сам убил себя человек или нет. Это глубина разрезов. Если сам — разрезы неглубокие, если нет — разрезы глубокие!

В случае с женой Виктора разрезы по таблице были неглубокими. Но те, кто его допрашивал, этого не знали.

Зине подумалось, что Виктора могли шантажировать обвинением в убийстве жены, заставляя, к примеру, работать на спецслужбы. Потому Кац его и спас. Теперь ей предстояло выяснить, кто шантажировал и зачем.

Библиотека мединститута была ей знакома до слез. Сколько часов она провела в этих тихих стенах, под сводами высоких потолков… Тишина, спокойствие, уверенность в знаниях, скрытых за толстыми переплетами томов… Когда-то Зина испытывала настоящий трепет, появляясь на пороге.

И сейчас у нее защемило сердце — с теплотой, словно вернулась в родной дом. Она медленно поднялась по мраморным ступенькам лестницы, сглатывая горький комок в горле.

К ее огромному удивлению, старенькая библиотекарь вспомнила ее почти сразу.

— Зиночка, как я рада вас видеть! Неужели вы снова вернулись к нам?

— Нет, к сожалению, — вздохнула Зина.

— А почему? Из вас бы вышел прекрасный преподаватель! Вы так трепетно относитесь к книгам и так умно общаетесь с людьми. Почему же?

Почему? Ей вдруг захотелось сказать с горечью, но зато честно и прямо: потому, что прежняя Зиночка умерла! Нет больше Зиночки. Книжные страницы ей пухом… Не выживают в морге Зиночки, не выживают в тюремных застенках, расследуя череду страшных убийств… Но так ответить означало обидеть старушку. А потому Зина промямлила что-то, что работает в другом месте, очень загружена, вот и пришла почитать нужную информацию по работе.

Библиотекарша кивнула с пониманием. Улыбка стала грустной. Зине вдруг показалось, что она поняла все то, что Зина хотела сказать.

Нужные книги нашлись почти сразу. Учебная и научная литература по психиатрическим болезням не пользовалась большим спросом, ее читал только узкий круг специалистов. А потому все книги были в наличии.

Обложившись умными книжками, Зина погрузилась в чтение. Еще просматривая архив в морге, она вспомнила название психической болезни, которой, судя по всему, страдал убийца. Эта болезнь называлась ликантропия. И теперь она имела возможность прочитать о ней.

Ликантропия — это очень редкий психиатрический синдром, при котором больному кажется, что он превращается или может превратиться в волка.

Человек реально ощущает все степени «превращения», у него сильно повышается степень агрессивности. Это невероятно редкое заболевание, которое не исследовано наукой.

Заболеванию подвержены мужчины. Случаев в практике, чтобы ликантропией болела женщина, нет. Особенность этой болезни в том, что она не лечится. Чтобы снизить агрессивность и галлюцинации, применяют лечение нейролептиками и антипсихотиками. Эти же препараты применяются при шизофрении. Применение лекарств приводит к стиханию проявлений, но при рецидивах симптомы всегда возвращаются.

Ликантропия переводится с греческого как «человек-волк». Впервые это заболевание было описано во времена Древней Греции. Сведений о случаях ликантропии очень мало.

С 1850 года в архивах были найдены упоминания всего о 56 случаях проявления ликантропии. Этот синдром наукой не изучен. Научных исследований и обоснований нет.

Есть мнение, что заразиться можно при укусе ликантропа, возбудитель находится в слюне больного и поражает центральную нервную систему, проникая в кровоток. Человек, который заразился ликантропией, не может выздороветь. Он больше никогда не вернется к прежней жизни. Симптомы заболевания никогда не исчезнут. Поэтому есть мнение, что это заболевание передается по наследству. Девочки могут стать носителем вируса, но сами не заболеют. А вот сын женщины, которая является носительницей вируса, обязательно станет ликантропом. Если родится девочка — она тоже станет носительницей вируса. Вирус будет храниться в роду до тех пор, пока не родится мальчик.

Ликантропия — мужской вирус, поэтому есть мнение, что он как-то связан напрямую с мужскими половыми гормонами.

Опасность этого психического заболевания в том, что ликантропы становятся убийцами. Они убивают всегда. Если больные шизофренией, паранойей, эпилепсией, аутизмом не всегда опасны для окружающих, то ликантроп очень опасен, потому что он будет убивать. Ликантропов преследует страшная жажда человеческой крови, а повышенная скорость и сила делают их чрезвычайно опасными.

В одном из учебников Зина нашла интересный пример, как убийца-ликантроп описывал свое состояние:

«Когда я расстроен, я чувствую, как будто превращаюсь в кого-то другого. У меня цепенеют пальцы, словно булавки и иглы воткнуты мне в ладонь, я теряю контроль над собой. Я чувствую, что превращаюсь в волка. Я смотрю на себя в зеркало и вижу процесс превращения. Мое лицо теперь не мое, оно совершенно преображается. Я пристально всматриваюсь, мои зрачки расширяются, и я ощущаю, как будто у меня вырастает шерсть по всему телу, а зубы становятся длиннее. Они готовы впиться в чье-то горло. Я должен вырваться на волю и вонзить их, чтобы почувствовать горячую человеческую кровь».

Этот убийца убил — вернее растерзал почти десять человек. Он вгрызался в горло жертвы. Когда его наконец поймали, то у него сразу диагностировали классический случай ликантропии. Интересно было то, что в учебнике был представлен снимок его зубов — на фото зубы выглядели не как человеческие, а как волчьи. Это означало, что ликантроп ощущал не только изменения в психике, но и менялся на физическом уровне. Его тело претерпевало изменения, зубы становились зубами животного. Объяснить этот факт наука не могла.

Больной ликантропией всегда ведет себя соответственно с повадками животного. Ликантроп рычит, часто передвигается на четырех конечностях, кусается, ест сырое мясо с кровью. Может спать на голой земле или на полу в комнате вместо кровати.

Отказывается носить одежду, особенно обувь, потому что у него распухают ноги, ступни и пальцы. Подражает всем повадкам волка. Очень агрессивен. Но после приступа вновь поднимается на две ноги и возвращается к манере поведения обычного человека. А вот зубы ликантропа не меняются. В теле человека они остаются прежними.

Поэтому ликантроп сторонится людей, старается никогда не улыбаться, меньше разговаривать и не есть в присутствии других людей.

Так как ликантропия была описана во многих клинических источниках, то медицина признает факт существования оборотней-ликантропов.

Психическая болезнь обросла множеством мистических легенд. Но все легенды имеют под собой достоверные факты. К примеру, три возможности стать оборотнем: магия — проклятие, укус другого ликантропа или наследство.

Проклятие медицина не рассматривает. Укус действительно является способом заражения. Но в случае укуса синдромы проявляются через месяц, отсюда и взялся мистический 31 день.

А вот ликантропия, полученная по наследству, является очень тяжелым случаем. Полученная по наследству болезнь проявляется не сразу. Долгие годы человек может спокойно жить и даже не подозревать, что он ликантроп.

Но стоит случиться какому-то экстраординарному событию, выходящему за общие рамки, и ликантропия проявляется во всей красе.

Происходит это всегда внезапно. Приступ может вызвать солнечное затмение, чувство смертельной опасности, жуткий страх, невыносимая боль. Тогда человек вдруг «превращается» в волка — изменяется его физическая сила, появляется невероятная сила, мощь. И он нападает на окружающих.

Интересно то, что ликантропы не подвержены старению. Их раны заживают буквально на глазах. И у них очень низкий порог болевой чувствительности. Удар, который причинил бы другому человеку невыносимую боль, ликантроп может даже не почувствовать.

Но ликантропы не бессмертны. Их можно убить, как и всякое живое существо. Главное правило в таком убийстве — вызвать кислородное голодание мозга. Только это может убить ликантропа. Больной ликантропией никогда не может умереть от болевого шока.

То, что ликантропы боятся серебра, и их можно убить только серебряной пулей — просто легенда. Они прекрасно переносят и серебро, и чеснок.

Но даже в обычном облике больного есть некоторые симптомы, по которым можно отличить ликантропа. У них слабое зрение, бледная кожа и полное отсутствие слюны и слез. Больной ликантропией не может плакать. У них всегда повышенная жажда — они пьют воды больше, чем все обычные люди. Кроме того, они испытывают боль в нижних конечностях, из-за чего ходят хромая, и тягу к кладбищам и луне — ликантропы очень любят ходить на кладбище по ночам.

Приступ происходит следующим образом. Внешность человека, больного ликантропией, начинает изменяться очень быстро. В начале приступа больной испытывает легкий озноб, постепенно переходящий в лихорадку. Повышается температура тела. Возникает сильнейшая головная боль и неутомимая жажда — сколько ни пьет, напиться никак не может.

Дыхание становится затрудненным. Проступает испарина. Руки удлиняются и заметно опухают. Кожные покровы на лице и конечностях расплываются и грубеют. Пальцы на ногах сильно искривляются, становясь похожими на когти.

Меняется сознание: появляется страх перед закрытыми помещениями. Ликантроп старается выбраться из дома на улицу и все время находиться на открытом пространстве.

Появляется тошнота, начинаются спазмы желудка, сильное жжение в грудной клетке. Речь становится невнятной, из горла вырывается гортанное бормотание. Ликантроп освобождается от одежды — она тоже вызывает боль, как и обувь.

Кожные покровы темнеют, покрываются матовой шерстью, на голове и лице вырастает грубая шерсть.

Просыпается жажда крови. И, не в силах ее преодолеть, ликантроп начинает искать жертву. Подошвы ног твердеют настолько, что он может бегать даже по острым камням, не причиняя своей коже ни малейшего вреда.

Ликантроп нападает на первого попавшегося человека, острыми зубами прокусывает артерию в области шеи. Затем разрывает горло. Потом теряет силы, падает на землю и спит до утра.

На рассвете он опять становится человеком. Превращение происходит очень быстро. Скорость опасного превращения не позволяет принять специальных мер. Ликантроп всегда убийца. Нет случая, чтобы произошел приступ, и ликантроп не пролил кровь. Этим и опасно это заболевание, это состояние.

Значит, именно это и пытался выделить в секретной лаборатории Евгений — вирус ликантропии, этого жуткого заболевания, который пока не удалось найти никому на земле. И вряд ли его найдут, ведь, когда ловят ликантропа, его сразу судят за убийства. Часто приговаривают к смертной казни или к вечному заточению в застенках. Его никто не исследует и не изучает. Просто убивают, не пытаясь понять.

Зина задумалась. Мелькающие картинки в ее сознании менялись почти со скоростью света, сменяя одну другой. Захлопнув книгу, уставившись в пространство, она воссоздавала картины недавнего прошлого. Постепенно все стало на свои места. Она вернула книги, поблагодарила библиотекаршу и, полная решимости, вышла из библиотеки.

Было около трех часов дня. Идти предстояло недалеко — ноги сами несли ее на улицу Пастера. Судя по часам, Виктора Барга в это время дома быть не должно.

План Зины был прост. Она намеревалась влезть в квартиру Виктора по пожарной лестнице и еще раз все осмотреть.

В этот день удача сопутствовала ей. Окно ванной Виктора выходило во двор. Сколько она помнила из своего присутствия в квартире, это окно почти всегда было открыто. Рядом с ним проходила пожарная лестница.

Риск был большой — кто-то из соседей мог увидеть Зину и вызвать милицию. Но другого выхода у нее не было. Она не сомневалась ни капли, что Виктор Барг связан с убийствами, что он скрывает какую-то жуткую тайну, и потому должна была получить ответы на свои вопросы. Любой ценой.

Наверное, ее хранила какая-то особая сила, потому что пролет пожарной лестницы она преодолела с такой скоростью, которой сама не ждала от себя.

Вот и окно. Всунув руку в щель, Зина отодвинула щеколду и спрыгнула на каменный пол.

Замерла. В квартире не раздавалось ни звука. Не слышалось и звонков в дверь — впрочем, вряд ли милиция приехала бы так быстро. Поэтому оставалось действовать.

В этой квартире Зина по-прежнему сразу же ощутила какой-то чудовищный, липкий страх. Все ее тело покрыла ледяная испарина, словно изморозь выступила на коже.

В этот раз здесь стояла мертвая тишина. Только было слышно, как пробили часы в гостиной. Эти размеренные удары словно отбивали какой-то отчаянный ритм.

Зина зашла в кухню — ничего подозрительного. В раковине было полно грязной посуды. На плите — кастрюля с компотом. На столе — тарелка с остатками недоеденной курицы. Ничего такого, что могло бы показаться странным, броситься в глаза.

Она медленно пошла по коридору. И вдруг застыла. Дверь запертой комнаты была приоткрыта! Это было самой настоящей удачей! Зина распахнула ее… Первое, что она почувствовала, был страшный запах. Затем в воздух поднялись жирные навозные мухи. На полу в луже крови лежала огромная собака — та самая, которую показывал ей Виктор. Шея ее была разорвана.

Преодолевая тошноту, Зина подошла ближе. Характер повреждений на шее собаки не вызывал у нее никаких сомнений. Судя по запаху, она была мертва уже несколько часов, да и кровь уже начала густеть.

Больше ничего особенного в комнате не было, исчез даже ювелирный станок с пробирками для реактивов.

Стараясь больше не приближаться к убитой собаке, Зина выскользнула в спальню Виктора. Рядом с окном стоял письменный стол. Он всегда был пустой, но только не в этот раз. На столе лежала кожаная красная папка с золотым тиснением «Совершенно секретно».

Крестовская взяла папку, раскрыла ее. Первый лист был озаглавлен «План по спецоперации „Лугару“. Ответственный за операцию — Григорий Бершадов». Она принялась читать. Буквы заплясали перед ее глазами — она никогда не испытывала большего ужаса.

План был прост. Зина поняла его сразу, а поняв, содрогнулась. СССР очень хотел захватить Бессарабию. Поэтому 1-й отдел НКВД, разведка, и секретный отдел, отвечающий за лабораторию, интриговали именно в этом направлении. Именно в румынско-бессарабском направлении для деморализации войск, стоящих на границе с СССР, пытались запустить зараженных вирусом «Лугару» людей-оборотней, для того, чтобы вызвать панику.

Был создан секретный проект «Лугару» — попытка выделить вирус, синтезировать его в искусственной форме и, заразив определенное количество людей, выпустить их на границе. Жуткие убийства, нападения «оборотней» на мирных жителей, превращение солдат — все это давало отличный повод СССР вмешаться в то, что происходит на приграничной территории и даже ввести войска за пределы границы якобы «для защиты мирного населения».

План основывался на суевериях румын, которые прекрасно были наслышаны о страшных свойствах Трансильвании и особенно леса Хойя-Бачу, в котором, по легенде, жили оборотни. Этот лес считался самым мистическим местом Трансильвании, по количеству страшных легенд переплюнув даже замок знаменитого вампира графа Дракулы. И среди безграмотного мирного населения страшные легенды были очень распространены.

А между тем лес был совсем близко. Зина не могла не признать: план был гениальным! Настолько точно выверенным, основанным на суевериях, на исторических фактах. Григорий Бершадов работал блестяще. Она даже содрогнулась — что за страшный человек!

Внезапно внизу листка одного из документов ее внимание привлекла знакомая фамилия — И. Барг. Игорь Барг, брат Виктора. Он тоже был занят в этой спецоперации. Теперь ей все стало ясно.

Скорей всего, именно Игорь Барг и дал название операции. Бабушка Виктора и Игоря рассказывала им о клубе «Лугару» — о людях, которые хотели стать волками. На неокрепшие души подростков это произвело очень сильное впечатление. Тем более, что, по словам бабушки, именно Игорь больше интересовался лугару.

На Игоря это произвело такое впечатление, так глубоко запало в его душу, что именно он дал название спецоперации — «Лугару». А может, существовала и другая причина. И в последнее время Зина думала об этой причине все больше и больше.

Но, похоже, страшный план провалился? Странно было, что папка брошена просто так, на столе. Зину одолевали догадки разного рода, но поскольку в последнем документе шла речь о «поиске носителя вируса», это могло означать, что ответственные за операцию потеряли этого человека.

И почему папка находилась у Виктора? Ответ на этот вопрос был однозначным и страшным. И от него нельзя было отделаться так просто, как от папки, которую, закрыв, Зина бросила обратно на стол.

— Боже мой! Что ты делаешь здесь? — Голос, раздавшийся за ее спиной, заставил ее подскочить на месте. Крестовская была так увлечена содержимым папки, так поглощена своими мыслями, что не слышала ничего.

На пороге стоял Виктор Барг — бледный, встревоженный. Волосы его были всклокочены, а руки… в крови.

— Не подходи! — закричала Зина, отступая к стене. — Не смей ко мне приближаться!

— Это не то, что ты думаешь, — как-то устало проговорил Барг.

— Где он? — прямо спросила она.

— Ты знаешь? — выдохнул Виктор, локтем вытирая со лба пот.

— Знаю. Зачем ты прячешь убийцу? — наступала Крестовская.

— Чтобы насолить брату, — Виктор медленно двинулся в комнату, Зина при этом продолжала пятиться от него.

— Зачем? — удивилась она. — Ты же вроде любишь его!

— Любил, — кивнул Виктор. — Любил. Очень. До тех пор, пока он не поступил так со мной. Я попал в зависимость от него, когда моя жена покончила с собой. Она не оставила предсмертной записки, а мы в последние годы жили как кошка с собакой, все время ругались, и это показали соседи. Меня арестовали, понимаешь, арестовали за убийство жены. В тюрьме пытали, все признание выбивали. А потом вмешался брат. Он заставил Бориса Рафаиловича сделать фальшивое заключение.

— Фальшивое? — не поверила Зина.

— Да. Я правда убил свою жену. Я не хотел, просто так вышло. Иногда люди совершают и такие поступки… Игорь подменил протоколы вскрытия — забрал себе настоящий, а в дело подсунул фальшивый, который сфабриковал Кац. Он стал меня шантажировать, ведь убийство не имеет срока давности. Игорь пытался заставить меня работать на него. И я работал. Я был марионеткой в его руках. Это было ужасно… А потом, совершенно случайно, в лагере НКВД оказался человек, который… был болен. Ну, ты сама знаешь. Это Игорь задумал проект и дал ему название. И все шло хорошо, пока заключенный не сбежал из лагеря. Впрочем, НКВД повезло — у них в руках остался солдат. Он был заражен. Укушен…

— Лугару, — подсказала Зина.

— Да, лугару, — кивнул Виктор. — Он стал превращаться. И тогда Игорь решил меня использовать по полной программе.

— Я понимаю, — она смотрела на него в упор. — Игорь действительно использовал тебя. Потому и лежит на твоем столе эта папка. А в комнате — труп растерзанной собаки. Кстати, чья это собака?

— Соседа, — Виктор потупил глаза.

— Я это знала. Да, Игорь использовал тебя по полной программе — тем, что ты прятал лугару в своей квартире.

— Это не так, — горько вздохнул Виктор.

— Только вот сейчас ты мне не сказал самого главного. А ведь я знала это с самого начала.

— Ты о чем? — В голосе Виктора послышалось удивление.

— Лугару — это твой брат. Игорь Барг.

— Нет! — В глазах Виктора появилось отчаяние. — Нет, ты все не так понимаешь! Это не так!

Он сделал к ней пару шагов, инстинктивно Зина отпрянула назад. Солнечный луч, упавший из окна, осветил кровавые следы на руках Виктора, сделав их особо яркими и четкими.

— Почему на твоих руках кровь? — прошептала она.

— Собака… Я трогал ее. Пытался посмотреть, может, жива еще, — Виктор продолжал приближаться. В глазах его по-прежнему было отчаяние.

— Не подходи! — Зина вжалась в стену.

— Ты ошибаешься. Это не Игорь. Все не так.

— Тогда ты? Может, ты точно такой же, как твой брат? — закричала она.

— Я расскажу тебе, если ты захочешь слушать. Да, ты права. Я прятал его здесь. В этой квартире. Ты хоть понимала, как ты рисковала, пытаясь пролезть сюда? Твое счастье, что там была собака… Стоило тебе попасть в квартиру на полчаса раньше, и на месте собаки была бы ты!

— Значит, ты все время прятал у себя это чудовище? То есть он убивал, а ты его прятал?

— Все не так, как ты думаешь! Да, я сделал это назло брату. Но он не убийца. Вернее, совсем не такой убийца, как ты себе это представляешь.

— Почему же лугару не убил тебя?

— Я знаю, как сделать, чтобы уменьшить его агрессивность. Надо всего лишь…

Страшный рык — звериный, отчаянный, на холодных, металлических нотах, прервал его слова. Слыша этот страшный звук так близко и прекрасно осознавая степень опасности, Зина почувствовала, как шевелятся волосы на ее голове. В этом звуке не было ничего человеческого. Ничего, кроме отчаянной звериной жестокости, той свирепости, которой никак нельзя противостоять.

— Не двигайся… — прошептал Виктор, замерев, — стой на месте… где стоишь. Главное — не шевелись. Он идет сюда.

Тело Зины трепетало от мелкой, противной дрожи, как осенний листок на промозглом ветру. Рык раздался снова — в этот раз чуть ближе. Местами он срывался на самый настоящий волчий вой. В это было невозможно поверить — свирепый волчий вой в современной городской квартире! Но тем не менее этот звук смерти раздавался совсем рядом.

Зина прекрасно понимала, что эти звуки издает психически больной человек, что все это — просто психическая болезнь, но, тем не менее, это внушало ей отвращение, вселяло настоящую панику. Теперь она понимала, как должны чувствовать себя люди, ничего не знающие о такой болезни, при звуках воя, который издает ликантроп.

Вой оборвался на тонкой ноте. По полу, приближаясь к двери, застучали когти.

— Главное не шевелись, не трогайся с места. Упаси тебя Бог пройтись по комнате! — быстро скомандовал Виктор.

Затем он бросился к письменному столу. Открыл нижний ящик, достал металлическую коробку, заполненную шприцами с темно-красной, почти багровой жидкостью, взял один и бросился прочь из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Крестовская не двигалась, она продолжала стоять у стены, дрожа, как осиновый лист. В коридоре началась какая-то возня, снова раздался рык, но в этот раз больше напоминал вой большой собаки. Затем все смолкло.

Через некоторое время в комнату вернулся Виктор, швырнул на стол пустой шприц.

— Я сделал ему укол, — устало произнес он. — Теперь он будет спать некоторое время. Это единственный способ его успокоить.

— Что ты колешь? Что за лекарство в шприце?

— Это не лекарство, — Виктор покачал головой, — народное средство. Удивительно, но оно помогает. Инъекции кровью инфицированного, того, кто заражен, кровью, в которой уже есть этот вирус. Видишь, эта кровь не сворачивается от времени. Если уколоть лугару кровью зараженного человека, то на время можно его нейтрализовать. Он не будет убивать, не будет агрессивным.

— Неужели это действует? — поразилась Зина. — Откуда ты взял этот способ?

— Он сам подсказал, — вздохнул Виктор. — В 9-м отделе изучали этот вирус. И вот он узнал такой способ. Он мне не сказал точно, откуда.

— Чья же это кровь?

— Ты уверена, что хочешь это знать?

— Хочу, — Зина сдвинулась с места и почти без сил села на край кровати, ноги просто отказывались ее держать.

— Его собственная, — мрачно сказал Виктор. Он помолчал. — Тогда, наверное, надо рассказать тебе все с самого начала, — Барг сел напротив нее на стул. В его лице не было ни кровинки.

— Говори.

— Брат бахвалился спецоперацией, которая была задумана, когда из лагеря сбежал заключенный. Солдаты настигли его в деревне. Часть из них он успел покусать, нескольких — разорвать. Тех, кто был укушен, но жив, отделили от остальных. Они стали превращаться буквально на глазах. И тогда был составлен этот спецплан — «Лугару». Единственной неприятностью было то, что носитель вируса, тот человек, который сбежал из лагеря, ушел от погони. Но брат не сомневался, что в окрестностях деревни его поймают со дня на день. Тогда… — Виктор печально вздохнул, опустив глаза.

— Тогда ты решил насолить брату и поймать его первым, — решилась помочь Зина.

— Верно. Я был марионеткой в его руках. У меня не было ни собственной воли, ни желаний. Он использовал меня. Да, я совершил ужасный поступок. Но у меня были основания так поступить. Конечно, это меня не оправдывает, сам понимаю, но… Но я не убийца. Я давно раскаялся в том, что сделал. Короче — я отправился в окрестности деревни. И я его нашел. Лугару очень умны. Чтобы уйти от погони, он переоделся в форму офицера НКВД, которую снял с трупа в ночь побега, и сделал вид, что тоже участвует в погоне, ведет розыски. Никто бы его не узнал — выглядел и действовал он очень убедительно. Но я его вычислил. И я предложил ему помощь. Он согласился. Другого выхода у него не было. Я забрал его к себе домой.

— Забрал к себе домой, зная, что это за существо? — Зина смотрела на Виктора во все глаза. — Ты хоть понимал, что это убийца, и он загрызет тебя первым?

— Прежде, чем поехать ко мне, он сказал, что есть способ, как можно снять агрессивность. Инъекции с кровью лугару.

— И как вы добыли кровь? — нахмурилась она.

— Я же тебе сказал — кровь его собственная. Он попросил меня купить шприцы, побольше, и набрал свою собственную кровь. Он так делает время от времени, поэтому есть периоды, когда он абсолютно безопасен.

— Но были периоды, когда он не мог себя контролировать, — Зине вдруг показалось, что она читает его рассказ как по раскрытой книге.

— Да. Это было ужасно… — Виктор отвел глаза. — Но ему не нравилось убивать…

— Первый труп, который появился в морге с прокушенной шеей, — это кто?

— Лугару постоянно пытались поймать, устраивали засады. Это солдат, который участвовал в погоне, в одной из последних. Не тогда, когда Лугару сбежал из лагеря, а значительно позже.

— Подожди… — Зина стала догадываться, — значит, ты увидел в морге НКВДшников, все понял и решил сблизиться со мной, чтобы следить за этой ситуацией?

— Да, — глухо ответил Виктор. — Прости меня.

— И домой ты пригласил меня не просто так, познакомил с родственниками не потому, что имел на меня серьезные виды, а только для того, чтобы я узнала правду?

— Да, — снова подтвердил Виктор, стараясь не смотреть ей в глаза.

Зина догадывалась о чем-то подобном, говорила себе, что не должна строить иллюзий и ничего не ждать от их отношений… Но все равно боль, которую причинила ей эта правда, была ужасна. Ей казалось, что по-живому ее режут острым ножом.

Она вскочила с кровати, заметалась по комнате, пытаясь этими простыми физическими действиями отвести от себя эту беду. Но беда не уходила, наоборот, разрасталась все больше и больше, черным облаком глухого отчаяния заслоняя целый мир.

— Прости меня, — снова заговорил Виктор, но Зина уже не слушала его.

— Я не должен был поступать так подло, — продолжал он, — но у меня было оправдание — я действительно потом влюбился в тебя.

— Замолчи! — она сжала виски ладонями. — Замолчи немедленно! Не смей! Ни слова! Больше не говори мне ни слова! Никакой любви! Кончено.

— Пожалуйста, я попытаюсь объяснить…

— Ох, заткнись! Если до сих пор я тебя слушаю, то только потому, что я по уши встряла в эту историю. И я хочу слышать только то, что касается лугару. Обо всем остальном — ни слова. Иначе ты глубоко пожалеешь.

— Хорошо, — Виктор сглотнул горький комок в горле.

— Итак, — Зина попыталась восстановить дыхание, — итак, ты привел его к себе домой. Взял шприцы с кровью. Что дальше?

— Дальше меня попытались ограбить. Двое воров. Узнали, что я работаю на дому. Они воровали из пробирки золото, драгоценные металлы. Там еще сплав с платиной был. И он напал на них. На обоих. Меня не было дома. Он убил их. Вернувшись домой, я застал страшную картину…

— Что ты сделал?

— Один труп выбросил прямо на улице, ночью, а второй мы вывезли в Лузановку и спрятали среди старых рыбачьих лодок.

— Как вывезли? Это же не ближний свет!

— Он достал машину.

— Почему на первом трупе солдата были следы кислот?

— Потому, что некоторое время я прятал его здесь, в квартире. В пробирках были реактивы. Когда на лугару находил приступ бешенства, он начинал бесноваться. Разбивал пробирки, переворачивал стол. Кислоты попали на труп, прожгли кожу. Потом, после убийства тех двух воров, я убрал из дома реактивы и рабочий станок, от греха подальше.

— Что произошло с Евгением Замлынским, ты знаешь?

— Это тот врач, который изучал вирус?

— Он. Евгений покончил с собой.

— Лугару говорил об этом. Что НКВДшники довели до самоубийства врача, который изучал вирусы и мог бы даже ему помочь. Все было просто. В руках чекистов осталось двое или трое солдат, укушенных во время первой погони в деревне. Они и стали источниками вируса. Тот врач понимал весь ужас этого заражения. Он пытался прекратить, выйти из проекта. Не хотел больше заниматься этим, понимая, что пострадает очень много людей. Тогда…

— Нет… — Зина почувствовала, как от ее лица отхлынула вся кровь и затряслись руки, — нет… Какой ужас. Они устроили ему ловушку, да? Сделали так, чтобы Евгений заразился?

— Да. Его заперли вместе с носителем в кабинете, с одним из тех солдат. И он укусил этого врача.

— Евгений покончил с собой потому, что был укушен. Чтобы не превратиться в чудовище. Боже мой…

Она вдруг вспомнила, что не смогла осмотреть полностью тело Евгения. Она не видела его грудь, а там вполне могли быть следы от укуса. Очень страшная причина для самоубийства — другого выхода у Евгения действительно не было.

— Но эти люди… Солдаты… инфицированные вирусом… Они по-прежнему остаются в руках НКВД? Значит, спецоперация в силе?

— Нет, — Виктор покачал головой, — непонятно по какой причине, но эту операцию свернули. Поэтому папка оказалась дома у меня. Был получен приказ сверху. Солдат расстреляли.

— Я догадываюсь почему. Наверное, потому, что не был найден носитель вируса.

— Нет, — Виктор снова отвел глаза в сторону, — это связано с полной ликвидацией 9-го отдела.

— Что ты сказал? — Зина была поражена настолько, что даже села — практически снова рухнула на кровать.

— Было решено ликвидировать 9-й отдел полностью, — повторил Виктор, — а всех сотрудников, работающих и официально, и в секретном штате, расстрелять.

И он рассказал ей следующее. Впрочем, Зина и сама уже догадывалась о чем-то подобном.

С упрочением власти Сталина все больше менялась внешняя и внутренняя политика Советского государства. 7 июня 1937 года Глеб Бокий, глава 9-го отдела, был вызван к наркому внутренних дел Николаю Ежову. Новый шеф потребовал от него компрометирующие материалы на некоторых членов ЦК и высокопоставленных коммунистов.

Такие материалы у Бокия действительно были. Он собирал их с 1921 года по личному распоряжению Ленина. Документ, в котором велись подобные записи, был озаглавлен Бокием как «Черная книга». Ежов в категорической форме потребовал передать в его распоряжение «Черную книгу», заявив, что это «приказ товарища Сталина».

Бокий вспылил, ответив роковой фразой: «А что мне Сталин? Меня на это место Ленин поставил!» Эти слова стоили ему очень дорого — домой он уже не вернулся, его арестовали прямо в кабинете Ежова.

Вслед за Бокием чекисты арестовали всех тайных и явных сотрудников 9-го отдела. На людей, причастных к деятельности этого отдела, началась настоящая охота. Были так же арестованы и члены масонской ложи «Единое трудовое братство»: Александр Барченко, Иван Москвин, Евгений Гопиус, Федор Эйхманс. Все они были расстреляны.

Материалы исследований Барченко длительное время хранились в кабинете Бокия. В том числе и знаменитая диссертация Барченко под названием «Введение в методику экспериментальных воздействий объемного энергополя».

Однако незадолго до арестов, проведенных летом 1937 года среди сотрудников спецотдела, Евгений Гопиус вывез к себе на квартиру ящики, в которых хранились папки из лаборатории нейроэнергетики. Гопиус был расстрелян вместе с остальными. А после обыска в его квартире все документы бесследно пропали.

Конечно, Виктор не мог тогда знать, что деятельность оккультного отдела будет возобновлена в 1939 году. Сталин очень хотел иметь оккультную лабораторию — но только под строжайшим личным контролем. Поэтому в 1939 году стала функционировать новая спецлаборатория НКВД «Андроген». Так же, как и 9-й отдел, «Андроген» занимался исследованием парапсихологии, оккультизмом, сверхспособностями человеческого мозга. Руководил лабораторией Савельев. Но это будет потом.

— Очевидно, тот компромат, который отказывался выдать Бокий, содержал много личной информации о Сталине, Ежове и прочих первых лицах советской власти, — завершил свой рассказ Виктор, — поэтому 9-й отдел, самый опасный отдел в стране, было решено ликвидировать.

— А заодно и свернуть такую блестящую извращенную операцию в Бессарабии, — горько усмехнулась Зина. — Тут чекисты просчитались. Их явно ждал успех.

— Оно и к лучшему, — мрачно отозвался Виктор, — сохранили людские жизни.

— Не тешь себя иллюзиями! — хмуро бросила она. — НКВД заберет гораздо больше жизней, чем было бы после проведения спецоперации «Лугару».

К концу рассказа Виктора, к тому моменту, когда он заговорил о физическом устранении всех сотрудников, пелена наконец-то упала с ее глаз. Истина предстала перед ней с такой откровенностью, что она сама поразилась, как могла раньше не понимать, не замечать. А между тем было столько свидетельств, столько зацепок… Как можно было быть такой глупой?

— Я знаю, кто лугару, — спокойно сказала она, прямо глядя в глаза Виктору. — Наконец-то я все поняла.

— Нет, ты не знаешь. Догадаться невозможно… — запротестовал было Виктор.

Зина встала и молча вышла из комнаты. Виктор нерешительно плелся за ней. В комнате, где больше не было окровавленного трупа собаки — и когда только Виктор успел его вынести? — на полу лежал лугару. Он лежал в позе зародыша, с подогнув к груди ноги, с выступающими костями. Он был без одежды. Его голая кожа поражала не свойственной человеческому телу белизной. Это был… Эдуард Асмолов. Он был без сознания.

Зина присела на корточки рядом с ним. Все его тело было испещрено шрамами — многие из них были совсем свежими, другие — старыми. На его спине и груди не было кусочка целой кожи. Сколько же били этого человека? Какие муки изобрели для него, проклятого по праву рождения и никогда не узнавшему бы о своем даре, если бы не пытки, через которые он прошел?

— Его пытали, — сказала она вслух, — его пытали долго и жестоко. Люди, зараженные этим вирусом, теряют чувствительность к физической боли. Поэтому палачи не понимали, как столько времени он может выдерживать такие чудовищные пытки. Что только сделали с его телом… Страшно, что через такой ад мог пройти живой человек. Боль, отчаяние, страх — все это превратило его в лугару. Но как же страшно на него смотреть!

— Мне тоже было страшно, когда я его впервые увидел, — сказал Виктор, пряча глаза, — он не всегда был в таком состоянии. В моменты проблесков человеческого сознания он рассказывал, как его пытали в тюрьме. Превратившись, он сбежал из расстрельного лагеря НКВД на Овидиопольской дороге, с помощью невероятной физической силы просто проломив стену деревянного барака.

— Бедный, — Зина погладила Асмолова по руке, возле локтя, который покрывал багрово-синий, вздувшийся синяк от дыбы, — бедный…

Она даже не понимала, не отдавала себе отчет, что жалеет убийцу, чудовище. Но кто был большим чудовищем — он или те, кто сотворил такое с ним?

— Теперь я понимаю, какой был у него дар и почему его взяли работать в 9-й отдел, — сказала она, отходя от страшного тела, которое даже в бессознательном состоянии внушало ужас, но только не ужас смерти.

— Бокий ездил во Францию и интересовался редкими психическими болезнями, — продолжила она говорить, — там он нашел документы — историю лугару. В Москве вышел на след этого человека. И взял его на работу в 9-й отдел. На самом деле не для работы, а для того, чтобы следить за ним, исследовать. Какой у него дар и почему он работает в таком месте, сам Асмолов не знал. Он ничего не знал о своем происхождении. Думал, что пригласили на работу в 9-й отдел из-за блестящих умственных способностей. С каким-то заданием он был отправлен в Одессу. Но уже вышел приказ — арестовать всех бывших сотрудников 9-го отдела. Его арестовали. План был прост: выбить из него признание в работе на иностранную разведку и расстрелять. Но не тут-то было. После пыток он стал превращаться в лугару. Похоже, в НКВД кто-то перехватил документы по Асмолову, собранные Бокием. И тогда они решили его использовать, придумав эту операцию. Я даже знаю, к кому попали документы и кто это все придумал. Григорий Бершадов. И сомнений никаких нет.

— Он не Асмолов, — сказал Виктор, — он говорил, что его настоящее имя Ноэль.

— Рождество, — печально улыбнулась Зина. — Ноэль — в переводе означает Рождество. Единственное время в году, когда Лугару не может превратиться в волка.

Стемнело рано. К ночи поднялся ветер. Он шевелил разросшийся камыш, и казалось, будто со всех сторон несется неторопливый, уверенный человеческий разговор.

Черный автомобиль с ярко-зажженными фарами свернул с главной дороги на проселочную грунтовку и медленно покатил вдоль окрестностей озера Ялпуг. Вскоре, миновав едва различимую в темноте развилку, повернул налево, выехал почти к приграничному пункту, белесоватые столбики которого были обмотаны колючей проволокой.

Граница еще не начиналась, но уже на подъезде с 3-х километров советская сторона принимала усиленные меры безопасности. Именно здесь, в окрестностях Болграда, проходила граница с Молдавией. И Молдавия, и сам Болград принадлежали Румынии и считались особо горячей точкой.

Постоянные волнения среди местного населения плюс провокации с обеих сторон — и советской, и румынской, делали этот островок удивительно красивой природы затаенной зоной боевых действий. Эти действия хоть и не начинались открыто, но ощущение тревоги постоянно витало в воздухе, создавая зону усиленного напряжения.

Черный автомобиль не доехал до первого приграничного пункта совсем чуть-чуть и остановился вровень с камышом. Автомобиль сразу был замечен пограничниками.

Советской стороной граница охранялась особенно тщательно, а потому с пункта наблюдения тревога тут же была передана начальству, которое, поднявшись на вышку наблюдения, припало к биноклю.

Полевой бинокль был такой мощности, что начальство тут же разглядело номера автомобиля. Это были номера 1-го отдела НКВД, что сразу вызвало у всех пограничников особый трепет.

— Твою ж мать!.. — в священном ужасе выругалось начальство, не зная, что теперь делать — звонить в штаб, поднимать тревогу или позволять беспрепятственно ездить страшному автомобилю по пограничной территории.

— Позвонить в штаб? — предложил заместитель начальства, не особо сведущий в тонкостях обращения с ужасающим карательным ведомством.

— А ну цыц! — рявкнуло начальство. — Дозвонимся тут. Может, у них спецоперация, и все документы по форме… Иначе чего шастают здесь с такой наглостью. Хотя… Из штаба ничего не сообщали, никаких особых указаний не было. Может, разыскивают кого. Ладно. Будем наблюдать. В случае чего — пойдем на опережение.

Автомобиль между тем продолжал стоять. Из него вышли трое мужчин в форме и медленно пошли к приграничной линии. Двигатель машины продолжал урчать, и было видно, что в салоне находится еще один человек. Впрочем, кто там был, разглядеть оказалось невозможно, в бинокль попадала только форменная фуражка, низко надвинутая на глаза.

Мужчины шли медленно, словно осматриваясь. Подошли к одному из столбиков. Тот, кто шел посередине, прислонился к нему, навалившись всем телом.

— Что ж он творит? — рассеяно произнес пограничник.

Между НКВДшниками завязался разговор. Двое жестикулировали, размахивали руками. Третий, тот, что у столба, внимательно слушал. Это длилось недолго. Наконец мужчины отсалютовали по-военному стоящему у столба и быстро пошли к автомобилю. Залезли внутрь. Взревел двигатель. Машина покатила вперед и через время свернула направо, на еле заметную тропку среди камышей.

— Что делать будем? — не выдержал заместитель начальника.

— Пойдем к нему! — тяжело вздохнул начальник, затем, присмотревшись в бинокль внимательней, скомандовал: — Нет, отставить! Подождем.

Дело было в том, что в бинокль стала отчетливо видна форма стоящего у столба человека и его фуражка. Знаки отличия соответствовали очень высокому чину руководства НКВД.

Командир погранзаставы вспотел, у него затряслись руки. Ситуация между тем развивалась критическая.

Человека заметили с румынской стороны. Острый луч прожектора румын полоснул по одинокой фигуре, всматривающейся вдаль. Румыны пришли в движение.

Прожектор замелькал, появились солдаты, стали слышны обрывистые, резкие команды на румынском. Все это не предвещало ничего хорошего, но немного облегчало задачу командира советской погранзаставы. Мозг сработал четко, по команде, хоть и не полученной сверху: высокого чина из внутренних органов надо защищать.

— Бондаренко! — рявкнуло начальство. — Тревога! Боевое построение! К оружию!

У советских взвыла сирена. Бондаренко, со всех ног бросившийся выполнять приказ, был одесситом, поэтому тихонько ворчал себе под нос: «Ну стоит — и шо?»

Между тем значительные силы пограничников скопились и с советской, и с румынской стороны. Стрельбу никто не открывал, не осмеливался, но ситуация явно была напряженной. Наконец командир погранзаставы не выдержал. Велев своим людям прикрывать его со всех сторон, он решился подойти к стоящему НКВДшнику. Другого выхода все равно не было. Суета румын по ту сторону границы явно не предвещала ничего хорошего.

В это самое время на небольшом участке границы, именуемом «браконьерские плавни», на воду спустили лодку. Этот участок всегда охранялся очень слабо, чем пользовались местные жители с обеих сторон, с легкостью переходя границу в обоих направлениях. Теперь же, когда все силы погранзаставы были сосредоточены на странном и неприятном инциденте в приграничной полосе, про «браконьерские плавни» забыли и советские, и румыны.

В лодке уже был проводник — местный житель, который за особую плату перевозил желающих попасть в Румынию. Перебравшись туда, да еще с фальшивыми документами, можно было двигаться дальше, открывая для себя целый мир.

Зина даже не помнила, сколько они просидели на кухне Виктора Барга в полном молчании, за чаем, который успел давно остыть. К чаю не прикоснулся ни Виктор, ни Зина. Было не до того — там, где время превращалось в живое существо, намерения которого невозможно было разгадать. Враждебное или сочувствующее, время тщательно скрывало свои планы.

— Что ты хотел сделать с ним? — Зина нарушила молчание первой, вскинув на Виктора глаза, полные отчаяния. — Сдать властям? Убить?

— Я не хочу его убивать, — ответил Виктор, — я не для того его спас, чтобы убить. Он не виноват, что родился таким. А от властей я его уже забрал.

— Что он хочет? — не сдавалась Зина. — Вы говорили об этом?

— Спроси его сама, ладно? — огрызнулся Виктор.

— Не представляю как! — хмыкнула Зина.

Оба снова погрузились в молчание, прерываемое лишь монотонным тиканьем часов.

Дверь скрипнула. На пороге кухни появился Асмолов — вернее, как теперь знала Зина, Ноэль Гару. Он выглядел совершенно нормально, был лишь более бледен, чем обычно. На нем была человеческая одежда — рубашка и брюки. С влажных после душа волос капала вода. Под глазами пролегли темные круги.

Асмолов почти бесшумно вошел в кухню и остановился, с тревогой глядя на них обоих. Зина избегала встречаться с ним взглядом.

— Я ждал тебя раньше, — сказал Асмолов, глядя на Зину, — все ждал, когда догадаешься и придешь.

— Только один вопрос, — наконец-то Зина решилась посмотреть на его лицо. — Зачем ты привез труп солдата на вскрытие? Зачем весь этот цирк?

— Это не цирк, — глухо отозвался Асмолов, — я хотел понять, что со мной. Правда ли, что я сделал это… И еще мне так лихо с самого начала удалось изображать следователя НКВД…

— А ты ничего и не изображал! — хмыкнула Зина. — Ты ведь и работал в НКВД. Правда, в 9-м отделе. Не многое потребовалось менять.

— Что теперь? — Асмолов переводил тревожный взгляд с лица Виктора на лицо Зины. — Что вы решили?

Виктор буркнул что-то невразумительное, резко поднялся из-за стола и вышел из кухни, закрыв за собой дверь. Зина почувствовала укол страха. Однако Асмолов не выглядел агрессивным.

С интересом она вглядывалась в его лицо. Теперь ей были понятны все странности в его поведении. Он вел себя совсем не так, как должен был вести себя настоящий сотрудник НКВД. В квартире Евгения, когда вытолкал ее до приезда настоящих следователей. И во время убийства санитара-студента. В морге. В Лузановке. После убийства старика-санитара. Когда обнаружил в Лузановке труп. Когда следил за ней на Энгельса и забрал от тюрьмы. Что от нее хотел — понять свою болезнь. Все странности теперь становились на свои места, получив логическое объяснение. И это объяснение устраивало ее, каким бы диким оно ни было.

Думая так, Зина перестала испытывать страх. Правда всегда вселяла в нее уверенность.

— От тебя не пахнет страхом, — вдруг сказал Асмолов.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Зина.

— Я чувствую теперь все запахи. Могу отличить.

— Разве страх пахнет?

— Еще как!

Внезапно Асмолов пересек кухню с такой скоростью, которую сложно было представить в его коренастом теле, и… опустился на колени возле ног Зины.

— Помоги мне, — взмолился он, — помоги мне! И однажды я помогу тебе, когда настанет день, — в его глазах заблестели звезды, напоминающие живые человеческие слезы.

— Как я могу тебе помочь? — растерялась Зина.

— Отпустите меня… Я хочу уехать отсюда. Хочу вернуться во Францию и выяснить историю своей семьи. Я больше не буду убивать людей. Я буду убивать животных. Поэтому я убил ту собаку. Я больше не хочу убивать людей.

— Ты не сможешь… — Зина покачала головой, — ты болен.

— Дай мне шанс! Последний шанс есть даже у приговоренного к смерти. Позволь мне хотя бы исправить то, что я натворил, и убраться отсюда. В Румынию. А через Румынию я доберусь до Франции.

— Почему именно в Румынию? — В душе Зины снова появилась тревога, но тут же угасла. Она не верила, не могла поверить, что человек, столь искалеченный системой, как этот несчастный, сможет выполнять секретный приказ НКВД.

— В Румынии есть лес Хойя-Бачу. Он расположен рядом с румынским городом Клуж-Напока. Этот лес окружает замок Бран, построенный в XIV веке, — владение Влада Цепеша, знаменитого Дракулы. Это самый удивительный лес на земле. Дорога в него заросла кустарником, деревья изменили форму. Местные жители не осмеливаются ходить туда. И там меня ждут. Оттуда мне помогут перебраться во Францию.

— Кто ждет? — уточнила Зина.

— Этого я не могу сказать. Я обещал. Со мной связались, меня нашли. Если я уеду отсюда, я больше никогда не вернусь сюда.

Зина задумалась — так напряженно, что не заметила, как появился Виктор.

— Я слышал уже все это, — сказал он, заходя в кухню, — нужно твое решение и нужен план. Поддельные документы достать ему я могу. Есть люди, которые занимаются этим. А вот план, как переправить его через румынскую границу, необходим. Если, конечно, ты поможешь.

Зина посмотрела в окно. Уже был вечер, начинало темнеть. Двор наполнился людьми. Было слышно, как кричат маленькие дети. Мучительного выбора не было. Собственно, его не было совсем. Зина посмотрела на Асмолова, все еще стоящего на коленях.

— Встань. Ты не для того обрел свободу, чтобы стоять на коленях. Встань. Я помогу.

Только к рассвету, когда первые солнечные лучи позолотили стены кухни, был составлен план. Все трое просидели целую ночь, придумывая различные варианты, до тех пор, пока не остановились на одном.

Небольшой городок Болград граничит с Молдавией, которая принадлежит Румынии. Граница расположена в пяти километрах. Есть озеро Ялпуг, есть лиман. Виктор знал те места. Когда-то давно он был в плавнях возле Болграда, когда Молдавия только вошла в СССР. Есть ли там браконьерские тропы, это можно было разведать. Браконьерские тропы, проводника и румынские документы взял на себя Виктор.

Зина взяла на себя труп, который должен был отвлечь внимание пограничников. Асмолов, обладающий большой физической силой, и Виктор установят этот труп на границе так, чтобы он отвлек внимание пограничников, и возникла непонятная ситуация.

Асмолов должен был добыть машину в следственном управлении НКВД и форму высокого чина. Он уверял, что справится без труда. И, зная обо всех его «подвигах», Зина в этом не сомневалась.

Чтобы отвлечь внимание пограничников, труп оденут в форму офицера НКВД и выставят на видном месте. Пока солдаты будут разбираться, Асмолов перейдет границу.

Проблем с трупом быть не должно. Зина собиралась использовать неопознанное тело, в едва начавшейся стадии разложения. Такие время от времени попадались в морге.

В кабинете все было так же, как в первый раз. Огромный портрет вождя и попроще — Дзержинского. На столе — дорогой коньяк, чашки с кофе и коробка сигар.

За столом сидел Игорь Барг, перед ним, на стуле — Григорий Бершадов. И снова было видно — по напряженным взглядам, по вытянутому в струнку телу Игоря Барга и дрожащим рукам, кто является начальником на самом деле. Легкая, непринужденная улыбка искривила губы Бершадова.

— Я лично доложу в Москве о вашем героическом поведении во время подготовки к спецоперации, — сказал Бершадов, отхлебнув кофе, и изящно поставил чашку обратно, аристократично отогнув мизинец. — Ваши героические заслуги должны быть вознаграждены по достоинству!

— Я только выполнял свой долг советского офицера… и… — голос Барга задрожал от волнения.

— Вот именно! Вы блестяще показали, что такое долг советского офицера! — Губы Бершадова продолжала кривить непонятная ухмылка. — Вы достойны награды! Можете также ждать повышения. Я очень доволен нашим сотрудничеством.

— К сожалению, операцию отменили… Я мог бы еще больше… — От волнения Барг раскашлялся, было видно, что от слов Бершадова он на седьмом небе от счастья.

— Это ничего не меняет. О, не волнуйтесь так! — Протянув руку через стол, Бершадов дружески похлопал его по плечу. — Я уверен, вас будут использовать и в других операциях. Я лично позабочусь об этом.

— Я так благодарен вам… — Голос Барга продолжал дрожать.

— О, не стоит! Вы получите то, что заслужили. Вы герой. Это должно быть вознаграждено. Думаю, вопрос о вашем переводе в Москву не за горами.

— Вы правда так думаете? — Барг чуть не упал со стула. — Меня наградят и переведут в Москву за подготовку к спецоперации «Лугару»?

— Не сомневайтесь даже! — кивнул Бершадов, затем вальяжно, неторопливо поднялся со стула. — Что ж, мне пора. Полечу служебным самолетом завтра утром. Уверен, мы с вами очень скоро встретимся в Москве! Вы герой, Игорь Барг! Браво! Вы должны гордиться своими заслугами.

— Я благодарю вас… я… — Барг вскочил из-за стола и вытянулся по струнке.

— Не стоит благодарности. Все это справедливо. Вы блестяще поработали. Я рад, — Бершадов медленно направился к двери. Остановился на пороге, что-то обдумывая. Затем обернулся.

— Прощайте! — сказал.

Отворил дверь, пропустил в кабинет двоих чекистов. Затем резко вышел, хлопнув за собой дверью. Чекисты подошли к стоящему Баргу, заломили ему руки, вытащили из-за стола.

— Что вы себе позволяете? Что это такое? — заорал он, пытаясь вырваться.

— Следственное управление НКВД. Вы арестованы.

— Как это? За что? Но меня переводят в Москву… — попытался вставить хоть слово Барг.

Один из НКВДшников не выдержал. Схватив за волосы, он ударил его лицом о поверхность стола:

— Молчать, сволочь!

Затем Барга вывели из кабинета, в котором о происшедшем только что рассказывали лишь обильные пятна крови на полу.

Автомобиль с Григорием Бершадовым быстро катил по направлению к железнодорожному вокзалу. Бершадов задумчиво смотрел в окно. Он думал о том, что произойдет буквально на следующий день и о том, что лично он только что отдал команду, зайдя на минуту в кабинет:

— Завтра? Граница в направлении Болграда? Отлично! Они сделают все за нас. Людей убрать, разоружить. Не мешать. Ничем не препятствовать переходу. Докладывать лично…

Крадучись, держа в руке пистолет, командир погранзаставы приближался к стоящему возле границы НКВДшнику.

— Позвольте доложить… Командир погранзаставы… — начал было он, откашлявшись от страха. Страшно было разговаривать с чекистом, страшно было подходить к нему просто так. Исчезнуть можно было и за меньшее. Но ситуация казалась безвыходной. Румыны готовы были вот-вот открыть огонь. А за невмешательство в диверсию на границе командиру погранзаставы уж точно полагался расстрел.

— Здесь граница! Румыны! Вот-вот стрелять начнут! — не выдержал начальник, рявкнув изо всех сил: — Разрешите обратиться?

В ответ было полное молчание. Это показалось совсем странным. Командир подошел поближе, достал фонарик, а затем направил луч света прямо в лицо офицеру. На него смотрел труп с выпученными глазами и высунутым, распухшим языком. Судя по всем признакам, этот человек был мертв не один день.

Лодка едва была видна в камышах. Все было готово к дороге. Проводник-румын неторопливо крепил весла. В кармане пиджака Асмолова лежал фальшивый паспорт гражданина Румынии, выполненный так искусно, что никто не отличил бы его от настоящего.

Становилось прохладно. От воды пахло илом и тиной. Зина не знала, как вести себя в этой ситуации, что говорить.

— Этот лес… — прошептала она, — ты точно доберешься до него?

— Доберусь, — Асмолов обернулся к ней.

В его глазах горели звезды. Это были звезды близкой свободы, предвкушения той дикой свободы, которые способны осветить только самую неординарную душу. Зина вдруг подумала с горечью, что никогда не была такой. Но это подарило ей чувство уверенности. Уверенности в правильности того, что она сделала.

Он был горд и свободен, этот демон ночи, в котором не было ничего от обычных людей. Перед ней стоял несломленный дух свободы. И ей вдруг показалось, что вместе с ним в эту свободную ночь она отпускает всех их, эти тысячи сломленных, замученных и расстрелянных, выпускает их души на волю — смерти вопреки.

Они уходили ввысь не сдавшимися, не подвластными боли и унижениям, повергая в прах любые запреты в том, другом мире, отголосок которого вдруг мелькнул перед ней на мгновенье в чужих глазах. А ветер тихо шевелил камыши в плавнях, продолжая петь свою бесконечную печальную песню, словно читая монотонный речитатив эпитафии, горестно звучащий над этой землей.

Не соображая, что делает, Зина вдруг поцеловала лугару в щеку — кожа его была мертвенно-холодной на ощупь.

— Иди. Мир большой. В нем есть люди, похожие на тебя. Попробуй их найти.

— Помни, — голос лугару прозвучал глухо, — помни — однажды настанет день, и я тебя спасу.

Он прыгнул в лодку. Заскрипели уключины. Что-то пробормотав по-румынски, проводник отчалил от берега. Лодка быстро заскользила вперед.

— Ты меня уже спас, — тихонько прошептала Зина.

— Пойдем, — Виктор взял ее за руку, — опасно стоять так. Пойдем.

Ветер усилился, превращаясь в темную рябь на воде.