В конце II века до н. э. Римская республика была единственной великой державой, оставшейся в Средиземноморье. Карфаген, финикийская колония, чья торговая империя долго господствовала на западе, был сровнен с землей римскими легионами в 146 г. до н.э. Примерно в то же время Македония, родина Александра Великого, стала римской провинцией. Другие крупные царства, возникшие после того, как полководцы Александра разорвали на части его огромную, но недолговечную империю, уже были усмирены и превратились в тень своего былого величия. Многие земли в Средиземноморье и вокруг него — весь Италийский полуостров, южная Галлия, Сицилия, Сардиния и Корсика, Македония, Иллирия, Малая Азия, значительная часть Испании и угол Северной Африки — находились под прямым управлением Рима. Повсюду римскую власть признавали, пусть и неохотно, или, по крайней мере страшились ее. Ни одно царство или племя, столкнувшееся с римлянами, не могло помериться с ними силой на равных. В 100 г. до н.э. Рим был чрезвычайно силен, очень богат, и ничто не позволяло предположить, что это может измениться. Сейчас мы знаем, что за следующие сто лет Рим стал еще сильнее и богаче и создал территориальную основу Империи, просуществовавшей пять столетий.

Превращение Рима из региональной италийской державы в средиземноморскую сверхдержаву было очень быстрым, особенно для эллинского мира, который в прошлом едва считался с этим объединением западных варваров». Борьба Рима с Карфагеном и продолжалась более ста лет и повлекла за собой огромные жертвы, в то время как разгром эллинистических государств занял вдвое меньше времени и был достигнут ценой ничтожных потерь. За одно поколение до рождения Цезаря греческий историк Полибий написал «Всеобщую историю» с целью объяснить, каким образом было достигнуто господство Рима. Он сам был свидетелем заключительных этапов этого процесса и сражался против римлян в Третьей Македонской войне (172—167 до н. э.), а потом отправился в Рим как заложник, жил в доме римского аристократа (Сципиона Эмилиана) и сопровождал его во время военной кампании, завершившейся разрушением Карфагена. Хотя Полибий в своих трудах уделял большое внимание эффективности римской военной машины, он считал, что успех Рима в гораздо большей степени зависел от эффективности его политической системы. Для него республиканская конституция, тщательно отрегулированная таким образом, чтобы не давать отдельному человеку или сословию полный контроль над рычагами государственного управления, давала.....Риму гарантию от революций и гражданских распрей, сотрясавших большинство греческих городов-государств. Римская республика, обладавшая внутренней стабильностью, могла отдавать силы ведению войны в таких масштабах и с такой неустанностью, что с ней не мог сравниться ни один соперник. Сомнительно, что любое государство того времени смогло бы пережить катастрофические потери и опустошения, причиненные Ганнибалом, и тем не менее выиграть войну [3].

Цезарь родился в республиканском государстве, существовавшем около 400 лет и доказавшем свою состоятельность. Риму предстоял еще больший расцвет, но республиканская система близилась к концу. За время своей жизни Цезарь видел, как Республику разрывают на части гражданские войны — конфликты, в которых ему самому предстояло сыграть ведущую роль. Некоторые римляне считали, что республиканская система, по сути дела, погибла до Цезаря, а многие называли его ее главным могильщиком. Никто не сомневался, что Республика превратилась лишь в воспоминание к тому времени, когда Август, приемный сын Цезаря, сделался первым римским императором. Несмотря на все предыдущие успехи на рубеже II—I вв. до н. э., Римская республика близилась к своему концу, и некоторые признаки указывали, что не все в ней функционирует так же хорошо, как раньше.

В 105 г. до н. э. группа кочевых германских племен, называвших себя кимврами и тевтонами, разгромила большую римскую армию в битве при Араузии (или при Арузионе) (современный Оранж в южной Франции). Потери в этом сражении сравнивались с потерями при Каннах в 216 г. до н. э., когда Ганнибал за один день истребил почти 50 000 римских солдат и их союзников. Это было последнее и самое тяжкое в череде поражений, нанесенных северными варварами. Кимвры и тевтоны были кочевниками в поисках новых земель, а не армией[2]. Варвары имели устрашающий облик и отличались личной храбростью, но им не хватало дисциплины. В целом племена не были по-настоящему объединены и не имели каких-либо ясных целей. После Араузия они откочевали по направлению к Испании и не вторгались в Италию еще несколько лет. Эта временная передышка мало-помалу прекратила панику, поднявшуюся в Риме и подпитываемую народной памятью о разграблении Вечного города в 390 г. до н. э. огромными свирепыми воинами со светлыми волосами и белой кожей. То были галлы, а не германцы, но римляне сохраняли глубоко укоренившийся страх перед всеми северными варварами. Повсеместно раздавалась критика в адрес некомпетентных полководцев-аристократов, виновных в недавних несчастьях. Люди настаивали, что военные действия против северных племен нужно доверить Гаю Марию, который только что одержал победу в Нумидии и покончил с войной[3], которая с самого начала тоже была отмечена коррупцией римских полководцев и их неспособностью. Марий был женат на тетке Цезаря, первым из его рода стал заниматься политикой и уже многого достиг, будучи избранным одним из двух консулов. Консулы были верховными представителями исполнительной власти в Республике, наделенными самыми важными гражданскими и военными полномочиями на двенадцатимесячный срок. По закону должно было пройти десять лет, прежде чем человек мог выдвигать свою кандидатуру на второй консульский срок, но Марий избирался пять раз подряд со 104 по 100 г. до н. э. Это было беспрецедентно и сомнительно с юридической точки зрения, но привело к желаемому результату, так как он нанес решающее поражение тевтонам в 102 г. до н. э. и кимврам в следующем году [4].

Длительное консульство Мария нарушало основополагающие принципы римской общественной жизни, но это можно было истолковать как необходимую издержку для вывода государства из глубокого кризиса. В прошлом республиканская система проявляла гибкость, помогавшую римлянам справляться с чрезвычайными обстоятельствами. Гораздо более тревожной была недавняя тенденция к разрешению политических дискуссий насильственным путем. Осенью 100 г. до н. э. сенатор Меммий, недавно избранный консулом на следующий год, был избит до смерти на форуме подручными одного из проигравших кандидатов. Этот человек, Гай Сервилий Главсия (или Главкия), вместе со своим подручным Луцием Апулием Сатурнином пользовался угрозами и не брезговал подстрекательством римской черни для достижения политических целей. Многие римляне были убеждены, что они организовали убийство другого своего противника в прошлом году. Покушение на Меммия было открытым вызовом и требовало быстрого ответа. Марий, который до сих пор прибегал к услугам Сатурнина в собственных интересах, теперь обратился против него и отреагировал на призыв сената о спасении Республики. Вооружив своих сторонников, он блокировал мятежные толпы Сатурнина и Главсии на Капитолийском холме и вскоре вынудил их к капитуляции. Марий обещал радикалам сохранить жизнь, но римляне в целом были настроены менее благосклонно. Большинство пленников были перебиты в здании сената, когда толпа ворвалась внутрь. Некоторые горожане забрались на крышу и стали отрывать черепицы, кидая внутрь тяжелые снаряды, пока никого из преступников не осталось в живых. Ради защиты Республики действие нормальных законов было приостановлено, и насилие столкнулось с еще большим насилием. Это было очень далеко от идеализированной картины безупречно сбалансированной конституции, нарисованной Полибием, хотя еще он намекал, что внутренняя стабильность Рима не всегда может сохраняться. Для того чтобы понять историю Цезаря, нам сначала нужно рассмотреть основы, на коих покоилось здание Римской республики в заключительные десятилетия II века до н. э. [5].

По преданию, Рим был основан в 753 г. до н. э. Для римлян это был Первый год, и последующие события официально датировались годами «от основания Города» (ab urbe condita). Археологические свидетельства возникновения Рима менее однозначны, поскольку трудно судить, когда мелкие общины, рассеянные по холмам на нынешней территории Рима, объединились в одном городе. Сохранились лишь отдельные записи о самом раннем периоде в римской истории к тому времени, когда римляне стали писать сочинения в начале II века до н. э. В легендах об основании Вечного города, вероятно, содержится зерно истины, но почти невозможно документально подтвердить имена отдельных людей и конкретные события. Не вызывает сомнения, что сначала Римом правили цари, хотя трудно понять, кто из семи монархов, чьи имена сохранились в народной памяти, был историческим лицом. Ближе к концу VI века до н. э. — традиционная дата 509 г. до н. э. вполне может быть точной — внутренние потрясения привели к отмене монархии и учреждению Республики.

Политическая система Римской республики развивалась постепенно за многие годы и не была жестко регламентированной. Рим, больше напоминавший современную Британию, чем США, не имел письменной конституции, но располагал обширным сводом законов, прецедентов и традиций. Выражение res publica, от которого произошло слово «республика», в буквальном смысле означает «публичная вещь» и лучше всего может быть переведено как «государство» или «политический орган». Неясность определения подразумевала, что разные люди могли толковать его по-разному. Цезарь впоследствии отказался от него как от никчемного слова [6]. Относительная свобода этой системы допускала значительную гибкость, которая в течение столетий была источником силы. В то же время она по самой своей природе гарантировала, что любой новый прецедент или закон, хороший или дурной, мог раз и навсегда изменить существующее положение. Центральное место в системе занимало твердое желание помешать отдельному человеку сосредоточить слишком много власти в своих руках на длительное время. Страх перед возрождением монархического правления был широко распространен и глубже всего коренился среди аристократии, монополизировавшей высшие государственные посты. Таким образом, власть в Республике была разделена между целым рядом государственных учреждений, самыми важными из которых были магистраты, сенат и народные собрания.

Магистраты обладали значительной властью, а высшие магистраты были официальными носителями imperium — права командования войсками и осуществления правосудия. Но эта власть по существу была временной и продолжалась лишь в течение их срока службы, ограниченного одним годом. Власть каждого высшего чиновника также ограничивалась равными полномочиями его коллег, занимающих такую же должность. Ежегодно избирались два консула и шесть преторов, занимавших следующие после консулов по важности государственные посты. Народный избранник не должен был выдвигать свою кандидатуру на переизбрание в течение десяти лет, а возраст первого выдвижения был установлен начиная с 39 лет для преторов и с 42 лет для консулов. Четкого разграничения между политической и военной властью не существовало, и магистраты выполняли военные или гражданские функции по необходимости. Самые важные обязанности и военные посты доставались консулам, а менее важные — преторам. Большинство старших магистратов назначались на управление провинциями.

Сенат имел право продлевать консульский или преторский imperium для должностных лиц, именуемых проконсулами или пропреторами. Это часто бывало необходимо для того, чтобы иметь нужное количество правителей провинций. Продление полномочий больше чем на два года было чрезвычайно редким событием. Таким образом, хотя занимаемые должности подразумевали огромную власть, отдельные консулы и другие чиновники менялись ежегодно.

С другой стороны, значение сената менее зависело от его официальных функций, чем от его статуса постоянного органа власти. Этот орган состоял примерно из 300 сенаторов, собирался по призыву магистрата (обычно консула) и заседал в его присутствии. Сенаторы не избирались, а назначались пожизненно (и в очень редких случаях изгонялись) двумя цензорами, которые каждые пять лет производили перепись римских граждан (ценз). Ожидалось, что цензоры должны зачислять в состав сената всех, кто избирался на магистратские должности со времени последнего ценза, хотя в законе это не оговаривалось. Тем не менее в Риме было сравнительно немного высоких должностных постов и значительное количество сенаторов — возможно, половина от общего состава — никогда не избиралось на руководящие исполнительные должности. Сенаторы должны были принадлежать к сословию всадников, богатейшему классу собственников. Название equites, или «всадники», происходило от их традиционной роли конных воинов в ранней римской армии. Как бы то ни было, подавляющее большинство всадников не стремилось к участию в общественной жизни, и членов сената обычно набирали из представителей неформальной внутренней элиты этого сословия[4]. Будучи состоятельными людьми, играющими видную роль в государственном управлении, они имели личные интересы в сохранении республиканской системы. Ведущую роль в дискуссиях играли бывшие магистраты, так как по процедурным требованиям первыми должны были высказывать свое мнение бывшие консулы, потом бывшие преторы и так далее, до самых младших должностей. Люди, служившие Республике на высоких постах, обладали огромным влиянием (auctoritas), и общий престиж сената как государственного органа в значительной степени зависел от них. Сенат не обладал правом законодательной инициативы, но решения, принятые его членами после обсуждения, направлялись на одобрение в народные собрания (комиции) с рекомендациями и пояснениями. Сенат также выполнял функцию консультативного совета для высших исполнительных чиновников, когда они находились в Риме, распределял управление провинциями на каждый год и наделял властью проконсулов и пропреторов. И наконец, сенат принимал посольства, назначал послов и посылал уполномоченных представителей для административного надзора в провинции, то есть играл ключевую роль в формировании внешней политики государства.

Различные народные собрания традиционно обладали значительной властью в Римской республике, но почти не имели возможности напрямую влиять на сенат. Они избирали всех магистратов, издавали законы и формально ратифицировали объявление войны и заключение мира. Все свободные взрослые граждане мужского пола обладали правом голоса, если присутствовали на собрании, но не все голоса имели одинаковую ценность. В собрании центурий (Comitia Centuriata), которое избирало консулов и осуществляло ряд других важных функций, голосующие подразделялись на несколько категорий, зависевших от размера их личной собственности согласно сведениям последнего ценза. Истоки этой структуры коренились в организации ранней римской армии, где богатейшие граждане могли иметь дорогое вооружение и становились в первые ряды, т. к. были лучше всех защищены, поскольку имели полное гоплитское снаряжение, состоящее из шлема, щита, доспехов и порожей. Естественно, в старших голосующих органах, или центуриях, насчитывалось меньше членов, потому что богатых было меньше, чем бедных. Предполагалось, что голос каждой центурии обладает равным весом, но представители богатейших классов голосовали первыми, и решение часто оказывалось принятым до того, как беднейшие центурии успевали сказать свое слово[5]. Другие собрания были основаны на «племенных» принципах[6], снова определяемых цензом. Здесь различия были не менее велики, хотя и носили несколько иной характер. Каждое племя (триба) голосовало в соответствии с решением большинства присутствующих членов. Вместе с тем городские трибы, включавшие значительную часть римской бедноты, обычно могли выставить в день голосования гораздо больше граждан, чем сельские трибы, где лишь наиболее состоятельные члены могли добраться до Рима, чтобы принять участие в голосовании. Таким образом, в большинстве случаев мнение преуспевающих граждан оказывало значительно большее влияние на итог любого голосования, чем мнение более многочисленной бедноты. Ни в одном собрании не существовало возможности для дискуссий. Люди просто выбирали из списка кандидатов либо голосовали за или против конкретного предложения. Собрания проводились по просьбе магистрата, который председательствовал на них и излагал свое дело. По сравнению с афинским городским собранием в конце V века до н. э. демократические элементы в римской политической системе могут показаться жестко контролируемыми, но это не означает, что им не придавалось особого значения. Исход голосования, особенно на выборах, оставался непредсказуемым.

Лишь те, кто по результатам ценза был признан принадлежащим к сословию всадников, могли претендовать на политическую карьеру. Снискание той или иной должности зависело от популярности среди избирателей. В Риме не было ничего даже отдаленно напоминавшего современные политические партии (хотя, принимая во внимание их удушающее воздействие, римская система могла быть гораздо более демократичной, чем существующая во многих современных странах), и каждый кандидат на должность конкурировал с другими в индивидуальном порядке. Кандидаты редко служили проводниками конкретной государственной политики и гораздо чаще высказывались по текущим вопросам, имевшим важное значение в глазах народа. В целом избиратель стремился отдать свой голос наиболее способному человеку, который сделает все, что государство потребует от него. Былые заслуги имели огромное значение, но если они отсутствовали, особенно на раннем этапе карьеры, кандидат выставлял напоказ достижения предыдущих поколений его семьи или рода. Римляне твердо верили, что члены одной семьи обладают неизменными характерными чертами личности, и предполагалось, что человек, чей дед или отец вели успешные войны с врагами Рима, будет почти наверняка способным военачальником. Аристократические семейства шли на всевозможные ухищрения для того, чтобы прославить деяния своих членов, прошлых и нынешних, чтобы их имена были легко узнаваемыми в народной среде. Сочетание славы и богатства позволяло сравнительно небольшому количеству семей занимать господствующее положение. Так или иначе, даже для человека, который первым из своей семьи попал в сенат, сохранялась надежда стать консулом. Человека, совершавшего такой подвиг, называли «новым человеком» (novus homo). Марий со своим беспрецедентным послужным списком был величайшим из них, и для большинства «новых людей» один консульский срок уже мог считаться огромным достижением. В политике существовала острая конкуренция, и даже члены уважаемых семейств должны были неустанным трудом поддерживать свой престиж. Количество членов в каждой коллегии магистратов уменьшалось по мере старшинства, поэтому борьба за должность становилась все более ожесточенной по мере того, как кандидат продвигался вверх по карьерной лестнице. Простая арифметика показывает, что лишь двое из шести преторов, избираемых ежегодно, могли надеяться стать консулами. Такая жесткая конкуренция гарантировала, что долговременные политические альянсы будут возникать очень редко, а постоянные партии были вообще чем-то невообразимым, поскольку каждый стремится достичь высшей государственной должности.

Во многих отношениях система работала хорошо при условии, что Республика каждый год собирала новый «урожай» магистратов, готовых совершать великие дела ради благополучия Рима. Формальное право imperium сохранялось лишь в течение одного года, но успех кандидата значительно усиливал его auctoritas. Как и многие римские политико-юридические концепции, этот термин трудно перевести на современный язык, поскольку в нем сочетались такие понятия, как власть, репутация и влияние, не говоря о высоком общественном статусе. Auctoritas сохранялся и после ухода с должности, хотя он мог уменьшиться из-за недостойного поведения впоследствии или попасть в тень авторитета других сенаторов. Это качество определяло, как часто мнение конкретного лица будет учитываться магистратом, председательствующим в собрании сената, и каким весом будет обладать это мнение. Auctoritas существовал лишь потому, что признавался другими людьми, но те, кто не сомневался в своей влиятельности, открыто пользовались им. В 90 г. до н. э. заслуженного бывшего консула и цензора и действующего старшего (главного) сенатора (princeps senatus) Марка Эмилия Скавра обвинили в том, что он брал взятки от правителя вражеской страны. В роли обвинителя выступал малоизвестный Квинт Варий Север, который, хотя и был римским гражданином, родился в городе Сукро в Испании. В ответ Скавр обратился к суду и многочисленным зрителям и задал простой вопрос: «Варий Север из Сукро утверждает, что Эмилий Скавр, соблазненный взяткой, предал imperium римского народа; Эмилий Скавр отвергает это обвинение. Кому из двух вы поверите?» В результате Варий был изгнан из судебного присутствия, а обвинение аннулировано [7].

Соперничество не прекращалось, когда человек завоевывал пост консула. Его последующий статус зависел от того, насколько хорошо он выполнял свои обязанности по сравнению с другими консулами. Победоносная военная кампания против врагов Республики была великим достижением, особенно если она сопровождалась триумфальным чествованием по возвращении в Рим.

Во время этой церемонии победитель проезжал в колеснице через центр города в составе процессии, включавшей пленников, военные трофеи и другие символы успеха, а также его легионеров, маршировавших в парадном снаряжении. Полководец был облачен в регалии главного римского божества Юпитера (Jupiter Optimus Maximus) вплоть до того, что его лицо разрисовывали красным, чтобы оно напоминало старые терракотовые статуи бога. За ним стоял раб, державший лавровый венок над головой победителя, но при этом шепотом напоминавший ему, что все люди смертны. Это была великая честь, увековечиваемая вывешиванием лавровых венков (или вырезанием их изображений в виде барельефов) над парадным крыльцом дома триумфатора. Такое достижение высоко ценилось, но при этом сравнивалось с победами других сенаторов. Было важно победить с меньшими потерями и в более великих сражениях сильнейших или более экзотических противников, так как это усиливало auctoritas победителя по отношению к другим бывшим полководцам. Большинство из тех, кто выигрывал сражение и завершал свой первый срок консульской службы к 45 годам, могли надеяться на активную деятельность в сенате в течение десятилетий. Их роль и влияние на общественную жизнь зависели от их auctoritas, и со временем они вновь могли оказаться в центре событий. Конкуренция составляла основу римской общественной жизни: сенаторы постоянно боролись за личную славу и влияние для себя и одновременно мешали другим делать то же самое. Ежегодные выборы новых магистратов и должностные ограничения давали многим сенаторам шанс послужить Республике на высоком посту и препятствовали любому честолюбцу установить монополию на славу и влияние. Все аристократы жаждали превзойти остальных, но в глубине души они всегда опасались, что кто-то другой оставит их далеко позади, возвысится над ними и вызовет к жизни призрак монархии. Слишком большой успех одного человека уменьшал количество почестей, доступных для остальных.

Хотя Римская республика в конце II века до н. э. стала великой средиземноморской державой, сам город Рим оставался безусловным центром политической жизни. Там и только там собирались сенаторы, заседали суды и проводились народные собрания для выборов магистратов или издания законов. К 100 г. до н. э. Рим был крупнейшим городом в известном мире, далеко опережавшим даже ближайших соперников, таких как Александрия. К концу I века до н. э. численность его населения колебалась около миллионной отметки, и даже в 100 г. до н. э. там жило не менее 700 000 человек. У нас не хватает данных для более точной оценки, но даже эти цифры дают некоторое представление о величии города. Впрочем, несмотря на многолюдность, в ту эпоху, когда самым быстрым средством передвижения была лошадь, Рим заметно уступал по площади более современным городам. Застройка, особенно в бедных кварталах, была чрезвычайно плотной, однако в самом центре Рима находилось открытое пространство форума. Это был центр торговли, где стояли модные магазины, граничившие с величественными зданиями и предлагавшие предметы роскоши, составлявшие гордость империи. Здесь встречались представители больших торговых компаний и поставщики зерна. Но он также был центр законодательства и правосудия, здесь заседали суды, адвокаты представляли свои аргументы, а присяжные выносили вердикты на виду у всех.

Через форум проходил Sacra Via (Священная дорога), маршрут триумфальных процессий, форум был средоточием общественной жизни Римской республики. Магистраты, такие как трибуны, эдилы и преторы, имели здесь установленные места, где они вели свои дела. За очень редкими исключениями, сенат собирался в помещении, стоявшем на краю форума, в здании сената (курия) или в одном из больших храмов. Перед сенатом находился ораторский помост, или ростра, получивший свое название из-за того, что он был украшен носами с таранами захваченных вражеских кораблей во время войн с Карфагеном. Здесь произносились речи и происходили неофициальные собрания римского народа, когда магистраты и другие видные деятели старались убедить людей голосовать за или против законопроекта либо отдать кому-нибудь предпочтение на будущих выборах. По указанию соответствующего магистрата римские граждане могли устроить собрание триб (либо Concilium Plebis, либо Comitia Tributa) и принимать законы. За исключением выборов, это почти всегда происходило на форуме. Во многих отношениях форум был живым сердцем Рима [8].

Римская республика часто находилась в состоянии войны и воевала в течение долгого времени. Такое положение дел не было чем-то необычным в Древнем мире, где одному государству редко требовалось более веское основание, чем уязвимое положение соседа, чтобы напасть на него. Великий расцвет античной греческой культуры с ее пластическими искусствами, литературой и философией происходил на фоне почти непрерывной войны между греческими городами-государствами. Но с самого начала истории Рима его военные действия носили особый характер не просто потому, что они были успешными, но потому, что римляне научились закреплять свои успехи, а разгромленные враги ассимилировались и со временем превращались в надежных союзников. К началу III века до н. э. почти весь Италийский полуостров находился под контролем Рима. В пределах этой территории некоторые общины получали римское гражданство. Наряду с колониями, обустраиваемыми на завоеванных территориях, они способствовали значительному увеличению количества римских граждан по сравнению с населением городов-государств. Другие народы получали статус латинян[7], дающий меньшие, но все же значительные привилегии, а остальных называли просто «союзники», или socii. Начиная со сравнительно раннего времени статус римских граждан и латинян утратил какую-либо реальную связь с отдельными этническими или даже лингвистическими группами и стал чисто юридическим определением. Народы, не получившие таких привилегий, могли надеяться на их обретение, постепенно продвигаясь от прав латинян к гражданству без права голоса и, наконец, к полному римскому гражданству. Каждая община была связана с Римом отдельным договором, где четко излагались ее права и обязанности. Рим всегда выступал в качестве старшего партнера в любом таком договоре, который не мог быть соглашением между равными. Самым распространенным обязательством для всех союзников, включая латинян (или латинов), была поддержка Рима воинами и ресурсами в военное время. По меньшей мере половина любой римской армии неизменно состояла из союзников; таким образом враги, потерпевшие поражение в прошлом, помогали побеждать в нынешних войнах. Кроме подтверждения своей лояльности Риму, союзники также имели право на небольшую, но существенную долю в военных трофеях и приобретениях. Поскольку Рим часто вел военные действия — некоторые ученые даже полагают, что Республика нуждалась в войнах, чтобы напоминать союзникам об их обязательствах, — у них всегда было много возможностей для службы и прибыли [9].

В 264 г. до н. э. римляне впервые отправили армию за пределы Италии и спровоцировали длительный конфликт с карфагенянами, имевшими финикийское происхождение (отсюда происходит римское название карфагенян Роеnі/пунийцы). Первая Пуническая война (264—241 гг. до н. э.) принесла Риму его первую заморскую провинцию на Сицилии, к которой вскоре после завершения конфликта прибавилась Сардиния. Вторая Пуническая война (218—201 гг. до н. э.) привела к постоянному римскому присутствию в Испании и вторжению в Македонию. Огромные человеческие резервы Римской республики и ее готовность выдержать сокрушительные поражения были главными факторами, обеспечившими победу над Карфагеном. Эти конфликты также приучили римлян к отправке и снабжению армий далеко за пределы своей территории, что стало возможным благодаря созданию крупного военно-морского флота во время Первой Пунической войны. Республика также научилась одновременно вести войну на нескольких далеко отстоящих друг от друга театрах военных действий. В первые десятилетия II века до н. э. Рим разгромил Македонию и империю Селевкидов. Наряду с египетскими Птолемеями они были самыми могущественными из эллинистических государств, возникших на руинах империи Александра Великого. Разрушение Карфагена и Коринфа римскими армиями в 146 г. до н. э. символизировало господство Рима над старыми державами Средиземноморья. В Африке и Македонии были учреждены новые провинции; завершилось завоевание долины По, и Рим укрепил свое присутствие в Иллирии. Ближе к концу столетия была покорена Трансальпийская Галлия (современный Прованс в южной Франции), что позволило римлянам наладить контролируемое сухопутное сообщение со своими провинциями в Испании, а Иллирия предоставляла такую же связь с Македонией. Вскоре появились знаменитые римские дороги, соединявшие разные провинции и обеспечивавшие беспрепятственное движение людей и товаров. Примерно в то же время была присоединена богатая Азиатская провинция. Связь между Римом и его заморскими провинциями в то время была значительно менее тесной, чем связи между народами, населявшими Италию, и пока что никто не собирался наделять латинскими или римскими правами жителей новых провинций. Эти провинции часто предоставляли войска для службы в римской армии, но их самой важной обязанностью была регулярная выплата дани или налогов.

Многие римляне получили огромную выгоду от присоединения заморских провинций. Для аристократов это открывало широкие возможности покрыть себя славой и укрепить свою репутацию на полях сражений. Военные кампании против племен Испании, Галлии, Иллирии и Фракии велись почти непрерывно. Войны с большими государствами эллинистического мира происходили менее часто, но были гораздо более популярными в народе. Сенаторы соперничали друг с другом за возможность одержать победу в более крупной или опасной войне; в равной степени ценилась заслуга покорения новых противников. Вместе со славой приходили огромные богатства, достававшиеся в результате грабежа и продажи рабов. Часть этих богатств доставалась Республике, другая часть — воинам, но еще больше доставалось старшим военачальникам и особенно полководцам. Победы, одержанные в восточном Средиземноморье, были особенно заманчивыми и в течение II века до н. э. Несколько удачливых полководцев вознаградили себя более пышными и живописными триумфами, чем когда-либо раньше. Именно в это время внешний вид Рима начал преображаться по мере того, как удачливые полководцы использовали часть своих трофеев для сооружения величественных храмов и других общественных зданий, напоминавших об их победах. Конкуренция за славу и влияние продолжала доминировать в общественной жизни, но становилась все более накладной, поскольку некоторые римляне делали на войне огромные состояния. Сенаторы, происходившие из семей, не сумевших добиться командных постов в наиболее прибыльных военных кампаниях, лишь с огромным трудом могли оплачивать издержки своей политической карьеры. Разрыв между богатыми и «бедными» сенаторами неуклонно увеличивался, что приводило к уменьшению количества людей, способных соперничать за обладание высшими общественными и военными должностями.

В целом от создания империи выигрывали не только сенаторы, но и другие представители состоятельного класса. Рим не создал обширного бюрократического механизма для управления провинциями, поэтому губернаторы имели при себе лишь небольшое количество чиновников, сопровождаемых членами их семей. В результате большинство повседневных дел было оставлено на усмотрение местных общин, а в торговле господствовали частные компании, находившиеся под управлением богатых римлян. Эти люди обычно принадлежали к всадническому сословию, так как закон запрещал сенаторам заниматься коммерцией. (Предполагалось, что это должно исключить влияние деловых интересов на мнения, высказываемые в сенате. Как бы то ни было, многие сенаторы тайно вкладывали деньги в компании, открыто управляемые всадниками.) Компании, возглавляемые такими людьми, боролись за право сбора налогов в регионе, транспортировки военнопленных и другой добычи или заключения масштабных контрактов по снабжению армии продовольствием и снаряжением. Их называли публиканами (publicani), т. е. «те, кто занимается общественным благом», но их главным побудительным мотивом была прибыль, а не интересы государства. После того как компания соглашалась выплатить в казну оговоренную сумму за право сбора налогов в данном регионе или провинции, перед ней вставала задача собрать значительно большую сумму с населения этой провинции. Агенты компании на всех уровнях имели склонность забирать свою молю прибыли, поэтому на самом деле количество налогов, взимаемых с жителей провинции, значительно превосходило сумму, полученную казной. В целом Республика довольствовалась таким состоянием дел, а возмущение со стороны «провинциалов» при необходимости подавлялось вооруженной силой. Помимо publicani, в провинциях активно действовали многие другие римляне и их представители. Само римское гражданство — а другие народы принимали всех италийцев за римлян — давало торговцам, или negotiatores, значительные преимущества, хотя бы потому, что они ассоциировались с римской властью. Более влиятельные люди или их представители часто могли рассчитывать на прямую или косвенную поддержку правителей провинций. Деятельность торговцев лишь поверхностно отражена в античных источниках, но не следует недооценивать их количество или масштаб их операций. Эти люди наживались на римской империалистической политике, хотя представляется крайне маловероятным, что они имели значительное влияние на процессы принятия решений, направлявших зарубежные дела Римской республики [10].

Поколение за поколением чрезвычайно большой процент римских мужчин служил в армии. До 1793 г., когда правительство революционной Франции прибегло к массовому призыву новобранцев, ни одно государство не мобилизовало такое огромное количество людских ресурсов на такое долгое время, как это было в Риме. До середины II века до н. э. призыв в армию практически не вызывал недовольства в народе, и большинство мужчин добровольно исполняло свои воинские обязанности. Для некоторых военная служба была очень привлекательной, несмотря на крайне жесткую дисциплину, насаждаемую в легионах, из-за перспективы богатой добычи и завоевания почестей. Кроме того, римляне были чрезвычайно патриотичны и ценили это проявление их преданности Римской республике. Армия набиралась из представителей имущих классов, поскольку каждый солдат должен был обеспечить себя необходимым снаряжением, чтобы служить в качестве конного воина (для богатого меньшинства), тяжеловооруженного пехотинца (для большинства) или легковооруженного пехотинца (для самых бедных и молодых новобранцев). Основу легиона составляли крестьяне, так как земля оставалась самой распространенной формой собственности. Служба продолжалась вплоть до роспуска легиона, что чаще всего происходило в конце войны. На заре Римской республики срок службы в армии не превышал нескольких недель или в крайнем случае нескольких месяцев, так как неприятель обычно находился поблизости, а боевые действия были небольшими по масштабу и непродолжительными. В идеале это позволяло воину-крестьянину одержать быструю победу и вернуться домой вовремя для сбора урожая. По мере расширения римских территорий места боевых действий все больше отдалялись от столицы, а сами войны становились более затяжными. Во время Пунических войн десятки тысяч римлян годами находились вдали от своих домов. Ряд заморских провинций требовал содержания постоянных гарнизонов, поэтому те, кому выпала служба, например, в Испании, часто оставались там на пять или десять лет. В их отсутствие мелкие фермы приходили в упадок, а семьи разорялись. Положение ухудшалось по мере снижения планки имущественного ценза для набора в армию, так как новые рекруты неизбежно находились гораздо ближе к черте бедности. Длительная военная служба разорила множество мелких землевладельцев, и утрата земли означала, что и будущем эти люди не будут иметь достаточно собственности для службы в легионах. С середины II века до н. э. появилась озабоченность в связи с резким уменьшением количества граждан, пригодных для военной службы в соответствии с цензом.

Трудности мелких землевладельцев были связаны и с другими факторами, видоизменившими сельское хозяйство в Италии. Доходы от заморских провинций принесли многим всадникам и сенаторам баснословное богатство. Такие люди вкладывали значительную часть своего состояния в огромные поместья, часто присоединяя земли, которые раньше были разделены на множество мелких участков. В таких поместьях, или латифундиях, неизменно использовался рабский труд, так как благодаря частым войнам рабы стоили дешево и всегда имелись в достатке. Размер землевладений, количество рабов и роскошь вилл, построенных для владельцев, стали новыми способами соперничества и демонстрации богатства. С экономической точки зрения крупные поместья можно было посвятить коммерческому земледелию, что обеспечивало устойчивую прибыль с низкими рисками для капиталовложений. Во многих отношениях это был порочный круг, так как новые войны в далеких провинциях сгоняли еще больше крестьян с их земель и часто вводили членов их семей в непосильные долги, в то время как те же самые конфликты еще больше обогащали представителей элиты и давали им новые средства для создания еще более крупных латифундии. Археологам стоило большого труда определить качественные сдвиги в укладе итальянского сельского хозяйства в течение этого периода. По-видимому, как минимум в некоторых районах традиции мелкого фермерства продолжались. Тем не менее перемены затронули значительную часть сельскохозяйственных земель, и не вызывает сомнений, что сами римляне считали это серьезной проблемой [11].

В 133 г. до н. э. Тиберий Семпроний Гракх, один из десяти ежегодно избираемых трибунов от римского плебса, выступил с проектом крупномасштабной реформы, направленной на решение земельной проблемы. Трибуны отличались от других магистратов тем, что они не имели полномочий за пределами города Рима. Первоначально эта должность была создана для того, чтобы обеспечить простых людей некоторой защитой против злоупотребления властью со стороны высших должностных лиц, но к этому времени она стала лишь очередным шагом в обычной политической карьере. Тиберий, которому еще не исполнилось тридцати лет, происходил из достойнейшей семьи (его отец был цензором и дважды консулом), и на него возлагали большие надежды. В период своего трибуната он сосредоточился на проблеме общественных земель (ager publicuś), конфискованных за сто лет у разгромленных противников Римской республики. Теоретически и по закону предполагалось, что они должны быть разделены на сравнительно небольшие наделы среди многих граждан, но на практике большие земельные наделы переходили в собственность латифундий. Трибун издал законопроект, подтверждающий юридический лимит общественной земли, которую было позволено иметь каждому гражданину. Высвободившуюся землю предлагалось отдать беднейшим гражданам и таким образом перевести их в класс собственников, пригодных для воинской службы. Некоторые сенаторы поддержали Гракха, но гораздо больше сенаторов столкнулись с угрозой конфискации незаконно удерживаемых общественных земель. То же самое относилось ко многим влиятельным представителям всаднического сословия. Не в силах добиться одобрения своего законопроекта в сенате, Тиберий нарушил традицию и внес его непосредственно в народное собрание. Когда его коллега по трибунату попытался наложить вето на эту процедуру, Гракх организовал голосование и сместил его с должности. Вопрос о правомочности его действий остается открытым, поскольку теоретически римский народ мог осуществлять законодательную власть по любым вопросам. Но это наносило удар в самое сердце республиканской системы, так как ставило под сомнение предпосылку, что все магистраты, которые исполняют одинаковые должности, обладают равными полномочиями.

Некоторые сенаторы, изначально симпатизировавшие целям реформы Гракха, забеспокоились о том, что поступки трибуна больше связаны с его личными амбициями, чем с народным благом. Если бы Тиберию удалось повысить благосостояние многих граждан, он приобрел бы огромный престиж и auctoritas. Появились опасения, что он претендует на нечто еще более возвышенное, чем слава и успешная карьера, чего можно было ожидать от человека с его родословной. То обстоятельство, что сам Тиберий, его тесть и младший брат Гай были тремя уполномоченными по надзору за распределением земель, вызывало еще больший ропот[8]. Некоторые даже обвинили Тиберия Гракха в стремлении к regmim, т. е. к царской власти. Последней каплей стало самовыдвижение Тиберия на должность трибуна на 132 г. до н. э., которое он обосновывал необходимостью проведения своего закона в жизнь. Его успех не был очевидным, так как по самой природе предполагаемой реформы многие граждане, больше всего выигрывавшие от реформы, жили на фермах, расположенных слишком далеко от Рима, чтобы присутствовать на выборах. Эмоции хлынули через край, когда консул, председательствовавший на заседании сената, отказался принять меры против трибуна. Группа возмущенных сенаторов, возглавляемых Сципионом Насикой, двоюродным братом Тиберия, покинула заседание и растерзала трибуна и многих его сторонников. Голову Гракха насадили на ножку от стула, а его тело, как и трупы его сторонников, было сброшено в Тибр.

Впервые политические дебаты завершились кровавым насилием, и Рим испытал глубокое потрясение. В нескольких историях о ранних годах Римской республики рассказывалось о демагогах, угрожавших смертью государственным деятелям, но в римском общественном сознании это уже давно ассоциировалось с древней историей. После бунта значительная часть законопроектов Тиберия оставалась в силе, несмотря на то что некоторые из его выживших сторонников попали под удар. Его брат Гай в то время служил в Испании, а по возвращении в Рим ему разрешили продолжить карьеру. Гай Гракх был еще совсем молодым человеком, не достигшим 25 лет. После избрания на пост трибуна в 123 г. до н. э. он выступил с собственными реформаторскими законопроектами, гораздо более радикальными и широкомасштабными, чем у его брата. В распоряжении Гая оказалось больше времени, так как он был избран на второй срок в 122 г. до н. э. без какого-либо серьезного противодействия. Некоторые его реформы касались более справедливого распределения доходов государства. Гай подтвердил законотворческие меры, предпринятые братом, и предложил восстановить численность собственников благодаря основанию римской колонии на месте разрушенного Карфагена. Он также завоевал множество сторонников среди всаднического сословия, когда учредил суд для рассмотрения дел сенаторов, обвиняемых в злоупотреблениях во время их службы на должностях губернаторов провинций (quaestio de rebus repetundis), и сформировал жюри из всадников. До этого времени только сенаторы могли рассматривать дела о злоупотреблениях других сенаторов. Менее популярными у римлян были предложения Гая по наделению правами гражданства большого количества латинян и италийцев; его попытка в третий раз избраться на пост трибуна потерпела неудачу. С самого начала и Гай, и его противники были готовы прибегнуть к угрозам и оскорблениям чаще, чем это происходило десять лет назад. Положение обострилось, когда в стычке погиб один из слуг консула Опимия. Сенат выпустил чрезвычайный указ, известный ученым как senatum consultum ultimum, гласивший, что для защиты Республики консул может пользоваться любыми необходимыми средствами. Действие обычных законов было приостановлено, и представители обеих сторон начали спешно вооружаться. Опимий усилил свои ряды группой наемных лучников с Крита, ожидавших за стенами Рима, что указывает на заблаговременный характер его действий. Гай со своими немногочисленными сторонниками занял храм Дианы на Авентинском холме, но консул отверг все предложения переговоров и штурмовал здание. Гракх погиб в бою, и его голова была доставлена Опимию, который обещал выдать награду золотом, равную ее весу [12].

Мы точно не знаем, были ли братья Гракхи подлинными реформаторами, отчаянно надеявшимися разрешить проблемы Римской республики, или просто честолюбивыми людьми, ищущими популярности в народе. Вероятно, их побуждения были смешанными, поскольку трудно поверить, что римский сенатор не отдавал себе отчета в личных выгодах, которые могли быть достигнуты в ходе столь радикальных реформ. Независимо от личной мотивации братья Гракхи высветили проблемы, существовавшие в обществе, особенно бедственное положение множества беднейших граждан и желание всех, кто был отстранен от власти, будь то всадники или простые италийцы, обладать большей близостью к ней.

Влияние Гракхов на римскую общественную жизнь было не мгновенным — подавляющее большинство следующих трибунов избиралось только на один срок, и политическое насилие снова стало редкостью — но не было забыто. В системе, опиравшейся на прецеденты, многие основополагающие принципы оказались поколебленными. Братья показали, какого огромного, пусть даже и кратковременного, влияния можно добиться, если по-новому обратиться к растущему самосознанию разных групп общества. Теперь появление человека, пользующегося народным уважением и желающего пойти по их стопам, было лишь делом времени. Между тем последние десятилетия II века до н. э. были отмечены растущей некомпетентностью и бесчестностью многих высших чиновников.

Династическая борьба в союзном царстве Нумидия в Северной Африке привела к ряду скандалов: сенаторам давали щедрые взятки за благосклонное отношение к притязаниям царевича Югурты. Убийство тысяч римских и италийских торговцев в городе Сирта (Цирта) вызвало в Риме вспышку ярости, и против Югурты отправили целую армию, но боевые действия велись чрезвычайно вяло, и в 110 г. до н. э. это войско потерпело поражение и капитулировало перед противником. Впоследствии военную кампанию возглавил более способный консул, но этот эпизод серьезно пошатнул веру широких слоев населения в способность сенаторской элиты управлять страной. Воспользовавшись этими умонастроениями, Гай Марий выставил свою кандидатуру на должность консула в 107 г. Он противопоставил себя, опытного и закаленного воина, который достиг всего лишь благодаря личным заслугам, отпрыскам благородных семейств, полагавшихся на славу своих предков, а не на собственные способности. Марий одержал легкую победу и с помощью трибуна, который провел в народном собрании закон, аннулирующий полномочия сената по распределению должностей в провинциях, получил пост главнокомандующего в Нумидии. В попытке помешать Марию сенат отказался разрешить ему собрать новые легионы для отправки в Африку и позволил ему набирать лишь добровольцев. Тогда Марий снова обошел своих недругов и набрал добровольцев из представителей беднейшего сословия — людей, которые утратили свой статус для воинской службы. Это был важный этап перехода от народной армии, набираемой по имущественному принципу, к профессиональной армии, основу которой составляли беднейшие классы. Перемена была постепенной, но имела далеко идущие последствия и во многом способствовала крушению Римской республики[9] [13].

Марий выиграл войну в Нумидии в конце 105 г. до н. э., но к тому времени над Италией нависла угроза вторжения кимвров и тевтонов. Предыдущие контакты с этими племенами опять-таки были отмечены скандалами и некомпетентностью магистратов, многие из которых принадлежали к старинным и уважаемым семьям. Среди бедноты, преобладавшей в собраниях центурий, существовало мнение, что только Марию можно доверить войну с северными варварами. Это привело к беспрецедентной серии его переизбраний на пост консула, что было гораздо более серьезным правонарушением, чем два последовательных трибуната Гая Гракха. Сатурнин и Главсия предложили Марию свою поддержку и в то же время надеялись нажиться на его успехе. В 103 г. до н. э. Сатурнин был трибуном и утвердил закон, даровавший земли в Северной Африке многим ветеранам Мария. Отец Цезаря был одним из уполномоченных магистратов, наблюдавших за осуществлением этого закона или, что более вероятно, сходного закона, изданного Сатурнином в 100 г. до н. э. Опора на рекрутов из беднейших слоев общества означала, что эти люди не имели средств к существованию, когда возвращались к гражданской жизни, и стремились вновь вступить в армию. Закон Сатурнина от 100 г. до н. э. отчасти был предназначен для того, чтобы обеспечить солдат, демобилизованных после боевых действий против кимвров. Сатурнин использовал свой трибунат во многом так же, как братья Гракхи. Он выдвинул популярные меры по распределению земель, особенно в провинциях, и возобновил действие законопроекта, который делал зерно доступным для всех граждан по фиксированной цене независимо от рыночной. Последнее было предложено Гаем Гракхом, но отвергнуто после его смерти. Впрочем, Главсия и Сатурнин изначально были менее популярными людьми, чем Гракхи, и гораздо более склонными к насилию. В конце концов они зашли слишком далеко и утратили поддержку Мария, который, действуя по указу сената (как и Опимий в 122 г. до н. э.), возглавил гонения на них. Итак, мы видим, что Республика, где родился Цезарь, плохо справлялась с многочисленными проблемами, встававшими перед ней.

Гай Юлий Цезарь родился 13 июля 100 г. до н. э. по современному летосчислению. День его рождения не вызывает сомнений, но год установлен не вполне точно, так как по странному совпадению вступительные разделы его биографий, написанных Светонием и Плутархом, оказались утраченными. Некоторые ученые датировали его рождение 102 или 101 г. до н. э., но их аргументы были неубедительными, и общее мнение склоняется к вышеуказанной дате. По римскому календарю Цезарь родился за три дня перед наступлением июльских ид при консулах Гае Марии и Луции Валерии Флакке, что в свою очередь было на 644-м году «от основания Города». Июль, или quinctilis (по-римски это название означает «пятый»), был пятым месяцем римского года, который начинался в марте (martius). Впоследствии во время диктатуры Цезаря месяц получил название Julius в его честь, отсюда его современное название. Июльские иды, как и мартовские, попадали на 15-е число, но римляне включали этот день, когда вели отсчет вперед или назад от таких дат.

Имена многое говорили о месте человека в римском обществе. Цезарь обладал полной tria nomina, или «тремя именами» римского гражданина. Первое имя (praenomen) во многом выполняло такие же функции, как и его современный эквивалент: оно служило определением для индивидуального члена семьи и использовалось в повседневной жизни. В большинстве римских семей было принято называть сыновей одним и тем же именем на протяжении поколений. Отец Цезаря и его дед тоже были Гаями, как предположительно и многие другие первые сыновья этой линии Юлиев Цезарей. Второе, или главное, имя (nomen) имело самое важное значение, поскольку оно было родовым именем «клана» или группы семей, к которой принадлежал человек. Третье имя (cognomen) обозначало конкретную ветвь этой группы, хотя не все семьи даже среди аристократов имели такое отличие. Великий соперник Цезаря Гней Помпей и его собственный военачальник Марк Антоний принадлежали к семьям, не имевшим третьего имени. Некоторые римляне получали дополнительные полуофициальные прозвища, которые с учетом грубоватого чувства юмора часто отражали какие-либо недостатки их внешности. Отец Помпея был известен как Страбон, или «косоглазый», как и дальний родственник Цезаря Гай Юлий Цезарь Страбон. К имени Цезаря никогда не добавлялось подобного прозвища. Еще в детстве он получил три имени, но если бы он родился девочкой, то был бы известен лишь по женской форме первого имени (cognomina). Тетку Цезаря, его сестер и дочь звали просто Юлия, как и любую женщину из любой ветви рода Юлиев. Если в семье было больше одной дочери, в официальных документах их родовое имя сопровождалось номером для различия[10]. Такое неравенство между полами многое говорит о римском мире. Мужчины и только мужчины могли играть роль в общественной жизни, и в конкурентном мире политики было важно точно знать, как зовут каждого человека. Женщины не играли политической роли и не нуждались в более конкретной идентификации [3].

Юлии были патрициями, и это означало, что они принадлежали к старейшему аристократическому классу римлян, который еще на заре республиканской эпохи имел власть и возвысился над гораздо более многочисленными плебеями. Мы мало знаем о нескольких членах рода, которые победили на выборах и занимали высокие государственные должности в первые 200 лет существования Республики. В отличие от других, более удачливых патрицианских семей, таких как Фабии или Манлии, Юлии не сохранили достижения своих предков или не сумели с таким же успехом пропагандировать их. Некоторые из этих знатных родов сохраняли огромное влияние, в то время как исключительное право патрициев на государственную власть постепенно размывалось. Плебеи требовали себе больше прав, и члены состоятельных плебейских семей пробивались в правящую элиту. Начиная с 342 г. до н. э. один из двух консулов, избираемых на каждый год, должен был иметь плебейское происхождение. К концу II века до н. э. большинство семейств среди сенаторской элиты были плебеями. Немногочисленные почести оставались доступными только для патрициев, которым в свою очередь было запрещено становиться трибунами плебса, но в целом различия между этими двумя классами были минимальными. Патрицианское происхождение не гарантировало политического успеха для семьи. Не существовало также процедуры для создания новых патрицианских имен, и за столетие многие знатные роды просто вымерли или впали в безвестность. Род Юлиев выжил, но не играл заметной роли в общественной жизни. Юлий Цезарь — первый известный человек, имевший это второе имя, — стал претором во время Второй Пунической войны. Значительно позже один из авторов утверждал, что этот человек взял себе такое имя потому, что убил в сражении вражеского боевого слона, и что оно было калькой пунического слова, означающего «слон». По другой версии это имя означало «волосатый», и члены семьи славились своими густыми шевелюрами. Эта история тоже может быть выдумкой.

По-видимому, в то время род Цезарей разделился на две ветви, потомки которых назывались Юлиями Цезарями, но во время переписи (ценза) записывались в разные трибы. В 157 г. до н. э. Луций Юлий Цезарь стал консулом; он стал единственным Цезарем во II веке до н. э., которому удалось достичь этого. Он не был предком Гая и происходил из другой, немного более успешной ветви семьи. В самом начале I века до н. э. несколько Юлиев Цезарей тоже добились успехов на выборах. В 91 г. до н. э. Секст Юлий Цезарь стал консулом, как и Луций Юлий Цезарь в 90 г. Младший брат последнего, Гай Юлий Цезарь Страбон, стал эдилом в том же году [4]. Эдилы были младшими магистратами, чьи обязанности включали надзор над общественными празднествами и развлечениями. Луций и Гай происходили из другой ветви семьи и, таким образом, были отдаленными родственниками отца Цезаря. Страбон пользовался большим уважением как один из ведущих ораторов своего времени. Секст Юлий Цезарь представляет собой определенную загадку, так как неясно, из какой ветви семьи он происходил. Возможно даже, что он был дядей Цезаря и старшим братом его отца Гая, но у нас нет достоверных свидетельств, подтверждающих это предположение.

Хотя Юлии оказали меньшее влияние на историю Римской республики, чем другие кланы, древность их рода была общепризнанной. Они якобы поселились в Риме в середине VII века до н. э., после захвата и разрушения соседнего города Альба Лонга Туллием Гостилием, третьим римским царем. Впрочем, их связь с древнейшей историей Рима уходит в более далекое прошлое, так как члены рода утверждали, что их имя происходит от Иула, сына Энея, возглавившего троянских беженцев, поселившихся в Италии после падения Трои. Сам Эней был сыном смертного по имени Анхиз и богини Венеры, поэтому род Юлиев имел божественное происхождение. Впрочем, тогда эти мифы еще не имели стройной формы, которую они приобрели в эпоху Августа, когда поэт Вергилий и историк Тит Ливий подробно изложили их в стихах и прозе. Даже Ливий признавал существование разных вариантов истории об Энее и его потомках. Он не мог точно сказать, кто именно — Иул или другой сын Энея — основал Альбу Лонгу и стал ее первым царем, учредившим династию, которая со временем произвела на свет Рею Сильвию, мать Ромула и Рема. Маловероятно, что в начале I века до н. э. многие римляне знали о возможной родственной связи между Ромулом и родом Юлиев. С другой стороны, претензии членов рода на происхождение от Венеры были довольно широко известны и не являются современной выдумкой. Часть речи, произнесенной Цезарем на похоронах своей тетки в 69 г. до н. э., записана у Светония:

Цезарь явно полагал, что его слушателей не удивят такие утверждения. Некоторые исследователи указывают на то, что титул Rex, или «царь», мог относиться к ведущей роли в религиозных церемониях на заре Римской республики и не имел связи с монархией. Скорее всего они правы, но такие различия едва ли были очевидными в I веке до н. э.

Мы почти ничего не знаем о деде Цезаря, Гае Юлии Цезаре, но вполне возможно, что он занимал должность претора. Его женой была Марсия, дочь Квинтия Марсия Рекса, который точно был претором в 144 г. до н. э. Они имели как минимум двух детей: Гая, отца Цезаря, и его тетку Юлию, которая вышла замуж за Гая Мария. Как мы упоминали, также возможно, что у них был другой сын, Секст, занявший пост консула в 91 г. до н. э. Гай добился некоторых успехов в политической карьере и служил квестором либо незадолго до рождения своего сына, либо сразу же после этого. Его женой была Аврелия, происходившая из удачливого и состоятельного рода «плебейской знати». Ее отец и дед были консулами в 144 и 119 гг. до н. э. соответственно, а трое её двоюродных братьев, Гай, Марк и Луций Аврелий Котта, тоже удостоились этой чести. Брак с представительницей такого блестящего рода, вероятно, во многом улучшал политические перспективы Гая Цезаря, но они расширились еще больше в результате брака его сестры с Марием. Как уже упоминалось, Гай был одним из десяти уполномоченных, отвечавших за программу наделения землей ветеранов Мария, разработанную Сатурнином в 103 или 100 г. до н. э. В свое время Гай был избран претором, но год его избрания остается неясным и варьируется от 92 до н. э. до 85 г. до н. э. Первая дата выглядит более вероятной, так как вскоре последовал период службы губернатором Азиатской провинции, а наиболее вероятным временем для этого был 91 г. до н. э. Гай умер сравнительно молодым, в 84 г. до н. э., и мы не знаем, были ли его связи достаточно весомыми, чтобы возвысить его до консульства. Если он действительно служил претором в 92 г. до н. э., то обладал достаточным политическим опытом для выставления своей кандидатуры на высшую должность, и если Секст Цезарь был его братом, то успех на выборах 91 г. до н. э. безусловно должен был вдохновить его. Как бы то ни было, если Гай выставлял свою кандидатуру на выборах консулов, то он потерпел неудачу. Наши сведения о семье Цезарей скудны и противоречивы, поэтому мы не можем строить далеко идущие предположения, если не считать общего впечатления, что карьера отца нашего героя была довольно успешной, хотя и не отличалась особым блеском.

Гай и Аврелия имели троих детей: самого Цезаря и двух его сестер, которых, разумеется, звали Юлиями. Вполне возможно, что у них рождались и другие дети, не дожившие до зрелого возраста, так как уровень детской смертности в Риме был чрезвычайно высок (впрочем, как и во всем античном мире) даже среди аристократии. Известно, что Корнелия, мать Гракхов, родила 12 детей, из которых выжили только трое: Тиберий, Гай и их сестра Семпрония. В среднем семьи сенаторов имели двух-трех детей, доживавших до зрелого возраста. Разумеется, бывали исключения. Знатный плебейский род Метеллов, обладавший значительным богатством и влиянием, был особенно плодовитым, и его члены часто занимали должности старших магистратов в последние сто лет существования Римской республики [6].

Сохранилось мало письменных свидетельств о детстве Цезаря, но кое-что можно почерпнуть из общих сведений о жизни римской аристократии того периода. Как и в большинстве стран в недалеком прошлом, младенцы обычно рождались дома. Рождение ребенка было важным событием для сенаторской семьи, и традиция требовала присутствия свидетелей. При приближении родов направлялись уведомления родственникам и политическим союзникам, которые, как правило, прибывали в дом будущих родителей. Они выступали главным образом в качестве свидетелей, подтверждавших, что ребенок действительно принадлежит к аристократическому роду; элементы этой традиции сохраняются до сих пор. Ни отец, ни гости не присутствовали в комнате роженицы, где находилась повивальная бабка, некоторые родственницы, а также рабыни. В отдельных случаях мог присутствовать врач-мужчина, но такое случалось довольно редко. Хотя одна известная процедура впоследствии получила имя Цезаря, у нас нет никаких античных свидетельств, позволяющих предположить, что он был рожден при помощи кесарева сечения, несмотря на то, что оно было известно в Древнем мире. (Как правило, эта операция заканчивалась смертью матери, но известно, что Аврелия прожила еще много лет. В одном гораздо более позднем источнике утверждается, что один из предков Цезаря появился на свет таким образом.) Нигде не встречается намеков, что его рождение отличалось от обычного; трудные роды рассматривались как дурное предзнаменование и известны для некоторых исторических личностей, в первую очередь для императора Нерона. После рождения младенца повивальная бабка клала его на пол и осматривала на предмет физических изъянов, оценивая его шансы на выживание на самом примитивном уровне. Лишь после этого родители решали, стоит ли сохранить ребенка. По закону такое решение должен был принимать отец, но представляется крайне маловероятным, что мать не участвовала в обсуждении, особенно женщина такого твердого характера, как Аврелия [7].

После того как ребенок считался принятым в семью, на алтарях в доме родителей зажигали огонь. Многие из гостей исполняли такой же ритуал по возвращении в свои дома. Дни рождения имели важное значение для римлян и отмечались на протяжении всей жизни человека. Когда мальчику исполнялось девять дней (по неизвестным причинам для девочек этот срок составлял восемь дней), семья проводила официальную церемонию очищения, или luslratio. Церемония нужна была для того, чтобы защитить ребенка от злых духов или скверны, которая могла попасть в него во время родов. Предшествующая ночь сопровождалась бдением и исполнением нескольких обрядов, а днем люди приносили жертвы и наблюдали за полетом птиц, предсказывавшим будущность ребенка. Мальчику давали особый талисман, известный как булла (bulla), обычно изготовленный из золота. Талисман клали в кожаный мешочек и повязывали на шею младенцу. Во время церемонии ребенок получал имя, которое впоследствии официально регистрировалось. Ритуалы и религиозные обряды сопровождали каждого римлянина, особенно аристократа, на всех этапах его жизненного пути [8].

Как правило, мать играла определяющую роль в воспитании младенца на протяжении первых нескольких лет. Маловероятно, что Аврелия кормила грудью кого-либо из своих детей, так как еще раньше, во II веке до н. э., жену Катона Старшего, делавшую это, считали исключением. Эта история наряду с другими показывает, что в аристократических семьях больше не считалось нормальным грудное вскармливание у матери [9]. Скорее всего кормилицу выбирали из числа рабынь. Выбор кормилицы и других рабынь для заботы о младенце был важной задачей для матери, которая внимательно наблюдала за ними и многое делала сама. В другой истории, повествующей об отцовских качествах Катона, говорится о том, что он со своей женой Лицинией всегда присутствовал при купании их сына. Мать не считалась отдаленной фигурой для ребенка, за которым в основном ухаживали слуги; ее авторитет имел решающее значение. Тацит, писавший в конце I или начале II века н. э., обсуждал роль матери в воспитании детей и представлял Аврелию как идеальный пример:

Влияние Аврелии на ее сына, несомненно, было очень сильным и сохранялось еще долго после того, как он перестал быть ребенком. Цезарю было 46, когда он потерял мать, прожившую вдовой около 30 лет. Само по себе это не было чем-то необычным среди аристократии, так как мужья часто бывали значительно старше своих жен, особенно во втором, третьем или даже четвертом браке, заключаемом некоторыми сенаторами по политическим мотивам. Поэтому, если жена переживала муки деторождения, существовала большая вероятность, что она переживет своего супруга, и в том возрасте, когда ее сын начинал претендовать на важную должность, он гораздо чаще оставался с матерью, а не с обоими родителями. Матери, особенно такие, как Аврелия, соответствовавшие идеалу женского поведения, пользовались всеобщим восхищением среди римлян. В одной из их самых любимых историй повествуется о великом полководце Кориолане, который, претерпев несправедливость со стороны своих политических соперников, переметнулся к врагу и возглавил поход на Рим. Едва не разрушив свое отечество, он все же увел армию, движимый не столько чувством патриотизма, сколько призывами матери [11].

У аристократов образование детей происходило целиком и полностью в кругу семьи. Многие римляне гордились этим, сравнивая свою систему с обязательным государственным образованием, распространенным во многих греческих городах. Римляне со средним достатком отправляли детей в платные начальные школы, куда брали мальчиков от семи лет. Обучение детей аристократов происходило на дому, и сначала мальчики и девочки получали одинаковое образование, усваивая навыки чтения, письма и простых математических расчетов. Во времена Цезаря очень редко бывало так, чтобы ребенок из знатного рода не владел двумя языками, латынью и греческим. Обучение второму языку обычно происходило под надзором греческого раба, или педагога (paedogogus), которого приставляли к ребенку. Мальчик также получал обширные наставления о семейных традициях и ритуалах и знания по римской истории, где неизменно подчеркивалась роль, которую играли его предки. Эти люди и другие выдающиеся деятели прошлого служили образцами того, что значит быть римлянином. Детей учили ценить такие неотъемлемые качества римлян, как dignitas, pietas и virtus, что примерно соответствует нашим понятиям достоинства, благочиния и добродетели. Понятие dignitas обозначало горделивую и хладнокровную манеру поведения, свидетельствовавшую о важной роли и ответственности человека и таким образом заслуживавшую уважения. Это имело большое значение для любого римского гражданина, особенно для аристократа, не говоря уже о высших государственных чиновниках. Понятие pietas обозначало уважение не только к богам, но также к родителям и другим членам семьи, к законам и традициям Римской республики. Понятие virtus было сильно окрашено в воинственные тона и обозначало не только физическую храбрость, но еще и уверенность в себе, нравственную стойкость и навыки, необходимые как простому воину, так и командиру [12].

Для римлян их родина была великой именно потому, что предыдущие поколения проявляли эти качества в несравненно большей степени, чем любые другие народы. Суровые лица, высеченные на погребальных монументах I века до н. э., подробно отражают все особенности и изъяны человека при жизни и, в отличие от идеализированных портретов античной Греции, излучают гордыню и самоуверенность. Римляне относились к себе очень серьезно и воспитывали детей не просто во мнении, а в убеждении в своей исключительности. Чувство гордости в принадлежности к великому народу было очень сильным даже среди беднейших граждан и еще более выраженным среди богатых и привилегированных по праву рождения. Римские сенаторы издавна ставили себя выше любых чужеземных царей. Молодые аристократы не только знали об этом, но также верили, что они и члены их семей выделяются даже среди римской элиты. Семья Цезаря с немногочисленными предками, достигавшими высоких должностей и совершавшими великие дела на службе Римской республики, тем не менее могла гордиться своими достижениями, а также, разумеется, древностью рода и божественным происхождением. Вместе с осознанием собственной важности приходило обостренное чувство долга и обязанности соответствовать ожиданиям родственников и вообще римских граждан. Детей воспитывали таким образом, чтобы они ощущали тесную связь с прошлым своей семьи и историей Рима. Как впоследствии объявил Цицерон, «что такое человеческая жизнь, если она не переплетена с жизнью прежних поколений ощущением истории?» [13].

Цезаря воспитывали так, чтобы он чувствовал себя особенным человеком. В этом не было ничего необычного, но, будучи единственным сыном в семье, чья мать отличалась незаурядным характером и пользовалась всеобщим уважением, он, несомненно, с самого начала имел сильно обостренное чувство собственного достоинства. Римское образование было чрезвычайно практичным, и его главная цель заключалась в том, чтобы подготовить ребенка к исполнению своих обязанностей в зрелом возрасте. Для мальчика из аристократической семьи это подразумевало общественную карьеру и возможность приумножить славу своего рода. В будущем ему предстояло стать главой собственной семьи, или paterfamilias, ответственным за воспитание следующего поколения. Примерно с семи лет мальчики начинали проводить больше времени со своими отцами и сопровождали их в разных делах. В том же возрасте девочка смотрела, как мать управляет домашним хозяйством, дает поручения рабам и (по крайней мере, в традиционных семьях) шьет одежду для своей семьи. Мальчики видели, как их отцы встречаются с другими сенаторами; им было разрешено сидеть перед открытыми дверями сената и слушать дискуссии. Они начинали узнавать, кто и почему пользуется наибольшим влиянием в сенате. С раннего возраста они наблюдали, как вершатся государственные дела Римской республики, и ощущали себя частью этого мира, надеясь принять участие в его делах, когда они станут достаточно взрослыми. Неформальные узы взаимных услуг и обязательств связывали римское общество в системе, называвшейся патронажем. Патрон был богатым и влиятельным человеком, к которому менее состоятельные люди, или клиенты, обращались за помощью в таких делах, как распределение должностей, выдача контрактов, содействие в деловых или юридических вопросах или даже просто насущные просьбы о пропитании. Взамен клиент брал на себя обязательства содействовать патрону всевозможными способами. Каждое утро клиенты собирались, чтобы официально приветствовать своего патрона. Количество клиентов, особенно знатных или просто незаурядных, повышало престиж гражданина. Могущественные сенаторы могли числить среди своих клиентов целые поселения или даже города в Италии и провинциях. Патрон, принадлежавший к числу менее выдающихся сенаторов, в свою очередь мог быть клиентом более влиятельного человека, хотя в этом случае название «клиент» не использовалось. Сенатор проводил много времени со своими клиентами, разбирая их дела, что гарантировало ему необходимую поддержку и преданность в будущем. В значительной мере римская политика вершилась в неформальной обстановке, так сказать, по-семейному [14].

В то же время мальчики продолжали формальное образование и иногда посещали одну из примерно 20 школ, где преподавали грамматику, либо получали аналогичное воспитание вместе с другими детьми в доме родителей или одного из родственников. Цезарь учился дома, и нам известно, что на этом этапе его жизни его наставником был некий Марк Антоний Гнифон. Происходивший с эллинистического Востока и получивший образование в Александрии, Гнифон был рабом, но впоследствии получил свободу, вероятно, в благодарность за обучение детей. Он пользовался большим уважением как преподаватель греческой и латинской риторики. Этот второй этап обучения сопровождался углубленным изучением литературы на обоих языках, а также риторской практикой. Литература занимала одно из центральных мест в образовании, и аристократы имели преимущество, так как могли приобретать копии манускриптов в том мире, который еще не знал книг, печатного станка и больших тиражей. Многие сенаторы имели обширные библиотеки, доступные для их соратников и молодых родственников. Кальпурний Пизон, будущий тесть Цезаря, собрал очень большую коллекцию книг, в основном по эпикурейской философии, остатки которой были обнаружены в руинах его виллы под Геркуланумом.

Существовал также обычай приглашать в гости ученых и философов, что способствовало культурному развитию молодых аристократов. Для Цезаря, как и для многих других, было недостаточно просто читать великие литературные произведения, и он вдохновлялся на сочинение собственных трудов. Светоний упоминает о его поэме, славящей Геракла, а также о трагедии под названием «Эпид». Качество этих незрелых произведений вряд ли было высоким, хотя, вероятно, не лучше и не хуже, чем у других молодых аристократов, впоследствии совершавших великие деяния, поэтому они были запрещены императором Августом, приемным сыном Цезаря [15].

Существовали обязательные темы для запоминания наизусть, такие как содержание Двенадцати Таблиц, составлявших основу римского законодательства. В 92 г. до н. э. был издан эдикт о закрытии школ с преподаванием риторики на латыни, где говорилось о превосходстве греческого языка даже для обучения человека, которому предстояло произносить речи на латыни. Возможно, эта мера отчасти предназначалась для ограничения слишком широкого распространения ораторских навыков в публичной жизни, поскольку в такие школы скорее всего брали учеников из незнатных семей. Владение определенными навыками публичной речи имело жизненно важное значение в римской политической жизни, поэтому предпочтение отдавалось практическим навыкам, а не чисто академическому обучению. Цицерон, который был на шесть лет старше Цезаря, вспоминал, как в 91 г. до н. э. он «почти каждый день» ходил слушать лучших ораторов, произносивших речи в народных собраниях и судах. По его словам, «Я писал, читал и декламировал с огромной энергией, но не собирался ограничиваться только риторическими упражнениями». Вскоре он стал наблюдать за деятельностью одного из ведущих юристов того времени. Судя по всему, на Цезаря особенно повлиял ораторский стиль его родственника Цезаря Страбона [16].

Физическая подготовка осуществлялась с такими же утилитарными целями. В эллинистическом мире телесное совершенство само по себе считалось высокой целью и не рассматривалось как одно из требований, необходимых для того, чтобы гражданин мог достойно исполнять свои обязанности перед государством. Юноши упражнялись в гимнасиях обнаженными, и во многих городах эти учреждения способствовали развитию гомосексуальных связей. И нагота, и гомосексуализм были глубоко чужды римлянам. Их упражнения предназначались для развития силы и выносливости и имели отчетливый военный оттенок. На Марсовом поле (Campus Martius), где собиралась армия, когда Рим был еще маленьким городом, молодые аристократы обычно учились бегать и владеть оружием, особенно мечом и копьем, а также плавали в Тибре. Каждый из них должен был научиться ездить верхом. Варрон, близкий современник Цезаря, говорит о том, что сначала он предпочитал езду верхом без седла. Обучение этим навыкам частично происходило под руководством отца или другого родственника мужского пола. Публичность физической тренировки имела большое значение. Мальчики сходного возраста, которым со временем предстояло стать соперниками в политической борьбе, тренировались на виду друг у друга и уже на этом раннем этапе жизни начинали завоевывать репутацию. Цезарь был довольно хрупкого сложения и не особенно силен, но его воля и решимость с лихвой окупали недостающие качества. Плутарх сообщает, что он был прирожденным всадником и приучал себя скакать с руками, сложенными за спиной, направляя гарцующую лошадь только прикосновением коленей. Впоследствии его искусство в обращении с оружием тоже удостаивалось высоких похвал. Римляне считали, что каждый хороший командир должен уметь владеть мечом, копьем и щитом не хуже, чем командовать легионами [17].

После жестокой расправы над Сатурнином и Главсией осенью 100 г. до н. э. римская общественная жизнь до некоторой степени вернулась в нормальное русло. Репутация Мария пострадала из-за его более ранней связи с мятежниками, несмотря на то что он возглавил республиканскую армию, выдвинутую против них. Ходили слухи, что у него было искушение объединиться с Сатурнином. Согласно одной скандальной истории в ночь перед последним столкновением он принимал у себя дома и радикальных лидеров, и делегацию из сената. Марий якобы симулировал приступ поноса и воспользовался этим предлогом, чтобы внезапно выходить из комнаты каждый раз, когда он хотел поговорить с другой группой посетителей. Но, несмотря на сомнительную роль Мария в этой истории, ему просто недоставало искусства ведения политической игры, чтобы с наибольшей выгодой использовать свое богатство и воинскую славу. Ежедневные встречи с друзьями и соратниками и оказание услуг многим гражданам налагало на них определенные обязательства, но не заставляло чувствовать себя «униженными и оскорбленными», что составляло одно из важнейших занятий любого сенатора, но Марий не был искушен в таких вещах. По свидетельству Плутарха, лишь немногие люди обращались к нему за содействием, даже после того как он построил себе новый дом рядом с форумом и объявил, что теперь посетителям не нужно далеко ходить, чтобы увидеться с ним. Мы не знаем, как часто молодой Цезарь встречался со своим знаменитым дядей в 90-е годы до н. э., но сомнительно, что он многое узнал от него о том, как добиться влияния в сенате [18].

Законы Гракхов и Сатурнина вызвали сильное противодействие, но в конечном счете насильственная смерть этих радикально настроенных трибунов была вызвана страхом перед тем, до каких высот власти и влияния они могли бы подняться благодаря своим действиям. Как правило, римская элита предпочитала, чтобы некоторые крупные проблемы, стоявшие перед Республикой, оставались неразрешенными, вместо того чтобы кто-то один получил все почести за их решение. Многие из этих проблем были связаны с основополагающим вопросом о том, кому достанутся богатства, завоеванные римским оружием. Чиновник, предлагающий новое распределение земель, государственную раздачу зерна для городской бедноты или наделение членов всаднического сословия судебными полномочиями, мог надеяться на широкую поддержку. Успех радикальных трибунов в прошлые десятилетия ясно продемонстрировал это, но их насильственная смерть показала, как трудно сохранять популярность в течение долгого времени, не пытаясь примирить разные группы интересов.

Одной из таких групп, чья благосклонность обещала сенаторам поддержку в долговременной перспективе, были италийские союзники, или socii. Тиберий Гракх навлек на себя враждебность италийской аристократии из-за своего закона о земле, так как многие из этих людей владели обширными угодьями agerpublicus (общественных земель). Они не имели непосредственной власти в Риме, но могли повлиять на мнение достаточно большого количества сенаторов, чтобы бросить вызов трибуну. Гай Гракх хотел заручиться поддержкой простых италийцев, предоставив им римское гражданство, но в результате от него отшатнулись многие сторонники из числа римских граждан. Римской элите не нравилась мысль о том, что новые богатые граждане станут конкурировать с ними за государственные посты, а бедняки, особенно в городах, боялись, что толпы италийцев вытеснят их из амфитеатров и в конечном счете обесценят их голоса в народных собраниях. Неудача законодательных реформ Гая Гракха усилила уже существующее недовольство среди италийских союзников Рима. Они неизменно поставляли как минимум половину солдат в римскую армию — возможно, что за последнее десятилетие эта доля еще увеличилась, -- и несли немалые потери. Вместе с тем они до сих пор не принимали равного с римлянами участия в дележе добычи, добытой их потом и кровью. Высокомерное поведение некоторых римских магистратов в отношениях с союзниками вызывало еще большее возмущение. В 125 г. колония Фрегеллы, обладавшая латинским статусом и поэтому сравнительно привилегированная, восстала против Рима, но мятеж был жестоко подавлен. Многие италийцы пришли к выводу, что Рим будет более милосерден к ним лишь после того, как они станут римскими гражданами. Некоторые перебрались в Рим и разными путями смогли добиться своего зачисления в списки граждан, но в начале I века до н. э. несколько особенно строгих цензоров постарались вычеркнуть из списков имена людей, не имевших права называться подлинными римлянами (квиритами) [19].

В 91 г. трибун Марк Ливий Друз снова предложил дать союзникам римское гражданство. Это предложение занимало центральное место в ряде реформ, сильно напоминающих реформы Гракхов, — ирония судьбы, так как отец Друза был одним из главных противников Гая Гракха. Как и предыдущие реформаторы, Друз происходил из весьма богатой и влиятельной семьи, что позволяло ему быть смелее в законотворческой деятельности, но и вызывало опасения по поводу его истинных намерений. Планы трибуна столкнулись с ожесточенным противодействием, особенно в той их части, где предлагалось распространить права гражданства на всех италийцев. Но еще до того как закон о гражданстве был вынесен на голосование в народном собрании, Друз получил смертельную рану от ножа какого-то кожевника, когда приветствовал просителей на крыльце своего дома. Личность убийцы так и не была установлена, но теперь стало ясно, что закон не пройдет. Многие представители италийской знати, в том числе близкие соратники Друза, вскоре решили взять дело в свои руки. Результатом стал мятеж, охвативший большую часть территории Италии и впоследствии получивший название Союзнической войны[11]. Мятежники основали собственное государство со столицей в Корфинии и учредили конституцию, основанную на римской системе государственного управления с двумя консулами и двенадцатью преторами, избираемыми ежегодно. Были отчеканены монеты с изображением италийского быка, бодающего римского волка, и спешно мобилизована большая армия, снаряжение, подготовка и тактическая доктрина которой были аналогичны римским легионам. В конце 91 г. до н. э. разразился тяжелый конфликт со значительными потерями с обеих сторон. Союзы в этой борьбе были сложными, и во многих случаях противостояние больше напоминало гражданскую войну, чем очередное восстание. Многие италийские общины, включая практически все латинские города, сохранили лояльность Риму, в то время как многие попавшие в плен римские воины были готовы вступить в армии италийцев и сражаться со своими согражданами [20].

Цезарь был слишком юн, для того чтобы принять участие в Союзнической войне, но некоторые из тех, кому предстояло сыграть важную роль в истории его жизни, в частности Цицерон и Помпей, именно тогда впервые попробовали на вкус военную службу. Вполне возможно, что отец Цезаря тоже занимал какой-нибудь пост в армии, но источники безмолвствуют по этому поводу. Если он действительно был губернатором Азии в 91 г. до н. э., то пропустил начало войны, но мог вернуться до ее окончания. Луций Юлий Цезарь, занимавший пост консула в 90 г. до н. э. и оказавшийся бездарным полководцем, принадлежал к другой ветви семьи. Секст Юлий Цезарь, который, как мы упоминали, мог быть или не быть братом Гая, занимал этот пост в предыдущем году и тоже принял участие в конфликте. Он умер от болезни, когда командовал армией в должности проконсула. Размах боевых действий во время Союзнической войны, гибель нескольких магистратов от рук противника и некомпетентность, выказанная другими, привели к тому, что многие опытные сенаторы получили военные должности в качестве их заместителей. Марий сыграл крупную роль во время первого года войны: он одержал победы в нескольких небольших сражениях и, что важнее, помог римлянам избежать общего поражения. Его возраст приближался к 70 годам, что в Риме было слишком много для действующего полководца, и некоторые критиковали его за чрезмерную осторожность. Возможно, из-за этого или из-за слабого здоровья он не принимал активного участия в войне после 90 г. до н. э. Два других полководца, Луций Корнелий Сулла и Гней Помпей Страбон, сделали больше всех остальных, чтобы обеспечить военную победу Рима. Тем не менее Союзническая война была выиграна не столько с помощью военной силы, сколько дипломатическими методами, и с самого начала сенат стал раздавать италийцам права и привилегии, которых они безуспешно добивались раньше. Союзники, сохранившие лояльность, получили римское гражданство, как и те, кто быстро капитулировал, а вскоре за ними последовали и те, кто потерпел поражение. Готовность, с которой римляне наделили правами гражданства практически все свободное население Италии к югу от реки По, отражала внутреннюю бесцельность конфликта. Процедура получения гражданства также указывала на нежелание изменять существующий баланс политических сил в Риме, так как новые граждане были сосредоточены лишь в нескольких трибах, чтобы минимизировать их влияние [21].

Сулла заслужил большой почет за свою роль в подавлении мятежа. В конце 89 г. до н. э. он вернулся в Рим и победил на выборах консулов на следующий год, убрав с дороги одного из своих главных соперников — Гая Юлия Цезаря Страбона. Во многих отношениях карьера Суллы послужила образцом для карьеры молодого Цезаря. Оба были патрициями, чьи семьи уже давно утратили былое влияние, так что их собственный рост в общественной жизни был не менее трудным, чем у любого «нового человека». Сулла начал свою карьеру довольно поздно, служил квестором Мария в Нумидии и играл главную роль в организации захвата Югурты[12]. Он неизменно выставлял напоказ это достижение, что вызывало растущее негодование его бывшего командира, считавшего, что это уменьшает его собственную славу. Хотя во время войны с кимврами Сулла сначала служил под командованием Мария, он вскоре возглавил его армию, и отношения между ними с тех пор уже никогда не были дружественными. В 88 г. до н. э. сенат назначил консула Суллу губернатором Понтийской провинции и одновременно поручил ему войну с царем Митридатом VI (Эвпатором). Митридат правил Понтом — одним из эллинистических восточных царств, которое приобрело силу после упадка Македонии и династии Селевкидов. Пока римляне были заняты войной в Италии, царь захватил римские владения в Азии и отдал приказ об истреблении римлян и италийцев в этом регионе. За первым успехом последовало вторжение в Грецию. Для Суллы эта военная кампания была замечательной возможностью покорить знаменитые и чрезвычайно богатые восточные города, и он энергично приступил к формированию армии. У него не было недостатка в добровольцах, так как войны на Востоке были известны легкими победами и богатой добычей [22].

В обычных обстоятельствах Сулла просто отправился бы на войну и постарался добавить новый блеск к имени своего рода. Однако трибун по имени Сульпиций провел через народную ассамблею законопроект, отдающий командование на востоке Марию вместо Суллы. Это был один из ряда законов, с помощью которых он пытался превзойти достижения братьев Гракхов и Сатурнина, воспользовавшись трибунатом для проведения широкомасштабной программы реформ. Еще один законопроект был предназначен для более равномерного распределения «новых граждан» среди голосующих триб. Марий был рад использовать Сульпиция, как некогда использовал Сатурнина, а Сульпиций был не менее доволен связью с именем популярного героя войны. Вполне вероятно, что каждый из них без колебания разорвал бы отношения с другим, если бы это дало ему большее преимущество, особенно после достижения ближайших целей. Не следует забывать о том, что римская политика шла по пути индивидуального, а не «партийного» успеха. В какой-то момент Марий твердо решил, что он должен снова отправиться на войну, чтобы вернуть себе народное преклонение, которым он пользовался после разгрома Югурты и северных варваров. Будучи трибуном, имевшим огромное влияние в народном собрании, Сульпиций мог предоставить ему возможность для ведения такой войны. Марий, которому было 69 лет, не избирался на государственные должности с 100 г. до н. э., в то время как послужной список Суллы свидетельствовал о его компетентности во всех делах, поэтому не было никакой причины нарушать традиционный способ назначения на командные должности. Однако братья Гракхи в свое время доказали, что народное собрание может принимать законодательные меры по любому вопросу. Народные симпатии и прецедентное право находились на стороне Суллы, но с формальной точки зрения в назначении Мария не было ничего незаконного. Сульпиций подкрепил юридическое решение угрозой насилия со стороны римской черни, и в одной истории говорится, что Сулла смог спасти свою жизнь, лишь укрывшись в доме Мария [23].

С Суллой обошлись несправедливо, и его достоинство (dignitas) как аристократа, сенатора и консула сильно пострадало. Однако если его ожесточенность была понятной, то его реакция оказалась шокирующей. Покинув Рим, он вернулся к своей армии и сказал солдатам, что теперь, когда его отстранили от командования на Востоке, Марий будет набирать собственные легионы для ведения войны. Чтобы этого не произошло, он призвал своих легионеров последовать за ним в Рим и освободить Республику от «негодяев, узурпировавших власть». Никто из назначенных сенатом офицеров, кроме одного, не откликнулся на призыв Суллы, но армия с готовностью поддержала его. Из-за страха лишиться шанса на богатую военную добычу или даже из чувства долга по отношению к своему командиру, претерпевшему большую несправедливость, легионы последовали в Рим за Суллой. Римская армия впервые наступала на Вечный город. Два претора, отправленные навстречу армии, подверглись грубому обращению: их тоги были разорваны, а фасции ликторов были сломаны рассерженными легионерами. Впоследствии другие сенаторские делегации, которые просили консула остановиться и дать время на мирное разрешение конфликта, были приняты более вежливо, но их просьбы остались без ответа. Когда вступление в Рим Суллы во главе небольшого отряда было остановлено поспешно собранным войском, верным Марию и Сульпицию, будущий диктатор ответил настоящим вторжением. Его люди пробились на улицы и подожгли несколько домов. Сопротивление поначалу было ожесточенным, но плохо организованным и вскоре было подавлено. Сулла поставил вне закона двенадцать своих главных соперников, включая Мария, его сына и Сульпиция, что давало право любому гражданину убить их и потребовать награду. Трибун был предан одним из собственных рабов и убит. Сулла отпустил раба на свободу, а потом заставил его броситься вниз с Тарпейской скалы[13] за предательство бывшего хозяина. Такое жестокое наказание хорошо согласовалось с римской традицией уважения к долгу и закону. Другие изгнанники смогли избежать преследования. Марий не без приключений, безусловно приукрашенных позднейшими легендами, в конце концов достиг Африки, где был тепло встречен ветеранами его прошлых кампаний, поселившимися здесь после Нумидийской войны. Сулла предпринял меры для восстановления порядка, а потом отбыл со своей армией на войну с Митридатом и вернулся в Италию почти через пять лет [24].

Двое консулов, избранных на 87 г. до н. э., вскоре поссорились друг с другом, и один из них, Луций Корнелий Цинна, был объявлен врагом Римской республики и смещен с должности после попыток отменить законы Суллы. В подражание Сулле, Цинна бежал к одной из армий, еще продолжавшей окончательное подавление мятежа времен Союзнической войны, и убедил солдат выступить в его поддержку. Вскоре к нему присоединился Марий, вернувшийся из Африки с многочисленными добровольцами, больше напоминавшими толпу, чем регулярную армию. Самыми жестокими из них были «баргиеи», группа освобожденных рабов, составлявших личную стражу Мария и часто выступавших в роли палачей. Ближе к концу года Марий и Цинна двинулись на Рим и по пути преодолели сопротивление второго консула Гнея Октавия, человека высоких принципов, но очень скромных талантов. Двусмысленное поведение Помпея Страбона, все еще возглавлявшего армию и метившего на второй консульский срок за несколько лет, лишь ухудшило положение. Сулла послал Квинта Помпея, служившего консулом вместе с ним в 88 г. до н. э., взять командование над легионами Страбона. Квинт и Страбон состояли в дальнем родстве, но это не помешало легионерам последнего убить первого, почти определенно с одобрения своего командира. Видимо, Страбон колебался, не зная, чью сторону следует принять, и делал многозначительные намеки и тем и другим. В конце концов он присоединился к Октавию, но не смог эффективно поддержать его, и их войска были разгромлены. Вскоре после этого Страбон умер то ли от болезни, то ли в результате удара молнией.

Октавий отказался бежать, когда враг вступил в Рим, и был убит на своей консульской скамье на Яникульском холме. Его отрубленную голову принесли Цинне, который прикрепил ее к помосту для ораторов (Rostra) на форуме. Вскоре к ней присоединились головы ряда других сенаторов. Судя по нашим источникам, Марий несет главную вину за последующие казни, но вполне вероятно, что Цинна играл не меньшую роль. Знаменитый оратор Марк Антоний — дед Марка Антония — был убит вместе с отцом и старшим братом Марка Лициния Красса, Луцием Цезарем, и его брагам Цезарем Страбоном. Немногие удостаивались формальных судов, но большинство убивали на месте. Дом Суллы был сожжен дотла, что имело важное символическое значение, так как резиденция сенатора была не только местом политической деятельности, но еще и видимым знаком его влияния. Жену и детей Суллы тоже разыскивали, но им удалось избежать плена и впоследствии присоединиться к нему в Греции. Если Сулла потряс Рим своим вторжением, жестокость этой второй оккупации имела гораздо более тяжкие последствия. Мария и Цинну выбрали консулами в 86 г. до н. э., но Марий скоропостижно скончался через несколько недель после вступления в должность. Ему было 70 лет [25].

Роль отца Цезаря в этих событиях остается неизвестной. Мы также не знаем, находился ли сам молодой Цезарь в Риме, когда город подвергся нападению, и видел ли он трупы, плавающие в Тибре, и головы, выставленные на рострах. Образование молодых аристократов было сугубо традиционным, и предполагалось, что они должны были многому научиться, наблюдая за старшими, занимающимися своими повседневными делами. Но в те годы общественная жизнь пришла в расстройство и часто была отмечена насилием, поэтому у молодежи неизбежно складывалось совершенно иное представление о Римской республике. Впрочем, худшее было еще впереди.

Сохранилось много портретов Цезаря в виде бюстов или на монетах. Некоторые из них были сделаны при его жизни или скопированы с оригиналов, но все они изображают диктатора в среднем возрасте. Мы видим великого полководца с суровыми и резкими чертами. Его лицо изборождено морщинами, и — по крайней мере, на нескольких наиболее реалистичных портретах — видно, что его волосы заметно поредели. Образ Цезаря свидетельствует о власти, опыте и монументальной самоуверенности, хотя ни одна скульптура или портрет не в состоянии передать истинное обаяние его личности. Древние портреты сегодня часто кажутся формальными и довольно безжизненными, и легко забыть, что многие из них первоначально были раскрашены, поскольку мы имеем глубоко укоренившееся представление об античном мире как о месте, где богатое разнообразие форм ограничивалось цветовым контрастом черного гранита или белого мрамора[21]. Но даже раскрашенный бюст (а в то время искусные мастера раскраски ценились наравне с великими скульпторами) передает лишь некоторые черты характера. В случае Цезаря портреты свидетельствуют об остром уме, но не содержат намеков на подвижность, остроумие и проницательность, приписываемые ему современниками.

Глядя на портреты зрелого Цезаря, трудно представить его черты, смягченные юностью, хотя наши литературные источники дают некоторое представление об облике юного Цезаря. Согласно Светонию, он был высоким, со светлой кожей и изящными руками и ногами. Его лицо было немного полноватым, с очень темными, пронизывающими глазами. Плутарх подтверждает это, когда говорит, что Цезарь был легкого сложения, и это делает еще более замечательными те подвиги физической выносливости, которые он совершал во время своих военных кампаний. Но все это субъективные мнения, и мы даже не можем достоверно судить о его росте. Комментарий Светония может означать, что Цезарь не казался другим людям особенно малорослым, но был довольно хрупким. На самом деле мы не имеем представления, какой рост у римлян I века до н. э. считался высоким или средним[22]. Во многих отношениях внешность Цезаря могла считаться вполне заурядной, поскольку в Риме было множество других аристократов с темными глазами, темно-каштановыми или черными волосами и бледной кожей. Больше всего молодого человека отличала его манера поведения. Мы уже упоминали о необыкновенной смелости, с которой он предстал перед Суллой, когда все остальные трепетали перед диктатором. Цезарь стремился выделяться из толпы и одевался весьма характерным образом. Вместо обычной сенаторской туники с короткими рукавами белого цвета и с пурпурной каймой он носил тунику с длинными рукавами, спускавшимися до запястий, заканчивавшимися бахромой. Хотя не существовало обычая носить с туникой пояс или ремень, Цезарь поступал именно так, но специально держал пояс свободным и приспущенным. Сулла якобы советовал другим сенаторам присматривать за этим «распоясанным мальчишкой». Есть предположение, что такой стиль служил напоминанием о его предыдущей должности с учетом того, что фламину не разрешалось иметь узлы на одежде, но скорее всего это было просто прихотью. Так или иначе, результат оставался неизменным. Цезарь одевался так, чтобы его принадлежность к сенаторскому кругу не вызывала сомнений, но в то же время старался отличаться от своих коллег [2].

Внешний вид и гигиена имели большое значение для римлян, особенно для аристократов. Не случайно, что комплекс купален включал самые сложные инженерно-технические сооружения, когда-либо изобретенные римлянами. Сама природа политической жизни, когда сенаторы часто наносили визиты или принимали у себя потенциальных клиентов и союзников или ходили по улицам на общественные собрания, гарантировала, что внешность и одежда человека всегда были безупречны. Цезарь во многом был модником и следовал этой традиции, даже если его одежда была немного эксцентричной. То же самое относилось ко многим другим молодым римским аристократам, чье богатство позволяло им приобретать дорогие и экзотические материи. Юноши из сенаторских семей имели достаточно денег на такие вещи, а также большое количество рабов, обслуживавших их. Те, кто не мог позволить себе роскошный образ жизни, часто залезали в долги, чтобы держаться наравне с остальными. Но даже среди римских модников чрезвычайно придирчивое отношение Цезаря к своей внешности считалось чрезмерным. Аристократ должен был представать перед людьми чисто выбритым и с аккуратно уложенными коротко стриженными волосами, но ходили слухи, что Цезарь удалил все остальные волосы на теле. Возможно, наблюдателей приводила в замешательство противоречивая природа его характера. Большинство молодых римских аристократов так же щедро тратили деньги на пиршества и гулянки, как и на свою внешность. С другой стороны, Цезарь был скромен в еде, мало пил и никогда не напивался, хотя его гости всегда получали все необходимое. Он представлял собой странное сочетание истинно римской скаредности и современного самолюбования [3].

Семья Цезаря была не особенно богатой по аристократическим меркам, и утрата приданого Корнелии несомненно стала для него тяжелым ударом. Богатство и влиятельность сенатора обычно можно было оценить по расположению его дома. Богачи жили на склонах Палатинского холма вдоль Sacra Via — церемониальной дороги, проходящей через центр города. Марий отметил свою победу над варварами, купив дом в этом районе рядом с форумом. Некоторые особняки были очень старыми, но довольно редко случалось так, что одна и та же семья оставалась в одном доме в течение многих поколений. Отчасти это происходило потому, что римские аристократы не имели понятия о первородстве и делили собственность между всеми детьми, а также с преданными союзниками, которых считали необходимым упомянуть в своем завещании. Судя по всему, дома и другая недвижимость покупались и продавались очень часто. Дом, где жил оратор Цицерон на вершине своей карьеры, первоначально принадлежал Ливию Друзу до его убийства в 91 г. до н. э. Цицерон приобрел его у другого сенатора, Марка Лициния Красса, видного сторонника Суллы, скупившего много собственности во время проскрипций. Этот дом имел еще двух не связанных между собой владельцев после смерти Цицерона в 43 г. до н. э. Особняк занимал положение, указывавшее на высокий общественный статус его хозяина. С другой стороны, молодой Цезарь имел небольшой дом в непрестижном районе, известном как Субура. Расположенная в долине между Эсквилинским и Виминальским холмами и на некотором расстоянии от форума, Субура представляла собой район беспорядочной застройки, где многие беднейшие горожане ютились в плохо построенных многокомнатных домах (инсулах), обступавших узкие улицы и аллеи. Это был район постоянной толкотни, кишевший людьми и имевший дурную славу, как центр многочисленных пороков, особенно проституции. Среди его жителей было много бывших рабов, а также членов довольно больших иностранных общин. Есть сведения о том, что впоследствии здесь была построена синагога, но, возможно, она существовала еще во времена Цезаря [4].

Сенаторы занимались многими важными делами у себя дома, и это отражалось в планировке их жилья. Важную роль играло парадное крыльцо для встречи с посетителями, включая клиентов, которые каждое утро собирались, чтобы официально приветствовать своего патрона. Здесь же находились бюсты предков и символы их почестей и достижений. Не менее важное значение имели комнаты для частных дискуссий и места, предназначенные для трапезы с гостями. Обычно в доме имелся центральный внутренний двор, дававший некоторое уединение, но амбициозные люди не хотели отгораживаться от окружающего мира. Архитектор Ливия Друза получил указание сконструировать дом таким образом, чтобы снаружи можно было видеть все, что делает хозяин [5]. Несмотря на свое высокое положение, богатство и влияние, общественные деятели не могли позволить себе отгораживаться от жизни и дел большого города. Поэтому, хотя Цезарь несомненно жил на окраине Субуры и не мог иметь дом в беднейшей части этого района, он не отгораживался от происходившего снаружи. Возможно даже, что в результате ежедневных контактов с обычными горожанами он приобрел некоторые навыки, впоследствии позволившие ему управлять толпами и разговаривать с простыми солдатами на понятном для них языке.

Жизнь в Субуре имела свои преимущества, так как позволяла моднику и аристократу лучше понимать простых людей, но причина, по которой Цезарь выбрал район, скорее всего заключается в скромных доходах. Молодой Сулла находился в еще худшем положении. Ему приходилось снимать жилье в многокомнатном доме, поскольку он не мог позволить себе отдельный дом, и он платил лишь немного больше, чем освобожденный раб, живший над ним. Жилье Цезаря свидетельствовало как о незначительном доходе, так и о сравнительно небольшом влиянии на дела Римской республики. Его желание выделяться среди других противоречило этому, как и его готовность тратить деньги не по средствам. По свидетельству Светония, он решил построить сельскую виллу в одном из своих поместий, но когда фундамент был уже заложен и строительство шло полным ходом, ему не понравилась конструкция дома. Он немедленно приказал снести постройку и возвести на ее месте новый дом. Дата этого инцидента неизвестна, и он вполне мог произойти на более позднем этапе его карьеры, но это свидетельствует о том, что, по крайней мере, в определенных вещах Цезарь пытался достичь совершенства. Большую часть жизни он с энтузиазмом собирал произведения искусства, жемчуг и драгоценные камни, что было довольно расточительным увлечением в его обстоятельствах [6].

Вскоре после столкновения с воинами Суллы Цезарь уехал за границу и вернулся в Рим только после смерти диктатора. В эти годы он поступил на военную службу, которая была обычной прелюдией к общественной карьере. Сначала он служил под командованием губернатора Азии, пропретора Марка Минуция Терма. Отец Цезаря управлял этой провинцией около десяти лет назад, так что имя Цезарей уже было знакомо жителям и сын унаследовал ряд важных связей с влиятельными людьми в этом регионе. Терм был видным сторонником Суллы, а Цезарь стал одним из его contubernales, или «компаньонов», т. е. молодых людей, евших за одним столом с командующим и исполнявшим назначенные им задания. В идеальном случае это давало губернатору группу полезных помощников для незначительных штабных функций; в то же время молодые люди учились командовать, чтобы стать впоследствии военачальниками. Предполагалось, что contubernales учатся на примере старших, точно так же, как знатные мальчики знакомились с работой республиканской системы, сопровождая видных сенаторов в их повседневных делах в Риме. Как и во многих других аспектах жизни молодого аристократа, конкретное место его назначения не контролировалось государством, но определялось по взаимной договоренности между знатными семьями. Связь между Цезарем и Термом не ясна и вполне могла быть косвенной, через другого человека, связанного с обеими сторонами узами дружбы [7].

В обычных обстоятельствах Азия была мирной и процветающей провинцией, где римский губернатор и члены его ближайшего окружения могли надеяться на солидный доход. Однако прошло лишь семь лет после того, как Митридат Понтийский захватил этот регион и приказал истребить всех живших здесь римлян. Сулла разгромил Митридата, и на какое-то время царь снова заключил мир с Римом, но некоторые из его недавних союзников еще не понесли наказания. Одна из главных задач Терма заключалась в том, чтобы овладеть городом Митилена, который был осажден и впоследствии взят приступом. В бою девятнадцатилетний Цезарь заслужил высочайшую римскую награду за доблесть — так называемую гражданскую корону, или corona civica. Традиционно эта награда вручалась лишь тем, кто рисковал собственной жизнью ради спасения жизни другого гражданина. Спасенный человек должен был сам сплести простой венок из дубовых листьев (дуб был священным деревом Юпитера) и поднести его своему спасителю в знак признательности. Во времена Цезаря эта награда обычно вручалась магистрату, командовавшему армией. Венок носили на военных парадах, но его также разрешалось надевать во время римских праздников. Ни один из наших источников не сохранил сведений о подвиге, благодаря которому Цезарь получил этот венец, но corona civica вручалась только за выдающееся деяние и внушала огромное уважение. Во время Второй Пунической войны, когда римский сенат понес огромные потери и должен был восполнить свои ряды, обладатели corona civica были одними из первых, на кого пал выбор. Вполне возможно, что Сулла издал сходный указ, чтобы аристократические обладатели corona civica были немедленно зачислены в сенат, но даже если это неправда, высокая награда производила сильное впечатление на избирателей и способствовала карьере ее обладателя [8].

Первый срок заморской службы Цезаря был отмечен и другими, менее почетными событиями. Еще до штурма Митилены пропретор послал его ко двору царя Никомеда из Вифинии на северном побережье современной Турции для организации и отправки эскадры, которая должна была поддерживать военную кампанию римлян. Сам Никомед был уже пожилым человеком и несомненно встречался с отцом Цезаря, который, по всей видимости, позаботился о том, чтобы его сыну был оказан особенно теплый прием. Некоторое время юноша купался в роскоши, и впоследствии его обвинили в том, что он задержался гораздо дольше, чем было необходимо. Цезарь был молод, вел сравнительно уединенный образ жизни из-за ограничений фламината и впервые распробовал прелести большого мира и царской власти. Кроме того, в Вифинии он оказался среди представителей эллинистической культуры, которой восхищалась римская аристократия. Все это могло объяснить его задержку при дворе царя, но вскоре поползли слухи о том, что Никомед лично совратил юношу. Начали циркулировать истории, изображавшие Цезаря угодливым любовником, где утверждалось, что он служил виночерпием царя на пьяной пирушке в присутствии нескольких римских торговцев. В другой истории говорилось, что слуги отвели его в царскую спальню, одетого в роскошную багряную мантию, и оставили на золотой лежанке ждать Никомеда. Слухи быстро распространялись и не утихли после возвращения Цезаря из Вифинии, хотя он объяснил свою задержку необходимостью позаботиться о деловых интересах одного из своих клиентов [9].

Этот скандал преследовал Цезаря на протяжении всей жизни. Римская аристократия восхищалась греческой культурой, но открыто никогда не принимала гомосексуализм, широко распространенный среди знати некоторых греческих городов. Сенаторы, бравшие себе любовников, делали это тайно, но все равно могли быть подвергнуты публичному осмеянию со стороны своих политических оппонентов. Неприязненное отношение к гомосексуализму существовало в большинстве сословий римского общества; он считался пороком, ослабляющим мужчин. В армии гомосексуальная связь считалась тяжким преступлением как минимум со II века до н. э. Во время кампании против кимвров Марий вручил corona civica солдату, который убил командира после того, как последний попытался изнасиловать его. Поведение легионера преподносилось как образец мужественности и добродетели, в то время как гибель офицера рассматривалась как подобающее наказание за чрезмерную страсть и злоупотребление властью. Марий принял свое решение, несмотря на тот факт, что погибший был родственником консула. Сенаторы не подчинялись таким жестким правилам, как обычные легионеры, но сталкивались по меньшей мере с критикой и насмешками, если обнаруживали склонность к представителям мужского пола. Во время своего пребывания на посту цензора Катон-старший изгнал одного сенатора потому, что этот человек на пиру приказал убить пленника лишь для того, чтобы доставить удовольствие юноше, с которым у него был роман. Сенатору было вменено в вину злоупотребление властью, но его мотивы лишь усугубляли тяжесть преступления. Особому презрению подвергались объекты страсти — подростки или юноши, которые были пассивными партнерами в сексуальных отношениях. Такая роль подразумевала женственность натуры и считалась еще более низменной, чем поведение старшего, более активного любовника. То обстоятельство, что Цезарь якобы играл пассивную роль, делало слухи еще более губительными, поскольку это означало, что молодой аристократ вел себя так, как не подобает даже рабу [10].

Этот слух, если он был запущен противниками Цезаря, удачно играл на глубоко укоренившихся стереотипах и предрассудках римлян. Римляне всегда с подозрением относились к жителям Востока и рассматривали азиатских греков как извращенных и морально разложившихся людей, ничем не напоминающих их славных предков. Царей (династов) особенно не любили, а царские дворы считались местами политических интриг и сексуальной вседозволенности. История о стареющем похотливом правителе, лишающем девственности юного наивного аристократа во время первого путешествия за границу, получила широкое признание. Еще большее доверие к этим слухам вызывало то, что в этой истории участвовал Цезарь — молодой человек, чья необычная манера одеваться и огромное самомнение вызывали у многих искреннюю неприязнь, поскольку ни он, ни члены его семьи до сих пор не могли похвалиться славными достижениями, оправдывающими подобное тщеславие. Римлянам было приятно думать, что этот самоуверенный юнец раболепно удовлетворял желания дряхлого любовника.

Впоследствии, когда Цезарь приобрел новых политических врагов, слух о его романе с Никомедом предоставил им удобное оружие, которое они часто использовали. Эта история неоднократно повторялась при жизни Цезаря, так что иногда его называли «царицей Вифинии». Еще один из противников Цезаря называл его «мужем каждой женщины и женой каждого мужчины»[23]. Трудно сказать, считали ли все это правдой такие люди, как Цицерон, которые смаковали подобные обвинения. Как бы то ни было, они хотели, чтобы это было правдой, и обрушивались с насмешками на человека, которого многие не любили, а некоторые стали ненавидеть. В политических распрях многие римляне не брезговали самыми грязными средствами, и правда очень редко вставала на пути скабрезной истории о распутстве или извращенных желаниях. Впрочем, в данном случае Цезаря высмеивали не только политические оппоненты, поскольку в будущем его собственные солдаты с радостью подшучивали над ним по тому же поводу. Интересно, что это никоим образом не уменьшало их уважения к своему командиру, а их насмешки были дружескими, несмотря на грубость формы [11].

История о том, как Цезарь стал любовником Никомеда, вошла в анналы истории, но теперь невозможно сказать, произошло ли это на самом деле. Сам Цезарь с жаром отвергал такие подозрения и в одном случае предложил принести публичную клятву, что в обвинениях, выдвинутых против него, нет ни крупицы истины, но этим он лишь распалил насмешников. В зрелые годы он стал чрезвычайно чувствителен к этому предмету, одному из немногих, который выводил его из себя.

Отъезд Цезаря из Вифинии и его быстрое возвращение ко двору разожгли новые слухи. Было ли это признаком страсти или сознательным решением игнорировать сплетни, распущенные завистниками? Последнее более вероятно, с учетом нежелания Цезаря следовать правилам, установленным для других людей. В конце концов, мы просто не знаем. Возможно, девятнадцатилетний юноша действительно решил уступить притязаниям старшего мужчины и «экспериментировал со своей сексуальностью», если использовать модный современный эвфемизм. Так или иначе, это был единственный подобный случай, поскольку нет никаких сомнений в том, что гомосексуальные отношения не играли никакой роли в дальнейшей жизни Цезаря. Принимая во внимание остроту политических дискуссий в Риме, просто поразительно, что «роман в Вифинии» был практически единственным обвинением такого рода, когда-либо выдвинутым против него. Другие сходные слухи, включая скабрезные стихи поэта Катулла, не пользовались широкой популярностью, хотя явно досаждали самому Цезарю. Сексуальные подвиги Цезаря были богатым источником сплетен и скандалов и заслужили ему крайне сомнительную репутацию, но его частые увлечения всегда были связаны с женщинами. Ненасытность, которую он демонстрировал в своих отношениях с любовницами, делает еще более маловероятным его сожительство с мужчинами или подростками. Многочисленные жертвы его страсти часто происходили из самых знатных семей. Это обстоятельство, несомненно, радовало злопыхателей, с удовольствием повторявших, что великий покоритель женских сердец некогда сам сыграл роль женщины для Никомеда. Снова повторим, что правдивость этой истории значила гораздо меньше, чем та боль, которую она причиняла Цезарю. В завершение добавим, что скорее всего слухи были далеки от истины, но нельзя полностью исключить и другую возможность [12].

Цезарь женился на Корнелии в возрасте шестнадцати лет, но едва ли это был его первый сексуальный опыт, в отличие от его невесты. Для обрученной девушки было принято жить в доме своего будущего мужа, до тех пор пока возраст не позволял им пожениться, поэтому Коссутия (которую Цезарь бросил ради Корнелии) вполне могла прожить в семье Цезаря один-два года. С другой стороны, добрачные половые связи между будущими супругами строго осуждались; к тому же Коссутия скорее всего была на несколько лет младше Цезаря. Вместе с тем не следует забывать, что римляне принимали рабство как нормальную часть жизни и что в любом аристократическом доме имелось множество рабов, которые в буквальном смысле были собственностью хозяев. Домашних рабов часто подбирали за их внешность, так как они постоянно находились на виду у хозяев и их гостей. Красивые домашние рабы дорого стоили на торгах. Если молодая рабыня или раб привлекали внимание хозяина, у них не было законного права на защиту, так как они являлись собственностью, а не человеческими существами. Римские аристократы регулярно использовали рабов для плотских утех, и это считалось настолько обычным делом, что не требовало каких-либо комментариев. Катон-старший, защитник старинных добродетелей, регулярно спал с молодой рабыней после смерти своей жены. Во время гражданской войны Марк Лициний Красс бежал в Испанию, где получил убежище от одного из клиентов своего отца. Он жил в пещере, страшась агентов Мария, а щедрый хозяин регулярно посылал ему еду и напитки, но вскоре решил, что такого гостеприимства недостаточно, с учетом возраста его «гостя», которому было около тридцати лет. Он послал двух миловидных рабынь жить в пещере вместе с Крассом и заботиться о естественных надобностях энергичного молодого человека. Некий римский историк через несколько десятилетий повстречал одну из этих рабынь, которая даже в старости сохранила воспоминания о сожительстве с Крассом. Рабы не имели выбора в подобных вопросах, так как хозяин мог прибегнуть к насилию или продать их по своей прихоти. Несомненно, некоторые рабыни с радостью принимали ласки своего хозяина или его сыновей в надежде добиться более привилегированного положения. Это была опасная надежда, поскольку они могли навлечь на себя ревность других рабынь, а также супруги хозяина, если он был женат. По всей вероятности, первый сексуальный опыт Цезаря был приобретен среди рабынь, служивших его семье. Как и многие юноши его возраста, он также мог посещать дешевые и дорогие бордели, которыми Рим изобиловал в те дни, поскольку это опять-таки считалось нормальным и приемлемым. Можно заметить нотку недоверия в словах Цезаря о том, что германские варвары «считали чрезвычайно постыдным иметь плотское знание женщины до того, как им исполняется 20 лет», в его «Записках о Галльской войне» [13].

Вскоре после падения Митилены Цезарь был прикомандирован к штабу губернатора Киликии Публия Сервилия Исаврика, который воевал главным образом с пиратами, наводнившими этот регион. Однако в 78 году весть о смерти Суллы достигла восточных провинций и побудила Цезаря к возвращению в Рим. Вечный город снова столкнулся с угрозой гражданской войны, когда консул Марк Эмилий Лепид вступил в конфликт с сенатским большинством. Вскоре Лепид начал собирать армию, чтобы захватить власть силой, как это делали до него Сулла, Цинна и Марий. По словам Светония, Цезарь подумывал о том, чтобы присоединиться к мятежникам, и якобы даже получал лестные предложения от Лепида, но отказался примкнуть к нему, усомнившись в способностях и честолюбии консула. Возможно, это одна из ряда историй, выдуманных впоследствии под предлогом того, что Цезарь всегда замышлял устроить переворот. Но сама по себе такая ситуация вполне могла иметь место в действительности. Цезарь пострадал от Суллы, и, хотя ему удалось избежать казни и получить прощение, у него не было оснований испытывать теплые чувства к сенату, заполоненному сторонниками диктатора. Следует помнить, что он вырос в те годы, когда Рим трижды штурмовали легионы, возглавляемые честолюбивыми сенаторами. Существовала реальная возможность, что это может произойти снова, и в таком случае лучше было оказаться на стороне победителей, поэтому Цезарь просто взвешивал возможную выгоду от объединения с Лепидом [14].

В конце концов Цезарь выбрал более традиционный политический курс и впервые появился в роли адвоката в римском суде. Семь судов, учрежденных Суллой после изменения предыдущего законодательства, возглавлялись преторами и имели жюри присяжных, набираемых из сенаторов. Суды были публичными и проходили либо на возвышенных помостах на форуме, либо в одной из больших базилик, но так или иначе в присутствии зрителей. В римском праве не было концепции государства как обвиняющей стороны, поэтому обвинения всегда выдвигались отдельным человеком, хотя он мог выступать от лица других людей или целой общины. Во время своей службы магистраты пользовались неприкосновенностью перед законом, но все понимали, что они могут попасть под судебное преследование, когда кончится срок их полномочий. Профессиональных юристов не существовало, но имелась группа обвинителей (accusatores), которые не были аристократами и не пользовались особым уважением. Интересы сторон обычно представляли адвокаты, которые, как правило, были людьми, делавшими общественную карьеру. Их статус и авторитет значительно укреплял позицию той стороны, которую они защищали. Появление в суде от лица своего доверителя было важным способом закрепления политических связей или наложения обязательств на другого человека, а также давало возможность показать себя перед потенциальными избирателями.

В 77 г. до н. э. Цезарь выступил обвинителем по делу Гнея Корнелия Долабеллы, которого судили за вымогательство во время его проконсульства в Македонии. Долабелла отправился в провинцию после консульского срока в 81 г. до н. э. и удостоился триумфа за свои военные подвиги. Он был сторонником Суллы, на что указывали его политические успехи при диктаторе, но было бы ошибкой рассматривать судебное дело в связи с этим обстоятельством. Цезарь не хотел прямо нападать на режим Суллы, но выбрал известного сулланца для обвинения. Суд над бывшим консулом и триумфатором должен был вызвать большой общественный интерес и хотя бы на короткое время вывести молодого обвинителя на политическую сцену. Дело скорее всего было возбуждено по жалобам некоторых провинциальных общин в Македонии, пострадавших при правлении Долабеллы. Будучи римскими гражданами, они сами не могли выдвигать обвинение против проконсула, поэтому отправились в Рим и убедили римского гражданина стать защитником их интересов. Неизвестно, почему они выбрали Цезаря, но это могло быть результатом старых дружеских связей, унаследованных от его отца или более раннего предка. Более чем вероятно, что Долабелла злоупотреблял властью ради личного обогащения; такое поведение было чрезвычайно распространенным среди римских магистратов этого периода. Люди щедро тратили деньги, чтобы победить на выборах в Риме, и часто отправлялись в свои провинции, оставляя огромные долги. Губернаторы не получали жалованья, хотя им была положена скромная сумма на расходы, но они олицетворяли верховную власть в своей провинции и могли оказывать услуги или чинить препятствия как местным жителям, так и римским торговцам. Искушение брать взятки было огромным, как и побуждение конфисковать любую желанную вещь в качестве трофея. По словам поэта Катулла, «Сколько тебе удалось сколотить?» было первым вопросом, который он услышал от друга после своего возвращения с незначительного поста в штате губернатора провинции. Провинциалы испытывали огромные затруднения в законной защите своих прав, так как им приходилось отправляться в Рим и искать адвокатов, что способствовало всеобщей коррупции. В 70 г. до н. э. оратор Цицерон выступил обвинителем по делу особенно беззастенчивого губернатора Сицилии, который якобы сказал, что человеку нужно прослужить на этом посту три года: первый год, чтобы украсть достаточно денег для личного обогащения, второй для того, чтобы нанять себе лучших защитников по возвращении, и третий для взяток судье и присяжным, чтобы гарантированно уйти от правосудия [15].

Все признаки неправедного суда, обычно принимавшего решение не в пользу провинциалов, присутствовали на процессе Долабеллы. Его обвинителем был Цезарь, двадцати трех лет от роду, мало известный и происходивший из семьи с сомнительными связями. Проконсула защищали два человека: ведущий римский оратор Квинт Гортензий и широко известный Гай Аврелий Котта. Последний был двоюродным братом матери Цезаря, но родственники иногда представляли противоположные стороны в суде. Гай был одним из людей, убедивших Суллу помиловать Цезаря, и ему предстояло стать консулом в 75 г. до н. э. Цицерон впоследствии вспоминал о Котте и Гортензии:

Таким образом, Цезарь противостоял одному из самых грозных дуэтов, выступавших в римских судах. Это было неудивительно, поскольку защита считалась более почетным делом, чем обвинение. Обвинители были необходимы для функционирования судебной системы, но их успех часто означал конец карьеры для очередного сенатора. Губернатор, признанный виновным в вымогательстве, теоретически подлежал смерти, так как в Риме было мало тюрем и все тяжкие преступления обычно карались смертной казнью. В действительности осужденному человеку позволяли бежать из города со своим движимым имуществом и отправиться в ссылку[24]. Массилия (современный Марсель), греческая портовая колония в Галлии, теперь входившая в состав римской провинции Трансальпийская Галлия, была одним из излюбленных мест для «почетного изгнания». Но, несмотря на все прелести относительно спокойной жизни вне Рима по сравнению со смертной казнью, такая ссылка была постоянной, поскольку осужденный теоретически больше не мог вернуться в Рим.

По неписаным нормам морали сенаторской аристократии лучше было поддержать друга, попавшего в нелегкое положение, даже если он был виновен, чем пытаться положить конец его карьере. Защитники почти всегда были более зрелыми и опытными людьми, давно доказавшими свое искусство на судебных слушаниях. Такие люди считали более достойным демонстрировать свою верность политическим союзникам. Обвинение обычно было уделом молодых и честолюбивых юношей, надеявшихся покрыть себя славой и подняться на следующую ступень политической лестницы.

Когда слушания начались, Цезарь произнес речь, которая произвела сильное впечатление на присутствующих. Впоследствии Цезарь опубликовал вариант этой речи, что было обычной практикой, которой Цицерон следовал на всем протяжении своей карьеры. Хотя документ не сохранился, нам известно, что многие восхищались литературными достоинствами речи Цезаря. Вполне может быть, что эта речь показывала, какое сильное влияние на Цезаря оказал риторический стиль Цезаря Страбона; в другой из своих опубликованных речей будущий диктатор процитировал значительную часть из выступления своего предшественника. Слова были лишь частью представления, как признает сам Цицерон в цитате, приведенной в начале главы, где он сравнивает талантливого оратора с прославленным актером. Осанка оратора, его одежда и манера держаться, выражение лица, сила и тон голоса — все это было важной частью ремесла. Во время суда Цезарь произвел впечатление не только на толпу, но и на участников процесса, а публикация речи помогла ему укрепить завоеванную репутацию. Его голос был немного высоким, но манера произносить слова, очевидно, придавала ему силу и убедительность. Он хорошо выступил на своих первых слушаниях, хотя сторона обвинения потерпела неудачу и дело закончилось оправданием Долабеллы. Такой итог был вполне ожидаемым, поскольку большинство губернаторов, которых обвиняли в мздоимстве, оставались безнаказанными. Известность, завоеванная Цезарем, была слабым утешением для македонян, убедивших его заняться этим делом, но они, по крайней мере, продемонстрировали свою способность довести бывшего губернатора до суда, хотя он и избежал наказания [17].

Цезарю удалось добиться несколько большего успеха, когда он в следующий раз выступал в том же суде, однако обвиняемый снова избежал наказания. Это был суд над Гаем Антонием в 76 г. до н. э., которому предъявили обвинение в мародерстве во время войны с Митридатом. Председателем суда был претор Марк Лициний Лукулл, брат Луция, который был единственным сенатором, сопровождавшим Суллу в его походе на Рим в 88 г. до н. э. Цезарь произнес очень убедительную речь против человека, чья вина представлялась несомненной, но Антоний воззвал к трибунам плебса и уговорил одного из них наложить вето на дальнейшее слушание. В результате суд завершился без оглашения вердикта, и Антоний избежал ответственности, хотя его последующая карьера была не столь гладкой. Он был изгнан из сената цензорами в 70 г. до н. э., восстановлен в правах в 68 г. до н. э. и даже смог стать консулом в 63 г. до н. э., занимая эту должность совместно с Цицероном. Хотя жители провинции в очередной раз увидели, как коррумпированный римский чиновник остается безнаказанным, Цезарь только укрепил свою репутацию. Вместе с тем Светоний утверждает, что его деятельность навлекла враждебность влиятельных людей, особенно сообщников Долабеллы, что побудило его к поездке за границу в 75 г. до н. э. под предлогом дальнейшего обучения [18].

Сначала Цезарь прибыл на Родос, где собирался учиться у Аполлония Молона, самого выдающегося преподавателя риторики того времени. За несколько лет до этого Аполлоний отправился в Рим в составе посольства Родоса, и ему было позволено обратиться к сенаторам по-гречески. Он был первым человеком, когда-либо получившим такую привилегию. В начале I века до н. э. у молодых римских аристократов было принято завершать свое образование в одной из прославленных школ философии и риторики на эллинистическом Востоке. Примерно так же, как Цезарь, Цицерон покинул Рим для дальнейшего обучения после двух лет выступления в судах. Он провел некоторое время в Афинах и в нескольких городах Малой Азии в 78—77 гг. до н. э., а потом тоже отправился на Родос и учился у Аполлония. Цицерон описывает его как

Прежде чем Цезарь достиг берегов Родоса, его корабль был захвачен пиратами у острова Фармакусса, неподалеку от побережья Малой Азии. Пиратство было вечной проблемой во всем Средиземноморье в начале I века до н. э. Отчасти оно было наследием успехов Рима, уничтожившего Македонское царство, разрушившего империю Селевкидов и способствовавшего упадку Египта эпохи Птолемеев. Все эти великие эллинистические державы некогда обладали мощными военно-морскими флотами, но после их падения пираты расплодились в Эгейском море и со временем стали бедствием для всего Средиземноморья. Они пользовались попустительством и прямой поддержкой Митридата Понтийского, который использовал этих грабителей как полезных союзников в борьбе с Римом. Изрезанная линия побережья Киликии в Малой Азии служила прибежищем для многочисленных пиратских гнезд, и кампании Сервилия Исаврика, под командованием которого служил сам Цезарь, мало способствовали решению этой проблемы. Пираты были весьма многочисленными; иногда они отправлялись в походы большими эскадрами и даже устраивали грабительские рейды на побережье Италии. Несмотря на отсутствие единого лидера (царя), они имели ряд вождей, осуществлявших успешное и взаимовыгодное сотрудничество между разными пиратскими общинами. В зените своей власти (примерно 70 г. до н. э.) пираты даже совершили набег на Остию[25], а в другой раз похитили двух римских преторов вместе с их ликторами. Хотя они иногда убивали римских пленников (в одной истории они приказали римскому аристократу «сойти на берег», когда корабль находился в море; эта история до некоторой степени предвосхищает рассказы о хождении по доске, распространенные в литературе о более поздних пиратах), их главной целью было получение выкупа [20].

Молодой патриций был ценным приобретением, и захватчики назначили цену в 20 талантов серебра за его освобождение. Цезарь якобы посмеялся над этой суммой, потом объявил, что он стоит гораздо больше, и предложил выплатить им 50 талантов. Затем он разослал своих людей в ближайшие города, чтобы собрать деньги для выкупа, и остался на корабле, сопровождаемый лишь врачом и двумя рабами. По словам Плутарха, он ничуть не боялся свирепых пиратов и:

После того как друзья Цезаря вернулись с выкупом, предоставленным союзными общинами, готовыми оказать услугу человеку, который со временем мог оказаться полезным для них в Риме, Цезарь был освобожден. Город Милет на западном побережье Азии предоставил большую часть денег, и Цезарь немедленно поспешил туда. Он был двадцатипятилетним молодым человеком, прибывшим как частное лицо и никогда не занимавшим выборных должностей, но это не помешало ему убедить местных жителей, что они должны снарядить несколько боевых кораблей и предоставить в его распоряжение воинов и матросов. Возглавив эту ударную группу, он повел ее в Фармакуссу и напал на своих недавних захватчиков. Пираты, забывшие об осторожности, все еще находились в лагере на берегу; их суда стояли на якоре без какой-либо возможности к сопротивлению[26]. Цезарь взял их в плен и захватил богатую добычу, включая собственный выкуп. Пятьдесят талантов предположительно были отданы заимодавцам, а между тем Цезарь отвел пленников в Пергам, где они были заключены под стражу. Он отправился к римскому губернатору Азии, чтобы организовать казнь пиратов, однако пропретор Марк Юнк не выказал интереса к наказанию, обещанному Цезарем еще в то время, когда он находился в плену. Очевидно, Юнк хотел получить прибыль, продав пиратов на рабских торгах, и имел виды на часть захваченной добычи. Когда стало ясно, что он не предпримет решительных действий по просьбе какого-то молодого патриция, Цезарь поспешил обратно в Пергам и приказал распять заключенных. Он не имел законного права так поступать, хотя никто не усомнился в необходимости казнить кучку бандитов. Таким образом, Цезарь выполнил свое обещание. Однако он, судя по всему, испытывал некоторое снисхождение к ним и хотел продемонстрировать свое милосердие, поэтому каждому пирату перед распятием перерезали глотку, избавив их от долгой и мучительной смерти [22].

Так гласит предание. Во многих отношениях оно отражает миф о Цезаре, который всегда держал ситуацию под контролем независимо от своего положения. Мы видим молодого аристократа, высмеявшего своих тюремщиков, увеличившего предложенный выкуп и ни на мгновение не утратившего хладнокровия. Это тот самый юноша, который, стоя перед всесильным диктатором Суллой, не склонился перед его властью. Мы также видим личное обаяние, подействовавшее на головорезов так же легко, как впоследствии на римских граждан или воинов. После своего освобождения Цезарь действовал стремительно; сила его характера заставляла других подчиняться ему, несмотря на то что он не имел полномочий командовать. Цезарь обещал поймать и казнить пиратов и сделал это, несмотря на противодействие со стороны пропретора, который управлял провинцией. Это было проявлением бесстрашия, решимости и безжалостности, а в финале он к тому же проявил милосердие, которое впоследствии выставлял напоказ как одно из своих величайших достоинств. Это очень интересная история, несомненно подвергавшаяся приукрашиванию после каждого пересказа. Принимая во внимание, что спутники Цезаря покинули его и он остался лишь в обществе врача и двух рабов, пока гостил у пиратов, стоит поинтересоваться, кто первым рассказал эту историю. Можно ли считать ее одним из ранних примеров искусства Цезаря в прославлении собственных достижений? Наверное, нет, но даже если слухи о подвигах Цезаря распространялись его друзьями, он ничего не сделал для опровержения этой версии событий. Разумеется, сейчас мы не можем сказать, что в ней правда, а что является романтическим преувеличением.

В итоге Цезарь наконец попал на Родос и стал учиться у Аполлония. Он оказался способным учеником: его ораторский стиль был непринужденным и обманчиво простым. Цицерон и другие считали его одним из лучших ораторов своего времени и полагали, что он мог бы даже подняться на высшую ступень, если бы сосредоточился на риторике за счет других занятий. Но для Цезаря искусство устной речи было лишь средством для достижения политического успеха. Он обладал исключительно хорошими ораторскими способностями, но также оказался гением во многом другом и особенно в военном деле. Ему представилась возможность продемонстрировать это во время своего пребывания на Родосе. Война с Митридатом вспыхнула с новой силой в 74 г. до н. э., и одна из понтийских армий вторглась в Азию, опустошая территорию союзников Рима. Цезарь отложил учебу и отплыл в провинцию, где собрал войска в нескольких городах и с этой наспех сформированной «армией» разгромил захватчиков. Считается, что этот удар — опять-таки быстрый, уверенный и компетентный — помешал некоторым союзникам перейти на сторону Митридата, поскольку поначалу казалось, что Рим не в состоянии защитить их. Мы снова подчеркиваем, что Цезарь был частным лицом и не обладал какими-либо законными полномочиями для подобных действий. Никто не привлек бы его к ответу за ущерб, причиненный Митридатом в Азии, если бы он равнодушно отнесся к происходящему и остался на Родосе. Однако долг гражданина побуждал Цезаря к действию, так как рядом с ним не нашлось римского военачальника, назначенного законным образом. Кроме того, для него это была превосходная возможность сделать себе имя. Завоевание личной славы на службе Республике было одним из заветных желаний нового представителя сенаторской аристократии [23.

Ближе к концу 74 г. или в начале 73 г. до н. э. Цезарь снова получил назначение на жреческий пост, но на этот раз гораздо менее обременительный, чем Flamen Dialis. Коллегия понтификов из пятнадцати человек, возглавляемая Pontifex Maximus, проголосовала за то, чтобы он мог занять вакантное место, образовавшееся после смерти одного из ее членов. Этим человеком был родственник Аврелии Гай Аврелий Котта, который в прошлом просил Суллу помиловать Цезаря, а затем оппонировал ему на суде над Долабеллой. Понтифики передавали свои религиозные знания в устной форме, поэтому считалось нормальным, что в состав коллегии входили и молодые, и пожилые люди. Более чем вероятно, что семейная связь была одной из причин, по которой выбор пал на Цезаря, но это также указывает, что молодой человек уже отличился своими талантами. Одним из понтификов был Сервилий Исаврик, под командованием которого он служил после награждения corona civica. С учетом того, что большинство понтификов были ставленниками Суллы, это свидетельствует о том, что Цезаря не считали опасным радикалом. Такое назначение было большой честью, предвещавшей ее обладателю хорошую общественную карьеру. Пятнадцать понтификов наряду с равным количеством жрецов, принадлежавших к двум другим «орденам» (авгуры и квиндецемвиры), представляли элиту сенаторского класса. В целом такие посты доставались лишь членам знатных семей, числивших консулов среди своих предков, и назначение кого-то другого было знаком большого отличия. Если жрец коллегии понтификов жил достаточно долго, он обычно становился консулом [24].

Весть о его назначении заставила Цезаря бросить свои занятия и немедленно вернуться в Рим для официального вступления в жреческий сан. Взяв с собой лишь двоих друзей и десять рабов, на небольшом судне он снова должен был проплыть через моря, кишевшие пиратами, не имевшими никаких причин для любви к нему после недавней казни своих товарищей. В какой-то момент римлянам показалось, что они заметили пиратское судно, и Цезарь снял свою парадную верхнюю одежду и прицепил кинжал к бедру. Вероятно, он надеялся смешаться с сопровождающими и членами команды, а потом ускользнуть при благоприятной возможности. Но предосторожность оказалась ненужной, так как вскоре все поняли, что ошибочно приняли поросшую лесом береговую линию за силуэт корабля. По возращении в Рим он снова принял активное участие в судебных заседаниях и выступил обвинителем по делу Марка Юнка, обвиняемого в вымогательстве. Скорее всего он выступал от лица вифинийцев, так как сохранил связи с царской семьей. Несколько позже он представлял Нису, дочь Никомеда, в юридическом споре и произнес сильную речь, где выступил в защиту царя Вифинии. Говорят, это вызвало язвительное замечание Цицерона: «Пожалуйста, больше не надо об этом, каждый знает, что он дал тебе и что ты дал ему». Давний скандал омрачал жизнь Цезаря, но, судя по всему, не вредил политическом карьере. Исход суда над Юнком неизвестен, но скорее всего его оправдали, так как многие бывшие губернаторы смогли избежать наказания, несмотря на очевидную виновность. Как и в предыдущих судебных разбирательствах, исход дела в некотором отношении был менее важен для карьеры Цезаря, чем его участие в процессе [25].

Ближе к концу десятилетия он выставил свою кандидатуру на первую общественную должность и был успешно избран одним из 24 военных трибунов. Это произошло в 72 или 71 г. до н. э., хотя источники расходятся во мнениях по этому поводу. Военные трибуны сильно отличались от трибунов плебса, так как их роль сводилась к исполнению исключительно военных обязанностей. Каждый легион в римской армии имел по 5—6 трибунов, а поскольку в это время армия насчитывала гораздо больше четырех легионов[27], многие офицеры назначались, а не избирались на пост трибуна. Однако избранные трибуны обладали значительно большим престижем, и эта должность считалась как первая возможность испытать популярность молодого аристократа среди избирателей. Ни один из наших источников не упоминает об отправке Цезаря в какую-либо из провинций. Это значит, что Цезарь служил в самой Италии, которая в то время была охвачена восстанием рабов. В 73 г. дο н. э. небольшая группа гладиаторов, возглавляемая фракийцем по имени Спартак, бежала из гладиаторской школы в окрестностях Капуи и стала искрой, воспламенившей грандиозный мятеж рабов по всей Италии. Спартак одержал ряд блестящих побед, разгромив одну за другой несколько римских армий, и лишь в 71 г. наконец был разгромлен Марком Лицинием Крассом. Цезарь вполне мог служить под командованием Красса, и в таком случае мы имеем первое известное свидетельство[28] связи между будущими триумвирами [26].

Красс победил на выборах преторов в 73 г. до н. э. и выступил против рабов в следующем году, после того как оба консула потерпели поражение в бою. Ему было около сорока лет, но он приобрел большой опыт командования во время гражданской войны. Вынужденный бежать из Италии после убийства его отца и брата сторонниками Мария, Красс сначала нашел убежище в Испании.

Именно тогда он, предположительно, жил в пещере, где один из клиентов его семьи снабжал его едой и напитками, а потом прислал двух рабынь для плотских утех. Впоследствии он присоединился к Сулле и с честью сражался за него, особенно когда спас положение во время битвы у Коллинских ворот в 83 г. до н. э. Красс испытывал разочарование и ожесточение, поскольку считал, что диктатор так и не вознаградил его достойным образом за верную службу, но в других отношениях он хорошо себя чувствовал при правлении Суллы и приобрел много собственности, выставленной на торги после казни людей, попавших в проскрипционные списки. Проницательный и совершенно беспринципный торгаш, он вскоре стал одним из богатейших людей в Риме. Его военная кампания против восставших рабов отличалась такой же эффективностью. Для восстановления дисциплины в войсках, расшатанной предыдущими поражениями, он приказал казнить каждого десятого в нескольких подразделениях[29]. Одного солдата из десяти выбирали по жребию и избивали до смерти его товарищи, которые затем претерпевали символические унижения: ели овес вместо пшеницы и разбивали свои палатки вне пределов укрепленного лагеря. Окружив врагов на южной оконечности Италии, Красс возвел огромную линию укреплений, чтобы замкнуть ловушку. Спартак смог вырваться из нее, снова проявив замечательное мастерство и силу воли, позволившую ему превратить орду беглых рабов в дисциплинированную армию. Римляне преследовали его. В конце концов они заставили рабов принять бой и перебили их. Красс приказал распять 6000 пленников через регулярные интервалы по всей Аппиевой дороге от Рима до Капуи. Никто и не подумал перерезать им глотки из «милосердия», так как это восстание привело римлян в ужас и теперь жуткое зрелище должно было показать всем прочим рабам тщетность дальнейшего сопротивления [27].

Нам так мало известно о службе Цезаря военным трибуном, что мы даже не знаем, принимал ли он участие в подавлении восстания Спартака, и если да, то какую роль он сыграл в этом деле. Несколько лет спустя, когда Цезарь впервые повел свои легионы против германских племен, он воодушевлял легионеров рассказами о том, что в разгромленной армии рабов было много германцев, но в его собственных записках не упоминается о службе под командованием Красса. Впрочем, это не обязательно должно приводить к определенному выводу, так как в «Записках» редко встречаются автобиографические подробности. В целом более вероятно, что Цезарь принимал участие в этой войне и подтвердил свою компетентность, хотя не совершил ничего особенно выдающегося, что заслуживало бы упоминания в источниках. Известно, что за время своей службы военным трибуном он ратовал за восстановление полномочий трибунов плебса, отнятых Суллой. Избиратели с энтузиазмом относились к такой инициативе, и Цезарь скорее всего хотел завоевать популярность, поддерживая ее. Такой оппортунизм был распространен среди людей с политическими амбициями и не должен рассматриваться как признак глубокой враждебности к режиму Суллы или к сенату, все еще полному сторонников диктатора[30]. Гай Аврелий Котта, родственник Цезаря, во время своего консульского срока в 75 г. до н. э. внес законопроект, разрешавший бывшим трибунам плебса избираться на другие должности, что выводило их из политического тупика, изобретенного Суллой [28].

Теоретическая возможность раннего знакомства Цезаря с Крассом весьма интересна, так как последний славился умением использовать богатство для достижения политического влияния, помогая тем, чьи амбиции далеко превосходили их средства. И следующие десять лет Цезарь, несомненно, получил выгоду от значительных займов у Красса; возможно, он и раньше прибегал к его помощи. Однако мы не должны переоценивать значение Цезаря, так как он был одним из многих сенаторов, получавших финансовую помощь от Красса, и лишь немногим мог быть гарантирован успех в будущем. Цезарь был решительным и одаренным человеком, подтвердившим это на войне и выступлениями на судебных слушаниях. Он умел привлекать к себе внимание избирателей, а скандал, окружавший его имя, по крайней мере, обеспечивал ему широкую известность. Такие вещи были ценным активом для человека, собиравшегося сделать политическую карьеру, но в той или иной степени они характеризовали и многих его современников. Они ни в коей мере не могли служить гарантией успеха. Личное обаяние нравилось избирателям, но было далеко не самым важным фактором в победе на выборах. Хотя Цезарь экстравагантно одевался и обладал огромным самомнением, его карьера до сих пор во многом была обычной. Его решительные действия против пиратов и понтийских войск в Азии были выдающимися, но вполне уместными для гражданина, помнившего о своем долге перед Римской республикой. Такое поведение указывало на virtus — качество, составлявшее основу достоинства римской аристократии. К тридцати годам Цезарь выказал заметные и разнообразные таланты, о чем свидетельствовало его вступление в коллегию понтификов, и никоим образом не мог считаться радикалом. Оставалось посмотреть, насколько высоко он сможет подняться по политической лестнице. Пока что его талант уравновешивался относительной бедностью и посредственными достижениями предков.

В 70 г. до н. э. Цезарю исполнилось тридцать лет. Он имел превосходное образование даже по меркам римской аристократии, был талантливым оратором и доказал свое мужество в бою. Его семейная жизнь тоже шла хорошо. Они с Корнелией были женаты около пятнадцати лет. Более трети этого времени супруги провели в разлуке, когда Цезарь отправлялся за границу для образования и военной службы, но их брак несомненно мог считаться успешным и вполне мог быть счастливым. Корнелия родила дочь, которую, разумеется, назвали Юлией. Она была единственным законным ребенком Цезаря, но, несмотря на важность этого события, дата ее рождения неизвестна. Оценки варьируют от 83 до 76 г. до н. э., и последняя дата выглядит более вероятной. Юлия вышла замуж в 59 г. до н. э. в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет. Из-за длительных отлучек Цезаря его дочь скорее всего была зачата между 78 г. до н. э. после его возвращения с Востока и перед отъездом из Рима в 75 г. до н. э. [2].

Цезарь относился к Корнелии с огромным уважением, о чем прежде всего свидетельствует его отказ на требование Суллы развестись с ней. Согласно римским традициям жены пользовались почетом, но не обязательно были объектами бурной страсти, поскольку такие эмоции считались иррациональными и даже достойными порицания. Брачное ложе было местом производства нового поколения римских детей, продолжавших род, но физические удовольствия как таковые следовало искать в других местах. Это не означает, что некоторые, а возможно, и многие супруги питали друг к другу более или менее глубокую любовь и вели активную половую жизнь. Но по представлениям римской аристократии это не считалось обязательным. Никто не возражал против того, чтобы мужья искали сексуальные удовольствия вне дома и не требовали от своих жен исполнения постыдных желаний. Это было особенно справедливо для молодых людей, которых римляне называли adulescens. Для римлян это слово обозначало любого мужчину, еще не достигшего полной зрелости, и вполне могло распространяться на мужчин старше тридцати лет. Таким «юнцам» прощались некоторые вольности поведения, не распространявшиеся на тех, кто достиг полной зрелости и, будучи уважаемым гражданином Римской республики, обязан был вести себя более ответственно. Тайные плотские утехи с рабынями или проститутками редко подвергались критике [3].

Многие молодые аристократы содержали любовниц и после свадьбы. Существовала отдельная группа проституток высшего класса, или куртизанок, зависевших от своих любовников, предоставлявших им дом или апартаменты, слуг и деньги на содержание. Такие женщины обычно были хорошо образованными, остроумными, обаятельными и, возможно, умели петь, танцевать или играть на музыкальных инструментах. Они не только доставляли любовнику сексуальное удовлетворение, но и составляли ему приятную компанию. Такие отношения не считались, да и не могли быть постоянными, и наиболее удачливые куртизанки переходили от одного любовника/содержателя к другому. Это вносило дополнительную остроту, так как содержателю приходилось бороться за благосклонность своей любовницы, а потом уделять ей достаточно внимания и осыпать подарками, чтобы удержать ее. Знаменитые куртизанки часто ассоциировались с именами ведущих государственных деятелей Рима, так как не только молодые сенаторы могли выбирать себе любовниц. Природа отношений между любовником и куртизанкой была такой, что женщина могла обеспечить себе значительное влияние. В 74 г. до н. э. ходили слухи, что консул Луций Лициний Лукулл приобрел важный пост в провинции благодаря завоеванию благосклонности Прении, любовницы видного сенатора, с помощью лести и богатых даров. Этим сенатором был Публий Корнелий Цетег, который служит примером человека, не занимавшего официальной должности, но пользовавшегося огромным, пусть и временным, влиянием в сенате с глубоким знанием и хитроумным использованием сенаторских процедур. Куртизанки могли играть политическую роль и другими способами, как это произошло с известной дамой по имени Флора. Молодой Помпей в течение некоторого времени был без ума от нее. Впоследствии она часто хвасталась, что он всегда уходил от нее с кровавыми отметинами на спине, оставленными ее ногтями во время занятий любовью. Но когда Помпей обнаружил, что его друг по имени Геминий неоднократно пытался соблазнить Флору, то добровольно отдал ее ему. Скрупулезный в проявлении своей щедрости к другу, который таким образом оказался у него в долгу и стал полезным политическим союзником, Помпей больше никогда не посещал Флору. Это считалось необыкновенной жертвой с его стороны, так как он по-прежнему был сильно привязан к ней. Со своей стороны, Флора тоже продолжала любить Помпея и в течение долгого времени после этого сказывалась больной, чтобы не принимать других воздыхателей. Положение куртизанки по своей сути было непрочным, потому что, даже обладая огромным влиянием, она не имела законного статуса и пользовалась успехом лишь до тех пор, пока властвовала над сердцами своих любовников [4].

Романы аристократов с куртизанками и рабынями считались нормальным явлением, поскольку они никак не угрожали установленному общественному порядку или целостности семейных уз. Большинство куртизанок имели низкое общественное положение и по существу являлись удачливыми проститутками. Часто они были рабынями или бывшими рабынями. В середине 40-х годов до н. э. Марк Антоний влюбился в мимическую актрису и танцовщицу Киферу, бывшую рабыню, освобожденную своим хозяином и получившую имя Волумния. Антоний появлялся с ней на людях и давал ей почетное место за обеденным столом. Он относился к ней почти как к настоящей жене, что вызывало заметное раздражение Цицерона. Эта женщина впоследствии стала любовницей Брута, убийцы Цезаря, а также других видных сенаторов. Дети, рожденные от союза между аристократом и его любовницей, считались незаконными и, таким образом, не могли унаследовать отцовское имя и не имели законных прав на его поддержку. Дети рабынь были в буквальном смысле собственностью их хозяев. Но если мужья-аристократы могли заводить любовниц, их жены не имели такого права, поскольку не могло быть никаких сомнений в отцовстве детей, рожденных в браке. Неизменная верность своему мужу была одним из главных атрибутов идеальной римской матроны. В прежние времена женщина проводила всю жизнь под властью или буквально «в руке» (sub manu) своего отца или мужа, который имел право убить ее по своему усмотрению. В I веке эта строгая традиционная форма брака, где к мужу переходили все права отца его жены, использовалась редко. Брак стал более свободным, разводы участились, но от жены по-прежнему требовалось сохранять абсолютную верность мужу, даже если он брал себе любовниц [5].

В молодости Цезарь вполне мог развлекаться с куртизанками, рабынями и любыми другими «доступными женщинами». Наши источники открыто не упоминают об этом, но поскольку такое поведение было широко распространенным, это не имеет особого значения. По свидетельству Светония, Цезарь часто платил очень высокую и даже несообразную цену за приобретение физически привлекательных рабов; он якобы даже стыдился этого и прятал записи в своих учетных книгах. В тексте не говорится, использовались ли такие слуги только в качестве украшения или предназначались для сексуальных утех владельца. Впрочем, Светоний замечает, что, по общему мнению, страсти Цезаря были «бурными и неограниченными» и что он совратил «множество знатных женщин». Пять из них упоминаются по имени (все они были женами известных сенаторов), но подразумевается, что были и другие. Одной из поименованных женщин была Тертуллия, жена Красса, под чьим командованием Цезарь мог служить во время войны со Спартаком. Первоначально она была замужем за одним из старших братьев Красса, но когда тот погиб во время гражданской войны, Красс решил жениться на вдове. Вероятно, она была на несколько лет старше Цезаря. Ее брак с Крассом считался успешным, и они имели детей. Неизвестно, когда начался этот роман, как долго он продолжался и знал ли сам Красс об измене жены, хотя это было вполне возможно с учетом многочисленных сплетен о любовных похождениях Цезаря. Во всяком случае, он не предпринял никаких действий против любовника жены и пользовался услугами Цезаря как политического союзника [6].

Романы Цезаря с замужними женщинами были многочисленными, но обычно кратковременными и продолжались до тех пор, пока он не находил себе новую любовницу. Одним исключением из этого правила были его отношения с Сервилией, которые, по-видимому, продолжались большую часть жизни Цезаря. По словам Светония, он «любил ее больше всех остальных». Первым мужем Сервилии был Марк Юний Брут, поддержавший заговор Лепида в 78 г. до н. э. и казненный после провала заговорщиков. Овдовевшая Сервилия имела сына, родившегося в 85 г. до н. э., которого тоже звали Марк Юний Брут. Это был «благороднейший римлянин» Шекспира, человек, которому предстояло стать одним из лидеров заговора и убийства Цезаря в 44 г. до н. э. Но ирония судьбы на этом не заканчивается, так как Сервилия была еще и сводной сестрой Катона-младшего, одного из самых жестких оппонентов Цезаря в течение двадцати лет. Цезарь очень любил Брута, и эта привязанность сохранилась даже после того, как последний восстал против него в 49—48 гг. до н. э. Это способствовало настойчивым слухам о том, что он является настоящим отцом Брута. Плутарх даже намекает, что сам Цезарь верил этому. Принимая во внимание, что в год рождения Брута Цезарю было всего лишь 15 лет, это очевидная выдумка, но существование таких историй подразумевает, что связь между Цезарем и Сервилией началась довольно рано, вероятно, еще в 70-е годы. Она продолжалась, несмотря на повторное замужество Сервилии, что не помешало Цезарю иметь многочисленные романы с другими женщинами. Отношения между Сервилией и Цезарем были страстными с обеих сторон и продолжались очень долго, хотя их интенсивность менялась с годами. Это позволяет предположить, что между ними существовало нечто большее, чем простое физическое влечение. Сервилия была чрезвычайно умной женщиной, глубоко интересовавшейся политикой и готовой во всем способствовать карьере своего мужа и сына. Трое ее дочерей вышли замуж за видных сенаторов. После смерти Цезаря ее включили в состав совета под руководством Брута, где принимались решения о следующих действиях заговорщиков, и ее мнение возобладало над мнением многих известных сенаторов, включая Цицерона. Оратора возмущало присутствие женщины, вторгшейся в мир мужской политики, но в других случаях он обращался к ней за советом по вопросам, больше относившимся к женской сфере. Цицерон и члены его семьи советовались с ней, когда подыскивали достойного мужа для дочери Цицерона Туллии. После того как Туллия умерла при родах, Сервилия написала сочувственное письмо убитому горем Цицерону. Хотя, как женщина, она не могла занимать никаких должностей, Сервилия тщательно поддерживала связи и узы дружбы с многими видными семействами [7].

Острый ум, привлекательность, образованность, изощренность и честолюбие — это описание вполне подходит и к Цезарю, и к Сервилии, хотя в последнем случае честолюбие было косвенным и направленным на благополучие мужчин ее семьи. Эти два человека были очень похожи во многих отношениях, что отчасти объясняет их близость и долговечность отношений. Если не считать романа с Цезарем, Сервилия оставалась верной своему второму мужу, Марку Юнию Силану. Это составляло разительный контраст с ее сестрой (разумеется, тоже Сервилией), которая развелась со своим мужем из-за частых внебрачных увлечений. Цезаря можно назвать «серийным соблазнителем» замужних женщин. Если он и испытывал сильные чувства ко всем остальным любовницам, они были поверхностными и кратковременными. Размах его сексуальной деятельности выделялся даже на фоне римского общества, где в то время хватало распутников и волокит, поэтому важно понять (или хотя бы попытаться понять), почему он вел себя таким образом. Нельзя полностью игнорировать самый очевидный ответ: ему просто нравилось заниматься сексом с разными женщинами. Но самого по себе этого недостаточно, так как плотские утехи можно было в изобилии получать от рабынь или любовниц, занимавших более низкое положение в обществе. Известные куртизанки предлагали остроумное общество в дополнение к удовлетворению физических потребностей. Соблазнение замужних женщин из знатных семей было сопряжено с большим риском, в том числе с дурной славой, которая могла быть использована политическими оппонентами. Традиция, хотя и не оформленная законодательно, разрешала мужу убить любовника своей жены, если того заставали на месте преступления. Прямое насилие было маловероятным, но обманутый муж мог стать грозным политическим противником [8].

Риск лишь добавлял остроты в отношения. Можно даже рассматривать романы Цезаря как продолжение политической конкуренции и утверждать, что он спал с женами других сенаторов в доказательство того, что он был лучшим мужчиной не только на форуме, но и в постели. Также есть мнение, что он сознательно старался погасить сплетни о своей позорной связи с Никомедом, приобретая широкую, пусть и дурную славу своими откровенно гетеросексуальными похождениями. Но ни одно из этих предположений не объясняет, почему Цезарь искал удовлетворения главным образом с аристократками. То обстоятельство, что его любовницы были замужними женщинами, не вызывает удивления: дочери сенаторов играли чрезвычайно важную роль в создании и укреплении политических связей. Девушки выходили замуж в очень юном возрасте, а те, кто разводились или становились вдовами в достаточно юном или среднем возрасте, быстро находили себе новых супругов. Лишь женщинам зрелых лет, пережившим своих детей, обычно разрешалось вдовствовать без повторного брака. Аврелия, мать Цезаря, последовала по этому пути, как и Сервилия после смерти своего второго мужа, но в общем и целом в Риме просто не было отдельной группы незамужних аристократок, среди которых Цезарь мог бы искать любовниц. Сама природа римской общественной жизни, когда сенаторы занимали различные посты, многие из которых требовали долгих отлучек в заморские провинции, означала, что замужние женщины на долгое время оставались в одиночестве.

Замужние аристократки пользовались значительной свободой действий в Риме I века до н. э. Многие имели собственные средства, независимые от мужа, включая приданое, которое всегда считалось отдельным от дохода семьи, хотя и дополняло его. Как мы уже говорили, девочек, не достигших подросткового возраста, учили почти так же, как мальчиков, поэтому они умели говорить по-гречески и обладали достаточно глубокими знаниями в области культуры и литературы. В отличие от своих сверстников, девочки редко имели возможность поехать за границу, чтобы продолжить свое образование в одном из центров греческого просвещения. Но поскольку многие философы и учителя, приезжавшие в Рим, надолго задерживались в городе, а в школе учили различным предметам, женщины находились лишь в немного худшем положении, чем мужчины. Саллюстий дает откровенное описание жены одного сенатора:

Семпрония была замужем за Децимом Юнием Брутом, двоюродным братом первого мужа Сервилии. Ее сыну предстояло стать одним из старших военачальников Цезаря в Галлии и во время гражданской войны. Но впоследствии он пошел против своего командира и стал одним из его убийц. Цезарь, несомненно, знал ее, хотя неизвестно, добивался ли он ее благосклонности.

Описание Саллюстия проникнуто возмущением безнравственностью Семпронии, но многие ее качества не рассматриваются как дурные сами по себе. Плутарх с восхищением писал о другой аристократке, овдовевшей в молодости и повторно вышедшей замуж:

Образованность, остроумие и даже некоторые музыкальные и танцевальные навыки считались достоинствами женщины, если они сочетались с преданностью своему мужу. Однако во времена Цезаря многие женщины не отличались этой добродетелью. В целом они получали лучшее образование, чем их матери, а тем более бабушки, но от них по-прежнему ожидалось, что их главным занятием будет домашнее хозяйство. С учетом того, что женщина вступала в брак в полудетском возрасте, а потом иногда переходила от одного мужа к другому, что диктовалось смертью или изменчивыми политическими союзами, она могла считать, что ей повезло, если находила хоть какое-то счастье и удовлетворение. Лишенные права голосовать или занимать общественные должности, такие женщины, как Сервилия, направляли свой интерес к политике и в русло карьеры своих родственников мужского пола. В Риме, где были доступны всевозможные богатства, добытые в разных странах, у многих женщин возникало искушение состязаться в роскоши. Некоторые добавляли остроты в свою жизнь и заводили одного или нескольких любовников.

Представляется вполне вероятным, что Цезарь искал в своих любовницах не только физическое удовлетворение, но и способность поддерживать остроумную непринужденную беседу. Некоторые выдающиеся куртизанки обладали такими качествами, но в другом отношении лишь немногие из них могли соперничать с дочерями знатных семейств. Элемент опасности, заключавшийся в связи с замужними женщинами, и удовольствие наставлять рога их мужьям, с которыми он ежедневно встречался на форуме, несомненно, служили дополнительным стимулом для Цезаря. Своим любовницам он дарил обаяние, которому могли сопротивляться лишь немногие. Он был Цезарем — человеком, устанавливавшим моду, которой следовала молодежь, тщательно заботился о своем внешнем виде и всегда ставил себя выше других. Так или иначе, многочисленные успехи Цезаря в отношениях с женщинами не оставляют сомнений, что он был очень хорош в искусстве соблазнения. Отчасти переход от одного любовного увлечения к другому отражал огромную энергию и честолюбие, которые он выказывал во всех аспектах своей жизни. Возможно также, что он всегда искал женщину, которая могла бы в достаточной степени сравниться с ним, чтобы заинтересовать его на долгое время. Сервилия, во многих отношениях похожая на него, очевидно, была ближе к его представлению об идеальной женщине, чем любая другая аристократка, но, несмотря на страсть с обеих сторон, каждый из них сохранял некоторую отстраненность и независимость. Хотя Сервилия могла оплакать своего любовника после мартовских ид, это не помешало ей способствовать карьере своего сына после убийства. Сходным образом, несмотря на энтузиазм и усилия, посвящаемые любовным романам, Цезарь никогда не позволял подобного рода страстям вставать на пути его стремления к власти. Возможно, некоторые истории о его похождениях являются ложью. Когда он завоевал репутацию волокиты, достаточно было просто увидеть его имеете с женщиной, чтобы поползли слухи об их романе.

Годы, прошедшие после смерти Суллы, в целом были успешными для Цезаря, и он постепенно становился все более известной фигурой в общественной жизни. Хотя он навлек на себя гнев диктатора, но был принят в круг избранных и не видел причин объединяться с теми, кто до сих пор боролся против режима, созданного Суллой. Он не присоединился к восстанию Лепида в 78 г. до н. э. и не отправился в Испанию, где многие сторонники Мария и Цинны еще продолжали гражданскую войну. Этих людей возглавлял Квинт Серторий, вероятно, один из величайших римских полководцев того времени, чей талант, объединивший испанские племена, позволил ему почти десять лет противостоять армиям сената. Серторий и его сторонники были изгнанниками, бежавшими от проскрипций. Указы Суллы запрещали им возвращаться в Рим и не давали надежды на возобновление политической карьеры. У них почти не было выбора, кроме продолжения борьбы, хотя в нескольких случаях Серторий выражал глубокое желание вернуться домой, даже если придется вести жизнь обычного гражданина. Несмотря на гнев Суллы, семейные связи Цезаря помогли ему избежать сходного запрета на политическую деятельность. В результате у него не было необходимости вставать на путь открытого мятежа против государства [11].

В те годы на Римской республике еще лежала мрачная тень Суллы. Сенат, который во многом был его творением, изгнал всех оппонентов, не перешедших в свое время на его сторону, и был заполонен сулланцами. Диктатор сильно укрепил позицию сената, восстановил его монополию над составом судебных жюри и жестко ограничил власть трибунов. Другие меры — например, закон, ограничивавший деятельность губернаторов провинций, — предназначались для того, чтобы помешать любому другому полководцу последовать примеру Суллы и повернуть свои легионы на Рим. Законодательный запрет на подобные действия имел сомнительную ценность на практике, о чем свидетельствовали продолжающаяся война в Испании и мятеж Лепида. Сулла не мог отменить ни прецеденты, которые он сам создал, ни последствия своих мероприятий. Италия до сих пор бурлила от последствий Союзнической и гражданской войн. Большие территории были опустошены враждебными армиями, а италийцам, недавно получившим римское гражданство, еще предстояло стать неотъемлемой и равноправной частью римского общества. Огромные земельные угодья, конфискованные для того, чтобы Сулла мог раздавать наделы своим демобилизованным ветеранам, оставили многих крестьян без средств к существованию. Проблемы, с которыми сталкивались италийские земледельцы, лишь усугубились из-за нескольких лет мародерства, когда армия рабов во главе со Спартаком, как смерч, прошла через всю страну [12].

Сенат, созданный Суллой, плохо справлялся с многочисленными кризисами, возникшими после того, как диктатор ушел на покой. Во время восстания рабов армия за армией под командованием бездарных полководцев, наделенных всеми необходимыми полномочиями, попадала в кровавую мясорубку и погибала. Для достижения победы пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам. Оба консула сложили с себя командные полномочия и были заменены Крассом, который лишь недавно был избран на менее значительную должность претора. Такая мера не имела прецедентов, но и она бледнела по сравнению со стремительным возвышением Гнея Помпея. Сын Помпея Страбона родился в 106 г. до н. э. и служил под командованием отца во время Союзнической войны. После смерти Страбона он некоторое время находился в лагере Цинны, но там к нему относились с подозрением, и вскоре он удалился в огромное поместье своего отца в Пицене. В 83 г. до н. э., когда Сулла высадился в Италии, Помпей решил присоединиться к нему вместе с рядом других видных людей, попавших в немилость правившего режима или предугадывавших вероятный исход войны. В отличие от других беженцев, 23-летний Помпей предстал не в роли просителя, а в роли полезного союзника. Пользуясь собственными средствами и опираясь главным образом на жителей Пицена, он собрал целых три легиона. Это было незаконно во всех отношениях, так как Помпей не занимал никакой должности, дающей ему право imperium на сбор войск или командование армией, и являлся частным гражданином. Он даже не был членом сената, но благодаря богатству и влиянию своей семьи и силе собственной личности смог избежать наказания. В отличие от своего отца, который считался одним из самых непопулярных людей своего поколения, Помпей пользовался любовью солдат, которым было совершенно все равно, что он не имел полномочий командовать ими. В походе на юг, чтобы объединиться с Суллой, молодой полководец и его личная армия вскоре доказали свою стойкость и мастерство в бою.

Сулла беззастенчиво пользовался услугами Помпея и посылал его сражаться от своего имени в Италии, Африке и на Сицилии. Во всех этих кампаниях блестящий молодой полководец без труда одерживал победы. Сулла (возможно, отчасти с иронией, хотя трудно судить о человеке с таким сложным характером) назвал его Помпеем Великим (Magnus) и разрешил ему отпраздновать триумф, что было неслыханной честью для человека, не обладавшего законным правом imperium. Несмотря на славу, завоеванную в эти годы, Помпей также приобрел дурную известность своей жестокостью. Рассказывали много историй о том, как он получал садистское удовольствие от казни выдающихся сенаторов, попадавших к нему в плен. Для некоторых он был не «великим», а «молодым палачом». В противоположность Цезарю Помпей послушно развелся со своей женой и женился на приемной дочери диктатора. Последняя уже была замужем, находилась на позднем сроке беременности и умерла вскоре после свадьбы с Помпеем, но это все равно рассматривалось как знак благосклонности. Хотя Помпей получал многочисленные почести от диктатора, он не был включен в состав сената и оставался обычным гражданином, способным содержать собственную армию. Тем не менее он живо интересовался политикой и поддержал кандидатуру Лепида на консульских выборах 78 г. до н. э., чем сильно поспособствовал его победе. Однако когда Лепид пошел против сената, Помпей быстро дистанцировался от него. Столкнувшись с мятежом и не имея достаточно сил для его подавления, сенат обратился к Помпею и его легионам. Двадцативосьмилетний полководец проявил такую же энергию, как и в предыдущих кампаниях, и быстро разделался с Лепидом и его войсками. При этом он подтвердил рассказы о своей жестокости, особенно когда казнил Марка Брута, первого мужа Сервилии [13].

Вслед за этим успехом Помпей предложил сенату отправить его в Испанию для борьбы с Серторием и поддержки армии, которая уже действовала там под командованием официально назначенного проконсула. Решению о его отправке способствовало нежелание консулов 77 г. до н. э. лично возглавить военные действия в этом регионе. На этот раз Помпея наделили проконсульскими полномочиями и узаконили его статус. Сенатор, поддержавший его, многозначительно пошутил, что он отправляется не как проконсул, а как pro consulibis, т. е. «вместо обоих консулов». В Испании Серторий оказался гораздо более сильным противником, чем бездарные командиры, с которыми Помпей сталкивался в прошлом, и он впервые потерпел неудачу. Такой опыт был унизителен для человека, привыкшего к успеху, но молодой полководец умел учиться на своих ошибках и проникся уважением к своему противнику, не испытывая страха перед ним. Война в Испании была долгой и ожесточенной, но за несколько лет Помпей и другие республиканские армии постепенно преодолевали сопротивление сторонников Мария. Но, даже несмотря на это, если бы Серторий не был предательски убит одним из своих подчиненных в 72 г., война могла бы продолжаться еще несколько лет. Теперь же мятежники, лишенные военного гения Сертория и возглавляемые его убийцей, чьи амбиции намного превосходили его талант, были разгромлены за несколько месяцев. В следующем году Помпей вернулся в Италию и прибыл как раз вовремя, чтобы перехватить и истребить несколько тысяч рабов, бежавших после поражения Спартака. Этот незначительный успех вскоре побудил его к публичному заявлению, что именно он, а не Красс, довел до конца войну с восставшими рабами.

Тень вражды в отношениях между Помпеем и Крассом пролегла еще во время гражданской войны, когда оба сражались на стороне Суллы. Красс был на шесть или семь лет старше, и его возмущали почести, воздаваемые дерзкому юнцу. Естественно, он еще больше разозлился после попытки лишить его славы, заслуженной победой над Спартаком. Этот инцидент выявил еще одну неприглядную черту характера Помпея, который в нескольких случаях пытался украсть победу у других. В этом не было никакой необходимости, принимая во внимание, что война в Испании была гораздо более престижным предприятием, чем подавление восстания Спартака, и принесла ему второй триумф в отличие от менее почетной овации, устроенной Крассу[31]. Тем не менее Помпей, обласканный сенатом и гражданами, ревниво относился к любому, кто отвлекал внимание от него даже на короткое время. Помпей нравился людям: его округлое лицо считали открытым и привлекательным, хотя и лишенным классической красоты. Те, кто лучше знал Помпея, проявляли большую осторожность и понимали, что его публичные высказывания часто не соответствуют его поступкам и он не всегда бывает надежным другом. С другой стороны, Красса скорее уважали, чем любили. Он скрупулезно чтил свои обязательства перед другими людьми и никогда не забывал любую услугу, оказанную ему. В некоторых отношениях Помпей был довольно незрелой личностью, что со всей очевидностью проявилось во время его первого триумфа, когда он решил въехать в город на колеснице, запряженной слонами. Лишь когда ему сообщили, что такой чудовищный экипаж вместе с погонщиками не пройдет через арку ворот на церемониальном маршруте, он был вынужден отказаться от своих намерений. Его восхищал титул «Великий» и слова льстецов, сравнивавших его с Александром Великим. Иногда Помпей мог быть чрезвычайно изворотливым и двуличным, что помогало ему в военное время, но он не был особенно искушен в политических играх, происходивших в Риме. Отсутствие опыта объяснялось тем, что он провел большую часть своей жизни на военной службе. С 23 лет он возглавлял собственную армию и чаще всего вел независимые боевые операции вдали от вышестоящего начальства. Помпей больше привык к командованию, чем к манипуляциям и убеждениям. В отличие от других молодых аристократов, ему почти не довелось наблюдать за повседневными делами на форуме и в сенате и учиться у старших сенаторов организации политического процесса. Тем не менее по возвращении из Испании он решил, что настало время официально выйти на политическую арену.

В 71 г. Помпею исполнилось 35 лет. Он до сих пор не занимал ни одной выборной должности и числился среди всаднического сословия, так как его не включали в списки сенаторов. Теперь он объявил, что хочет выставить свою кандидатуру на выборы консулов следующего года. Это находилось в прямом противоречии с постановлениями Суллы о требованиях, предъявляемых к публичной карьере, подтверждавшими предыдущие законы. Согласно этим законам, человек не мог выставлять свою кандидатуру на консульских выборах, если он не достиг сорокадвухлетнего возраста и не успел побывать в должности квестора и претора. Красс, выдвинувший свою кандидатуру примерно в то же время, удовлетворял требованиям по возрасту, но вся карьера Помпея до этого момента нарушала букву и дух законов Суллы. Оба полководца со своими армиями стояли лагерем неподалеку от Рима. Все это происходило по закону, так как они ожидали соответствующих почестей (оваций и триумфа). Ни один не выступал с открытыми угрозами, но, с тех пор как Сулла повернул свои легионы на Рим, чтобы разделаться с политическими противниками, существовали вполне обоснованные опасения, что другие могут сделать то же самое. Когда Помпей и Красс отложили в сторону свои личные разногласия и устроили совместную кампанию на консульских выборах, почти ни у кого не возникло желания противодействовать им. Красс явно заслужил высокую должность своими успехами при подавлении мятежа, а Помпея многие считали героем... Очевидно, что человек, ранее не имевший отношения к сенату, стремился в одно и то же время вступить в этот орган и стать консулом, но с другой стороны, для полководца, уже одержавшего несколько важных побед, было бы абсурдно последовательно подниматься по всем ступеням должностной лестницы. Освобожденные сенатом от возрастных и других ограничений[32] (так как оба нуждались в разрешении принять участие в выборах, не вступая в пределы города, поскольку они не могли этого сделать, не сложив с себя полномочий, что означало бы роспуск их легионов до начала триумфальной процессии), Помпей и Красс были избраны подавляющим количеством голосов.

Сулла разрешил Помпею занимать довольно необычную позицию вопреки правилам, установленным им для любого, кто собирался делать политическую карьеру. В последующие годы сенат не мог или не хотел изменять это положение. Определенная гибкость всегда играла важную роль в республиканской системе управления, особенно в периоды военных кризисов. Необычные почести и исключения, дарованные Помпею, относились к нему лично и не означали, что теперь правила отменены и каждый может следовать его примеру. Но еще до своего избрания Помпей и Красс объявили, что они намереваются изменить некоторые ключевые элементы системы, существовавшей при Сулле. После вступления в должность они первым делом восстановили традиционные права и полномочия трибуната. Это была популярная мера, объяснявшая желание Цезаря поддержать ее, когда он служил военным трибуном. Другой закон, принятый в 70 году до н. э. несомненно с одобрения Помпея и Красса, был введен в действие одним из родственников Аврелии, Луцием Аврелием Коттой, и разрешал противоречивый вопрос о составе судебных жюри. С этих пор и до конца Республики судебные заседатели набирались в равном количестве из сенаторов, всадников и класса собственников, находившегося непосредственно после них в общественном цензе (tribuni aerarii). Эта мера тоже пользовалась народной поддержкой и рассматривалась как разумный компромисс. Другая наболевшая проблема была в значительной степени решена в том же году после избрания двух цензоров. Эти люди были консулами в 72 г. до н. э. и оба были разгромлены Спартаком, хотя это не слишком повлияло на их дальнейшую карьеру. Хотя перепись (ценз) закончилась более чем через год, она привела к значительному увеличению количества граждан мужского пола, зарегистрированных надлежащим образом и имеющих право голоса. Последняя незавершенная перепись была проведена в 85 г. до н. э. и включала лишь 463 000 имен, но в новом списке значилось почти 910 000 имен. В ходе этого процесса цензоры также должны были изучить и внести поправки в списки сенаторов, добавив новые имена и изгнав тех, чьи нравы или поступки делали их непригодными для службы Республике. Не менее 64 человек были наказаны таким образом [14].

Хотя Помпей и Красс объединились для победы на выборах и сотрудничали ради восстановления трибуната, их взаимная неприязнь вскоре дала о себе знать. Начало консульства Помпея было очень эффектным. Он в один день стал консулом, вступил в состав сената и отпраздновал триумф. Потом новые цензоры решили — без сомнения, при значительном содействии Помпея — возродить освященную веками церемонию, когда представители всаднического сословия выезжали на парад в полном вооружении, демонстрируя свою готовность исполнить традиционную роль конницы, поддерживавшей когорты. Посреди этой церемонии прибыл Помпей, сопровождаемый двенадцатью ликторами, полагавшимися ему по должности, и расчистил путь через толпу, чтобы приблизиться к цензорам. Когда ему задали формальный вопрос, исполнил ли он свой долг перед Республикой, консул ответил громким голосом, что он служил там, куда его посылал Рим, и всегда командовал собственным войском. Когда толпа разразилась приветствиями, цензоры сопроводили Помпея до его дома. Это был блестящий образец политического театра, а в сочетании с триумфом и праздничными играми он далеко превосходил все, что мог предложить Красс. Со своей стороны, Красс решил пожертвовать десятую часть своего богатства Геркулесу и оплатил огромное пиршество, на котором 10 000 столов были нагружены снедью, а также обеспечил трехмесячные поставки зерна для граждан. Великий герой Геркулес тесно ассоциировался с победой и триумфом, а последним человеком, отпраздновавшим свои военные успехи таким образом, был Сулла. По мере того как каждый пытался превзойти своего соперника, отношения между консулами накалились до предела, и в конце своего срока они сделали публичный жест примирения в ответ на призыв малоизвестного Гая Аврелия. После отставки оба вернулись к частной жизни, не желая уезжать из Рима и управлять своими провинциями, как было принято после консульства [15].

Нам мало известно о деятельности Цезаря в 71—70 гг. до н. э. Во время консулата Помпея и Красса он поддержал законопроект, выдвинутый трибуном Плотием (или Плавтием), по которому изгнанные сторонники Сертория и Лепила могли вернуться домой. Он произнес речь в защиту этого законопроекта, который имел для него личное значение, так как разрешал вернуться в Рим его шурину Луцию Корнелию Цинне. Сохранилась лишь одна фраза из этой речи. Цезарь заявил, что «...по моему мнению, что касается наших отношений, я не жалел ни труда, ни времени, ни прилежания». Исполнение долга перед родственниками, а также друзьями или клиентами считалось обязанностью римлянина. Некоторые ученые предполагали, что Цезарь играл значительную роль в закулисной деятельности и, возможно, поощрял Помпея и Красса объединить силы в их желании стать консулами. Предполагалось даже, что он организовал примирение между двумя соперниками, исходя из предпосылки, что Аврелий каким-то образом состоял в родстве с семьей его матери. Хотя такое нельзя исключить, все это чистые спекуляции, поскольку ни один из наших источников не упоминает о его участии [16].

Мы знаем, что примерно в это время сам Цезарь выставил свою кандидатуру на пост квестора. В 70 г. до н. э. ему было 30 лет (минимальный возраст, предписанный Суллой для избрания на эту должность). Для аристократа было предметом особой гордости победить на выборах в «свой год» (suo anno), т. е. в то время, когда он впервые получал право быть избранным на ту или иную должность. Цезарь был избран одним из 20 квесторов осенью 70 г. до н. э. и приступил к исполнению своих обязанностей в начале 69 г. до н. э. Выборы консулов обычно происходили в конце июля, хотя здесь не было жестко установленной даты. В году насчитывалось примерно 150 дней, когда разрешалось проводить народные собрания, но их количество сокращалось из-за дополнительных праздников или объявления периодов «общественного благодарения», во время которых нельзя было заниматься государственными делами. Вопрос распределения менее значимых государственных должностей, в том числе квесторов, решался на другом народном собрании, которое собиралось вскоре после избрания консулов. Конкуренция иногда начиналась за год до выборов, но была особенно интенсивной в последние 24 дня перед голосованием. Именно в это время после официальной регистрации у магистрата, наблюдающего за выборами, кандидаты надевали специально выбеленные тоги (toga canadidis), предназначенные для того, чтобы они выделялись своим видом на форуме. Двигаясь через толпу в центре города, кандидаты приветствовали сограждан, особенно тех, чье богатство и общественное положение делало их голоса более влиятельными. Специально обученный раб, известный как nomenclator, обычно находился за спиной кандидата, готовый прошептать имя каждого, к кому они приближались, чтобы его хозяин мог надлежащим образом приветствовать человека. Такими рабами пользовались почти повсеместно, но хорошие политики заботились о том, чтобы их зависимость от напоминаний не была слишком очевидной. Для кандидата имело важное значение, чтобы его видели в обществе, но во многих отношениях было еще важнее, с кем его видели. Другие сенаторы, поддерживавшие его кандидатуру, обычно сопровождали его на последнем этапе предвыборной кампании, и их auctoritas помогала завоевать голоса избирателей. Менее изощренная пропаганда имела форму знаков, нарисованных на зданиях и выражающих поддержку. На многих гробницах, стоявших по обочинам главных дорог, ведущих в Рим, имелись надписи, запрещавшие нанесение такой «предвыборной агитации» [17].

Выборы осуществлялись Comitia Tributa, т. е. собранием 35 триб римских граждан. При выборах магистратов, а не голосования за или против законопроектов, Comitia (комиции) обычно собиралась на Марсовом поле, большом открытом участке с парками и площадками для военных упражнений, за пределами официаль-мой границы города на северо-западе. По-видимому, это происходило потому, что на выборы приходило больше голосующих, чем на утверждение законов, и было невозможно разместить такое множество избирателей в пределах форума. Возможно, хотя точно и не известно, что кандидатам давали возможность обратиться к собранию перед тем, как председатель давал распоряжение: «Делитесь, граждане» (Discedite, Quirites) — то есть определяйтесь с выбором.

После этого члены каждой трибы направлялись в свою секцию септы (saepta), временного комплекса из деревянных загородок. Во время голосования каждый член трибы в свою очередь выходил из загородки, пересекал узкий приподнятый трап, известный как «мостик», и приближался к рогатору (rogator), чиновнику, назначенному для наблюдения за ходом голосования в каждой трибе. Затем избиратель клал письменный бюллетень в корзину под надзором других чиновников, известных как «стражи» (cusrodes), которые впоследствии подсчитывали бюллетени и сообщали результат председателю. Каждая триба голосовала как отдельная единица, а их решение оглашалось в порядке, предварительно установленном по жребию. Количество избирателей в каждой трибе значительно варьировало, и даже беднейшие члены четырех городских триб могли без труда принимать участие в голосовании. С учетом того что теперь большинство римских граждан жили далеко от Рима, только состоятельные члены некоторых других триб имели возможность и желание отправляться в Рим на выборы. Голоса этих людей имели очень важное значение, как и голоса бедняков, теперь живших в Риме, но по-прежнему числившихся в одной из сельских триб. Несмотря на разницу в численности триб, представленных на выборах, голос каждой из них обладал равным весом. Аристократ должен был приложить все усилия, чтобы заручиться поддержкой собственной трибы (в случае Цезаря, триба Фабиев) и оказывать всевозможные услуги своим сородичам. Исход выборов решался не общим большинством; они прекращались, как только достаточное количество кандидатов на имеющиеся посты получало голоса 18 триб. Эта система в буквальном смысле воплощала принцип «кто первый, тому и почести» [18].

Цезарь имел хорошие перспективы. Он получил известность в судебных слушаниях и заслужил отличия в сражениях на Востоке. Даже слухи о Никомеде и его скандальных похождениях с женщинами по меньшей мере помогали сделать его имя широко известным, как и характерный стиль одежды. Хотя его семья не принадлежала к «внутреннему кругу» сенатской знати, Юлии Цезари в недавние годы занимали ряд ответственных должностей. Некоторые из них принадлежали к другой ветви семьи, но это все равно означало, что имя оставалось на виду у общественности. Родственники его матери добились больших успехов: они дважды побеждали на консульских выборах за последние пять лет, а еще один стал претором в 70 г. до н. э. Поскольку ежегодно избиралось 20 преторов, это была самая доступная выборная должность. Наделение италийцев правами гражданства привело многих сыновей состоятельных местных семейств в Рим в поисках карьеры, но патриций и член старинного римского рода не имел оснований опасаться таких конкурентов. Избрание Цезаря было важным моментом, так как политические реформы Суллы гарантировали, что все квесторы автоматически зачислялись в списки сенаторов.

Квесторы осуществляли ряд финансовых и административных задач, но в большинстве служили уполномоченными при губернаторах провинций, которые в свою очередь были либо бывшими консулами, либо бывшими преторами. В этой роли Цезарь отправился в Дальнюю Испанию (Hispania Ulterior), самую западную провинцию Иберийского полуострова [19].

До своего отъезда из Рима в 69 г. до н. э. Цезарь испытал две личных утраты. Смерть его тетки Юлии последовала вскоре после кончины его жены Корнелии. Аристократические семьи проводили публичные и очень пышные похороны, пользуясь возможностью прославить достижения всего своего рода, напоминая избирателям о том, что они совершили, и намекая на будущие свершения. Актеры, облаченные в регалии консулов, преторов и т. д. и носившие посмертные маски выдающихся предков, образовывали часть похоронной процессии, которая сначала направлялась на форум, где у ростры произносилась заупокойная речь. По свидетельству Полибия:

На похоронах Юлии Цезарь говорил с ростры о ее выдающихся предках, о происхождении Юлиев от богини Венеры и о связи ее матери с царской династией. Для слушателей все это было полезным напоминанием о его собственном наследии. С другой стороны, он включил в состав процессии символы побед Мария и, возможно, даже актера, который изображал победителя кимвров и тевтонов. Сулла запретил отдавать публичные почести своему сопернику, но лишь немногие зрители выразили свой протест и были освистаны остальными. Хотя Сулла одержал победу в гражданской войне, его решения не пользовались популярностью даже среди многих представителей римской элиты, на что указывает широкая общественная поддержка восстановления трибуната. Для многих римлян Марий оставался великим героем — человеком, отомстившим за оскорбленную римскую честь в Африке, а затем спасшим Италию от угрозы с севера. Цицерон, осуждавший роль Мария в гражданской войне, часто и с энтузиазмом восхвалял его победы над Югуртой и кимврами в своих речах, зная о том, что слушатели будут полностью согласны с ним. Жест Цезаря в целом встретил теплый прием, а подчеркнутая близость к великому герою была очень полезна для его собственной популярности [21].

Пожилые женщины из знатных семейств часто удостаивались пышных общественных похорон. Решение Цезаря удостоить Корнелию такой же почести было весьма необычным, и, по словам Плутарха, он был первым римлянином, сделавшим это для столь молодой женщины. Поступок Цезаря оказался популярным, так как многие люди восприняли его как признак искреннего горя добросердечного человека. Хотя римлян принято считать суровыми и флегматичными, на самом деле они часто бывали очень сентиментальными людьми. Похороны, как и многое другое в жизни аристократа, производились публично и имели политический характер. Ни один из близких мужских родственников Цезаря не умер во время его юности, и в некотором смысле похороны его тетки и жены предоставляли замечательную возможность для саморекламы. Цезарь воспользовался этой возможностью и постарался выжать из нее все, что мог. Это не обязательно означает, что его горе было неискренним, так как политика и сантименты в Риме существовали бок о бок. Его брак с Корнелией был успешным, возможно, даже счастливым. Впрочем, ни один из наших источников не намекает, что утрата жены стала причиной его волокитства; более чем вероятно, что он уже имел несколько романов, пока был женат на ней. Мы также не знаем, выставил ли он на похоронах регалии ее отца Цинны, как сделал недавно с регалиями его союзника Мария. Марий пользовался гораздо большей популярностью среди населения, поэтому связь с ним для Цезаря имела гораздо более важное значение.

Цезарь отбыл в Дальнюю Испанию весной или в начале лета 69 г. до н. э. и скорее всего совершил путешествие вместе с губернатором Антистием Ветом, под руководством которого ему предстояло служить. У губернаторов было принято самому выбирать квестора. Возможно, что это произошло с Цезарем и эти два человека уже были ранее знакомы. Они определенно хорошо поладили, и впоследствии Цезарь взял сына Вета в качестве собственного квестора, когда отправился управлять Дальней Испанией после своего преторского срока семь лет спустя. Одной из главных задач квестора был надзор за финансовыми делами провинции, но он мог выполнять функцию полномочного представителя губернатора по целому ряду поручений. Большую часть времени губернатор разъезжал по главным городам своей провинции, выслушивая петиции, разрешая проблемы и верша правосудие. Вет посылал Цезаря в некоторые места для осуществления этих задач. Цезарь хорошо справился с работой и более двадцати лет спустя напомнил местным жителям о том, какие услуги он им оказал. Пост квестора предоставлял возможность заводить клиентов среди видных людей из числа жителей провинций. Нам сообщают, что первый эпилептический припадок случился с Цезарем во время его службы в Испании, хотя неясно, случилось ли это в 69 г. до н. э. или во время его собственного губернаторского срока в 62—61 гг. до н. э. Другой инцидент, возможно, связан с его квесторской службой, хотя Плутарх относит его на более поздний срок. Он произошел во время посещения Гадеса (современный Кадис). Утверждается, что Цезарь увидел в храме Геркулеса статую Александра Великого и был чрезвычайно расстроен, поскольку совершил так мало в возрасте, когда царь Македонии уже завоевал полмира. Еще более тревожным был сон, в котором он изнасиловал свою мать Аврелию. Явно расстроенный этим переживанием, Цезарь посоветовался с гадальщиком, который предложил такую интерпретацию: «Он обречен править миром, поскольку мать, которую он изнасиловал, представляла Землю-мать, родительницу всех людей». Светоний утверждает, что это объяснение побудило Цезаря преждевременно покинуть провинцию из желания поскорее вернуться в Рим и возобновить свою карьеру. Если это правда, то скорее всего он действовал с разрешения Вета, поскольку впоследствии никто не критиковал его и не намекал, что он оставил свой пост. Вероятно, финансовый отчет Цезаря к тому времени был уже составлен, и, таким образом, он выполнил свою главную обязанность. В целом он хорошо справился со своей работой, но деятельность квесторов редко привлекала внимание избирателей по возвращении в Рим [22].

На обратном пути в Италию Цезарь сделал остановку в Транспаданской Галлии в долине реки По. Это была часть большой провинции Цизальпийская Галлия. Она была населена наследниками римских и италийских колонистов и галльскими племенами, ведущие семьи которых в культурном отношении теперь были очень близки к Риму. Права гражданства, дарованные после Союзнической войны, прекращались на линии реки По, и общины, жившие на севере, обладали лишь латинским статусом. Это вызывало глубокое возмущение, особенно у богатых и могущественных людей, много выигрывавших от полного римского гражданства. Цезарь поощрял эти чувства ради получения голосов будущих состоятельных граждан. Есть предположение, что его агитация даже поставила Транспаданскую Галлию на грань мятежа, который удалось предотвратить лишь случайно, благодаря стоявшим поблизости легионам, но оно выглядит крайне маловероятным. Скорее всего это позднейшая выдумка, основанная на предположении, что Цезарь всегда замышлял государственный переворот. Человек, отказавшийся присоединиться к Лепиду и Серторию, едва ли захотел бы поднять собственный бунт. На этом этапе карьеры Цезаря для него просто не было необходимости идти на такой риск [23].

По возвращении в Рим Цезарь прежде всего занялся своими семейными делами и снова женился. Его супругой стала Помпея, внучка Суллы по материнской стороне. По отцовской стороне она была внучкой Квинта Помпея, консула, избранного вместе с Суллой в 88 г. до н. э. Таким образом, несмотря на открытую демонстрацию связи с Марием и поддержку законов, нацеленных на отмену реформ Суллы, было бы слишком большим упрощением рассматривать Цезаря как непреклонного марианца — противника Суллы. В римской политике редко встречались такие непримиримые противоречия, даже когда бушевала очередная гражданская война. Сенаторы почти неизменно выбирали супруг, принимая во внимание полезные связи, которые они могли приобрести в результате брачного союза. Мы слишком мало знаем о родственниках Помпея, чтобы понять, какими именно побуждениями руководствовался Цезарь в своем выборе; паутина взаимосвязей между аристократическими семействами была крайне сложной и запутанной. В отличие от его брака с Корнелией, этот не сопровождался церемонией confarreateo. Многое известно о ритуалах, связанных с традиционными римскими браками, хотя мы не знаем, все ли они были представлены на свадьбе Цезаря в 67 г. до н. э. Свадьба сопровождалась жертвоприношениями и толкованием знамений. Невесте традиционно полагалось носить оранжевые сандалии и домотканое платье с поясом, завязанным сложным «геркулесовым» узлом, который развязывали перед первой брачной ночью. Если Помпея следовала обычным установлениям, она должна была уложить свои волосы в шесть косичек и покрыть голову ярко-оранжевой вуалью (flammeum) — напоминанием о Корнелии, которая носила такую же вуаль каждый раз, когда она выходила из дома, если Цезарь действительно носил сан Flamen Dialis. Во главе факельной процессии она должна была пройти от своего дома к дому жениха, где ждал последний. По прибытии дверные столбы дома украшались деревянными филенками и помазывались растительным маслом или животным жиром. Затем невесту переносили через порог — обычай, восходивший к похищению сабинянок, когда первые римляне могли находить себе жен, лишь похищая дочерей из соседнего племени. Таким образом, первые римские невесты вступали в новые дома не по своей воле. Этот ритуал — хотя знание о его предполагаемом происхождении давно изгладилось из народной памяти — сохранился до наших дней, но римский обычай отличался в том смысле, что новобрачную переносили через порог слуги невесты, а не ее жених.

Помощник жениха ожидал с факелом и сосудом, наполненным водой, символизировавшим готовность обеспечить невесту самыми необходимыми в жизни вещами. Формальное скрепление брачных уз редко превращалось в длительную церемонию. Традиционная формула была очень простой. Невеста объявляла: «Где ты, Гай, я буду Гайей» (Ubi tu Caius, ego Caia); мужская и женская форма одного имени символизировала соединение двух людей. Символическое, богато украшенное брачное ложе стояло в прихожей дома, хотя супруги, естественно, не занимали его, а со временем удалялись в свою спальню. Некоторые греки верили, что римский жених гасил все огни в доме, чтобы комната была погружена в полную темноту, когда он соединялся со своей женой на брачном ложе. Предполагалось, что это знак уважения к почтенной женщине, чтобы она не выглядела проституткой, которую желают лишь ради сексуального удовольствия. Вполне может быть, что это вымысел, придуманный греками о римлянах. На следующее утро новобрачная впервые приносила жертву домашним богам (лары и пенаты) своего нового дома. Она со своим мужем также развлекала гостей на специальном празднестве [24].

Помпея состояла лишь в отдаленном родстве с Помпеем Великим, и между двумя ветвями этой семьи было мало любви, поэтому брак Цезаря не давал ему тесной связи с величайшим и наиболее популярным римским полководцем того времени. Первые два года после ухода с должности консула Помпей казался довольным, хотя в сенате он не совершил ничего примечательного. К 67 г. до н. э. ему явно не хватало всенародного обожания, принесенного громкими победами, и он начал политические маневры в надежде получить новое назначение. Его блестящая карьера требовала, чтобы он получил в управление не обычную провинцию, а нечто гораздо более грандиозное. Пираты продолжали чинить разбой в Средиземноморье, и трибун по имени Авл Габиний выдвинул законопроект с предложением об учреждении специального командного поста, чтобы раз и навсегда покончить с этой проблемой. Подобное предложение не было беспрецедентным, поскольку сенат уже направлял Марка Антония, одного из консулов 74 г. до н. э. — отца знаменитого Марка Антония, полководца Цезаря, — на борьбу с пиратами. Однако он не добился успеха, потерпел серьезное поражение в 72 г. до н. э. и вскоре умер. Ситуация продолжала ухудшаться, угрожая поставкам зерна в Италию. Но если предложение Габиния не отличалось новизной, он предлагал чрезвычайно радикальные меры, наделявшие нового полководца командованием над большим войском и флотом, а также правом imperium, которое распространялось на Средиземное море и на расстояние 50 миль от побережья в глубь материка. Его власть была равна власти всех губернаторов, чьи провинции включали прибрежные земли в этом регионе. Хотя в своем первоначальном предложении Габиний избежал прямого упоминания имени Помпея, всем было ясно, что это самый очевидный и фактически единственный выбор. Многие ведущие сенаторы воспротивились, утверждая, что в свободной Республике нельзя отдавать так много власти одному человеку. По инерции многие в сенате предпочли законсервировать серьезную проблему, вместо того чтобы позволить кому-то удостоиться почестей за ее решение [25].

Говорят, что Цезарь был единственным сенатором, произнесшим речь в пользу законопроекта, в то время как трибун пытался убедить толпу, собравшуюся на форуме, оказать ему такую же поддержку. Когда был отдан приказ о заседании народного собрания, люди с энтузиазмом выполнили его и приняли законопроект. Мы не можем утверждать, что ни один другой сенатор не поддержал его, но Цезарь, судя по всему, был одним из наиболее энергичных сторонников. Как и в прошлом, он не упускал случая связать свое имя с популярными мероприятиями, а его собственный опыт общения с пиратами давал ему ясное понимание того, какую угрозу они представляют. После принятия закона цена на зерно в Риме сразу же снизилась; таким образом рынок выразил свою уверенность в окончательной победе Помпея. Многие видные сенаторы оказались готовы посодействовать ему, так что 24 легата, или «старших подчиненных», положенных ему по закону, были известными и заслуженными людьми, что само по себе подразумевает — Цезарь был не одинок в своей поддержке Габиния. Вера в Помпея оказалась вполне оправданной, и он превосходно справился с проблемой. Помпей разделил Средиземное море на секторы к западу от Италии и очистил воды от пиратов за несколько недель. Понадобилось лишь немногим больше времени, чтобы разгромить пиратские логова в восточной части Средиземноморья. Одной из причин такого стремительного успеха была готовность Помпея принять капитуляцию пиратов и их семей, поселить их на хорошей пахотной земле и создать новые общины, которые могли обеспечивать себя всем необходимым, не прибегая к насилию. Помпей снова стал любимым героем Римской республики, хотя мелочность его характера проявилась снова, когда он попытался лишить проконсула и губернатора Сицилии заслуженной чести за разгром пиратов на этом острове. Успех Помпея лишь сильнее разжег его жажду новой славы [26].

В 66 г. до н. э. другой трибун, по имени Гай Манлий, воспользовавшись полномочиями, возвращенными трибунам Помпеем и Крассом, представил народному собранию еще одно предложение. С 74 г. до н. э. командование в вялотекущем конфликте с Митридатом возглавлял Луций Лициний Лукулл. Как уже упоминалось, считается, что он обеспечил себе этот пост благодаря содействию куртизанки Преции. Лукулл был одним из сторонников Суллы и, вероятно, единственным сенатором, оставшимся рядом с ним, когда тот впервые пошел на Рим в 88 г. до н. э. Лукулл был смелым и опытным полководцем, но его тактические и стратегические навыки не подкреплялись такими же лидерскими качествами в политике. Во время своих кампаний Лукулл одерживал победу за победой над Митридатом и его союзником армянским царем Тиграном. Тем не менее он не пользовался любовью воинов, как Марий, Сулла и Помпей. Хуже того, он держал под пристальным надзором деятельность римских торговцев и сборщиков налогов в Азии. Это вызывало ропот и возмущение влиятельных групп, которые привыкли обирать население провинций. Лукулл старался избежать враждебности местных жителей из опасения, что они могут увидеть в Митридате потенциального освободителя от римского гнета. Но для многих богатых торговцев прибыли перевешивали любые политические соображения, и начиная с 69 г. до н. э. полномочия Лукулла неуклонно урезывались по мере того, как у него забирали отдельные регионы и передавали под управление других наместников. Его силы таяли. Большая часть территорий, завоеванных в ходе предыдущей войны, была утрачена, и окончательная победа казалась все более отдаленной. В таких обстоятельствах идея отправки Помпея, который возглавит командование и раз и навсегда разрешит все проблемы, казалась очень привлекательной. Цезарь снова поддержал это предложение, и оно вскоре было принято. Помпей сменил Лукулла и опять создал впечатление, что прибыл в последнюю минуту, чтобы присвоить себе заслуги за победу в войне, которая практически уже была выиграна до него [27].

Маловероятно, что поддержка, оказанная Цезарем законопроектам в пользу Помпея в 67 и 66 гг. до н. э., оказала значительное влияние на итог голосования по этим вопросам. Важно напомнить, что на этом этапе своей жизни Цезарь еще не играл значительной политической роли. Его послужной список свидетельствовал о разнообразных талантах и позволял надеяться на неплохую карьеру, но в этом не было ничего необычного. Поддержка двух законопроектов (Lex Gabinia и Lex Manilla) едва ли могла обеспечить ему глубокую благодарность Помпея, но она была заметной, а многие ведущие сенаторы выступали против них, как в сенате, так и на форуме. Цезарь ухватился за возможность связать свое имя с успехами Помпея в расчете на то, что некоторая часть славы последнего достанется и ему. Еще более важным было то обстоятельство, что он высказал мнение, поддерживаемое широкими кругами граждан, включая многих всадников и других преуспевающих римлян, чьи голоса многое значили в народных собраниях. Предлагать заведомо популярные законы и значило быть popularis. Хотя в позднейших исследованиях этот термин часто определяется как политическая партия или группировка, на самом деле это был не более чем политический прием, опиравшийся на завоевание народной поддержки. Гракхи были populares, а также Сатурнин, Сульпиций и временами Марий. Хотя они поднимали сходные вопросы, эти люди не имели четко определенных общих концепций. Цезарь с самого начала своей карьеры склонялся к пути popularis, но это не означало, что он объединялся со всеми, кто шел этим путем, как делали многие. Политика по сути оставалась индивидуальной борьбой, так как все соперничали друг с другом. Дело было не в завоевании народного признания, а в том, чтобы завоевать его больше всех остальных [28].

Другим способом привлечения электората для Цезаря были огромные расходы. Его назначили куратором Аппиевой дороги, и он потратил много личных средств на оплату дорожных работ и ремонт придорожных сооружений. Теоретически эти деньги могли окупиться с лихвой, поскольку Аппиева дорога оставалась одной из самых главных дорог, ведущих в Рим, и избиратели, прибывающие в город по этому маршруту, получали хорошее напоминание о том, что Цезарь сделал для них. Готовность тратить собственные средства на благо сограждан несомненно способствовала его избранию на пост эдила в 65 г. до н. э. Ежегодно избирались четыре эдила, но два поста принадлежали исключительно плебеям и потому были недоступны для патрициев, таких как Цезарь. Эдил, который мог быть либо патрицием, либо плебеем, имел право на официальное кресло магистрата, подобно преторам и консулам. Сулла не сделал пост эдила обязательной ступенью общественной карьеры для человека, желающего занять более высокий пост, но установил минимальный возраст для его обладателей — 37 лет. Цезарю было лишь 35 лет, когда он стал эдилом, и вполне вероятно, что он получил особое разрешение от сената, позволившее ему занять пост на два года раньше обычного. Такие особые услуги были сравнительно распространенными; в 67 г. один трибун даже издал закон, запрещавший сенату оказывать их в отсутствие кворума (200 сенаторов). Влияние семьи матери Цезаря и его собственные заслуги как обладателя corona civica и понтифика, вероятно, объясняют такую поблажку [29].

Эдилы почти исключительно занимались благоустройством самого Рима: они следили за содержанием храмов, чистотой и ремонтом дорог, акведуков и канализационных стоков, контролировали поставки зерна, рынки и даже бордели Вечного города. Иногда они выступали в роли третейских судей, но одним из главных достоинств этого поста для честолюбивого политика была ответственность за проведение праздников и публичных развлечений. Два эдила несли особую ответственность за семидневные игры и празднества в честь богини-матери Кибелы в апреле (Ludi Megalenses) и «римские игры» (Ludi Romani), пятнадцатидневное празднество, проходившее в сентябре. Хотя казна выдавала магистратам средства на покрытие расходов, у эдилов уже давно было принято дополнять их своими личными деньгами. Каждый роскошный спектакль, поставленный эдилом, желающим сделать себе имя, устанавливал новую планку для его преемников. Цезарь занялся подготовкой к игрищам со всем энтузиазмом прирожденного «шоумена» и решимостью идти на любые издержки. Большая часть его личной коллекции произведений искусства была выставлена на форуме и в базиликах вокруг него, а также во временных колоннадах, воздвигнутых для этой цели. В то время в Риме еще не существовало монументальных театров, привычных для эллинистических городов, поэтому было необходимо обустроить сидячие места и временную сцену. Другой эдил, Марк Кальпурний Бибул, оказал ему материальное содействие, но жаловался, что все почести доставались его коллеге, хотя они совместно вкладывали средства в организацию боев диких зверей и драматических постановок. Он якобы сказал, что это очень напоминает храм Кастора и Поллукса, небесных близнецов, который в народе неизменно называли «храмом Кастора» для краткости. Точно так же люди всегда говорили только о Цезаре, а не о Цезаре и Бибуле[33] [30].

Цезарь решил устроить гладиаторские бои в честь своего отца, умершего около 20 лет назад. Эти бои вели свое происхождение от погребальных обрядов. Сначала они были частными семейными мероприятиями, но ближе к концу III века до н. э. стали общественными представлениями, все более значительными по своей помпезности и масштабу. Традиция проведения таких боев только в память о смерти члена семьи продолжалась до времен Цезаря по контрасту с поединками между дикими животными, которые могли быть представлены в целом ряде празднеств. Впрочем, старинная традиция была лишь немногим более чем предлогом для этой жестокой забавы, которая приобрела огромную популярность в Риме и по всей Италии. Со стороны Цезаря было довольно странно объявлять погребальные игрища после стольких лет после смерти отца. Но размах его планов был беспрецедентным. Он стал собирать такое количество гладиаторов из школ по всей Италии, что сенаторы забеспокоились. Восстание Спартака еще не успело изгладиться из памяти, и существовали опасения по поводу того, что может сделать честолюбивый человек, подобный Цезарю, собрав в Риме так много вооруженных головорезов под своим командованием. Возможно, другие сенаторы противились проведению столь роскошных представлений, которые избалуют зрителей и сделают более накладным и затруднительным проведение гладиаторских боев в будущем. В результате был принят закон, ограничивавший количество гладиаторов, которые могли участвовать в поединках, устроенных одним человеком. Тем не менее наши источники сообщают, что на играх Цезаря появилось 320 пар гладиаторов, облаченных в красочные посеребренные доспехи. Не менее роскошное оружие и доспехи имелись и у гладиаторов, бившихся с дикими зверями на представлениях, устроенных совместно с Бибулом [31].

Во время своего пребывания на посту эдила Цезарь потратил большую часть своих личных средств. Римляне обожали бесплатные игры и представления. Им были не по душе любые намеки на скупость со стороны устроителей игр, и они могли припомнить это, когда будут голосовать за того или иного кандидата, но могли и с благодарностью вспомнить о человеке, устроившем действительно впечатляющее зрелище. Впрочем, дело было не только в деньгах, потраченных на представления, так как даже самые пышные игры иногда с треском проваливались, если не были хорошо подготовлены. Цезарь проявлял большой вкус во всем, что он делал, и его игры пользовались огромным успехом. С его точки зрения, средства, потраченные на достижение такого результата, не пропали впустую. Деньги принадлежали ему лично лишь в том смысле, что он брал их взаймы. По свидетельству Цезаря, еще до своего избрания на первую должность он имел долгов более чем на 1300 талантов, т. е. более чем на 31 000 000 сестерциев в римской валюте (для большей ясности упомянем, что минимальные имущественные требования для членов всаднического сословия в то время составляли примерно 400 000 сестерциев). Эта головокружительная сумма значительно возросла из-за расходов в качестве эдила и куратора Аппиевой дороги. Цезарь делал ставку на свое блестящее политическое будущее, которое должно было покрыть все долги. Его кредиторы шли на такой же риск, но, вероятно, были уверены в окончательном успехе Цезаря. Большая часть этих денег скорее всего была одолжена у Красса. Цезарь был не единственным перспективным сенатором, которого он финансировал таким образом, но едва ли он давал другим такую же возможность снова и снова брать взаймы [32].

На этом этапе своей карьеры Цезарь совершил еще один широкий жест. Где-то в середине года, скорее всего перед одними из игрищ, он приказал снова выставить на форуме трофеи Мария в честь его победы над кимврами и тевтонами. Сулла приказал убрать и, вероятно, уничтожить их, поэтому Цезарь мог сделать только копии. Как и на похоронах Юлии, этот жест был хорошо принят большинством римлян. Люди до сих пор помнили страх перед северными варварами, вторгавшимися в Италию и грабившими города. Марий спас Рим от этой участи, и этот подвиг считался достойным празднества. Одним исключением был Квинт Лутаций Катул, консул 78 г. и понтифик, как и Цезарь. Его отец был консулом вместе с Марием в 102 г. до н. э. и проконсулом в 101 г.; он был глубоко возмущен тем, что народный герой получил большую часть почестей за их совместные успехи. Его сын теперь был, вероятно, самым уважаемым членом сената, хотя формально и не являлся princeps senatus — человеком, чье имя фигурировало первым в списке сенаторов. Почести, оказанные Марию, умалили славу семьи Катулов. Он негодовал по этому поводу, но если истории не лгут, он также стал побаиваться Цезаря как слишком бойкого и потенциально опасного политика. В сенате Катул объявил: Ты больше не подтачиваешь основы Республики, Цезарь, — теперь ты начинаешь прямую атаку на нее». Несмотря на авторитет старшего по возрасту государственного деятеля, Цезарь ответил речью, прозвучавшей очень логично и убедившей большинство сенаторов в его невиновности. Вероятно, они были правы, так как его карьера до сих пор во многих отношениях шла по проторенному пути. Но в воздухе уже ощущались новые веяния [33].

В конце 66 г. до н. э. на консульских выборах на следующий год победили Публий Корнелий Сулла и Публий Автроний Паэт. Сулла был родственником диктатора и разбогател во время проскрипций. Как шурин Помпея, он мог пользоваться некоторой популярностью из-за родственной связи с великим полководцем, но успех Суллы гораздо больше зависел от употребления денег на предвыборную кампанию, отмеченную широко распространенным взяточничеством и угрозами. Это само по себе не было чем-то необычным.

Был принят целый ряд законов для борьбы со злоупотреблениями на выборах; частота принятия таких законов свидетельствует об их неэффективности. Недавно принятый закон гласил, что кандидаты, виновные в подобных преступлениях, не только теряют должность, которую они занимают, но изгоняются из сената, лишаются права выставлять напоказ какие-либо символы своей власти и больше не могут участвовать в политической деятельности. Двое проигравших на выборах, Луций Аврелий Котта и Луций Манлий Торкват, воспользовались этим законом и не замедлили обвинить победителей. Будучи претором в 70 г. до н. э., Котта провел закон об изменении состава судебных заседателей. Теперь же считалось, что он должен был занять пост консула еще один-два года назад, что делало его поражение еще более унизительным.

Оба его брата уже были консулами, а Манлий происходил из выдающегося патрицианского рода по контрасту с двумя победителями на выборах. В своей защите Автроний больше полагался на использование «групп поддержки» для запугивания членов суда или, если это не поможет, для нарушения хода судебного процесса. Сулла, возможно, использовал аналогичную тактику — спустя годы Цицерон выступал в его защиту по другому обвинению и возложил всю вину за прежнее насилие на Автрония. Несмотря ни на что, обвинители добились успеха и оба избранника были лишены своих должностей. Котта и Торкват стали консулами 65 г. до н. э. либо потому, что они собрали больше голосов, чем Сулла и Автроний, либо после повторных выборов.

Разумеется, на этом дело не закончилось. Автроний и Сулла не желали смириться со своим изгнанием из политической жизни. Начиная с 1 января 65 г. до н. э., когда Котта и Торкват вступили в должность, пошли разговоры о заговоре с целью их убийства. Другие ведущие сенаторы также должны были расстаться с жизнью, а потом заговорщики планировали занять высшие посты. Предупрежденные об их замыслах, новые консулы поставили у сената вооруженную охрану, и день прошел без происшествий. Официально заговор был окружен завесой молчания, так что Цицерон, служивший претором в 66 г. до н. э., несколько лет спустя мог утверждать, что в то время он ничего не знал об этом. В отсутствие фактов распространились всевозможные слухи, особенно впоследствии, когда их можно было использовать для очернения имен соперников, намекая на их участие в неприглядных событиях. Утверждалось, что главным союзником Автрония был Луций Сергий Катилина, с которым мы еще встретимся в этой главе. Он недавно вернулся после управления Африкой в качестве пропретора и хотел стать кандидатом на пост консула после утраты полномочий Суллы и Автрония. Принято считать, что отказ магистрата, отвечавшего за проведение выборов, включить его в список кандидатов побудил его присоединиться к Автронию в его планах насильственного захвата власти. Другим человеком, чье имя упоминалось в этой связи, был Гней Кальпурний Пизон, избранный квестором на 65 г. до н. э., которого считали вспыльчивым и непредсказуемым человеком. Вскоре, когда сенат решил направить его в Испанию в должности пропретора — выдающееся назначение для столь молодого человека, занимавшего незначительную должность, — это рассматривалось как признак страха перед тем, что он мог натворить, если бы ему было позволено остаться в Риме. Слухи продолжали распространяться, особенно после того как Пизон был убит в своей провинции группой его легионеров. Некоторые утверждали, что это произошло в результате тиранического правления губернатора. Такое объяснение выглядит правдоподобно, хотя следует помнить, что из множества римских губернаторов, чинивших произвол в своих провинциях, лишь нескольких убили в период исполнения ими своих обязанностей. Другие полагали, что испанские воины[34] сохранили преданность Помпею, так как служили под его командованием в войне с Серторием и либо получили инструкции, либо по собственной инициативе решили избавиться от потенциального соперника Помпея. Распространение таких и еще более невероятных историй указывает на нервные настроения, царившие в обществе [2].

Теперь нам нужно поместить в этот контекст версию Светония, согласно которой Красс и Цезарь состояли в союзе с Суллой и Автронием. План заключался в том, чтобы перебить всех оппонентов в сенате, отдать консульские должности изгнанной паре, сделать Красса диктатором, а Цезаря его полномочным представителем с архаическим титулом «мастера конюшни» (Magister Equitum)[35]. Предполагалось, что Цезарь подаст знак о начале избиения, спустив тогу со своего плеча, но он не сделал этого, поскольку Красс не пришел, движимый «совестью или страхом». Письменные источники, называемые Светонием в связи с этим инцидентом, были составлены впоследствии авторами, враждебно относившимися к Цезарю. То же самое относится к другой истории, о которой он упоминает, где описывается, как Цезарь планировал вооруженный мятеж вместе с Пизоном, но был остановлен убийством последнего. Как и другие утверждения о том, что он с самого начала планировал захватить власть в Римской республике насильственным путем, это скорее всего лишь позднейшая выдумка. Цезарь, лишь недавно избранный на пост эдила, не имел причин желать переворота. Практически нет сомнений, что он не участвовал в каком-либо заговоре с целью убийства его родственника Луция Аврелия Котты. Сходным образом Красс, который только что вступил в должность цензора вместе с Катулом, мало что выигрывал от вооруженного мятежа. Выборы безусловно сопровождались кое-какими беспорядками, и мог даже существовать некий заговор, но участие в нем Цезаря или Красса выдумано более поздними авторами [3].

Среди античных и современных историков существует склонность рассматривать эти годы как время острого соперничества между Крассом и Помпеем. В 67 г. до н. э. Катул заявил, что командование операциями против пиратов дает слишком много власти в руки одного человека. Когда Помпея в придачу наделили полномочиями для войны с Митридатом, он стал командовать гораздо более многочисленными армиями и мог опираться на ресурсы более обширного региона, чем Сулла в начале гражданской войны. Авторы, писавшие в эпоху римских императоров, выражали удивление тем обстоятельством, что он отказался от такой огромной власти по возвращении в Италию в конце 62 г. до н. э. Предполагалось, что любой человек, обладающий достаточной силой, чтобы сделаться единоличным правителем Рима, по определению будет добиваться этой цели. Теперь мы знаем, что подобное мнение было ошибочным, так как Помпей предпочел удовлетворять свои амбиции более общепринятыми способами. В письмах Цицерона того времени нет ни одного намека на его беспокойство о том, что великий полководец может последовать примеру Суллы. Маловероятно, что многие другие сенаторы ожидали новой гражданской войны, но это не значит, что они считали ее совершенно невозможной. Каждый еще помнил ужасающее насилие 80-х годов до н. э., проскрипционные списки с именами прославленных людей, приговоренных к смерти, и отрубленные головы, украшавшие ростру. Все это происходило в самом центре Рима, и никто не мог утверждать, что этого больше не случится. Помпей был одним из кровожадных подручных Суллы и получил прозвище «молодого мясника». С годами его характер вроде бы смягчился, но он все равно проводил в Риме лишь малую часть времени и почти не участвовал в повседневных общественных делах. Все знали о блестящем молодом полководце, добавившем победы в Азии к уже одержанным в Африке, Испании, Италии и на Сицилии, но многие ли знали, каким человеком он был на самом деле и как мог себя повести? Обстоятельства Помпея сильно отличались от ситуации, в которой оказался Сулла, практически загнанный в угол своими противниками. Но теоретически была возможность захватить власть в Риме, как это сделал недовольный консул Цинна, и для Помпея это могло стать соблазнительным примером. Такой сценарий было еще легче представить, принимая во внимание, что авторитет выборной и судебной власти был подорван, а конкуренция между ведущими сенаторами стала еще более острой, чем раньше [4].

По контрасту с Помпеем, люди хорошо знали Красса, который проводил в Риме гораздо больше времени и принимал активное участие в общественной жизни. Один из богатейших людей Римской республики — его состояние, возможно, уступало только богатству Помпея, — Красс любил говорить, что ни один человек не может называть себя богатым, если он не в состоянии содержать собственную армию. Несмотря на огромное состояние, его образ жизни в эту эпоху роскоши и излишеств был довольно скромным. Такие люди, как Лукулл и оратор Гортензий, великий соперник Цицерона, выставляли напоказ свои великолепные дома, виллы и сады и славились роскошными пиршествами с экзотическими блюдами. Они сооружали пруды с соленой водой, в которых разводили морскую рыбу не столько для еды, сколько ради удовольствия. Красс не тратил свои деньги на такие прихоти, но прилагал огромные усилия, чтобы увеличить свое и без того колоссальное состояние. Он имел интересы во многих делах и поддерживал тесные связи с publicani и торговыми компаниями, действовавшими в провинциях. Самые заметные вложения он делал в недвижимость и содержал сотни обученных рабов, которые строили новые здания, ремонтировали и украшали уже существующие и таким образом увеличивали их стоимость. На содержании Красса была группа, напоминавшая современную пожарную бригаду, — нечто новое для Рима. Большие районы города состояли из узких улочек, разделявших высокие, тесно скученные и часто построенные из некачественных материалов дома (insulae), сдаваемые в аренду жадными до прибыли землевладельцами. Пожары вспыхивали легко и быстро распространялись, особенно жарким итальянским летом. Красс скупал огромные земельные участки в Риме по бросовой цене, ожидая очередного пожара, а затем приобретая строения, находившиеся на пути разрушительного огня[36]. После заключения сделки он вызывал свою пожарную бригаду для борьбы с огнем и обычно разрушал часть зданий, чтобы создать преграду для дальнейшего распространения пламени. Некоторые из его новых покупок оставались целыми, а рабы-умельцы были готовы к новому строительству на месте снесенных построек. Судя по всему, его больше интересовали дома для преуспевающих граждан, хотя, как и другие видные римляне, он также мог владеть целыми кварталами трущоб. Способы, с помощью которых он приобрел значительную часть своей недвижимости, свидетельствовали о решимости и безжалостности. На каком-то этапе, скорее всего в 73 г. до н. э., он провел много времени в обществе весталки по имени Лициния. Ее официально обвинили в нарушении обета целомудрия — преступлении, за которое весталок наказывали погребением заживо. Дело было прекращено после того, как Красс объявил, что он собирался купить дом у Лицинии, чье имя подразумевает, что она вполне могла быть его родственницей[37]. Люди были настолько убеждены в его материальной заинтересованности, что считали эту причину гораздо более вероятной, чем предположение о том, что у них был роман. Лицинию оправдали, но утверждается, что Красс продолжал обхаживать ее до тех пор, пока она наконец не продала ему дом [5].

Красс был не просто магнатом, владевшим огромными поместьями, домами и серебряными рудниками, и его состояние существовало не только ради приумножения богатства, но было поставлено на службу его политическим амбициям. Как мы могли убедиться, вполне вероятно, что Цезарь брал у него щедрые ссуды на финансирование своих мероприятий в надежде завоевать благосклонность римлян. Красс с готовностью давал деньги взаймы многим людям, делавшим политическую карьеру. Он редко давал деньги под проценты, но настаивал на возвращении долга после наступления заранее оговоренной даты. Красс сосредоточился на накоплении политического капитала, оказывая услуги другим людям и делая их своими должниками. В те годы значительная часть из примерно 600 сенаторов — возможно, даже большинство — либо были должны Крассу, либо в прошлом уже получили выгоду от его беспроцентных ссуд. Некоторые из этих людей происходили из самых видных семейств и обладали достаточно большим собственным состоянием. Многие, подобно Цезарю, были честолюбивыми «выскочками» из обедневших знатных родов, а другие — сенаторами, никогда не занимавшими государственных должностей, но имевшими право голоса, даже если им редко удавалось высказывать свое мнение. Красс пользовался огромным влиянием среди этих людей благодаря щедрости, с которой он позволял им пользоваться своим богатством. Он был готов оказывать и другие услуги, если человек в итоге оказывался у него в долгу. Красс принимал активное участие в судебных заседаниях, даже по сравнению с такими людьми, как Цицерон, чья карьера опиралась главным образом на его адвокатские навыки. Последний утверждал, что Красс:

Плутарх также подчеркивал тщательность, с которой Красс готовил свои речи перед каждым выступлением в суде. Но хотя его выступления свидетельствовали о трудолюбии и упорстве, а не о врожденном обаянии, они были очень эффективными, а его готовность браться за дела, от которых отказывались другие, заставляла многих испытывать чувство глубокой благодарности. Его энтузиазм в создании новых связей приводил к тому, что иногда он казался непостоянным и мог выступать в суде или на форуме от лица одного человека, а спустя немного времени объединяться с кем-то еще и отстаивать интересы противоположной стороны. Красс много и плодотворно трудился на политической ниве по сравнению с Помпеем, который, когда бывал в Риме, редко появлялся на форуме. Богатство и auctoritas Помпея превосходили возможности любого другого римлянина, но он неохотно пользовался ими, так как не любил толпу и редко выступал в роли защитника. Красс же всегда находился на виду, словом или делом поддерживал других людей и не брезговал приветствовать низших по имени каждый раз, когда встречался с ними. Он так и не завоевал народную любовь, но его влияние гарантировало, что к нему относились с уважением. Обвинения в адрес видных людей происходили довольно часто и были обычной частью римской общественной жизни, но никто не нападал на Красса таким образом. Плутарх упоминает об одном трибуне плебса, завоевавшем дурную славу своими яростными нападками на известных деятелей. Когда его спросили, почему он никогда не выбирает Красса своей мишенью, он ответил, что «у него в рогах солома», имея в виду старинный итальянский обычай прикреплять солому к рогам опасного быка в качестве предупреждения, чтобы люди держались подальше. Возможно, это игра слов, поскольку латинское слово «сено» имеет такой же корень, что и «заимодавец» [7].

Красс, очевидно, лелеял большие планы на срок своего цензорства в 65 г. до н. э. Он объявил о своем намерении наделить правами римского гражданства многих жителей Цизальпинской Галлии. Цезарь уже связал свое имя с агитацией за это мероприятие, а Красс желал заручиться благодарностью и будущей поддержкой множества новых избирателей. Другие сенаторы опасались его возрастающего влияния, а его коллега Катул решительно отказал в приеме новых граждан. Красс также попытался аннексировать Египет в качестве провинции и обложить его налогами, хотя неясно, каким образом он собирался это сделать, поскольку такие вопросы находились вне компетенции цензоров. В Египте происходили волнения из-за династических разногласий среди представителей пришедшей в упадок династии Птолемеев. Светоний сообщает о том, что Цезарь, пользуясь своей популярностью, завоеванной на посту эдила, тоже попытался убедить некоторых народных трибунов избрать его на необычную командную должность в качестве правителя Египта. Возможно, он с Крассом действовал совместно в этом вопросе. С другой стороны, оба могли увидеть для себя одинаковую возможность обогащения, получив в свое распоряжение баснословно богатый Египет. В любом случае их планы столкнулись с чрезвычайно сильным сопротивлением. Красс и Катул так сильно конфликтовали друг с другом, что оба согласились подать в отставку лишь через несколько месяцев после своего избрания. Они не смогли исполнить свою главную роль и провести новую перепись граждан и их имущества, и прошло несколько десятилетий, прежде чем гражданский и имущественный ценз был проведен надлежащим образом. Одно из главных учреждений Римской республики не смогло справиться с изменившимися обстоятельствами общественной жизни [8].

В 64 году Цезарь впервые выступил в роли председателя суда. Это было распространенной обязанностью эдилов и бывших эдилов, которых регулярно призывали на судейские должности, когда преторы оказывались перегруженными текущими делами. В 64 г. до н. э. образовался избыток дел об обвинениях в убийстве (cuaestrio di sicariis). Отчасти это было вызвано деятельностью одного из квесторов, Марка Порция Катона, который относился к своим обязанностям гораздо серьезнее, чем большинство его сверстников, занимавших этот первый пост на служебной лестнице. Уполномоченный по надзору за казной, Катон не довольствовался общепринятой практикой и не оставил повседневные административные дела чиновникам своего персонала, которые занимались ими на постоянной основе. Вместо этого он подробно вникал во все аспекты и, вероятно, удивил подчиненных своими знаниями и энтузиазмом. Они сопротивлялись и пытались воспользоваться помощью других квесторов, чтобы утихомирить Катона. Он ответил на это, уволив старшего чиновника и обвинив другого в мошенничестве. За год своей службы он также выявил несколько правонарушений, совершенных еще во времена диктатуры Суллы, который разрешил своим фаворитам брать «ссуды» из фондов Республики. Катон возбудил судебное преследование и требовал возврата денег. Особое внимание он уделил одной группе людей, получивших награду в 12 000 денариев (эквивалент 48 000 сестерциев), предложенную за убийство попавших в проскрипционные списки. Имена этих людей были преданы огласке, и их заставили вернуть «кровавые деньги». Действия квестора получили всеобщее одобрение, так как ужас перед проскрипциями был еще свеж в людской памяти. Уловив настроение времени, прокуроры поспешили обвинить всех этих людей в убийстве. Легальность таких мероприятий была сомнительной, так как проскрипционный закон Суллы обеспечивал защиту всем, кто действовал от его имени против людей, объявленных врагами Республики. Эти суды ставили под сомнение законность самого института диктатуры, точно так же, как общий восторг по поводу восстановления статуса и полномочий трибуната отражал желание вернуться к «настоящей» Республике, существовавшей до Суллы. Римляне пытались осмыслить и преодолеть насилие и беспорядки своего недавнего прошлого [9].

Председательство на таких судебных процессах несомненно было мечтой Цезаря. Его собственный опыт, приобретенный в годы диктатуры Суллы, не внушил ему симпатии к тем, кто принимал участие в проскрипциях и наживался на них. С политической точки зрения тоже было неплохо снова оказаться в центре общественного внимания. Хотя судья не контролировал судебных заседателей, он безусловно мог благоволить к одной из сторон процесса, и Цезарь хотел бы осуждения людей, чья виновность так или иначе была засвидетельствована в официальных записях казначейства. Среди осужденных был Луций Луск, один из центурионов Суллы, сколотивший огромное состояние в 10 000 000 сестерциев во время проскрипций. Другим был дядя Катилины Луций Анний Беллиэн, в списке жертв которого числился Квинт Лукреций Офелла — человек, который попытался выставить свою кандидатуру на пост консула, несмотря на прямой приказ Суллы. Сам Катилина тоже предстал перед судом, и его вина казалась очевидной, хотя в более поздней обвинительной речи Цицерона вполне могли содержаться некоторые преувеличения. Там утверждалось, что Катилина ходил по улицам, размахивая головой собственного свекра, который был близким родственником Мария. Тем не менее Катилина был оправдан. Остается неясным, произошло ли это с попустительства Цезаря, но Катилина был гораздо более значительной фигурой и имел больше влиятельных друзей, чем другие осужденные в ходе этих процессов. Его связей, особенно подкрепленных взятками и услугами, вполне могло хватить, чтобы заседатели приняли нужное решение. Вероятно. Катилина вообще не нуждался в содействии Цезаря, но и последний вполне мог считать, что не в его интересах выказывать слишком большой энтузиазм в этом конкретном случае. То обстоятельство, что в последующие годы эти два человека имели политические связи друг с другом, указывает, что суд не привел к личной вражде, но об остальном трудно судить. Несмотря на свою связь с Марием, в этом деле Цезарь избегал выступать в роли мстителя за личные обиды. По свидетельству Светония, он намеренно отказал в обвинении, выдвинутом против Корнелия Фагита, офицера, арестовавшего его во время бегства от гнева Суллы и освободившего лишь в обмен на выплату щедрой взятки. Корнелий выполнил свою часть сделки, и Цезарь, подчеркивавший, что он никогда не забывает тех, кто помогал ему, считал это более важным, чем свой первоначальный арест [10].

Это было не первое обвинение, от которого Катилине удалось уйти. Его связи с видными членами сената уже позволили ему избежать наказания за злоупотребления и коррупцию в его бытность пропретором Африки. Опять-таки, он скорее всего был виновен, но присутствие таких людей, как Катул, поддерживавших его в суде, позволило ему, как и многим другим губернаторам, избежать наказания. В данном случае даже его обвинитель в конце концов принял сторону защиты. Подобно Сулле и Цезарю, Катилина происходил из древнего патрицианского рода, с годами пришедшего в упадок и оказавшегося на обочине общественной жизни, но стремившегося конкурировать с более богатыми и прославленными соперниками. Гражданская война помогла ему восстановить свое состояние, и он стал ревностным сторонником Суллы. В последующие годы карьера Катилины была отмечена многочисленными скандалами. Он был известен своими любовными похождениями, и его обвинили в совращении девственницы-весталки, что каралось смертной казнью. Впоследствии он женился на Аврелии Орестилле (насколько известно, она не состояла в родстве с матерью Цезаря), которая была состоятельной женщиной, но имела сомнительную репутацию. Саллюстий ядовито замечает, что «ни один хороший человек никогда не хвалил в ней чего-либо, помимо ее внешности». Ходили жуткие слухи, что из-за своей страсти к ней Катилина убил собственного сына-подростка, поскольку Аврелия не хотела жить в одном доме с почти взрослым наследником. Катилину считали лишенным чести развратником, чьи друзья как женского, так и мужского пола принадлежали к наиболее эксцентричным и распущенным аристократическим кругам. Вместе с тем он обладал громадным обаянием и умел завоевывать страстную преданность своих сообщников. Сходство с Цезарем поразительное, и возникает искушение рассматривать Катилину как человека, которым мог бы стать сам Цезарь. Несмотря на все скандалы, карьера Катилины до сих пор шла по общепринятому пути, за исключением гражданской войны, где обычные правила неприменимы. Его неутолимая жажда успеха снова напоминает Цезаря. Отстраненный от участия в выборах консулов в 66 г. до н. э., он не выставил свою кандидатуру на следующий год, возможно потому, что все еще находился под судом за вымогательство в провинции. Тем не менее он снова стал кандидатом в конце 64 г. до н. э. И Красс, и Цезарь косвенно поддерживали его избирательную кампанию [11].

По сравнению с Катилиной Марк Порций Катон с первого взгляда казался противоположностью Цезаря во всех отношениях. Он был правнуком Катона-старшего, «нового человека», принятого в сенат за выдающиеся заслуги во время Второй Пунической войны, который побывал в должности консула и цензора. Его предок всегда противопоставлял себя изнеженным аристократам из старинных римских семейств, презирал их любовь к греческому языку и культуре, вел простой образ жизни, ограниченный жесткими требованиями долга. Он первым написал прозаическую историю Рима на латыни, где категорически отказался называть имена отдельных магистратов, так как хотел прославить деяния римского народа, а не увековечить достижения аристократов. То, как его правнук завоевал себе славу и высокое уважение, подражая манерам и образу жизни своего знаменитого предка, служит интересным примером удачного «маркетингового решения» в конкурентной борьбе между сенаторами. Катон сочетал олицетворение традиционных римских ценностей — которое на самом деле могло и не отражать историческую реальность, существовавшую в предыдущих поколениях, но тем не менее пользовалось всеобщим уважением — с особенно строгой приверженностью стоической философии[38]. Стоическая доктрина ставила стремление к добродетели превыше всего остального, но в его случае это доходило почти до одержимости. Имя Катона никогда не было связано со скандалами или с обвинениями в роскоши. В противоположность аккуратному и щеголеватому Цезарю, Катон почти не заботился о своей внешности. Он часто ходил по улицам Рима босиком и даже вершил официальные дела в качестве магистрата, облаченный в тогу, но без обычной туники под ней. В путешествиях он никогда не ездил верхом, предпочитая ходить пешком, и, предположительно, мог легко держаться наравне с конными спутниками. Опять-таки в противоположность Цезарю, Плутарх отмечает, что Катон не спал с женщинами до тех пор, пока не возлег на брачное ложе со своей невестой. В данном случае его самообладание не получило должного уважения со стороны его супруги, с которой он впоследствии развелся из-за ее неверности. То же самое можно сказать и про ее сводную сестру Сервилию, которая долго была любовницей Цезаря [12].

В своей манере поведения Цезарь и Катон часто оказывались на разных полюсах, но в некоторых отношениях оба стремились к достижению одних и тех же целей. Честолюбивые политики должны быть замечены, поэтому они выделялись на фоне остальных, хотя стремились к одним и тем же должностям. Здесь Катон имел преимущество, так как его семейные связи были значительнее, чем у Цезаря. Когда человек одерживал победу на выборах, он должен был затмить своим блеском всех остальных, занимавших такие же посты. Способности имели значение, но важнее было привлекать внимание к собственным достижениям. На посту квестора Катон ясно давал понять, что отличается от других и привносит в свою работу не только талант, но и несравненную добродетельность. Преследование тех, кто убивал своих жертв во время проскрипций и наживался на их имуществе, было популярной мерой, привлекавшей внимание и завоевывавшей одобрение. Катон и Цезарь разными способами занимались саморекламой и заставляли говорить о себе как о необычных и выдающихся людях. Цезарь добивался этого демонстрацией своих изысканных вкусов и щедрыми тратами на общественные мероприятия, а Катон — показной скромностью и бережливостью. Несмотря на разницу в манерах и способах достижения цели, оба играли в одну и ту же игру.

Выборы в конце 64 г. до н. э. снова сопровождались ожесточенной конкуренцией. Цезарь не принимал в них участия в качестве кандидата, так как не мог быть избран на пост претора до следующего года, но определенно занимался поддержкой избирательных кампаний других кандидатов. Это был способ обеспечить собственную поддержку в будущем. Особенно жестким было соперничество за консульские должности. Катилина наконец смог выставить свою кандидатуру в паре с имевшим такую же сомнительную репутацию, но гораздо менее одаренным Гаем Антонием. Другим видным кандидатом был знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон, происходивший из «новых людей» и всецело полагавшийся на свой талант. Он приобрел известность благодаря своим выступлениям на судебных слушаниях, особенно в громких делах, когда он, к примеру, противостоял одному из приспешников Суллы в 80 г. до н. э. и добился наказания за взяточничество богатого и влиятельного губернатора в 70 г. до н. э. Как и Цезарь, он поддержал закон Манилия, отдававший Помпею командование на Востоке, и постоянно связывал свое имя со сторонниками народного героя. Они с Помпеем (как ни странно, и Катилина) в течение короткого времени служили вместе под командованием Помпея Страбона во время Союзнической войны. Цицерон также представал в роли защитника прав всаднического сословия и устраивал хорошие общественные развлечения во время исполнения обязанностей эдила. Такое заигрывание с народным мнением вызывало неприязнь у ведущих аристократов сената, или «добрых людей» (boni), как они себя называли, и ни один «новый человек» не получал пост консула уже в течение целого поколения. Впрочем, в данном случае Катилина вызывал достаточно обоснованные подозрения, и Цицерон казался лучшим выбором. Поэтому Цицерон одержал победу, а Антоний занял пост второго консула [13].

После 1 января 63 г. до н. э., когда Цицерон и Антоний формально вступили в должность, они немедленно столкнулись с радикальным законом о земле, предложенным трибуном Публием Сервилием Руллом. Этот законопроект подразумевал выделение огромных земельных наделов беднейшим гражданам, начиная с государственных территорий в Кампании — почти все, что осталось от ager publicus после перераспределения земель, начатого братьями Гракхами. Поскольку этой земли не хватало на всех бедняков, государству предлагалось выкупить дополнительные земельные наделы. Закон гарантировал хорошую цену для продавцов и гласил, что любые продажи должны быть добровольными. Было ясно, что для сбора необходимых средств придется продавать даже государственную собственность в провинциях. Была назначена комиссия из десяти человек (децемвиров) с пропреторскими полномочиями, которая в течение пяти лет должна была наблюдать за осуществлением этой программы. Децемвиры избирались голосованием на малом народном собрании, состоявшем из 17, а не из 35 триб. Проект имел грандиозный масштаб, и децемвиры наделялись значительными полномочиями, но проблема, которую предстояло решить, была застарелой и болезненной. Сельская Италия сильно пострадала за последнее десятилетие, и десятки тысяч беднейших граждан находились в отчаянном положении. Многие безземельные крестьяне потянулись в Рим, где яростно боролись за право на оплачиваемую работу, чтобы обеспечить себя и свои семьи. Город предоставлял достаточно широкие возможности для этого, но не все, кто попадал туда, добивались успеха. Арендная плата была высокой, жить приходилось в ужасающих условиях, а долги становились невыносимым бременем для множества бедняков, которые, в отличие от знати, не могли поправить свои дела за счет политической деятельности.

Земельный закон Рулла сам по себе не решал все эти проблемы, но смягчал их остроту. Сначала он был поддержан всеми десятью трибунами. Очень вероятно, что Красс и Цезарь энергично поддерживали Рулла и надеялись выиграть выборы в совет десяти. Позиция Помпея была более неопределенной. С одной стороны, закон обеспечивал земельные наделы для его ветеранов, когда он приведет их назад после окончания военной кампании, которая уже близилась к завершению. Но если Крассу предстояло играть ключевую роль в осуществлении земельной реформы, это означало, что ветераны Помпея и многие другие граждане окажутся в долгу перед его грозным соперником. Некоторые трибуны считались сторонниками Помпея, поэтому маловероятно, что он активно противился принятию закона, но, возможно, ему просто не хватило времени для выработки четко определенной позиции, так как он находился далеко от Рима. Цицерон с самого начала был настроен против этого предложения и всю свою жизнь последовательно выступал с критикой подобных законопроектов. Многие видные сенаторы тоже находились в оппозиции к Руллу, и новый консул мог видеть в этом хорошую возможность заручиться благодарностью этих людей, чьи чувства к нему до сих пор были по меньшей мере прохладными. В нескольких речах перед сенатом и народным собранием на форуме он резко высказался против предложенной реформы. Он демонизировал десятерых децемвиров, называя их «царями», и указывал на их чрезвычайные полномочия и темные побуждения людей, которые якобы стояли за предложенным законом и дергали за ниточки. Эти зловещие фигуры, не упоминавшиеся по имени, но подразумевавшие Красса и, вероятно, Цезаря, выставлялись как соперники Помпея. По меньшей мере один из трибунов уже нарушил консенсус и объявил, что наложит вето на законопроект. Риторическое мастерство Цицерона одержало победу, и земельная реформа была отвергнута [14].

В один из следующих месяцев Цезарь начал судебное преследование Гая Кальпурния Пизона, бывшего консула, недавно вернувшегося в Рим после управления Цизальпинской Галлией. Среди обвинений в вымогательстве и плохой административной работе был включен пункт о несправедливом отделении Галлии от долины реки По. Цезарь снова попытался отстоять права жителей этого региона, но добился не большего успеха, чем в предыдущих случаях. В защиту Пизона выступил Цицерон, добавивший auctoritas своего должностного положения к грозной риторике. Но сам факт обвинения, к которому Цезарь несомненно приложил весь свой талант и энтузиазм, обеспечил ему враждебность Пизона. Впоследствии в этом году Цезарь выступал от лица клиента из Нумидии, молодого вельможи, пытавшегося отстоять свою независимость от царя Гиемпсала. Сын царя, Юба, присутствовал на слушаниях, которые становились все более напряженными. В какой-то момент Цезарь схватил Юбу за бороду. Это могло быть умышленным жестом оратора, игравшим на скрытой ксенофобии, присущей большинству римлян, но скорее всего речь идет о подлинной вспышке гнева. Несмотря на безупречные манеры и аристократическую сдержанность Цезаря, безропотно принимавшего даже самое скромное гостеприимство и критиковавшего своих спутников, когда они начинали жаловаться, за свою жизнь он иногда бывал подвержен внезапным темпераментным выходкам. Как бы то ни было, дело было решено в пользу царя. Цезарь не оставил своего клиента, оказавшегося в опасности, он укрыл его в собственном доме до тех пор, пока не смог тайно вывезти его из Рима [15].

В 63 г. до н. э. Цезарь несколько раз действовал совместно с Титом Лабиэном, одним из трибунов этого года. Вероятно, они были старыми знакомыми, будучи одного возраста, и вместе служили в Киликии и Азии под командованием Сервилия Исаврика в 70-х годах до н. э. Лабиэн происходил из Пицена, где находились огромные поместья семьи Помпеев, и, вероятно, имел некую связь с ними. Будучи трибуном, он провел законопроекты, даровавшие Помпею необыкновенные почести. Великий полководец получил право носить лавровый венок и пурпурный плащ каждый раз, когда отправлялся на игры, и облачаться в полные регалии, если он присутствовал на гонках колесниц. Цезарь якобы был инициатором этих мер и горячо поддерживал их. По свидетельству Светония, он также стоял за обвинениями, выдвинутыми Лабиэном против Гая Рабирия, пожилого и ничем не выдающегося члена сената. Обвинение было облечено в архаическую форму реrduellio (нечто вроде государственной измены) и относилось к событиям, произошедшим вскоре после рождения Цезаря 37 лет назад. Рабирий был одним из тех, кто участвовал в истреблении сторонников Сатурнина и Главсии, а дядя Лабиэна числился среди погибших. Очень поздний и, возможно, ненадежный источник утверждает, что Рабирий показывал голову Сатурнина собравшимся за обеденным столом. Его вполне могли обвинить и в убийстве трибуна, чья личность по закону считалась священной, но поскольку награда за этот поступок была выдана рабу, это было маловероятным. В 100 г. до н. э. сенат издал чрезвычайный указ (senatus consultum ultimum), предписывавший Марию и его коллеге-консулу защитить Республику любыми необходимыми средствами. Судя по всему, Цезарь и Лабиэн не оспаривали право сената на издание такого указа и не обвиняли магистратов, подчинившихся ему, но восставали против того, каким образом он был осуществлен. По-видимому, в основе обвинения лежала убежденность в том, что Марий принял капитуляцию радикалов, которые впоследствии были убиты толпой, забросавшей их камнями с крыши сената. Чрезвычайный указ наделял магистратов полномочиями применять силу против граждан, угрожавших Римской республике, но неясно, лишались ли они права на любую законную защиту, после того как капитулировали и больше не могли причинить вреда [16].

Многие подробности суда остаются неизвестными. Позиция обвинения известна главным образом из речи Цицерона, произнесенной в защиту Рабирия. То же самое в целом относится к земельному законопроекту Рулла, известному по крайне враждебной риторике Цицерона в его адрес. Само дело выпадало из общего ряда хотя бы потому, что после совершения преступления прошло очень много времени. Сомнительно, что в живых осталось много свидетелей, особенно с учетом огромных потерь, понесенных римской элитой во время гражданской войны. Не существовало и современной процедуры для проведения суда по обвинению в регduellio. Сулла учредил постоянный суд для разбора дел по сходным, но менее тяжким преступлениям, относившимся к категории maiestas, т. е. «оскорбление величия римского народа», что напоминает концепцию «неуважения к игре»[39], принятую в некоторых современных видах спорта. Однако Цезарь и Лабиэн специально выбрали старинную формулировку, возникшую, как полагали, более 500 лет назад, во времена римских царей. Архаичная процедура включала распятие осужденного — наказание, которому римские граждане больше не подвергались ни по одному другому закону, — и не предусматривала обычную добровольную ссылку для признанных виновными в преступлении. Для разбирательства назначался совет из двух судей (дуумвиров). Одним из них был Цезарь, а другим — его отдаленный родственник Луций Юлий Цезарь, побывавший на посту консула в предыдущем году. Хотя это выглядит довольно подозрительно, у нас нет оснований подозревать их в сговоре с претором, наблюдавшим за процессом отбора. Скорее всего это случайное совпадение.

Рабирий был признан виновным обоими судьями и приговорен к смерти. Он получил право обратиться к римскому народу через собрание центурий. Не только Цицерон, но и оратор, которого он считал величайшим в Риме, Квинт Гортензий, защищали пожилого человека от обвинений Лабиэна. Вероятно, это был единственный случай, когда Цицерон произнес речь, которую он сам впоследствии опубликовал. В ней он подчеркивал, что Сатурнин заслужил свою участь, указал на то, что Рабирий не убивал его, хотя и неоднократно утверждал, что ему бы хотелось, чтобы его клиент мог бы похвалиться таким поступком. Он говорил о жестокости обвинения, возродившего давно забытую процедуру, и, как было принято в римских судах, попытался очернить имя Лабиэна, загадочно намекнув на его «хорошо известную безнравственность». Больше оснований имела жалоба консула, что ему предоставили слишком мало времени для произнесения речи. Его усилия не убедили голосующих, собравшихся на заседание куриатной комиции, несмотря на то что некоторые из них выказали симпатии к обвиняемому из-за явно враждебной позиции Цезаря, неподобающей судье. Вскоре стало очевидно, что Рабирий будет осужден окончательно, но это необычное дело завершилось еще более странным образом. Comitia centuriata, структура которой была основана на устройстве древнеримской армии, всегда собиралась на Марсовом поле, за официальной городской чертой. Во времена ранней Республики Рим имел небольшие размеры, а его враги, соответственно, находились неподалеку. Собрание с целью голосования всех военнообязанных мужчин неизбежно оставляло город уязвимым перед внезапной атакой. Для защиты от этой угрозы было принято оставлять часовых на наблюдательном пункте на вершине Яникульского холма. Когда они поднимали там красный флаг, собрание центурий могло приступать к своим делам. Когда флаг опускался, это означало, что Рим в опасности, и граждане должны немедленно завершить собрание и взяться за оружие. Этот обычай продолжал существовать во времена Цезаря и сохранялся еще 300 лет, хотя стал чистым архаизмом. Перед тем как собрание завершило голосование, решавшее судьбу Рабирия, претор Квинт Цецилий Метелл дал приказ опустить флаг. Таким образом, собрание было распущено без утверждения вердикта, и никто не предпринял попытки возобновить судебное слушание [17].

Ни один из наших источников не объясняет, почему Метелл поступил таким образом. Хотел ли он защитить Рабирия или же предоставил Лабиэну и Цезарю возможность сохранить лицо и завершить дело без жестокой необходимости казнить пожилого и незначительного сенатора? Ясно, что готовность, с которой они отказались от дальнейшего преследования осужденного, означала, что казнь не являлась их главной целью. Они усомнились в том, мог ли чрезвычайный указ сената отменять все другие законы и права граждан, но не дали четкого ответа и не внесли изменений в этот закон. В практическом отношении наибольшее, чего они могли достигнуть, — это предостережение на будущее для любого магистрата, действующего в соответствии с таким указом. Как бы то ни было, суд был личным успехом для Цезаря и Лабиэна. Комиция, собравшаяся для вынесения приговора по делу Рабирия, скорее всего включала множество их сторонников. То обстоятельство, что чаша весов явно склонялась в сторону осуждения Рабирия, указывает, что большинство граждан симпатизировали аргументам обвинителя. Цезарь снова подтвердил, что он играет заметную роль в общественной жизни и его имя ассоциируется с популярными решениями. Впоследствии он снова продемонстрировал свою политическую зрелость, когда на другом собрании центурий был избран претором на 62 г. до н. э., едва достигнув возрастного лимита для избрания на такой пост.

Претор играл важную роль, практически обеспечивавшую ему управление провинцией по истечении года службы. Конкуренция за этот пост была ожесточенной, и более половины бывших преторов так и не добивались победы. Но, как выяснилось, этот успех был гораздо менее драматичным, чем другая победа на выборах, одержанная Цезарем в последние месяцы 63 г. до н. э. Пост верховного понтифика (Pontifex Maximus), главы коллегии из пятнадцати понтификов, членом которой он был, стал вакантным после смерти главного понтифика Квинта Цецилия Метелла Пия, еще одного представителя многочисленного рода Метеллов, чье и без того значительное влияние подкреплялось их поддержкой Суллы. Диктатор предоставил сенату право выбора и назначения кандидатов на все главные жреческие должности. Однако Лабиэн провел законопроект, возвращающий прежнюю практику назначения через народное голосование. Эта задача была поручена урезанному собранию 17 триб, выбираемых по жребию, вместо полного собрания, состоявшего из 35 триб. Неясно, когда был принят этот закон и ускорила ли смерть Метелла его принятие. Между оглашением законопроекта и его постановкой на голосование должно было пройти три «рыночных дня», что в целом составляло 24 дня. Цезарь высказался в пользу законопроекта и вскоре после его утверждения выдвинул свою кандидатуру [18].

Должность верховного понтифика имела огромный престиж и во многих отношениях была самым важным жреческим постом в Древнем Риме. Многие ведущие деятели Республики стремились занять его. Катул выдвигал свою кандидатуру, как и Публий Сервилий Исаврик, под командованием которого Цезарь служил в Киликии. Оба были старше Цезаря и считались гораздо более заслуженными людьми, принимая во внимание их должности и почести, которых они удостаивались ранее. Если бы назначением по-прежнему ведал сенат, скорее всего на эту должность был бы избран Катул. В случае выборов исход был гораздо менее очевидным, поскольку избиратели помнили щедрость, проявленную Цезарем на посту эдила, и его неизменную поддержку популярных мероприятий. Он также щедро тратил средства на предвыборную кампанию, чтобы заручиться поддержкой «ключевых» избирателей в каждой трибе. Его соперники делали то же самое, и в некотором смысле урезанный состав народного собрания упрощал использование подкупа. В ходе кампании Катул осознал, что «выскочка Цезарь» превратился в серьезного конкурента для него. Его auctoriias мог серьезно пострадать из-за поражения на выборах, особенно от человека, который во многих отношениях стоял ниже его. Зная об огромных долгах Цезаря еще до начала кампании, Катул написал ему письмо с предложением значительной суммы при условии, что он снимет свою кандидатуру. Цезарь истолковал это как признак слабости и немедленно сделал новые займы, чтобы потратить их на подкуп избирателей. Это была отчаянная игра с высокими ставками. Кредиторы Цезаря рассчитывали на его будущее возвышение и на прибыли, которые они могли в этом случае получить. Сам по себе пост верховного понтифика не приносил реальной финансовой выгоды, но Цезарь не мог позволить себе поражения на выборах, иначе он утратил бы доверие бесчисленных кредиторов. Тогда они стали бы требовать возвращения долгов, что грозило гибелью его карьере.

Когда наступил день выборов (где-то в конце 63 г. до н. э.), Цезарь знал, что результат будет означать для него нечто гораздо большее, чем просто возможность занять почетную должность. Аврелия поцеловала его на прощание перед уходом. Цезарь сказал ей, что он либо вернется домой верховным понтификом, либо не вернется вообще. Это одно из редких упоминаний об Аврелии в эти годы, но оно косвенно указывает на важную роль, которую она играла в жизни своего сына. Интересно отметить, что Цезарь обратился с такими словами к матери, а не к жене Помпее или к одной из своих любовниц. Хотя мы не можем быть абсолютно уверены, но, по-видимому, Аврелия жила в доме сына. Выборы были игрой, однако цена поражения была достаточно велика, чтобы затормозить его карьеру, а возможно, даже покончить с ней. Но, прежде чем «сделать ставку», Цезарь принял все меры к тому, чтобы обеспечить успех. Отказ от участия в выборах под нажимом Катула противоречил глубинным побуждениям Цезаря, так как по своей сути он был игроком, хотя никогда не ставил на карту все свое достояние. Он поднял ставки, но при этом рассудил, что имеет хорошие перспективы на успех и поэтому риск является оправданным. С учетом враждебности Катула в прошлом, которая в последний раз проявилась после того, как Цезарь выставил трофеи Мария, предложение денег в обмен на снятие кандидатуры означало, что его главный соперник пришел к сходному выводу [19].

В конце концов Цезарь добился своего. Плутарх говорит, что он победил с незначительным преимуществом, но Светоний утверждает, что победа была сокрушительной, даже в собственных трибах Катула и Сервилия за Цезаря было подано больше голосов, чем они получили во всех остальных трибах. Успех был очень важен для Цезаря, особенно потому, что он победил таких сильных противников. В сане верховного понтифика он в будущем мог играть центральную роль в отправлении ритуалов государственной религии. Он не мог руководить другими понтификами, так как мнение большинства членов коллегии перевешивало мнение верховного понтифика, но тем не менее его престиж и auctoritas были огромными. В отличие от чина Flamen Dialis, здесь не существовало ограничений, сдерживавших политическую и военную карьеру. На практике это тоже означало важную перемену, так как к посту верховного понтифика прилагался дом, или domuspublica, на краю Sacra Via. Цезарь переехал из сравнительно незаметного места в Субуре в самый центр Рима. Дом находился на восточной оконечности форума и примыкал к храму Весты и к Regia, где собиралась коллегия понтификов и хранились их тексты и записи. Название Regia, или «дворец»[40], подразумевает связь с римской монархией. Недавние раскопки показали, что здание на этом месте существовало еще в глубокой древности, а последующие фазы строительства и перестройки в целом соответствовали одному и тому же плану. Сейчас ведутся горячие дискуссии о предназначении наиболее ранних построек и о том, могли ли они быть настоящими дворцами или даже царскими резиденциями, но это не относится к теме нашего исследования. В эпоху поздней Республики domus publica и Regia были известны своей древностью и тесной ассоциацией со священными таинствами [20].

Хотя успех был очень важен для Цезаря, но, несмотря на удивительный результат голосования, значение понтификата уступало значению консульских выборов. Катилина снова выставил свою кандидатуру на пост консула, как и Децим Юний Силан, муж Сервилии. Это была вторая попытка Силана, несколько лет назад разгромленного публичными выступлениями Цицерона. Будучи консулом, Цицерон теперь надзирал за ходом выборов. Он обеспечил принятие нового, еще более жесткого закона против взяточничества на выборах, подразумевавшего в качестве наказания десятилетнюю ссылку. Разумеется, это не помешало раздаче взяток, начатой Катилиной, но вскоре подхваченной всеми другими кандидатами. Катон объявил, что он выступит с обвинением против любого, кто одержит победу на выборах, на том основании, что все кандидаты ведут нечестную игру. Правда, он сделал исключение для своего шурина Силана. Хотя современному читателю это может показаться лицемерием, римская аристократия придавала огромное значение семейным связям. Катилина находился в опасном положении и дошел до крайности, изображая из себя защитника бедняков, чье положение он хорошо понимал, особенно после собственного разорения. Он открыто говорил о том, что Республикой правит клика недостойных людей, заботящихся лишь о собственных интересах. Когда консул призвал его к ответу перед сенатом, Катилина заговорил о двух Республиках — огромная масса населения была могучим телом без головы, а сенат был головой без тела, потому что его начинания не пользовались народной поддержкой. Он объявил, что станет такой «головой» для простых римлян. Было ясно, что многие простолюдины склоняются на сторону Катилины, и его агенты особенно активно действовали в сельских районах. Между тем он постепенно утрачивал связи с многими ведущими деятелями, которые в прошлом поддерживали его на судебных процессах, хотя Красс и Цезарь, вероятно, продолжали оказывать ему содействие в ходе избирательной кампании. Цицерону удалось отложить выборы, а в конце сентября, когда они наконец состоялись, он прибыл в сопровождении телохранителя из сословия всадников, назначенного сенатом. Он также дал понять, что «тайно» носит под тогой панцирь. В результате победу на выборах одержали Силан и Луций Лициний Мурена, который был одним из старших офицеров Лукулла во время войны с Митридатом [21].

Катилина явно рассчитывал прибегнуть к насилию еще до выборов, но надеялся победить обычным путем. Поражение означало для него политическое забвение и ссылку, поскольку, как и Цезарь, он имел огромные долги и срок выплаты многих из них заканчивался 13 ноября, после чего ему угрожало банкротство. Но в отличие от Цезаря, его игра была неосторожной и он колебался в принятии окончательного решения. Один из сторонников Катилины, Гай Манлий, собирал армию в Этрурии, но Катилина остался в Риме и посещал заседания сената, как будто ничего не происходило. Манлий был бывшим центурионом, служившим под командованием Суллы, но после диктатуры потерял свое состояние, нажитое во время гражданской войны. Судя по всему, это был способный человек, но он не принадлежал к кругу избранных и мог рассчитывать только на роль подчиненного. Катилина имел ряд аристократических последователей, но все они пользовались сомнительной репутацией и были лишены организаторских способностей. Трудно было относиться к ним со всей серьезностью, и это, наряду с присутствием Катилины в Риме, поддерживало атмосферу неопределенности в сенате. Ходили слухи о заговорах и мятеже, но до сих пор не произошло ничего такого, что могло бы наполнить их реальным содержанием. Цицерон был лучше информирован, так как нанял шпионов, наблюдавших за заговорщиками. Одним из самых важных источников был Квинт Курий, похвалявшийся своими планами в попытке произвести впечатление на свою любовницу Фульвию. Она принадлежала к аристократическому роду и была замужем за сенатором, и Цицерон смог убедить ее, чтобы она переманила любовника на другую сторону. В результате консул многое знал о происходившем и смог обеспечить себе защиту от попытки убийства. Впрочем, знание о заговоре не позволяло консулу выступить в сенате с публичными доказательствами. До сих пор не было сделано ничего, что могло бы оправдать его открытое выступление против заговорщиков. Катилина играл на общественных страхах, но это еще не означало, что он принял окончательное решение, где, когда и как нужно действовать [22].

Ночью 18 октября Красс и несколько других сенаторов получили анонимные письма, где им советовали бежать из города, потому что убийство видных сенаторов якобы было назначено на 28-е число. Они принесли письма к Цицерону, который зачитал их в сенате. Новые доклады о деятельности Манлия в Этрурии поступили в Рим, и 21-го числа Цицерон довел их до сведения сената, который издал чрезвычайный указ, гласивший, что армия мятежников выступит против сената 27 ноября. Это произошло на самом деле, хотя слухи о резне в сенате не подтвердились. Различные отряды, включая несколько легионов, ожидавших за пределами Рима, пока их командирам разрешат отпраздновать триумф, получили приказ разобраться с мятежниками. Следующее собрание сената состоялось 8 ноября, и Цицерон выступил против Катилины, обвинив его в прошлых преступлениях и объявив, что ему все известно о нынешних планах заговорщиков. Хотя Катилина отверг обвинение и назвал консула «натурализованным чужеземцем» со всем презрением патриция к «новому человеку», это собрание наконец побудило его к решительным действиям. Ночью он покинул Рим, объявив, что отправляется в добровольное изгнание, чтобы избавить Республику от внутреннего конфликта. В письме, адресованном Катулу, он жаловался на несправедливости, чинимые его врагами, и на то, что его лишили должной награды за заслуги перед страной. В подлинно римской манере он отдал свою жену и дочь под защиту Катула. Вскоре обнаружилось, что на самом деле он не уехал из Италии, а присоединился к Манлию и его армии. Оба были объявлены врагами Республики. Катилина оставил в Риме ряд своих сторонников, вступивших в переговоры с послами галльского племени аллоброгов, прибывшими в Рим с жалобой на свое бедственное положение. Заговорщики надеялись убедить их поднять мятеж и открыть «второй фронт», чтобы отвлечь войска, верные сенату. Вместо этого галлы отправились к Цицерону и предали заговорщиков. Один из последних был схвачен, когда аллоброги привели его в засаду, а четверо других арестованы вскоре после этого. Они заявили о своей невиновности, но, когда им предоставили неопровержимые улики, были вынуждены признать свою вину. Теперь оставалось лишь решить, как поступить с ними [23].

Позиция Цезаря в эти месяцы казалась многим весьма двусмысленной. Вместе с Крассом он поддержал кандидатуру Катилины. Вероятно, он хорошо знал Катилину, но с другой стороны, мир римской аристократии был таким тесным, что все знали друг друга. Хотя в своих речах, начиная с 63 г. до н. э., Цицерон представлял Катилину как неисправимого злодея, он не всегда думал о нем таким образом. Еще в 65 г. Цицерон подумывал о том, чтобы защищать его в суде, надеясь, что это подтолкнет их к решению объединить силы на выборах консулов 63 г. до н. э. Цезарь гораздо дольше упорствовал в своей открытой поддержке Катилины, и, как мы могли убедиться, черты сходства между этими двумя людьми поразительны. Оба были склонны поддерживать «популярные» меры и связывать свое имя с именем Мария. Когда Катилина приблизился к армии Манлия, он поднял орла, который был знаменем одного из легионов Мария [2].

Когда Цицерон обращался к толпе на форуме, он описал многих заговорщиков как «...людей, тщательно причесанных, лощеных, либо безбородых, либо с холеными бородками, в длинных туниках с рукавами, закутанных в целые паруса вместо тог» [3]. Этот образ может быть гипертрофированным изображением самого Цезаря, который, возможно, установил моду на длинные рукава и носил длинную тунику со свободно завязанным поясом. Спустя годы Цицерон подозревал Цезаря почти во всех грехах, но даже тогда он сказал:

Подобно многим заговорщикам[42], Цезарь был щеголем и человеком, чьи любовные приключения и огромные долги были широко известны. Но в отличие от сторонников Катилины, он также был очень успешным политиком. Он неизменно получал каждый пост, как только мог по закону выставить свою кандидатуру, и недавно одержал оглушительную победу на выборах верховного понтифика. Цезарь не испытывал потребности в заговорах и переворотах, но это не означает, что он не присоединился бы к мятежникам, если бы считал их победу вероятной.

Красc находился в сходном положении, так как открыто поддержал Катилину на выборах. Вероятно, как и Цезарь, Красc предпочитал находиться на стороне победителей, но неопределенность ситуации заставляла нервничать любого, подозреваемого в причастности к заговору. Даже когда агенты Катилины открыто собирали армию, сам он оставался в Риме. После его отъезда стало известно, что другие заговорщики, оставшиеся в городе, замышляют недоброе. Консул почти ежедневно объявлял о раскрытии новых планов своего убийства или отравления; неудивительно, что сенаторы стали с подозрением поглядывать на многих своих коллег. И Цезарь, и Красc должны были соблюдать большую осторожность. Именно поэтому Красс немедленно отнес анонимное письмо Цицерону, как только получил его. Несмотря на это, после казни заговорщиков в сенате появился осведомитель, утверждавший, что он был послан Крассом с посланием для Катилины, где говорилось, чтобы тот не беспокоился по поводу арестов, а продолжал задуманное. По свидетельству Саллюстия,

Было принято решение поместить осведомителя под стражу до дальнейшего расследования. Историк Саллюстий утверждает, что он сам впоследствии слышал, как Красc говорил, что осведомитель действовал по наущению Цицерона, который хотел вынудить его пойти на открытый разрыв с Катилиной и мятежниками и занять четкую позицию. Безусловно, этот инцидент еще больше ухудшил и без того плохие отношения между Цицероном и Крассом [6].

В течение этих недель Цицерон находился под огромным давлением. Даже в то время он сознавал, что наступает час его высшего торжества, тот момент, когда «новый человек» из Арпиния (или Арпия) может спасти Республику. Всю оставшуюся жизнь он с упоением вспоминал этот великий успех, но победа досталась нелегко. С самого начала было трудно убедить всех сенаторов, что угроза мятежа реальна, особенно потому, что в течение долгого времени Цицерон мог открыто говорить лишь о нескольких твердо установленных фактах. В конечном счете арест и допрос главных заговорщиков в Риме убедили сенат, что угроза достаточно серьезна. Цицерона угнетало лишь одно обстоятельство — до окончания его консульского срока оставалось лишь несколько недель. Как и любой римский магистрат, он хотел эффектно завершить свою службу и уйти в ореоле славы. Как назло, Катон именно теперь выполнил свое обещание и выдвинул обвинение против Мурены — консула, избранного на 62 г. до н. э. Мурена был виновен в даче взяток перед выборами, но Катон в очередной раз некстати проявил характерную для него «принципиальность». В момент государственного кризиса было чрезвычайно опасно отстранять одного из двух главных магистратов, которому предстояло вступить в должность всего лишь через несколько недель, поэтому Цицерону пришлось взять на себя защиту Мурены. Он указывал на смертельную угрозу для государства и на службу, которую его клиент, опытный военный, мог сослужить Римской республике. Впоследствии его речь была опубликована, и, хотя говорили, что из-за усталости его выступление было менее совершенным, чем обычно, Мурена был оправдан. Оставив без внимания реальные обвинения, Цицерон высмеял мотивы обвинителей, изобразив Катона наивным идеалистом, пытающимся применить абстрактные философские принципы к суровой действительности. Предполагается, что Катон мрачно заметил: «Что за остряк наш консул!» Цицерон всегда предпочитал выступать после других защитников, в данном случае Гортензия и Красса. То обстоятельство, что Красс и Цицерон выступали вместе в суде, не только в этом, но и в других случаях указывает на сложную систему взаимных обязательств, существовавшую в римской политике. Обоим нравилось выступать на стороне защиты и получать благодарность от клиента, членов его семьи и близких друзей [7].

Суд был дополнительным бременем для консула в эти тяжелые недели. Вскоре после обвинения, выдвинутого против Красса, последовала попытка убедить Цицерона в причастности Цезаря к заговору. За обвинением стоял Катул, раздосадованный своим поражением на выборах главного понтифика, и Гай Кальпурний Пизон, которого Цезарь подверг судебному преследованию в начале этого года. Цицерон не дал уговорить себя. Возможно, он просто не верил этому, так как достаточно хорошо знал Цезаря и скорее всего часто виделся с ним в 70-е годы, когда был близок с братьями Котта. С другой стороны, он мог рассудить, что опасно загонять в угол такого человека, как Цезарь, и заставлять его присоединиться к мятежникам. В своей поздней работе, опубликованной после смерти Красса и Цезаря, Цицерон написал об их тесной связи с Катилиной, но неясно, верил ли он этому сам. Так или иначе, на исходе 63 г. он решил считать Красса и Цезаря лояльными гражданами независимо от своих личных взглядов. После допроса пяти главных заговорщиков в сенате каждый из них был отдан под попечительство одного из видных сенаторов, который должен был держать заговорщика под стражей, до того как сенат вынесет решение. Цезарь и Красс попали в число избранных; таким образом Цицерон намеренно демонстрировал веру в их преданность. Впрочем, это не помешало Пизону и Катулу продолжать распространение клеветнических слухов о Цезаре, который был их личным врагом [8].

Захваченные в плен заговорщики представляли собой разнородную группу. Двое из них, Публий Корнелий Лентул и Гай Корнелий Цетег, находились среди 64 сенаторов, изгнанных из сената цензорами в 70 г. до н. э. Цетег был тем человеком, чья любовница Преция предположительно обеспечила Лукуллу командование войском в Азии. Лентул успел побывать консулом в 71 г. до н. э. и восстанавливал свою карьеру после изгнания. В 63 г. до н. э. он во второй раз стал претором, но был лишен этого поста после ареста. Его нельзя было назвать единственным человеком, снова завоевавшим известность через повторное выставление своей кандидатуры на выборах. Коллега Цицерона, консул Антоний, тоже подвергся изгнанию по решению цензоров. Эта участь постигла и Куриона, чья любовница Фулия стала осведомительницей Цицерона. Лентул твердо верил в свою судьбу и постоянно цитировал пророчество, гласившее, что Римом по очереди будут править три Корнелия: Цинна, Сулла и он сам. Его женой была Юлия, сестра Луция Юлия Цезаря, служившего консулом в 64 г. до н. э. Ее сыном от предыдущего брака был Марк Антоний, которому в то время было около десяти лет.

За все время существования заговора Катилина отказывался брать на службу рабов и предпочитал полагаться на граждан. Лентул возражал против этого не только на словах, но и в письме, впоследствии перехваченном и зачитанном перед сенатом. Казалось, заговорщики сами приложили все силы к тому, чтобы очернить себя. Большинство из них на допросах сначала все отрицали — к примеру, Цетег утверждал, что большой запас оружия, обнаруженный в его доме, на самом деле был коллекцией старинных воинских атрибутов, — но шли на попятный, когда им показывали инкриминирующие письма, написанные их собственной рукой и запечатанные их личными печатями. 3 декабря, когда они предстали перед сенатом, их вина была твердо установлена. Через два дня сенаторы должны были встретиться снова и решить их участь [9].

Сенат собрался в храме Конкордии[43], а не в Курии или здании сената. В этом не было ничего необычного, так как собрания могли проходить не только в самой Курии, но и в разных храмах. Выбор божества с именем Конкордия (согласие) мог выглядеть особенно уместным или даже ироничным с учетом обстоятельств, но следует принимать во внимание, что храм находился на западном краю форума, у склона Капитолийского холма. Здесь было проще разместить большое количество вооруженных людей, в том числе многих молодых всадников, сопровождавших консула и занявших позиции для охраны собрания[44]. Цицерон, как председатель, открыл заседание официальной молитвой, а затем обратился к сенату и спросил, что следует сделать с заключенными. В прошлом консулы, действующие по чрезвычайному указу сената, сами выносили смертные приговоры тем, кого считали врагами Республики, не советуясь с сенаторами. Однако в основном такие убийства происходили в пылу схватки, когда «мятежники» еще представляли реальную угрозу. Пятеро заговорщиков уже находились под стражей и не могли причинить вреда. Ходили слухи, что Цетег пытался связаться со своими рабами и организовать вооруженную группу для освобождения пленников, но даже это нельзя было представить как попытку мятежа. Суд над Рабирием недавно поставил вопрос о том, какие действия можно считать оправданными по закону, и это делало Цицерона особенно осторожным. Сенат не обладал судебными полномочиями, но достижение консенсуса и одобрение принятого курса действий оказывало консулу моральную поддержку. Сам Цицерон объявил о своем согласии подчиниться любому решению сената, но твердо верил, что пленники заслуживают казни.

В сенате не было общепринятого порядка выступлений, но существовала иерархия в том смысле, что сначала было принято вызывать консулов, затем преторов и т. д. до младших магистратов. Порядок, в котором выступали представители каждой группы, определялся председателем, который называл их по имени. Младших членов сената, особенно тех, кто еще не занимал государственные посты, редко приглашали на трибуну. Однако каждый из присутствующих сенаторов имел право голоса и, что было исключением из римской системы голосования, каждый голос обладал равным весом. Когда начиналось голосование, сенаторы расходились по противоположным сторонам помещения, что указывало, одобряют ли они выдвинутое предложение или отвергают его. Во время дебатов было принято, чтобы те, кто поддерживает оратора, садились рядом с ним. Редко выступавших обитателей задних скамей, обладавших правом голоса, иногда называли pedarii, что примерно переводится как «ходоки». На заседании 8 ноября было очень заметно, что, когда Катилина занял свое место, сенаторы быстро отодвинулись от него, демонстрируя преданность сенату и непричастность к заговору [10].

Пятого декабря Цицерон начал дебаты, предложив Силану, мужу Сервилии, высказать свое мнение. Было принято спрашивать мнение уже избранных консулов раньше бывших консулов, или «консуляров», поскольку действующие магистраты в первую очередь могли осуществить меры, принятые сенатом. Силан объявил, что пленники должны подвергнуться «высшему наказанию», но означало смертную казнь. Мурена был вызван следующим и согласился с предыдущим оратором, как и все 14 бывших консулов, присутствовавших в тот день. Отсутствие Красса было заметно и ставило его в двусмысленное положение. С другой стороны, Цезарь находился на месте и смело высказал свое мнение, когда к нему обратились как к одному из преторов. До сих пор все ораторы высказывались за смертный приговор, и одобрительный ропот со стороны остальных сенаторов свидетельствовал о том, что эту точку зрения разделяли почти все. Ожидалось, что Цезарь, занимавший неопределенную позицию в последнее время, однозначно выразит согласие со смертным приговором как доказательство своей преданности Республике. Однако незадолго до этого он обвинил Рабирия в незаконном убийстве римских граждан и на всем протяжении своей карьеры отстаивал популярные меры, критикуя своеволие власти и произвольное использование силы сенатом или высшими магистратами. Если бы сейчас он высказал противоположное мнение, то показался бы непоследовательным, но едва ли Цезарь сильно беспокоился по этому поводу. Особая позиция не вредила ему с тех пор, как он отверг требования Суллы[45]. Аристократы высоко ценили людей, которые единолично убеждали сенат изменить господствующее мнение. Одним из знаменитых примеров был Аппий Клавдий Кек в 278 г. до н. э., убедивший сенат не вступать в переговоры с победоносным Пирром[46], а продолжать сражаться. Когда вставал выбор между возможностью слиться с большинством или выделиться из толпы, Цезарь всегда выбирал последнее. В данном случае это вполне могло быть для него вопросом совести и искренних убеждений. Желание славы и возможность поступать так, как он считал правильным, не были для него взаимоисключающими понятиями [11].

Текст речи Цезаря не сохранился, но Саллюстий дает вариант, отражающий главные аргументы, хотя довольно лаконично и в стиле самого Саллюстия. Как и в случае с любым текстом, сейчас трудно в полной мере оценить воздействие личности оратора, произносившего эти слова перед слушателями. Цезарь славился своими жестами, изяществом, величественной осанкой и обертонами своего слегка надтреснутого голоса. В изложении Саллюстия его великая речь началась следующими словами:

На всем протяжении своей речи он сохранял спокойствие и взывал к здравомыслию, хотя и мягко подшучивал над предыдущими ораторами, пытавшимися превзойти друг друга живописными описаниями насилия, убийств и грабежа, которые последовали бы за победой Катилины. Сейчас в Цезаре не осталось и следа от того человека, который в ярости схватил Юбу за бороду. Вина обвиняемых была несомненной, и, возможно, никакое наказание не могло быть слишком тяжелым для них. Однако, возвращаясь к первоначальной теме, сенат занимал слишком ответственное положение, чтобы его члены могли давать волю своим чувствам. Они должны решить, что лучше всего для будущего Республики, зная о том, что сегодня они установят прецедент. Цезарь позаботился о том, чтобы отдать должное Цицерону. Он объявил, что никто не может подозревать консула в злоупотреблении властью, но нельзя гарантировать, что другие консулы в будущем всегда будут проявлять такую же сдержанность. Цезарь напомнил о том, что проскрипции Суллы начались с нескольких казней людей, которых все считали виновными. Вспыхнувшая эпидемия убийств превратила город в кровавую баню, а жертв убивали «за их дома или загородные виллы» [13].

Цезарь мягко укорил Силана, похвалив его за патриотизм, но предположив, что он слишком увлекся описанием тяжести преступлений обвиняемых. В обычных обстоятельствах римским гражданам — по крайней мере, состоятельным гражданам — всегда разрешалось отправиться в изгнание, даже если их признавали виновными в серьезном правонарушении, что делало смертный приговор теоретическим наказанием, не применяемым на практике. Цезарь поинтересовался, почему Силан также не предложил, чтобы этих людей подвергли бичеванию перед казнью, и тут же ответил на свой вопрос, что это было бы незаконным[47]. Он обратился к мудрости предков, прошлых поколений сенаторов, которые, как правило, избегали выносить смертные приговоры римским гражданам. Так или иначе, смерть была «...отдохновением от бедствий, а не мукой; она избавляет человека от всяческих зол — по ту сторону нет места ни для печали, ни для радости» [14]. Цезарь предложил другое решение. Конечно, было бы абсурдно отпустить обвиняемых, чтобы они могли присоединиться к Катилине. В Риме не было настоящей тюрьмы для содержания заключенных в течение долгого времени, так как большинство законов предусматривало в качестве наказания либо ссылку, либо денежные штрафы. Цезарь предложил, чтобы пленников сослали в разные города Италии, где их будут держать в заключении до конца жизни. Любой город, который не сможет выполнить это условие, должен подвергнуться тяжкому наказанию. Собственность заговорщиков конфисковывалась в пользу государства, что не давало их детям возможности участвовать в общественной жизни и искать отмщения. Постанавливалось также, что ни сенат, ни римский народ никогда не позволят заговорщикам вернуться в том смысле, в каком сам Цезарь ратовал за возвращение сторонников Лепида. Это, согласно Цезарю, было гораздо более суровым наказанием, чем смерть, поскольку заговорщикам придется жить с последствиями своих преступлений [15].

Во время своей речи Цезарь взывал к примеру былых поколений. Это было общепринятым приемом, так как римские аристократы питали глубочайшее уважение к своим предкам, а дети с раннего возраста выслушивали истории об их великих деяниях, совершенных ради Римской республики. Предложение, выдвинутое Цезарем, одновременно было радикальным и новаторским. Римляне еще никогда не содержали своих граждан в постоянной неволе, и он предложил новый способ для достижения этой цели. Хотя он постановил, что будет незаконно стремиться к освобождению осужденных и восстановлению их прав, существовали сомнения, что такое постановление можно будет осуществить на практике. Гракхи и другие народные трибуны неоднократно настаивали на праве народного собрания голосовать по любому вопросу. Конечно, было маловероятно, что кто-то решит выступить в защиту заговорщиков, но такой вариант развития событий в будущем нельзя было исключить полностью. Перед сенатом встала новая проблема, так как раньше чрезвычайный указ позволял расправляться с врагами Республики без всякого сожаления. Цезарь говорил о прецеденте, создаваемом сенатом, и предложил новое решение того, что во многих отношениях представляло собой новую проблему. Заговорщики были виновны в планировании страшных преступлений, но, даже несмотря на это, их нельзя было лишать всех гражданских прав. Они больше не могли причинить вреда Римской республике, и заключение гарантировало, что они не смогут сделать этого в будущем [16].

На всем протяжении своей речи Цезарь сохранял взвешенность и хладнокровие, призывая сенаторов не позволять эмоциям одержать верх над долгом по отношению к Республике. Такой призыв должен был найти живой отклик в сердцах людей, воспитанных на началах служения государству и гордившихся принадлежностью к одному из великих семейств. Витавшая в воздухе неизбежность смертного приговора начала было рассеиваться. Квинт Туллий Цицерон, младший брат консула, был другим претором и произнес свою речь после Цезаря, полностью согласившись с его мнением. Другой из преторов 62 г. до н. э., Тиберий Клавдий Нерон (дед императора Тиберия), избрал несколько иную тактику и сказал, что слишком рано решать участь пленников, пока Катилина еще находится на свободе вместе со своей армией. Вместо этого их следует содержать под стражей и назначить дату будущих дебатов, когда Катилина будет разбит [17]. Многие другие сенаторы колебались. В какой-то момент Силан встал и заявил, что его неправильно поняли и он ратовал вовсе не за смертный приговор, а за «высшее наказание», дозволенное законом.

Цицерон, увидевший, что мнения разделились, решил действовать и произнес длинную речь, текст которой он впоследствии опубликовал под названием «Четвертая речь против Катилины». С учетом того, что оригинал был как минимум частично сочинен во время самих дебатов, она, возможно, была несколько менее гладкой, чем современный вариант. Однако было бы ошибкой недооценивать риторическое искусство великого оратора, и вполне вероятно, что, даже импровизируя, Цицерон восхищал слушателей своими формулировками, ритмом и структурой речи. Прежде всего он напомнил, что является консулом, человеком, возглавляющим Римскую республику в это трудное время, и что в конечном счете именно он будет нести ответственность за все принятые решения. Вернувшись к тону начала дебатов до сдержанного и аргументированного вмешательства Цезаря, он заговорил о насилии, убийствах и разграблении храмов.

Цицерон вернулся к предложению Силана, которое он по-прежнему интерпретировал как смертную казнь, и к предложению Цезаря. Первое наказание соответствовало традиции — Цицерон упомянул о Гракхах и Сатурнине, которые, по его мнению, были убиты за гораздо менее тяжкие преступления, — между тем как предложение Цезаря было беспрецедентным и неосуществимым на практике. Каким образом, спрашивал Цицерон, можно выбрать города, которые будут охранять заключенных? Сенат не имеет таких полномочий, и можно ли ожидать, что сообщество римских граждан добровольно выступит с подобными предложениями? Вместе с тем Цицерон не подвергал сомнению тяжесть предлагаемого наказания и подчеркивал, что пожизненное заключение и конфискация имущества во многих отношениях более жестокая мера, чем быстрая смерть.

Цицерон также был подчеркнуто вежлив по отношению к самому Цезарю, продемонстрировавшему «преданность Республике» cвоими словами и поступками. Он противопоставил его, «человека, чье сердце радеет о благе народа», другим демагогам, играющим на настроениях римской черни. Далее последовал недвусмысленный намек на Красса: «Я вижу, что кое-кто из тех, которые хотят считаться сторонниками народа, не явился сюда — видимо, чтобы не выносить смертного приговора римским гражданам. Между тем эти лица отдали третьего дня римских граждан под стражу и голосовали за молебствие от моего имени, а вчера щедро наградили доносчиков».

Имя Красса не прозвучало, но всем было ясно, о ком идет речь. Далее Цицерон попытался воспользоваться присутствием Цезаря, чтобы ослабить его аргументы. Если Цезарь согласен, что сенат вообще имеет право решать судьбу заговорщиков, значит, он должен признать, что они фактически перестали быть римскими гражданами и утратили все права на законную защиту. Цицерон знал, что если сенат выберет предложение Цезаря, то личная популярность претора поможет им убедить толпу, собравшуюся на форуме, в справедливости этого предложения. Вместе с тем Цицерон говорил о своей убежденности в том, что природная мудрость людей заставит их признать необходимость казни заключенных. Он снова напомнил о безмерности их преступных деяний и о том, как он «содрогается при мысли о плачущих матерях, бегущих юношах и девушках и осквернении девственных весталок» [19]. Цицерон заверил сенаторов, что он предпринял все необходимые меры для защиты этого собрания и обороны города, поэтому они вольны делать то, что сочтут правильным. Будучи консулом, он был готов принять на себя ответственность за последствия их решения и любую ненависть или поношение, которые может навлечь казнь осужденных. Он готов лично заплатить любую цену за службу Республике.

Речь консула всколыхнула чувства некоторых сенаторов, но положение по-прежнему оставалось неопределенным. Нужно было выслушать других ораторов, поэтому к Катону обратились как к одному из недавно избранных трибунов. Здесь нам снова приходится полагаться в основном на пересказ Саллюстия, но, по сообщению Плутарха, его речь была записана и впоследствии опубликована помощниками Цицерона, которые следили за дебатами. По его версии, Катон начал с того, что его коллеги-сенаторы как будто забыли, что Катилина все еще находится на свободе, а заговорщики представляют потенциальную угрозу Республике. Само выживание государства было поставлено на карту, и было бы глупостью «пощадить нескольких злодеев и обречь на гибель всех добрых людей» [20]. Катон отверг точку зрения Цезаря, что смерть была бы слишком легким наказанием, и вспомнил традиционные истории о наказаниях, назначаемых злодеям в загробной жизни. Он раскритиковал и предложение разослать пленников по разным городам. Почему их будут содержать более надежно, чем в Риме, и что помешает мятежникам Катилины освободить их? Как это было обычно для него на протяжении всей жизни, Катон предлагал самые суровые и бескомпромиссные меры. Милосердие было неуместным и даже опасным до тех пор, пока сохранялась угроза Республике.

Как и Цезарь, Катон приводил примеры из римской истории в попытке заручиться поддержкой своих взглядов. Ораторы, высказывавшие разные мнения, довольно часто утверждали, что за ними стоят старинные римские обычаи. Саллюстий изображает дебаты главным образом как борьбу между Цезарем и Катоном. Их дискуссия как бы предвосхищала гражданскую войну, в которой Катону предстояло стать самым жестким и непримиримым оппонентом Цезаря. Это была распространенная точка зрения, особенно в последующие годы. Цицерон был глубоко раздосадован, когда Брут сочинил воспоминания, в которых приуменьшал его собственную роль и выпячивал роль Катона. Как и Цезарь, Катон хорошо понимал, как много поставлено на карту, и постарался произвести сильное впечатление на слушателей. Когда он закончил речь и опустился на свое место, все бывшие консулы и многие другие сенаторы разразились аплодисментами. Цезарь остался непреклонен и продолжал отстаивать свое мнение. Двое ораторов сидели недалеко друг от друга, и реплики Катона становились все более язвительными и ожесточенными, хотя он так и не смог спровоцировать своего оппонента. В отличие от Цицерона, он открыто говорил о подозрительном поведении Цезаря в последние месяцы и утверждал, что нежелание поддержать смертный приговор свидетельствует о сочувствии заговору, если не об участии в нем. В этот момент кто-то (предположительно один из рабов) передал Цезарю записку. Катон усмотрел в этом благоприятную возможность и заявил, что его оппонент явно состоит в тайных сношениях с противником. Цезарь, читавший записку, не отреагировал, но ответил отказом, когда Катон потребовал, чтобы он прочитал послание вслух. Тогда Катон стал настаивать, поощряемый одобрительными криками со всех сторон. Наконец Цезарь просто вручил записку Катону, который был потрясен, когда увидел, что на самом деле это страстное любовное письмо от Сервилии. С отчаянным криком: «Возьми ее обратно, пьяница!» — он швырнул записку Цезарю, чье патрицианское достоинство и самоуверенное спокойствие ничуть не были поколеблены этим инцидентом. Оскорбление прозвучало довольно странно, так как Цезарь славился своей воздержанностью по отношению к алкоголю, в то время как сам Катон был замечен в пьянстве [22].

Этот инцидент проливает интересный свет на отношения между Цезарем и Сервилией. Он явно указывает на неподдельную страсть и потребность в частом общении между любовниками. Отправка любовного письма на заседание сената, где Цезарь сидел рядом с ее мужем и сводным братом, была чрезвычайно смелым шагом со стороны Сервилии. Вероятно, она, как и Цезарь, находила удовольствие в таких рискованных мероприятиях. Об отношении Силана трудно судить, и не ясно, знал ли он вообще, что у его жены был роман с Цезарем. Как бы то ни было, он не предпринял никаких действий против любовника своей жены. Политическая поддержка Цезаря была ценным приобретением, особенно для человека, который смог получить должность консула лишь со второй попытки и не имел высокой репутации. Предполагалось даже, что он мог поощрять свою жену к интриге с Цезарем, чтобы заручиться его поддержкой.

Исход голосования, проведенного по предложению Катона, а не его шурина Саллюстия, так как оно считалось лучше сформулированным, показал, что подавляющее большинство сенаторов склоняется к казни пленников. Луций Цезарь, шурин Лентула, поддержал это решение, как и родной брат Цетега, который сам был сенатором. Цезарь не изменил свою позицию и был освистан возмущенной толпой, когда выходил из храма Конкордии. Как обычно, во время сенатских дебатов двери оставались открытыми, и многое из того, что происходило внутри, сообщалось людям, столпившимся на форуме и вокруг него. Страх перед заговором и особенно слухи о готовящихся поджогах в Риме — смертельная угроза для множества римских граждан, живших в переполненных и плотно скученных деревянных каморках, — оправдывали враждебное настроение римской толпы. Цицерон продолжал открыто поддерживать Цезаря и проследил за тем, чтобы ему не причинили вреда. Последний акт был разыгран в близлежащем Туллиане — маленькой, похожей на пещеру темнице, где заключенных содержали в течение короткого времени в ожидании наказания. Заговорщиков отвели туда. Несмотря на то что Лентула лишили преторского поста, он удостоился чести пройти в темницу в сопровождении консула. После этого палач задушил осужденных одного за другим. Цицерон вышел наружу и лаконично объявил: «Они жили» (vixerunt). Несмотря на почти единогласное голосование сената, в глазах народа ответственность за казнь лежала на нем [23].

Прошло немного времени, прежде чем на Цицерона обрушились первые нападки. Новые трибуны заняли свои посты 10 декабря 63 г. до н. э., и среди них был Квинт Метелл Непот — человек, чья бунтарская репутация якобы побудила Катона выставить свою кандидатуру на выборах трибунов в этом году. Вскоре он заговорил о «незаконности» наказания заговорщиков. В последний день декабря, когда консулы официально слагали свои полномочия, было принято произносить речи с перечислением их заслуг и достижений. Непот и один из его коллег по имени Луций Бестия воспользовались своим правом вето, чтобы помешать выступлению Цицерона, что было почти неслыханным оскорблением. Впрочем, он не смог помешать уходящему консулу произнести традиционную клятву, и Цицерон воспользовался этой возможностью, чтобы заявить о себе как о спасителе Римской республики. Непот был шурином Помпея и в течение некоторого времени служил одним из его легатов на Востоке, но вернулся в Рим, где его рассматривали как человека, представляющего интересы великого полководца. Война закончилась, и вскоре Помпею предстояло возвращение в Рим, но оставался вопрос о том, как он вернется. Уже ходили разговоры о том, что необходимо призвать самого прославленного и успешного военачальника, который сокрушит мятежную армию Катилины [24].

Первого января Цезарь вступил в должность претора и сразу же организовал атаку на Катула. В 83 г. до н. э. храм Юпитера на Капитолийском холме был сожжен дотла, а через пять лет Катулу, который тогда занимал должность консула, было поручено проследить за восстановительными работами. Реставрация до сих пор не завершилась, и претор призвал Катула к ответу за это безобразие перед собранием граждан на форуме, обвинив его в разбазаривании средств, выделенных сенатом. Он сознательно унизил бывшего консула, когда помешал ему подняться на ростру и заставил его говорить, стоя на уровне земли. Цезарь предложил внести законопроект, передающий полномочия по реставрации храма кому-то другому, видимо, Помпею, так как он продолжал приобретать популярность, при каждом удобном случае поддерживая народного героя. Впрочем, на форуме собралось большое количество сторонников Катула, заставивших претора отступиться от задуманного. Как часто бывало в карьере Цезаря до сих пор, успех его мероприятия имел для него менее важное значение, чем рост популярности в народе [25].

Затем Цезарь активно поддержал Непота, предложившего законопроект, призывающий Помпея вернуться со своей армией и навести порядок в Италии. Катон, его коллега по трибунату, резко выступил против и поклялся, что, пока он дышит, Помпей не войдет в Рим во главе армии. В день голосования по законопроекту Непот, как обычно, проводил неофициальное обсуждение с народом. Он занял свое место на подиуме храма Кастора и Поллукса. Этот высокий помост часто использовался как альтернатива ростре, поскольку здесь, на восточном краю форума, было больше места для толпы слушателей. Цезарь уселся рядом с трибуном, чтобы продемонстрировать свою поддержку. В толпе было много физически сильных людей, включая гладиаторов, расположенных в стратегических местах для защиты трибунов в случае неприятностей. Неприятности не замедлили последовать в образе Катона и его коллеги, трибуна Квинта Минуция Терма, которые вместе со своими сторонниками прибыли для того, чтобы наложить вето на законопроект. Когда они с Минуцием поднялись на подиум, Катон занял место между Непотом и Цезарем и на мгновение привел их в замешательство своей отвагой. Многие в толпе приветствовали его, но другие поддерживали Непота, и атмосфера становилась все более напряженной. Оправившись от удивления, Непот приказал своему помощнику зачитать текст законопроекта. Катон воспользовался своим правом вето и запретил ему делать это, а когда сам Непот взял документ и начал читать, выхватил пергамент из его рук. Трибун, знавший текст наизусть, продолжал говорить до тех пор, пока Терм не зажал ему рот ладонью. Тогда Непот подал знак своим вооруженным сторонникам, и началась драка сначала камнями и палками, но потом дело дошло и до мечей. Терма и Катона изрядно потрепали, но последний находился под физической защитой Мурены — того самого консула, против которого он недавно выступал с обвинениями. В конце концов сторонники Непота были рассеяны. Тем же вечером сенат собрался на заседание и издал очередной чрезвычайный указ. Предложение о лишении Непота должности трибуна было отвергнуто по рекомендации самого Катона. Тем не менее Непот, снова собравший народ на форуме и обвинивший Катона и сенаторов в заговоре против Помпея, бежал из Рима со словами, что скоро они заплатят за это. Трибуну не полагалось покидать пределы города до истечения срока службы, но Непот пошел еще дальше и отплыл из Италии, чтобы присоединиться к Помпею на Родосе. Его противники, обрадованные бегством смутьяна, даже не поставили вопрос о законности его действий [26].

Цезарь явно совершил тактическую ошибку. Все наши источники рисуют Непота как главного инициатора насилия в этом эпизоде и как импульсивного и непредсказуемого человека. Но Цезарь — по крайней мере, сначала — с энтузиазмом поддерживал его. Непот был сторонником Помпея главным образом потому, что его сводная сестра Муция была замужем за полководцем и он надеялся получить политические и материальные дивиденды после его возвращения. Цезарь не имел родственных связей с Помпеем и до сих пор не вступал в непосредственные отношения с ним, хотя и спал с Муцией, пока ее муж воевал в дальних странах, но продолжал славить и поддерживать народного кумира с целью увеличения собственной популярности. Теперь это зашло слишком далеко, и сенат постановил лишить его должности претора, которую он занимал лишь несколько недель. Сначала Цезарь делал вид, будто ничего не произошло, и продолжал повсюду появляться, облаченный в официальные регалии, и выполнять свои обязанности. Прослышав о том, что некоторые сенаторы готовы насильно усмирить его, Цезарь отпустил шестерых ликторов, положенных ему по чину. Эти люди несли фасции — пучки прутьев с воткнутыми в них топориками, символизировавшие власть магистрата и его право назначать телесные наказания. Затем он снял свою парадную тогу (toga praetexta), надеваемую сенаторами в официальных случаях, и удалился в свой дом, давая понять, что он намерен отойти от общественных дел. На следующий день перед его домом на форуме собралась целая толпа; люди громогласно заявляли, что готовы помочь ему вернуть былое влияние. Цезарь вышел и обратился к ним, успокаивая разбушевавшиеся эмоции и убеждая их разойтись. Такое предумышленное или спонтанное (возможно, и то и другое) проявление ответственности и личного достоинства убедило сенат восстановить его в должности. Хотя политическое чутье Цезаря в этот период несколько раз подвело его, он продемонстрировал способность учиться на ошибках и с честью выходить из трудного положения [27].

Тем временем Катилина был разгромлен армией, формально находившейся под командованием Антония, бывшего коллеги Цицерона, но фактически возглавляемой одним из его подчиненных. Слова Катона о том, что решительные действия устрашат мятежников, оказались необоснованными, так как большинство из них сохранило преданность Катилине и погибло вместе с ним. Что бы о нем ни думали при жизни, римляне неохотно признавали, что Катилина умер с честью и высказал мужество, подобающее аристократу. Но, несмотря на его гибель и поражение мятежников, в Риме по-прежнему царила атмосфера мстительности и взаимных подозрений. Квинт Курий, чья любовница убедила его предать мятежников и который теперь был восстановлен в правах сенатора, называл имя Цезаря среди людей, участвовавших в заговоре. Другой осведомитель, Луций Веттий, повторил эти обвинения и заявил, что у него есть письмо, написанное Цезарем Катилине. Претор, восстановленный в должности, дал ответ Курию, обратившись к Цицерону, который засвидетельствовал, что Цезарь предоставил ему некоторые сведения и таким образом доказал свою лояльность. В результате Курий не получил награду, положенную осведомителю. Веттий, принадлежавший к всадническому сословию и не имевший политического влияния, не представлял значительной угрозы. Воспользовавшись своими преторскими полномочиями, Цезарь приказал ему предстать перед рострой, где его избили и бросили в темницу. Вероятно, вскоре он был отпущен, но никто больше не выдвигал публичных обвинений против Цезаря [28].

Больше нам почти ничего не известно о преторстве Цезаря, скорее всего он старался не привлекать к себе лишнего внимания и исполнял свои главные обязанности, выступая в роли судьи. Ближе к концу года он оказался причастным к скандалу, связанному с женщиной, хотя на этот раз — вероятно, единственный — выступал в роли пострадавшего. Каждый год в доме одного из старших магистратов проводилось празднество Bona Dea, или «Доброй Богини». В 62 г. до н. э. выбор пал на резиденцию Цезаря — вероятно, потому, что он был верховным понтификом, а не только претором. Хотя празднество происходило в доме магистрата, ни ему, ни любому другому мужчине не разрешалось присутствовать при этом, так как церемонии проводились исключительно женщинами — в основном аристократическими матронами и их служанками. После жертвоприношений и других ритуалов начинался праздник, продолжавшийся до конца ночи. Обрядами заведовали жрицы-весталки; согласно Плутарху, жена магистрата принимала деятельное участие в организации торжеств. В данном случае Аврелия, вероятно, сыграла более значительную роль, чем Помпея. Юлия, сестра Цезаря, тоже должна была присутствовать на празднике.

Помпея имела любовника, тридцатилетнего квестора Публия Клодия Пульхра. Они решили, что празднество будет хорошим предлогом для тайного свидания. Клодий переоделся девушкой-арфисткой, одной из множества профессиональных исполнительниц, в основном из числа рабынь, которые принимали участие в праздничных мероприятиях. Вечером он был впущен в дом Хаброй, одной из личных служанок Помпеи, знавшей о секрете своей госпожи. Затем она побежала за хозяйкой и оставила Клодия ждать в течение некоторого времени. Сгорая от нетерпения, он начал бродить по дому и столкнулся с одной из рабынь Аврелии, которая попыталась убедить молодую и застенчивую арфистку присоединиться к остальной компании. Не в состоянии отделаться от ее навязчивости, Клодий заявил, что не может пойти с ней, потому что ждет свою подругу Хабру, но мужской голос выдал его. Рабыня убежала с криком, что в доме находится мужчина, и начался переполох. Клодий скрылся в темноте. Аврелия начала действовать с хладнокровной методичностью, присущей ее характеру и унаследованной ее сыном. Она немедленно прервала церемонию и приказала закрыть священные принадлежности, используемые в ритуалах, чтобы они не подверглись осквернению от мужского взгляда. Рабов послали запереть все двери, чтобы нарушитель не смог ускользнуть наружу, потом мать Цезаря возглавила поиски с факелами и вскоре обнаружила Клодия, который прятался в комнате Хабры. Его внимательно рассмотрели, чтобы убедиться, кто он такой — мир римской аристократии был довольно тесен, и большинство ее членов знали друг друга в лицо, — а затем выдворили из дома. Аврелия отпустила собравшихся женщин по домам, чтобы они рассказали своим мужьям о святотатстве Клодия [29].

Цезарь сразу же приступил к разводу с Помпеей. В древнейшем римском законодательном кодексе Двенадцати Таблиц, который дети аристократов заучивали наизусть даже во времена Цезаря, не существовало такого понятия, как развод, но тем не менее эта процедура имела долгую традицию. Как и многие другие аспекты римской жизни, вопрос о разводе решался в индивидуальном порядке внутри каждой семьи. В эпоху поздней Республики каждый из супругов мог развестись с другим в одностороннем порядке. В простейшей форме муж говорил: «Забери свои вещи!» (tuas res tibi habeto). Цезарь мог воспользоваться этой традиционной фразой или послать письмо Помпее, но в любом случае их брак быстро прекратился. Причины развода не оглашались, но в этом не было ничего необычного, несмотря на предшествующие обстоятельства. Судя по всему, их союз никогда не был таким же прочным, как его брак с Корнелией, и, хотя супруги проводили вместе большую часть времени, Помпея так и не смогла родить ребенка. У нас нет сведений о том, заводили ли любовников другие жены Цезаря, но в данном случае личного обаяния Цезаря оказалось недостаточно, чтобы обеспечить верность Помпеи. Возможно, в эти годы он проводил слишком много времени в обществе Сервилии и других своих любовниц, или же его молодой жене опостылела жизнь в доме, где властвовала ее невестка. Не стоит недооценивать и привлекательность Клодия, который был умным, миловидным — его семья славилась своей красотой — и обаятельным, с репутацией молодого повесы, которая делала его еще более притягательным. Такое описание могло бы подойти и самому Цезарю, как и готовность совращать чужих жен. Независимо от причины неверности Помпеи, Цезарь не собирался прощать своей жене такие же вольности, какие он позволял самому себе. Такая позиция была распространенной среди римских аристократов [30].

Развод имел важное значение для участвующих сторон, но последствия этого эпизода для Римской республики были еще более значительными. Никогда раньше праздник Bona Dea не подвергался подобному осквернению. Некоторые сенаторы, в том числе Цезарь и Цицерон, в личных беседах высказывали скептические мнения о богах или, по крайней мере, о многих аспектах традиционной религии, но никто из них публично не сомневался в значении ритуалов, пронизывавших многие аспекты жизни общества. Считалось, что успехи Рима основаны на благосклонности богов, и никакими церемониями, призванными обеспечить эту благосклонность в будущем, нельзя было пренебрегать или исполнять их неподобающим образом. Сенат учредил особую комиссию для расследования дела и принятия соответствующих мер. Сам праздник был перенесен на следующую ночь и прошел по всем правилам. После консультаций с весталками и коллегией понтификов было решено, что Клодий предстанет перед судом. По-видимому, Цезарь с самого начата хотел замять дело, но, даже будучи главой коллегии и верховным понтификом, скорее играл роль председателя и не обладал решающим голосом. На заседании трибунала Цезарь отказался свидетельствовать против Клодия и заявил, что он не знал о романе квестора с его бывшей женой. Когда его открыто спросили, почему он развелся с женой, если не из-за ее измены, он ответил знаменитой фразой: «Жена Цезаря должна быть выше любых подозрений». Клодий был подающим надежды молодым человеком, имевшим могущественных друзей, которые делали все возможное для вынесения оправдательного приговора. Цезарь мог рассматривать личную вражду с таким человеком как неоправданный риск, а возможно, он даже считал, что в будущем Клодий может стать полезным союзником. Теперь нам известно, что это произошло на самом деле, но в то время мало кто мог об этом подумать. Несмотря на частые обвинения и нападки на таких людей, как Катул, вся карьера Цезаря была основана на попытках приобретения новых друзей, а не на создании врагов. Он прославился своей щедростью и благосклонностью в отличие от Катона, который был больше известен своей непреклонной суровостью (Катон, как ему и подобало, был среди тех, кто ратовал за самое жестокое наказание для Клодия).

Политические заботы всегда были на уме у сенатора, но нельзя забывать и о личных чувствах. В античные времена, как и в наше время, оказаться в положении обманутого мужа означало выставить себя на посмешище. С другой стороны, защитники Клодия не замедлили бы воспользоваться собственной репутацией Цезаря как великого любовника против него, если бы он выступил на слушании в качестве обвинителя. Вероятно, он искренне считал, что с его стороны было бы лицемерием обвинять другого человека в том, что он сам проделывал с завидной частотой, хотя и в менее эксцентричных и кощунственных обстоятельствах. Несмотря на его отказ, Аврелия и Юлия выступили в суде и засвидетельствовали вину Клодия. Цицерон тоже выступил в суде и заявил, что встречался с Клодием в Риме в день церемонии; таким образом, он опроверг алиби защиты, утверждавшей, что во время совершения преступления Клодий находился далеко от города. Несмотря на очевидную вину, Клодий был оправдан, после того как он со своими друзьями устроил настоящую кампанию устрашения, подкрепленную щедрыми взятками. Перед последним заседанием члены коллегии потребовали обеспечить охрану для себя, и их требование было удовлетворено. Когда они проголосовали за оправдание (31 против 25), Катул с презрением сказал: «Для чего вы просили нас об охране? Боитесь, что вас ограбят?» Это последняя известная шутка пожилого сенатора, умершего спустя несколько месяцев [31].

Задолго до окончания суда Цезарь покинул Рим в должности пропретора и губернатора Дальней Испании (Hispania Ulterior). В его свите находился тайно вывезенный из города нумидийский клиент, которого он безуспешно защищал в деле против царя Гиемпсала и который в течение нескольких месяцев жил в его доме. Его сопровождал квестор Вет, сын того человека, для которого Цезарь исполнял такую же роль. Другим членом его группы в звании ргаеfectus fabrum (нечто вроде штабного капитана) был Луций Корнелий Бальб, испанец из состоятельной семьи, получивший римское гражданство по ходатайству Помпея. Новый губернатор несомненно покинул Рим с некоторым облегчением, оставив скандал за спиной, но в какой-то момент казалось, что его дальнейшая карьера находится под угрозой. Многие кредиторы Цезаря начали проявлять нетерпение, вероятно, из-за того, что наступил срок выплаты долгов, а его временное смещение с должности претора в начале года могло заставить их усомниться в долгосрочных перспективах должника. Были предприняты определенные меры, препятствующие отъезду Цезаря, но он обратился к Крассу, который выдал ему денежное поручительство на 830 талантов, что составляло значительную сумму, но лишь небольшую часть его общего долга. Это первый официально подтвержденный случай, когда Цезарь брал ссуду у Красса, но более чем вероятно, что в прошлом он часто полагался на огромное состояние своего благодетеля. Как бы то ни было, Цезарь покинул город еще до того, как сенат официально объявил о назначениях в провинциях на этот год. Объявление было пустой формальностью, так как назначения утверждались заранее, но все же Цезарь нарушил общепринятые правила. Интересно, что одной из первых проблем, с которой ему пришлось столкнуться в Испании, были повсеместные долги, вынудившие многих законопослушных граждан пополнять ряды бандитов, заполонивших этот регион. Цезарь постановил, что должник должен выплачивать кредиторам две трети своих доходов до полной выплаты долгов, но оставлять одну треть для прокормления себя и членов своей семьи [32].

Назначение на должность в провинции было возможностью для личного обогащения. В прошлом Цезарь не раз обвинял возвращавшихся губернаторов в коррупции и вымогательстве. Вскоре его оппоненты в сенате заявили, что он без какой-либо надобности спровоцировал войну в Испании и даже нападал на поселения союзных иберийских племен с целью грабежа. В подобных обвинениях не было ничего нового, и многие римские губернаторы поступали таким же образом, но у нас недостаточно свидетельств, подтверждающих виновность Цезаря. В 61 г. до н. э. в Испании оставалось еще много незаживших шрамов недавней войны с Серторием. Бандитские набеги в течение многих поколений были частью повседневной жизни на Иберийском полуострове, особенно для жителей гористых регионов, которые были не в состоянии обеспечить себя земледелием и скотоводством. Северо-западная Лузитания, где развернулись основные военные действия Цезаря, в то время была небогатой областью, и сомнительно, что какой-либо военачальник мог обогатиться здесь в ходе военной кампании. С другой стороны, у Цезаря имелись все основания для проведения военной операции, так как все наши источники подчеркивают, что Лузитания была территорией, где римские законы практически не действовали. Цезарь сразу же предпринял решительные меры и наполовину увеличил численность существующего гарнизона. Выдвинувшись в гористую местность между реками Табо и Дуэро, он обратился к жителям одного из укрепленных поселений на вершине холма с требованием капитуляции и переселения на равнину. После вполне ожидаемого отказа Цезарь взял крепость приступом. Затем он двинулся на соседние города, избегая засад, когда лузитанцы пытались заманить его в ловушку, пользуясь своими стадами в качестве приманки. Вместо этого Цезарь атаковал и разгромил их главную армию. Тактика засад была общепринятой для горной Испании, но Цезарь со своими войсками избежал другой ловушки, не последовав по самому очевидному маршруту через сильно пересеченную местность. Впоследствии он вернулся, дал бой на территории по своему выбору и победил. После этого успеха он преследовал лузитанцев вплоть до побережья Атлантики, где они нашли убежище на небольшом острове. Первая попытка штурма закончилась неудачей, но Цезарь вызвал на помощь боевые суда из Гадеса (современный Кадис) и вынудил защитников сдаться. Затем он проплыл вдоль побережья, и одного вида боевых судов, почти неизвестных в этом регионе, оказалось достаточно, чтобы склонить как минимум одно непокорное племя к полной капитуляции [33].

Мы видим много признаков, хорошо знакомых по собственным «Запискам» Цезаря, посвященным более поздним кампаниям в Галлии. Это быстрые, но расчетливые действия, хладнокровие перед лицом естественных препятствий или первоначальных неудач и неуклонное развитие успеха. Цезарь также проявлял готовность принимать капитуляцию и милосердно обходиться с покоренными народами в надежде превратить их в законопослушных поселенцев. Его победы сами по себе не завершили этот процесс, но обозначили один из важных этапов. Цезаря провозгласили императором, что на самом деле было формальным внешним признаком заслуг, дававших губернатору право требовать триумфа по возвращении в Рим. Впрочем, этот термин относился не только к военным победам, и Цезарь многое сделал для реорганизации гражданского управления в провинции, выступая в роли третейского судьи в решении разногласий между местными общинами. Он также запретил человеческие жертвоприношения, принятые в некоторых местных культах. Труднее судить, насколько эффективными были его действия в долгосрочной перспективе, так как другие губернаторы провинции в прошлом уже предпринимали такие же шаги. Человеческие жертвоприношения были довольно широко распространены в Европе в эпоху железного века. Римляне в последний раз принесли такую жертву всего лишь за несколько лет до рождения Цезаря, когда угроза со стороны кимвров и тевтонов казалась очень реальной. Тем не менее это был один из немногих религиозных обрядов, которые римляне активно подавляли в своих провинциях. Губернаторство Цезаря в Испании почти не отражено в сохранившихся исторических документах, но, по-видимому, было отмечено характерной для него энергичной деятельностью. Вероятно, он получил некоторую прибыль от своего положения, хотя, разумеется, не в таком масштабе, чтобы оплатить хотя бы малую долю его огромных долгов. Он заслужил похвалы местных жителей и имел перспективу триумфа по возвращении в Рим. Пост губернатора дал Цезарю то, чего он хотел, но он всегда смотрел в будущее и покинул провинцию еще до прибытия своего преемника. Это было довольно необычно, но не вызывало большого удивления: Цицерон поступил так же, когда наконец отправился в свою провинцию через десять лет после пребывания на посту консула. Скорее всего Цезарь оставил в Испании своего квестора в качестве временного управляющего [34].

По свидетельству Плутарха, обратный путь Цезаря и его отряда пролегал через небольшой альпийский поселок. Друзья шутливо спросили его, может ли человек, даже находясь в столь заброшенном уголке, стремиться к власти и высокому положению. Цезарь серьезно ответил, что он предпочитает быть первым человеком здесь, чем вторым человеком в Риме. Эта история может быть вымышленной, но она многое объясняет в характере Цезаря. Он уже многого достиг на политической арене и теперь вполне мог рассчитывать на хорошую карьеру. Цезарь всегда считал себя созданным для великих свершений, и успеха как такового было недостаточно, потому что он метил на самый верх [35].

На вершине имелось свободное место, так как в последние годы лишь Помпей мог рассматриваться как серьезный соперник Цезаря. Некоторые из богатейших людей Римской республики, особенно Лукулл, удалились от общественных дел и жили в праздной роскоши. Сенат в те годы насчитывал около 600 членов, но не блистал талантами. Наследие гражданской войны, выкосившей многих видных и способных людей, по-прежнему сильно ощущалось в стране. Поразительно, но на дебатах по заговору Катилины, имевших судьбоносное значение, присутствовали лишь 14 бывших консулов. Красс намеренно не явился на заседание, а Помпей и несколько других «консуляров» находились за пределами страны. Даже исходя из самого приблизительного предположения, что человек мог прожить как минимум двадцать лет после избрания на пост консула, явилось менее половины тех, кто мог бы прийти. По сравнению с предыдущими случаями там находилось гораздо меньше видных сенаторов, чей авторитет позволял им направлять ход сенатских дискуссий. По этой причине наряду с некоторыми другими такие люди, как Цезарь и Катон, могли блистать в сенате, хотя им обоим еще не исполнилось и сорока лет.

28 и 29 сентября 61 г. до н. э. Помпей Великий отпраздновал свой третий триумф в честь побед над пиратами и Митридатом. Празднества совпали с его сорокачетырехлетием и включали представления и парадные процессии беспрецедентного масштаба. Его первый триумф состоялся двадцать лет назад, но на этот раз он не строил нелепых планов поездки на колеснице, запряженной слонами. Помпей стал зрелым человеком и не нуждался в подобных театральных постановках, так как величие его побед уже затмило достижения прославленных полководцев прошлого. Но, так или иначе, триумф никогда не был проявлением личной скромности или бережливости. Как и любой римский аристократ, Помпей позаботился о саморекламе. Таблицы, которые несли во время парадных шествий, возвещали о том, что он убил, захватил в плен или разгромил 12 183 000 человек, потопил или взял на абордаж 846 боевых судов и принял капитуляцию 1538 городов или укрепленных мест. Каждое побежденное царство, народ или место упоминалось поочередно на огромных колесных платформах, нагруженных трофеями. Далее шли изображения наиболее ярких эпизодов его военных кампаний. Другие таблицы гласили, что каждый солдат его армии получил 1500 денариев — эквивалент десятилетнего жалованья — и что государственная казна пополнилась громадной суммой в 20 000 талантов золотом и серебром. Помпей хвалился тем, что в результате его усилий ежегодный доход Римской республики более чем удвоился: с 50 000 000 до 135 000 000 денариев. Процессию замыкала огромная платформа, представленная как трофей победы над всем известным римлянам миром. Люди говорили, что Помпей восторжествовал над всеми тремя континентами — Африкой во время своего первого триумфа, Европой и особенно Испанией во время второго триумфа и Азией во время третьего триумфа. Перед Помпеем шествовали более 300 знатных пленников, в том числе царей, цариц, принцесс, вождей и военачальников, облаченных в их национальные одежды. Сам полководец ехал в колеснице, украшенной самоцветами, и носил плащ, захваченный у Митридата и якобы принадлежавший ранее самому Александру Великому. Аппиан, писавший более 150 лет спустя, считал это маловероятным, но Помпей любил проводить аналогии между собой и величайшим завоевателем в истории [3].

Масштаб достижений Помпея не вызывает сомнений. Морская операция против пиратов продемонстрировала великолепный сплав тщательного планирования и стремительности действий, но оказалась лишь прелюдией к еще более значительным успехам. Митридат Понтийский был одним из самых упорных врагов Рима. Сулла изгнал его из Греции и вернул азиатскую провинцию, но необходимость возвращения в Италию помешала ему достигнуть полной победы. Лукулл тоже сделал многое за семь лет командования в этом регионе и нанес тяжкие поражения царю и его союзникам в нескольких битвах. Лукулл сказочно обогатился на войне, но не пользовался популярностью среди римских сборщиков налогов и собственных солдат. Множились жалобы на то, что война тянется слишком долго и что Лукулл специально затягивает ее, чтобы прибрать к рукам еще больше богатств. Его огромная провинция была разделена на части, доставшиеся новым губернаторам, что уменьшало личное влияние Лукулла и препятствовало скорейшему окончанию войны. Когда Лукулл оказался ослабленным, Митридат получил возможность отвоевать некоторые утраченные территории, но после прибытия Помпея в 66 г. до н. э. все изменилось. Опиравшийся на ресурсы, о которых его предшественник мог лишь мечтать, он полностью сокрушил державу Митридата еще до конца года. Было бы натяжкой утверждать, что Лукулл уже выиграл войну — в отличие от войны со Спартаком, исход которой безусловно был предрешен Крассом, до того как Помпей попытался украсть у него эту заслугу, — но он определенно внес наибольший вклад в окончательную победу Рима.

Выполнив свою задачу, Помпей не выказал желания сразу же возвращаться в Рим. Вместо этого он стал искать новые возможности покрыть себя славой. За следующие два года он увел свои легионы дальше, чем любой римский полководец былых времен. Они воевали с иберами и албанцами на восточном побережье Черного моря и вторгались на будущие территории южной России. Вмешавшись в гражданскую войну между соперничающими родами Иудейского царства, Помпей осадил Иерусалим и взял его после трехмесячной осады. Все эти подвиги нашли отражение в триумфальной процессии. За время своих военных кампаний Помпей неоднократно подтверждал свой полководческий талант и иногда лично возглавлял атаку на врага в подражание своему кумиру Александру Великому. В Иерусалиме он со своими командирами вошел в «святая святых» храма Соломона, что запрещалось всем, кроме высших жрецов. В знак уважения сокровища храма остались нетронутыми, но этот жест, как и было задумано, лег в основу новой легенды о беспрецедентных подвигах римского полководца. У римлян тяга к живописным зрелищам часто сочеталась с практичностью, и Помпей потратил много времени на организацию управления старыми римскими провинциями в этом регионе и новыми, созданными им самим. Боевые действия в основном прекратились в 63 г. до н. э., когда пришло известие о смерти Митридата: он был убит телохранителем, после того как попытался отравиться, но обнаружил, что противоядия, которые он принимал в течение всей жизни, боясь отравления, возымели-таки действие. Несмотря на это, Помпей еще более одного года оставался на Востоке и наводил порядок в регионе. Он обладал значительными организационными способностями, и многие его постановления оставались в силе в течение столетий [4].

Неуемная деятельность Метелла Непота во время его трибуната усилила подозрения о возможных диктаторских поползновениях Помпея после его возвращения в Италию. Непот был его шурином и служил при нем в должности легата. Готовность применять насилие и угрозы в стремлении позволить Помпею сохранить командование над его армией не могли не вызывать тревогу. Трудно разобраться, действовал ли Непот по своей инициативе или в соответствии с полученными инструкциями, но Помпей явно не мог быть доволен результатом, не принесшим ему никакой выгоды. Весной 62 г. он направил открытое письмо сенату и частные письма ведущим сенаторам, заверив их в своем желании мирной отставки. Другой его легат, Марк Пупий Пизон, уже находился в Риме и собирался выставить свою кандидатуру на консульских выборах 61 г. до н. э. Помпей попросил сенат отложить выборы до конца года, чтобы он успел прибыть и поддержать своего друга. Мнения разделились, но Катон предотвратил голосование с помощью манипуляций сенатскими процедурами. Когда к нему обратились во время дебатов, он говорил до конца дня, и собрание завершилось безрезультатно. Впоследствии никто не попытался снова поставить вопрос на голосование. Пизон все равно стал консулом, но это было первое из целого ряда унижений, которые предстояло вытерпеть Помпею, хотя оно не помешало ему вновь заверить сенат в своих добрых намерениях. Когда Помпей наконец высадился в Брундизии в декабре 62 г. до н. э., он немедленно распустил свои легионы и приказал солдатам собраться снова, лишь когда наступит время для его триумфального парада [5].

До тех пор пока Помпей не отпраздновал свой триумф, он не мог пересечь pomerium, или священную границу города, поэтому он поселился в своей вилле на Альбанских холмах за пределами Рима. В середине I века до н. э. значительные части столицы фактически находились за городской чертой. В нескольких случаях заседания сената или народные собрания происходили в тех местах, где мог присутствовать Помпей. Когда он стал консулом в 70 г. до н. э., то заказал опытному сенатору и плодовитому автору Марку Теренцию Варрону памфлет с объяснением сенаторской процедуры. Возвращение Помпея к политической жизни показывало, что ему еще предстоит многому научиться после почти шестилетней завоевательной кампании. Первая речь, которую он произнес, никому не понравилась. Особенно неудачным обстоятельством было то, что он появился в разгар дебатов вокруг суда над Клодием, обвиняемым в святотатстве. Особенно жаркие споры шли по поводу процедуры выбора судебных заседателей. Пизон, бывший легат Помпея, был другом и сторонником Клодия, в то время как его коллега по консульской должности выступал в роли оппонента. Будучи не слишком одаренным и слабо подготовленным оратором, Помпей попытался выказать свою твердую поддержку и уважение к сенату, когда к нему обращались за советом по подобным вопросам, но его речи были восприняты без энтузиазма. Цицерон, все еще раздосадованный отказом Помпея должным образом похвалить его за подавление мятежа Катилины, резко высказался по поводу человека, которого так часто поддерживал в прошлом. 25 января 61 г. до н. э. он написал своему другу Аттику, что Помпей «...теперь выставляет напоказ свою дружбу со мной, но втайне он ревнует и плохо скрывает свои чувства. В нем нет подлинной учтивости, прямоты и таланта государственного мужа, и даже высокой чести, постоянства или душевной щедрости» [6]. Цицерон был особенно рад, когда Красс начал восхвалять его перед сенатом, — вероятно, потому, что Помпей не сделал этого [7].

В личной жизни дела шли немногим лучше. Помпей развелся со своей женой Муцией почти сразу же после возвращения в Италию. В отсутствие мужа она завела роман с Цезарем, но он был далеко не единственным ее любовником, и в конце концов ее измены мужу привели к публичному скандалу. С политической точки зрения это имело неприятные последствия, так как привело к отчуждению Помпея от ее сводных братьев Метелла Непота и Квинта Цецилия Метелла, так как род Метеллов всегда без колебаний реагировал на реальные или кажущиеся обиды. После того как Цицерон подвергся нападкам Непота, ему пришлось приложить немало усилий для умиротворения Квинта Цецилия Метелла, хотя причиной конфликта был его брат. Квинт Цецилий Метелл был сильным кандидатом на пост консула 60 г. до н. э., что делало его особенно опасным врагом. Тем не менее развод дал Помпею возможность заключить новый политический союз, и он явно хотел снова продемонстрировать свою приверженность сенаторской элите и доказать, что не имеет радикальных намерений. Помпей связался с Катоном и спросил, не согласится ли он и его сын взять замуж его племянниц, дочерей Сервилии. К разочарованию обеих девушек и их честолюбивой матери, Катон отверг его предложение. Этот жест укрепил его репутацию как человека, который ставит суровые требования добродетели превыше политического преимущества. Хотя при этом Катон утратил перспективу союза с богатейшим римским гражданином и самым удачливым полководцем, этот инцидент внес новую главу в «легенду о Катоне», которую он много лет сознательно выстраивал [8].

В те годы перед Помпеем стояли две главных цели. В первую очередь ему предстояло обеспечить землей демобилизованных ветеранов своей армии. В 70 г. до н. э. был издан закон о выделении земельных наделов для солдат, сражавшихся под его командованием в Испании, но дело фактически закончилось ничем, так как сенат не обеспечил земельный фонд для распределения участков. Вторая цель Помпея заключалась в ратификации «Восточного уложения» — системы законов и постановлений, учрежденной им после победы над Митридатом. Такие вопросы обычно решала сенаторская комиссия, но Помпей упредил события, не имея достаточных полномочий. Тот факт, что он великолепно справился со своей задачей, не помешал направить в его адрес многочисленные критические стрелы. Лукулл, вынужденный несколько лет ждать собственного триумфа и все еще глубоко уязвленный тем, что Помпей фактически сместил его с поста командующего, вышел из добровольного заточения в своем поместье и вернулся к общественной жизни, чтобы противостоять ему. Он был особенно критически настроен ко всему, что изменяло его собственные постановления на Востоке. Помпей хотел, чтобы его «Восточное уложение» было ратифицировано в форме единого закона. Лукулл, Катон и многие другие ведущие сенаторы требовали, чтобы каждое постановление обсуждалось отдельно. За время консулата Пизона в 61 г. до н. э. ничего заметного в этом деле так и не было достигнуто отчасти из-за его деятельного участия в судебном процессе над Клодием. Осознав, что Квинт Цецилий Метелл практически неизбежно выиграет консульские выборы 60 г. до н. э., Помпей не пожалел денег на взятки, чтобы его коллега оказался более сговорчивым. Действительно, вторым консулом стал один из его бывших легатов, «новый человек» по имени Луций Афраний. Хотя Афраний вполне мог быть способным офицером, на посту консула он выглядел совершенно неуместно, и другой «новый человек», Цицерон, считал его жалким посмешищем. Более одаренным был Луций Флавий, один из трибунов 60 г. до н. э., вставший на сторону Помпея. Он предложил земельный закон, призванный обеспечить земельные наделы для ветеранов и значительного числа городских бедняков. Квинт Цецилий Метелл возглавил оппозицию и позволил себе такие резкие высказывания, что трибун приказал временно заключить его под стражу. Консул был достаточно искушенным знатоком политической игры, так что не замедлил воспользоваться этой ситуацией и собрал заседание сената прямо в темнице. Флавий ответил тем, что поставил свою трибунскую скамью, символизировавшую его должность, перед входом в темницу, чтобы никто не мог войти внутрь. Не смутившись этим, Метелл приказал своим помощникам пробить дыру в стене тюрьмы, чтобы впустить сенаторов. Помпей осознал, что Флавий проигрывает в этой схватке, и попросил его отпустить консула. В этом эпизоде присутствует почти такой же фарсовый оттенок, как в конфронтации между Катоном и Непотом в 62 г. до н. э. на подиуме храма Кастора. Правда, в этом случае дело не дошло до настоящего насилия. Дальнейшие попытки устрашения Метелла — в частности, предложение лишить его права отправиться в провинцию после окончания консульского срока — с треском провалились, и законопроект так и не был принят [9].

Прошло два года, но Помпей так и не достиг ни одной из своих главных целей. И ратификация «Восточного уложения», и выделение земли для ветеранов были разумными мерами, которые принесли бы пользу Римской республике. Метелл отвергал законопроект о земле главным образом потому, что ничего не хотел делать для человека, который развелся с его сводной сестрой Муцией, но также из-за врожденного упрямства. Его дед прославился как единственный сенатор, отказавшийся принести клятву о соблюдении одного из законов Сатурнина, и в результате был вынужден отправиться во временную ссылку. Лукуллом двигали воспоминания о несправедливости, которую он испытал от Помпея в 66 г. до н. э. Катон и другие просто хотели уменьшить авторитет сенатора и помешать ему занять доминирующее положение благодаря своей славе и огромному богатству. Помпей был не единственным сенатором, оказавшимся в затруднительном положении в эти годы. Красс, который сначала радовался неудачам своего соперника, обнаружил, что та же самая сенаторская клика готова заблокировать мероприятия, имевшие для него чрезвычайно важное значение. В начале 60 г. до н. э. между сенатом и представителями всаднического сословия, возглавлявшими крупные компании, publicani (публиканами), разразилась ожесточенная дискуссия. Всадники выкупили права на сбор налогов в Азии и других восточных провинциях, но обнаружили, что после многолетней войны они не в состоянии собрать достаточно средств, чтобы покрыть собственные расходы — т. е. те суммы, которые они уже предоставили в государственную казну. Столкнувшись с перспективой убытков вместо обычных высоких прибылей, получаемых со сбора налогов, раздосадованные всадники хотели изменить условия своего контракта и уменьшить размер сумм, выплачиваемых в казну. Красс, который был тесно связан с ведущими публиканами и, возможно, имел долю в ряде компаний, энергично поддерживал их. Цицерон считал их требования возмутительными, но тем не менее был готов согласиться с ними, так как богатое всадническое сословие следовало умиротворять и держать на стороне сената. Недавно принятый закон о взятках налагал огромные штрафы на уличенных судебных заседателей из всаднического сословия, а не только на сенаторов, что вызывало глубокое беспокойство. Катон, никогда не сдерживавший свой темперамент, яростно противостоял публиканам и убеждал сенат отвергнуть их предложение. Цицерон в отчаянии заметил, что Катон «...исходя из наилучших побуждений и с несомненной честностью... причиняет вред государству. Решения, которые он предлагает, более подобают идеальной платоновской Республике, чем выгребной яме, в которую превратился город наследников Ромула» [10].

Помпей и Красс — двое богатейших и в некоторых отношениях самых влиятельных людей в Римской республике — оказались загнанными в угол горсткой представителей аристократических семейств, господствовавших в сенате. Помпей получил особенно чувствительный отпор, когда попытался войти в круг этой внутренней элиты. Необходимые, разумные и популярные реформы наряду с более сомнительными мероприятиями, затратными в политическом отношении, оказались заблокированными незначительным меньшинством. Силы инерции, преобладавшие в Римской республике, приводили к отчуждению многих граждан на всех уровнях общества. Спустя десятилетие один из бывших командиров Цезаря начал свою гражданскую войну в тот год, когда Квинт Цецилий Метелл и Африкан были консулами. Оглядываясь назад, многие рассматривали 60 год до н. э. как тот период, когда недуг, поразивший Республику, стал неизлечимым [11].

Летом 60 г. до н. э. Цезарь вернулся из Испании. Ему исполнилось сорок лет, и теперь он имел право выставлять свою кандидатуру на выборах консулов 59 г. до н. э. Не в состоянии лично заниматься предвыборной агитацией, он вел переписку с ведущими сенаторами, включая Цицерона. За свою жизнь Цезарь написал очень много писем; к сожалению, большая часть его корреспонденции не сохранилась. Говорят, он мог диктовать нескольким писцам одновременно, и отмечалось, что он был первым человеком, который, находясь в Риме, регулярно переписывался с друзьями и политическими союзниками, тоже находившимися в столице. Это упоминание не относится к какому-либо конкретному периоду его жизни, но вполне может быть правдой. Также вероятно, что он развелся с Помпеей по письменному уведомлению и по переписке заключил соглашение с другим кандидатом о проведении совместной предвыборной кампании. Этим кандидатом был Луций Лукцей, человек значительного богатства, но не обладавший хорошей репутацией или харизмой. Сочетание его денег и популярности Цезаря было мощным оружием. В начале июня 60 г. до н. э., еще до того как Цезарь вернулся в Рим, его рассматривали как фаворита предвыборной гонки. По выражению Цицерона, он «плыл с попутным ветром». Судя по всему, письма Цезаря Цицерону порадовали оратора, так как он написал своему другу Аттику, что надеется «сделать Цезаря лучше», деяние, которое он считал хорошей услугой для Римской республики [12].

Как и Помпей двумя годами раньше, по прибытии в Рим Цезарь остался за пределами городской черты. Он не мог пересечь pomerium до тех пор, пока не отпраздновал триумф, присужденный за его военные кампании в Испании. Церемония триумфа с живописной процессией и сопутствующими празднествами улучшала его перспективы на выборах. Римские избиратели и общество в целом ценили военную славу превыше всего остального, и в практическом смысле существовала высокая вероятность того, что избранный консул будет командовать армией во время войны, так что доказательство военного таланта было важным подспорьем. Цицерон иногда утверждал, что репутация великого судебного оратора ценится почти так же высоко, как и военные подвиги, но в глубине души сознавал, что большинство избирателей не разделяют эту точку зрения. По закону кандидаты на высшие государственные должности должны были лично являться на собрания на форуме. Цезарю требовалось время, чтобы надлежащим образом подготовиться к триумфальному празднеству, которое могло состояться лишь в день, назначенный сенатом. Дата выборов уже была установлена, и Цезарь не смог бы выставить свою кандидатуру, если бы не пересек pomerium и таким образом отказался бы от права на триумф. Он попросил сделать исключение из правила и позволить ему стать кандидатом без личного присутствия. Предположительно запрос был направлен письмом или через посредника, поскольку не сохранилось никаких сведений о собрании сената в одном из храмов за пределами городской черты, чтобы Цезарь мог присутствовать там. По свидетельству Светония, запрос Цезаря столкнулся с почти повсеместным противодействием сената. Другие источники указывают на Катона (что неудивительно) как на движущую силу этой оппозиции. Он снова воспользовался тактикой проволочек и говорил до тех пор, пока не закончилось время, отведенное для дебатов и заседание пришлось закрыть без голосования. Сенат не мог снова собраться до официального оглашения списка кандидатов: сенаторам разрешалось встречаться лишь по определенным дням, и они не могли, к примеру, устраивать заседания в один день с проведением народного собрания [13].

Уловка Катона сработала, но не так, как он надеялся. Когда Цезарь понял, что происходит, он немедленно отказался от триумфа и вступил в город, чтобы лично присутствовать на выдвижении кандидатов. Трудно переоценить важность этого решения. Триумф был одной из величайших почестей, которой мог удостоиться римский аристократ, а его символы, выставленные на крыльце, увековечивали память о достижениях рода. Помпей, чья карьера во многих отношениях была необычной, трижды праздновал триумф, но это было исключением из правил, и очень редко человек удостаивался такой почести более одного раза. Лишь меньшинство пропреторов получило право на триумф в I веке до н. э., и даже проконсулы далеко не всегда могли рассчитывать на него. Поступок Цезаря четко указывает, что он смотрел в будущее и был абсолютно убежден, что совершит более великие деяния и затмит славой предшественников. Триумф за победы в Испании был желанным призом, и Цезарь старался обеспечить его, но пост консула обещал нечто большее.

Мотивы Катона тоже достойны обсуждения, так как на первый взгляд его действия казались бесцельными, а с учетом дальнейшего развития событий и крайне непредусмотрительными. В лучшем случае он добился бы того, что Цезарь на один год отложил выдвижение своей кандидатуры. Тогда Цезарь мог бы провести триумф, что лишь укрепило бы и без того хорошие предвыборные перспективы. Возможно, Катон надеялся, что в следующие двенадцать месяцев должники Цезаря потеряют терпение и его карьера рухнет. Между тем он только что вернулся из своей провинции и, как и все римские губернаторы, особенно проводившие удачные войны, несомненно обогатился. Конечно, его огромные долги не могли быть выплачены сразу, и он явно рассчитывал на материальную поддержку Лукцея в своей предвыборной кампании, но вместе с тем по возвращении в Рим его материальное положение стало гораздо более прочным, чем до отъезда. Как частный гражданин Цезарь не пользовался правом неприкосновенности, поэтому Катон, возможно, надеялся предъявить ему обвинение во взятках или вымогательстве. Впрочем, большинство бывших губернаторов, столкнувшихся с подобными обвинениями, были оправданы, и, как мы могли убедиться, Цезарь действительно мог оказаться невиновным. Желание отложить выставление его кандидатуры на один год имело более личную причину.

Марк Кальпурний Бибул, зять Катона, тоже принимал участие в предвыборной гонке. Это был тот самый человек, который находился в тени Цезаря в 65 г. до н. э., когда оба служили эдилами. Бибул не имел особых талантов, но сама выборная система с возрастными ограничениями для каждого государственного поста приводила к тому, что кандидат мог соперничать и занимать аналогичные должности вместе с одними и теми же людьми на всем протяжении своей карьеры. И Цезарь, и Бибул служили преторами в 62 г. до н. э., хотя не сохранилось никаких сведений о конфликте между ними. Годовая отсрочка для Цезаря означала, что Бибул наконец-то получит возможность единолично погреться в лучах славы. При этом также устранялась опасность того, что «новый человек» Лукцей, пользуясь популярностью своего союзника, вытеснит Бибула на третье место. Проигрыш на выборах был бы унизительным ударом по репутации знатного рода.

Таким образом, семья Катона действительно имела веские причины всячески препятствовать Цезарю. Личный конфликт между ними тоже не следует недооценивать. Не будет преувеличением сказать, что Катон внешне презирал и тайно ненавидел Цезаря, считая, что может проникнуть под маску его внешнего обаяния. Продолжающийся роман Сервилии с этим человеком оскорблял чувства ее сводного брата. Римская аристократия не видела ничего дурного в личной вражде между сенаторами, до тех пор пока их поступки не выходили за границы дозволенного. Если рассматривать дело с этой стороны, Катон просто воспользовался возможностью насолить одному из своих врагов. Кроме того, каждый раз, когда он изменял мнение сената или мешал принять какое-либо решение, это укрепляло его собственную репутацию. В возрасте 35 лет Катон еще не занимал более высокой государственной должности, чем пост трибуна, но уже прославился как один из ведущих ораторов в сенате. Он был Катоном, защитником старинной добродетели, олицетворяемой его знаменитым предком, и никогда не отступал от своих взглядов и не боялся излагать их, даже если они противоречили мнению большинства. Маловероятно, что в 60 г. до н. э. он видел в Цезаре опасность для самого существования Римской республики. Из писем Цицерона явствует, что до выборов такие взгляды не имели широкого распространения. Единственный намек на некоторые подозрения появился после того, как сенат распределил провинции для консулов, избранных на 59 г. до н. э., что по закону Гая Гракха должно было произойти еще до выборов. В данном случае сенат решил, что оба консула после окончания срока службы отправятся наводить порядок «в лесах и селах Италии» (silvae callesque). Действительно, сельская Италия сильно пострадала в последние десятилетия, но, несмотря на это, такая задача была ниже достоинства даже одного консула, не говоря об обоих. Предположение о том, что консулов просто решили держать «в резерве» на случай большой войны в Галлии, неубедительно, так как это не было принято в римской практике. На самом деле это было сознательным оскорблением, и наши источники утверждают, что оно в первую очередь относилось к Цезарю, хотя следует отметить, что и Бибул должен был пострадать в результате такого решения [14].

Консулы избирались на собрании центурий (Comitia Centuriata), структура которого заметно отличалась от собрания триб. Цезарь уже одержал успех на собрании центурий, когда был избран претором, но борьба за два консульских кресла неизбежно была более острой, чем за восемь преторских постов. Выборы консулов обычно проводились в конце июля, так что у Цезаря было лишь несколько недель для личной предвыборной агитации. Собрания центурий происходили на Марсовом поле, в соответствии с ритуалами, имевшими глубокие корни в военной системе[48], сложившейся на заре римской истории, — к примеру, подъем красного флага на Яникульском холме, о чем уже упоминалось в связи с судом над Рабирием. Председательствующий магистрат (один из консулов текущего года) давал собранию традиционные наставления в форме военных приказов. Перед началом процедуры выборов происходила неформальная встреча, или contio, хотя неизвестно, разрешалось ли кандидатам произносить речи, которые были бы последним призывом к избирателям. Консул открывал процедуру молитвой, сопровождаемой формальным повелением выбрать двух новых консулов, обращенным к народу. Избиратели подразделялись на центурии в зависимости от своего имущественного положения по данным последнего ценза. Отдельные центурии состояли из людей, принадлежавших к одной трибе, но «племенной элемент» был уже чистым архаизмом. Голосование начиналось с 70 центурий первого класса, за которыми следовали 18 всаднических центурий. Каждая центурия выбирала два имени из списка кандидатов для заполнения двух консульских вакансий. Всего существовало 193 центурии, но итог выборов часто решался во время голосования центурий второго класса. Члены первого класса должны были обладать определенным достатком, хотя его точные размеры для этого периода остаются неясными. Было бы ошибкой считать их всех очень богатыми людьми. Некоторые несомненно преуспевали, но другие имели сравнительно скромные средства. Нет никаких свидетельств, что представители этого класса обладали сильным чувством общественной принадлежности или являлись «социальным классом» в современном смысле слова. Решение центурий, голосовавших первыми, влияло на дальнейшее голосование. Особенно влиятельным было решение одной центурии первого класса, которая называлась centuria praerogativa и избиралась по жребию, чтобы начать голосование. Обычно считалось, что человек, чье имя становилось первым в списке голосования этой центурии, выигрывал выборы [15].

Как и другие выборы, голосование Comitia Centuńata происходило в септе, или «овечьем загоне» на Марсовом поле. Это временное сооружение, иногда также называемое oviles, состояло из деревянных загородок для каждой категории избирателей. Оно было открыто всем капризам природы и занимало довольно большую площадь. Мы не знаем, сколько граждан обычно принимало участие в голосовании. В цензорских списках значилось более 900 000 граждан мужского пола, и несколько сотен тысяч из них жили в самом Риме, по крайней мере, большую часть года. Представляется крайне маловероятным, что большинство горожан смогли бы проголосовать, даже если бы захотели это сделать, принимая во внимание размер септы. Проводились оценки количества избирателей, которые могли поместиться в загородках для голосования, при этом выдвигались чисто гипотетические предположения о продолжительности голосования, так как весь процесс должен был завершиться к заходу солнца. В результате мы имеем разброс мнений от 30 000 до 55 000 и даже до 70 000. Каждый из комментаторов склонен считать свою оценку максимальной и полагает, что реальное количество было гораздо меньшим. Хотя было бы неразумно полагаться на такие догадки, можно не сомневаться, что в фактическом голосовании принимало участие лишь незначительное меньшинство людей, обладавших правом голоса. Гораздо труднее сказать, насколько изменялся состав голосующих от одних выборов к следующим (считается, что незначительно, но наверняка мы не знаем). Выборы консулов безусловно были крупным событием, и многие граждане специально приезжали в Рим со всей Италии, чтобы принять в них участие. Естественно, это были более состоятельные люди, а поскольку голоса представителей первого класса и всаднического сословия обладали наибольшим весом, их влияние еще больше усиливалось. Тем не менее результаты выборов были непредсказуемы и ситуации, когда двух определенных кандидатов на консульские должности считали несомненными фаворитами, возникали крайне редко. Centuria praerogativa выбиралась по жребию в день голосования, что вносило в процедуру дополнительный элемент неопределенности [16].

Во время собственной избирательной кампании Цицерон задумывался о посещении Цизальпийской Галлии для ведения агитации среди местных состоятельных граждан и в течение всей жизни старался поддерживать связь со многими областями Италии. Когда дружеских связей и былых заслуг оказывалось недостаточно, деньги могли обеспечить победу. В каждой трибе имелись влиятельные люди, которые, как считалось, могли управлять голосами своих «соплеменников», независимо от процедуры голосования (по трибам или по центуриям). В 61 г. было широко известно, что многие из этих людей навещали сад в доме Помпея и получали деньги за поддержку его кандидата Афрания. В 60 г. до н. э. взяточничество было менее откровенным, но к нему прибегали все кандидаты. Деньги Лукцея работали на него самого и на Цезаря, а Бибул опирался не только на собственные ресурсы, но и на помощь ряда видных сенаторов. Катон одобрял это и воздержался от обвинения своего шурина во взяточничестве на выборах в 63 г. до н. э., хотя нападал на Мурену за то же самое. Как и любой сенатор, он хотел, чтобы члены его семьи добивались успеха. По утверждению Светония, он и другие сторонники Бибула руководствовались еще и страхом перед возможными действиями Цезаря в должности консула, если его будущий коллега будет связан с ним тесными политическими узами. Впрочем, это уже догадки, и скорее всего семейные связи Бибула были гораздо более важным фактором [17].

В день выборов Цезарь занял первое место с довольно большим отрывом. Бибул обеспечил себе второе место, так что затраты Лукцея оказались напрасными. Теперь, когда Цезарь занял один из двух главных постов в государстве, оставалось лишь посмотреть, чего он сможет достичь за год своего консульства.

В декабре 60 г., за несколько недель до вступления Цезаря в должность консула, 1 января 59 г., Цицерон принял посетителя на своей загородной вилле. Это был Луций Корнелий Бальб, римский гражданин из испанского Гадеса, который недавно служил в штабе Цезаря, а теперь выступал в роли его политического агента. Бальб говорил в основном об аграрном законе, который Цезарь собирался представить в ближайшем будущем. Как землевладелец, Цицерон всю свою жизнь испытывал неприязнь к любым планам по перераспределению земель, и его противодействие во многом позволило заблокировать законопроект Рулла, предложенный три года назад. На этот раз перед ним стоял тройственный выбор: встать в оппозицию к новому закону, на некоторое время отойти от общественной жизни, чтобы обеспечить свою непричастность к обсуждению, или поддержать закон. Цицерон написал своему другу Аттику, что Цезарь надеялся на его поддержку. Бальб «...заверил меня, что Цезарь будет следовать моему мнению и мнению Помпея по любому вопросу и постарается примирить Красса с Помпеем». Если бы Цицерон последовал этому курсу, перед ним открывалась перспектива «...очень тесного союза с Помпеем и, если я захочу, с самим Цезарем, а также примирения с моими врагами, мир с чернью и спокойная старость». Цезарь тщательно подготовился к своей новой должности и попытался приобрести как можно больше политических союзников. Цицерон, несмотря на его успехи на консульском посту, все еще оставался «новым человеком» для старинной римской знати, а казнь заговорщиков в 63 г. до н. э. оставила его уязвимым перед обвинением в злоупотреблении властью. Последние десять лет он неустанно изображал из себя верного сторонника Помпея. Теперь Помпей был явно заинтересован в земельном законопроекте Цезаря, и оба они хотели заручиться красноречием Цицерона в свою поддержку [18].

После некоторых размышлений Цицерон отказался. Конечно, это было разочарованием для Цезаря, но не очень тяжким, так как он уже заполучил двух гораздо более могущественных союзников. Бальб намекнул Цицерону на перспективу союза между Помпеем и его вечным соперником Крассом. В какой-то момент Цезарю удалось достигнуть этой цели и, по словам Светония, «вступить в союз с обоими, договорившись не допускать никаких государственных мероприятий, неугодных кому-либо из троих» [19]. Этот политический союз известен ученым как Первый триумвират (Второй триумвират был образован между Марком Антонием, Октавианом и Лепидом в ноябре 43 г. для того, чтобы дать отпор убийцам Цезаря). «Триумвират» означает «тройственный совет», но, в отличие от союза, формально учреждаемого по закону, когда три человека получали диктаторские полномочия, соглашение между Крассом, Помпеем и Цезарем было неформальным. Сначала оно к тому же было тайным. То обстоятельство, что в декабре 60 г. Бальб говорил лишь о возможности примирения между Помпеем и Крассом, не следует воспринимать как указание, что триумвират еще не был сформирован; о нем еще просто не было широко известно.

Цезарь в течение долгого времени имел тесные связи с Крассом, который многое поставил на него, когда выступил в качестве гаранта возвращения долгов, едва не помешавших ему отправиться в Дальнюю Испанию. Цезарь неоднократно и публично поддерживал меры, благоприятные для Помпея. Он также несомненно встречался с ним. Цезарь и Помпей находились в Риме большую часть времени в 70—67 гг. до н. э. — хотя до нас не дошли сведения об их близких отношениях. Цезарь соблазнил жену Помпея, пока тот воевал в Азии, что определенно не могло понравиться ее мужу, но, с другой стороны, он также спал с женой Красса, что не помешало последнему вступить в политический союз с ним. И Помпей, и Красс в последние годы столкнулись с серьезными разочарованиями и обнаружили, что их богатства и влияния недостаточно, чтобы получить все, чего они хотят. Для достижения целей Помпея ему был нужен более одаренный и решительный консул, чем Пизон или Афраний. Цезарь пожертвовал триумфом, чтобы не откладывать возможность стать консулом. Такая игра стоила свеч лишь в том случае, если он мог надеяться на гораздо более великие военные подвиги после окончания срока своего консульства. Для этого он нуждался во влиятельных сторонниках. Если бы он присоединился либо к Помпею, либо к Крассу в индивидуальном порядке, скорее всего взаимная неприязнь между этими двумя обеспечила бы ему вражду одного из них. Поскольку Катон, Бибул и их приспешники были готовы выступить против любых его начинаний, он просто не мог позволить себе иметь еще одного могущественного противника. Простой и изящный ответ заключался в объединении Помпея и Красса; их совместный авторитет был бы непреодолим. Катон и другие аристократы, выступавшие против двух величайших людей Римской республики и всячески препятствовавшие им, создали предпосылки для их союза. Тем не менее не вызывает сомнений, что Цезарю понадобились вся его настойчивость и личное обаяние, чтобы убедить старых соперников в том, что он сможет удовлетворить их желания лишь в том случае, если они совместно поддержат его [20].

Возможно, переговоры о создании триумвирата начались в письменной форме, но маловероятно, что какое-либо реальное решение было принято до возвращения Цезаря в Италию летом 60 г. до н. э. Соглашение могло быть заключено после выборов, когда успех Цезаря укрепил его позицию на переговорах. Публичное объединение сил Красса и Помпея в его поддержку во время предвыборной кампании не подтверждается нашими источниками. Даже если бы они это сделали, римляне не придали бы их поступку большого значения, так как считалось вполне нормальным, когда личные враги поддерживали одного и того же кандидата, если каждый из них по отдельности был связан с ним узами дружбы. О сотрудничестве между тремя видными деятелями не было широко известно до января 59 г. до н. э. Впоследствии оно стало очевидным и привело к вспышкам возмущения и обычным крикам о крахе Римской республики. Варрон, который в 70 г. до н. э. консультировал Помпея по вопросам сенаторских процедур, а впоследствии служил его легатом, написал памфлет, изобличающий «трехглавое чудовище». Более чем через 150 лет Плутарх выражал твердую уверенность, что дружба между триумвирами, особенно между Цезарем и Помпеем, послужила главной причиной гражданской войны и развала Римской республики. Именно благодаря этому Цезарь сосредоточил в своих руках такую власть, что в конце концов смог одолеть даже Помпея. Это довольно распространенное мнение основано на знании будущих событий, но оно подразумевает неизбежность самих событий, что само по себе сомнительно.

Однако в определенном смысле Плутарх понял, что триумвират по сути своей не был союзом людей, разделявших одинаковые политические идеалы и устремления. Помпей, Красс и Цезарь стремились получить личные преимущества. Помпей хотел одарить землей своих ветеранов и ратифицировать «Восточное уложение», а Красс добивался поблажек для сборщиков налогов в Азии. Цезарь во многих отношениях был младшим членом триумвирата и нуждался в мощной поддержке, если хотел чего-то достигнуть, несмотря на противодействие своего несговорчивого коллеги, а впоследствии получить важное назначение в одну из провинций. По сути дела, сначала он служил орудием в руках двух других партнеров, которым был нужен консул для представления и утверждения соответствующих законов. За это его ожидала награда. Каждый член триумвирата знал, что двое других тоже получат выгоду от их соглашения, но мирились с этим, пока могли добиваться собственных целей. В сущности, это был брак по расчету, готовый распасться, как только один из членов перестанет видеть в нем преимущества для себя. Тот, кто рассматривает его как нечто более прочное и постоянное, рискует неправильно понять события последующих лет. По свидетельству Плутарха, все трое дали торжественную клятву, но скорее всего это более поздняя выдумка. Римляне всегда рассматривали тайную клятву как зловещий поступок, предвестник заговора против государства. Предполагалось, что Катилина принял такую клятву от своих сторонников. В будущем обвинение в тайных клятвах и круговой поруке выдвигалось против ранних христиан [21].

Оба консула обладали равной властью, но каждый консул поочередно (т. е. через месяц) выступал в роли главенствующего коллеги. Цезарь занял первое место на выборах, поэтому, когда они с Бибулом вступили в должность 1 января 59 г. до н. э.. именно он начал год жертвами и молитвами. Каждого консула сопровождали 12 ликторов, несущих фасции, символизировавшие власть магистрата. О главенствующем консуле месяца говорили, что он «держит фасции». Обычно ликторы шли перед магистратом и при необходимости расчищали ему путь через толпу. В знак уважения к своему коллеге Цезарь еще в начале года объявил, что, когда Бибул будет «держать фасции», его собственные ликторы будут следовать за Бибулом. В свою очередь перед Цезарем будет идти лишь один младший чиновник, или accensus. Это был лишь один из целого ряда разумных жестов, сделанных Цезарем в самом начале года. Он также высказал желание, чтобы его слова и дела (впрочем, как и всех остальных) становились известными общественности. Таким образом, речи, произносившиеся в сенате и на публичных собраниях, следовало записывать и вывешивать на форуме. В прошлом так поступали лишь от случая к случаю, к примеру, во время некоторых дебатов, когда Цицерон занимал пост консула [22].

Однако главным приоритетом Цезаря был закон о земле. Возможно, что законопроект был зачитан в сенате и подвергся обсуждению уже 1 или 2 января. Спешка была необходима, так как законопроект требовалось опубликовать за 24 дня до собрания триб, которое будет голосовать по нему. Если Цезарь намеревался провести голосование в январе, когда он сам «держал фасции», то каждый день был на счету, так как сенат не мог собраться 3 или 4 января. В подготовку законопроекта и достаточные гарантии его утверждения в сенате уже были вложены значительные силы и средства в конце предыдущего года. Нам известно, что Бальба послали заручиться активной поддержкой Цицерона. Цезарь проявлял осторожность, памятуя о провалившихся проектах земельной реформы Рулла и Флавия. Общественные земли в Кампании (ager Campanus), приносившие значительный доход в государственную казну, были формально исключены из законопроекта. В тексте также имелся пункт об уважении к частной собственности. Назначалась комиссия, заведовавшая покупкой и распределением земель для ветеранов Помпея и большого количества городских бедняков. Членам комиссии разрешалось приобретать землю лишь у тех владельцев, которые были готовы ее продавать; земля оценивалась по стоимости, записанной во время последнего ценза. Финансирование этого мероприятия предполагалось осуществить за счет огромных дополнительных доходов, обеспеченных победами Помпея на Востоке. В других пунктах законопроекта открыто признавались все существующие землевладения, чтобы не возникло опасений, что члены комиссии начнут расследовать вопрос о законности чьих-либо прав на землю. Новым поселенцам запрещалось продавать свои земельные наделы в течение двадцати лет — т. е. цель состояла в том, чтобы создавать стабильные и долговечные общины. В состав комиссии предлагалось включить 20 человек, чтобы ни один из членов не мог сосредоточить в своих руках слишком большие полномочия, хотя было и упоминание о внутреннем совете из пяти человек, принимавших текущие, но не основополагающие решения. Члены комиссии занимали выборные должности, и в законе особо оговаривалось неучастие Цезаря в ее работе, чтобы впоследствии никто не мог утверждать, что он предложил законодательную инициативу, сулящую ему значительные выгоды. Римские законы обычно были длинными и сложными, и один из самых долговечных даров, оставленных Римом в наследство нашему миру, — это его запутанное и громоздкое законодательство. Еще до того как Цезарь зачитал весь текст в сенате, он объявил, что готов изменить или исключить любой пункт, который вызовет возражения [23].

Законопроект был разумным по существу и качественным по исполнению. Он почти не оставлял места для обоснованной критики, и сенаторы понимали, что их выступления в ходе дебатов будут опубликованы. Очень вероятно, что 2 января Цезарь начал интересоваться мнением отдельных сенаторов. Красс был первым из бывших консулов и предположительно дал свое одобрение, как и Помпей, к которому обратились вторым. Другие упрямились, но не хотели оказаться публично причисленными к противникам законопроекта. То же самое относилось к бывшим преторам. Лишь когда Цезарь подошел к бывшим трибунам и обратился к Катону, он услышал нечто иное, в отличие от одобрения или вялой поддержки. Даже Катон был вынужден признать, что законопроект хорош, но считал его несвоевременным и утверждал, что будет ошибкой вносить какие-либо новшества в этом году. Некоторые из предыдущих ораторов пытались затянуть слушание, поднимая второстепенные вопросы, но Катон был подлинным мастером манипуляций с сенатскими процедурами. Когда его попросили высказать свое мнение, он сделал это, но затем продолжал говорить и говорить без остановок, пока минуты складывались в часы. Было ясно, что он снова собирается ораторствовать до конца заседания сената и таким образом предотвратить голосование. Он пользовался этой тактикой в прошлом и всегда добивался успеха.

На этот раз у Цезаря не выдержали нервы и он приказал своим помощникам арестовать Катона и отвести его в темницу. Хотя эта мера может показаться чрезмерно суровой, не существовало другого способа помешать сенатору говорить, после того как его попросили высказать свое мнение, а такого человека, как Катон, нельзя было просто зашикать или перекричать. Цезарь поддался минутному раздражению и совершил ошибку. Теперь Катон мог, как по нотам, разыграть ситуацию, выступая в роли праведного защитника Римской республики, отказавшегося склониться перед «тиранией». Многие сенаторы испытывали сочувствие к нему, хотя дебаты продолжались еще в течение некоторого времени. Один сенатор, по имени Марк Петрей — человек, разгромивший Катилину в бою в 62 г. до н. э. и отдавший более тридцати лет своей жизни военной службе, — встал и направился к выходу из сената. Когда Цезарь поинтересовался, почему он уходит до окончания заседания, то получил от седого ветерана саркастический ответ, что он предпочел бы находиться в темнице вместе с Катоном, чем в сенате рядом с Цезарем. Консул уже осознал, что он неправильно оценил ситуацию. Он надеялся, что Катон обратится к одному из трибунов плебса и потребует наложить вето на свой арест, однако заключенный, казалось, наслаждался моментом и не собирался давать Цезарю возможность легко выйти из положения. В конце концов консулу пришлось распорядиться о его освобождении. Таким образом, день закончился без голосования и даже без решения о поддержке законопроекта [24].

Катон одержал победу и снова укрепил свою репутацию принципиального поборника римских добродетелей. Однако, как и прежние «успехи» в его карьере, это был бесплодный триумф, который лишь ухудшил его положение в долгосрочной перспективе. На этот раз он столкнулся не с Пизоном или Афранием, которого можно было обезвредить без особых усилий. Цезарь, предпринявший столько усилий для мирного решения проблемы, теперь объявил, что, поскольку сенат ничего не предпринимает, он обратится прямо к римскому народу. Вероятно, уже на следующий день он созвал народное собрание на форуме и снова постарался действовать рассудительно. Он обратился к своему коллеге Бибулу с просьбой высказать его мнение о законопроекте на глазах у людей. Мы точно не знаем, кто присутствовал на этих общественных собраниях и были ли они подлинным отражением взглядов большинства или больше напоминали современные партийные съезды. С одной стороны, ничто не мешало любому гражданину (и даже не гражданину), который находился в Риме, прийти на форум и послушать выступление. С другой стороны, свободное место на форуме было ограниченным и могло вместить лишь малую часть огромного населения города. Сомнительно, что более 5000 людей могли слышать речь оратора, хотя форум, по всей вероятности, мог вместить и большую толпу. Ученые исходят из предпосылки, что магистрат, собиравший народное собрание, старался обеспечить явку как можно большего количества своих сторонников.

Это вполне возможно, хотя у нас нет достоверных сведений о том, как именно это происходило, и тем более сомнительно, что магистрат мог обеспечить полный контроль над толпой. В данном случае общее настроение собравшихся явно благоприятствовало Цезарю. Тем не менее Бибул повторил слова Катона о том, что, несмотря на достоинства законопроекта, в этом году не следует предпринимать никаких новшеств. Цезарь попытался убедить своего коллегу и сказал людям, что они получат закон, если только Бибул выразит свое согласие. Крики из толпы, убеждавшие второго консула согласиться, становились все более настойчивыми, но такое давление лишь рассердило Бибула, и он выкрикнул: «Вы не получите закон в этом году, даже если вы все хотите этого». После этого Бибул немедленно покинул собрание [25].

Хотя римские магистраты занимали выборные должности, ни они, ни сенаторы не несли какой-либо ответственности перед своими избирателями. В этом отношении римское политическое устройство резко отличается (теоретически, но не обязательно практически) от современных демократий. Однако в конечном счете воплощением верховной власти являлась воля римского народа, и презрительное отношение к избирателям было серьезной ошибкой для консула. Цезарь заставил его совершить эту ошибку и теперь стал развивать свой успех. Он больше не вызывал магистратов, но во время следующей встречи с народом пригласил двух сенаторов. Это была общепринятая практика, и Цезарь начал с Красса и Помпея. Оба энергично поддержали закон и впервые четко и открыто дали понять о своем сотрудничестве с консулом. Помпей говорил о необходимости вознаграждения солдат, которые так хорошо сражались за Рим под его собственным командованием. Он также напомнил, что трофеи, завоеванные его армиями, дали Республике достаточно средств для распределения земельных наделов. Цезарь снова принялся обрабатывать толпу и заставил людей умолять Помпея сделать так, чтобы законопроект стал законом. Помпей, всегда падкий на похвалы, объявил, что если кто-нибудь «возьмет меч», чтобы заблокировать законопроект, то он «будет наготове со своим шитом» (или, по другой версии, «со своим щитом и мечом»). Такая угроза была довольно неуклюжей. Она привела толпу в восторг, но многие сенаторы занервничали. Повышение ставок в политической борьбе, предпринятое Катоном и Бибулом, не могло остановить Цезаря, который был по меньшей мере таким же упрямым и решительным, как и они. Не добившись одобрения сената, Цезарь представил свой законопроект непосредственно избирателям, как это сделал Тиберий Гракх в 133 г. до н. э. В конце января был установлен день для голосования собрания триб по земельному законопроекту. Цезарь умело провел свои встречи с народом, и все указывало на то, что его предложение будет принято. Хотя Катон и Бибул представляли себя подлинными защитниками Римской республики, на самом деле они говорили от лица незначительного меньшинства граждан-олигархов. Фактически в сенате их взгляды тоже разделяло меньшинство, но в данном случае оно включало многих выдающихся и влиятельных представителей знати [26].

Утром того дня, когда собрание триб должно было проголосовать за принятие или отклонение законопроекта, сторонники Цезаря, Помпея и Красса стали собираться в стратегических местах вокруг форума. Среди них, по всей вероятности, присутствовали некоторые ветераны из армии Помпея, имевшие прямой интерес в принятии закона. Некоторые пришли с оружием, хотя и старались скрывать его под одеждой. Сомнительно, что их было достаточно для того, чтобы контролировать все подступы к форуму, и, когда солнце поднялось высоко над горизонтом, перед храмом Кастора и Поллукса собралась огромная толпа. На этом участке форума было больше свободного места, чем вокруг ростры, т. е. Цезарь явно рассчитывал на огромную аудиторию. Следует помнить, что предлагаемое распределение земель пользовалось широкой поддержкой, а количество тех, кто активно противостоял ему, а не просто занимал нейтральную позицию, было очень незначительным. Открытая поддержка Помпея убедила тех, кто еще мог сомневаться в побуждениях Цезаря. Труднее сказать, что испытывали собравшиеся по отношению к группам вооруженных людей, расставленным вокруг форума. Цезарь вышел на подиум храма и произнес речь, в которой снова объяснил необходимость принятия своего закона. Посередине этой речи прибыл Бибул в сопровождении своих ликторов и помощников, а также Катон, трое трибунов этого года и группа их сторонников. Толпа расступилась перед ними, когда консул направился к Цезарю. Отчасти это было естественным проявлением уважения к его должности, но многие также считали, что он передумал и больше не будет противодействовать Цезарю. Но когда Бибул присоединился к Цезарю на подиуме храма (и, возможно, вспомнил собственную мрачную шутку об их совместном пребывании на посту эдилов), он ясно дал понять, что его позиция осталась неизменной. Присутствие трибунов предполагает, что Бибул и Катон собирались наложить вето на проведение собрания. Возможно, он также хотел объявить о том, что видел неблагоприятные знамения, препятствующие голосованию. Впрочем, дело уже зашло слишком далеко, поскольку такие заявления должны были предшествовать команде, повелевающей избирателям разделиться по своим трибам, уже отданной Цезарем [27].

Реакция толпы была мгновенной и враждебной. Бибула вытолкали со ступеней храма, когда он попытался выступить против Цезаря, его ликторов разогнали и переломали их фасции, что было тяжким символическим унижением для магистрата[49]. Согласно Аппиану, Бибул обнажил шею и прокричал, что он предпочитает запятнать землю своей кровью, если не сможет остановить Цезаря. Но эта героическая попытка закончилась фарсом, когда ему на голову надели ведро с навозом. Из толпы полетели камни, ранившие нескольких помощников Бибула и одного из трибунов.

Тем не менее никто не погиб, и это может указывать, что насилие находилось под жестким контролем Цезаря, его сторонников и союзников. Забрасывание консула навозом вместо причинения реального физического ущерба создает впечатление хорошо подготовленного и ограниченного применения силы, что составляет разительный контраст с большинством других периодических вспышек насилия начиная со 133 г. до н. э. Катон остался цел и невредим и ушел последним, неустанно убеждая сограждан в своей правоте и взывая к их чести. По словам Аппиана, он был выведен из толпы некоторыми сторонниками Цезаря, но впоследствии вернулся и прекратил свою агитацию лишь после того, как понял, что никто не собирается его слушать. Собрание состоялось, и законопроект был одобрен значительным большинством голосов. Новый закон включал пункт, требующий от каждого сенатора принести клятву выполнять его требования и не стремиться к его отмене.

Нарушение клятвы влекло за собой изгнание. За короткое время — вероятно, не более чем за пять дней — все сенаторы принесли клятву. Консул прошлого года Метелл Целер, призвавший сенаторов присоединиться к нему в темнице, упорствовал дольше других, но в конце концов уступил. По свидетельству современников, Цицерон убедил Катона в том, что он представляет большую ценность для Рима, находясь в городе, а не в ссылке. Бибул появился в сенате уже на следующий день после голосования с протестом на поведение Цезаря. Собрание сената по этому вопросу скорее всего состоялось 1 февраля, когда он стал «держателем фасций». Однако надежда Бибула на то, что сенат осудит поведение Цезаря, а возможно, даже выпустит чрезвычайный указ и лишит его поста, как это случилось с Лепидом в 78 г. до н. э., оказалась необоснованной. Никто из сенаторов не пожелал вступать в конфликт с Цезарем или с его законом, принимая во внимание народную поддержку. Кроме того, многие сенаторы имели тесные связи с главными сторонниками закона, Помпеем и Крассом [28].

Бибул удалился в свою резиденцию и не показывался на форуме (по крайней мере, с атрибутами консульской должности) до конца года. Он занимался составлением оскорбительных памфлетов и разоблачением Цезаря, Помпея и их сторонников, которые приказывал вывешивать на форуме. Тем не менее Бибул предпочитал оставаться в тени. Вскоре люди стали говорить о «консульстве Юлия и Цезаря», а не Бибула и Цезаря. Светоний приводит популярный в то время стишок:

Однако Бибул не оставался совершенно бездеятельным и все еще пытался препятствовать Цезарю. Консулы определяли даты тех праздников, которые не отмечались в строго определенные дни. Бибул специально выбирал дни народных собраний с целью помешать их проведению, однако его коллега не был обязан признавать эти решения, и Цезарь просто игнорировал их. Он не мог помешать Бибулу лишь назначать даты празднеств или периодов благодарения, уже одобренные сенатом. В такое время было нельзя заниматься какими-либо общественными делами, поэтому часть года все же оказалась потерянной для Цезаря и его союзников. Впрочем, этих мер было недостаточно, поэтому Бибул регулярно направлял на каждую встречу или собрание, проводимое Цезарем, своих посланцев, объявлявших, что он видел неблагоприятные знамения и обсуждение следует отложить. Практика «наблюдения за небосводом»[50] была освящена древностью, но для того чтобы подобные заявления обладали силой, их нужно было произносить лично. Все понимали, что это обычная уловка со стороны Бибула, но архаичный ритуал еще оказывал влияние на общественную жизнь, о чем можно судить по опусканию флага на Яникульском холме, которое завершило суд над Рабирием. Существовали определенные сомнения по поводу законности некоторых мероприятий Цезаря, хотя римляне не имели четкого мнения по этому поводу. Сам Цезарь носил титул верховного понтифика, а Помпей принадлежал к жреческой коллегии авгуров, наделенной особыми обязанностями истолкования знамений [29].

Цезарь отказывался принимать декларации Бибула, поскольку он не мог позволить себе ни единой заминки. Несмотря на все препятствия, чинимые вторым консулом, год его консульства был заполнен новыми законодательными инициативами, точная хронология которых остается неизвестной. Закон о земле помог в достижении одной из целей Помпея. Впоследствии его «Восточное уложение» было ратифицировано на собрании триб. Вероятно, на одном из сенатских собраний для обсуждения этой инициативы Лукулл выступил против Цезаря. Консул ответил такой яростной тирадой, сопровождаемой угрозами судебного преследования, что заслуженный сенатор пал ниц с мольбой о пощаде.

Подарком для Красса стало уменьшение на одну треть денежного взноса, который каждый публикан отдавал за право сбора налогов в Азии. Сам консул мог получить непосредственную выгоду от такой поблажки, поскольку Цицерон впоследствии утверждал, что Цезарь вознаграждал своих агентов долями дохода в крупных компаниях. Цезарь уже давно проявлял интерес к управлению римскими провинциями: в большинстве своих прославленных судебных дел он выступал с обвинениями против коррумпированных губернаторов. Теперь он составил закон, жестко регламентировавший деятельность губернаторов, прояснявший и усовершенствовавший законодательные меры, предпринятые Суллой в период его диктатуры. Закон оказался очень удачным и продолжал действовать еще несколько столетий; даже Цицерон называл его «превосходным».

И Цезарь и Красс в предыдущие годы пытались обеспечить римские интересы в Египте. Помпей, лично занимавшийся реорганизацией огромных территорий в Восточном Средиземноморье, тоже выказывал глубокий интерес к этому региону. В 59 г. до н. э. Римская республика официально признала власть Птолемея XII, незаконного сына Птолемея XI. Птолемей XII, прозванный Авлетом («Флейтистом»), пользовался дурной славой среди египтян, но выплатил Помпею и Крассу огромную взятку. По свидетельству Светония, размер этой суммы достигал 6000 талантов, или 36 000 000 денариев.

Некоторые из представленных законов носили собственное имя Цезаря и назывались «Юлианскими законами» (lex Julia), а другие предлагались его сторонниками из числа трибунов. Наиболее заметным из них был Публий Ватиний, которого наши источники рисуют как обаятельного мошенника. Однажды он привел толпу к дому Бибула и попытался заставить его выйти на улицу и публично объявить о неблагоприятных знамениях, о которых он постоянно твердил, чтобы сорвать мероприятия Цезаря. Ходили даже разговоры о его аресте. Ватиний поддерживал Цезаря, но было бы неправильно считать его орудием в руках консула; как и другие сенаторы, он имел собственные интересы и устремления. Он помогал Цезарю, так как это приносило ему личную выгоду, включая долю в компаниях по сбору налогов, о которых упоминалось выше. По словам Цицерона, спустя годы Цезарь иронично подметил, что во время своего трибуната Ватиний ничего не делал бесплатно [30].

Несмотря на бурную законодательную деятельность в 59 г. до н. э., Цезарь находил время и для других дел. Он по-прежнему страстно любил Сервилию и подарил ей жемчужину стоимостью 1 500 000 денариев, возможно, оплаченную из взятки, полученной от Птолемея. После развода с Помпеей в 62 г. до н. э. Цезарь оставался холостяком. Ни один из источников не сообщает нам, было ли у них с Сервилией желание пожениться. Поскольку развод с Силаном и союз с Цезарем требовали одобрения Катона, такой брак представлялся крайне маловероятным. Юлия, единственный ребенок Цезаря, уже достигла совершеннолетия, и в конце апреля или начале мая 59 г. до н. э. состоялись две свадьбы. Цезарь взял в жены Кальпурнию, дочь Луция Кальпурния Пизона, который считался фаворитом на консульских выборах следующего года и мог одержать легкую победу при поддержке триумвиров. Такой маневр обеспечивал Цезарю сочувственно настроенного преемника, который мог бы защищать его интересы. Брак был удачным в политическом отношении и, насколько мы можем судить, относительно счастливым, хотя большую часть времени супруги проводили порознь, так как Цезарь провел почти весь остаток своей жизни в военных кампаниях вдали от Рима. Второй брак был заключен между Юлией и Помпеем Великим, политическим союзником ее отца. Помпей был на шесть лет старше Цезаря, соответственно намного старше Юлии, следовательно, и разница в возрасте между мужем и женой считалась очень большой даже по римским меркам. Он тоже развелся со своей последней женой из-за ее неверности (помимо других любовников, она изменяла Помпею с его новым тестем). Этот брак имел явный политический оттенок, и о нем было объявлено внезапно. Юлия уже была обручена с Квинтом Сервилием Цепионом, и ее свадьба с ним должна была состояться всего лишь через несколько дней. Естественно, Цепион был недоволен этим разрывом и попытался женить Помпея на собственной дочери Помпее, что в свою очередь привело к разрыву ее помолвки с Фаустом Суллой, сыном диктатора. Создание такой тесной семейной связи между Цезарем и Помпеем обычно рассматривается как признак сомнения консула в преданности своего союзника. Дион Кассий и другие авторы определенно считали, что инициатива исходила от Цезаря. Он приложил много усилий для проведения законов, выгодных Помпею, и нуждался в могущественных друзьях, которые оставались бы в Риме, когда он сам уедет в провинцию. Цезарь также должен был заручиться поддержкой Помпея, чтобы обеспечить себе хорошую провинцию после окончания консульского срока. Вместе с тем брак может служить и указанием на успех триумвирата. Цезарь доказал свои способности, и теперь можно было установить более прочную связь с ним. Новая жена Помпея была юной, умной, привлекательной и во многом унаследовала отцовское обаяние. Судя по всему, сорокасемилетний муж воспылал страстной любовью к своей молодой супруге. Она ответила на его чувство, и их брак несомненно можно назвать счастливым. Помпей всегда любил обожание других людей и с готовностью отвечал преданностью на преданность [31].

С середины апреля почти до конца мая большинство сенаторов уезжали из Рима и посещали свои сельские поместья. В результате в это время года очень редко проводились заседания сената или народные собрания. Еще до начала этих неофициальных «каникул» Цезарь выдвинул на обсуждение другой аграрный закон, непосредственно касавшийся общественных земель в Кампании, исключенных из предыдущего законопроекта. Комитет, образованный на основе первого закона, уже был избран и приступил к работе. Возможно, члены комитета столкнулись с нехваткой других общественных земель, которые можно было бы приобрести в кратчайшие сроки. С другой стороны, Цезарь с самого начала мог понимать, что первый закон окажется недостаточно действенным и придется прибегнуть к более решительным мерам. Если он понимал это, мы можем получить более ясное представление о том, действительно ли он надеялся на поддержку сената или просто хотел выставить сенаторов в невыгодном свете перед избирателями. Теперь 20 000 граждан — или, вернее, 20 000 семей, поскольку право на землю предоставлялось лишь женатым мужчинам, имевшим трех или более детей, — были выбраны среди римской бедноты и переселены на фермы в Кампании. По всей видимости, этим процессом руководили члены того же комитета, который был ответственным за исполнение первого закона. Интересно обратить внимание на особое отношение к семейным мужчинам, имеющим детей. Именно они составляли основу колонизаторских проектов во времена Римской империи и считались самыми надежными и трудолюбивыми колонистами. Сенаторов снова заставили торжественно поклясться, что они будут исполнять этот закон и не стремиться к его отмене [32].

Примерно в то же время трибун Ватиний выступил с предложением наделить Цезаря особыми полномочиями на пять лет, объединив для этой цели две провинции: Иллирию и Цизальпийскую Галлию. В этих провинциях, расположенных в удобной близости от Италии, размещались три легиона. Помимо этого, Цезарь получил право набирать собственных легатов, один из которых должен был иметь ранг претора. Оба закона были приняты, вероятно, в конце мая. По результатам сенатского голосования провинция Цезаря была расширена, и в ее состав вошла Трансальпийская Галлия, ставшая вакантной после смерти ее губернатора Метелла Целера, который заболел и умер, даже не успев достигнуть места своего назначения. Пятилетний командный пост с мощной армией (в Трансальпийской Галлии стоял еще один легион) и возможностями ведения военных действий на Балканах или в самой Галлии, где уже несколько лет назревали беспорядки, — именно этого и добивался Цезарь.

Но, хотя каждый из триумвиров достиг своей цели, их успех еще не был надежно закреплен, и сохранялась опасность того, что враждебные отношения между ними могут привести к противостоянию в будущем. По наихудшему из возможных сценариев один или оба консула, которые будут избраны в ближайшие годы, могли объявить недействительными все законы, принятые во время консульства Цезаря. Триумвиры все еще нервничали и болезненно реагировали на любую открытую критику в свой адрес.

В начале апреля Гай Антоний, бывший консул и коллега Цицерона, был обвинен в вымогательстве во время своего пребывания в Македонии на посту губернатора этой богатой провинции. На самом деле именно Цицерон в 63 г. до н. э. получил в управление Македонию, но добровольно передал ее Антонию, чтобы заручиться его поддержкой в подавлении заговора Катилины. Хотя оратор придерживался невысокого мнения об Антонии и, вероятно, догадывался о его вине, он решил защищать его. При поддержке Цезаря и Красса сторона обвинения одержала победу, и Антоний отправился в добровольную ссылку. Выступая в его защиту, Цицерон совершил ошибку, открыто критикуя триумвиров и жалуясь на бедственное состояние Римской республики. Это произошло утром, а во второй половине дня его личный враг Клодий (тот самый человек, который тайком проник на праздник Bona Dea, чтобы совратить Помпею, жену Цезаря) был переведен из патрициев в плебеи. Цезарь, как верховный понтифик, руководил церемонией по изменению статуса, на которой присутствовал и Помпей как член коллегии авгуров. Клодий безуспешно стремился стать плебеем в течение нескольких лет, так как хотел выставить свою кандидатуру на должность трибуна, запретную для патрициев. Он уже привык произносить свое имя на простонародный манер, т. е. называл себя Клодием вместо Клавдия. Словно для того чтобы подчеркнуть фарсовый характер этой церемонии, плебей, усыновивший Клодия, оказался младше, чем он сам [33].

Цицерон провел остаток года в метаниях между крайней нервозностью и оптимизмом. До конца апреля он «затаился» (по его собственному выражению) на своей вилле в Антии. Он был не одинок в своем поведении, так как многие сенаторы попросту покинули Рим, и количество голосующих на заседаниях сената заметно уменьшилось. Говорят, однажды Цезарь спросил пожилого сенатора, почему в зале так мало людей. Старик, некий Кансидий, ответил, что они боятся вооруженных сторонников Цезаря. Когда консул спросил, почему сам Кансидий продолжает ходить на заседания, тот ответил, что ему уже нечего бояться, так как жить осталось недолго. Цицерон приветствовал принятие второго закона о земле, названного Кампанским законом, поскольку считал, что это событие приведет к отчуждению многих сенаторов от триумвирата. Перед отъездом в Галлию Цезарь предложил ему пост легата, но ни это, ни другие соблазнительные предложения не поколебали его уверенности в том, что триумвиры действуют неправильно. Цицерон также испытывал некоторую неприязнь по отношению к Катону, лишь ухудшившему положение своими поступками в начале года, и к видным аристократам, на чью поддержку он больше не мог рассчитывать в случае открытого противостояния с Цезарем и Помпеем. В конце апреля у него появилась надежда на изменение политической ситуации, и в своем письме к Аттику он написал, что «если власть сената была ненавистной, можно догадаться, что произойдет теперь, когда она перешла не к народу, а к троим честолюбцам. Вскоре ты увидишь, как вознесут хвалу не только тем, кто вел себя безупречно, но даже Катону со всеми его ошибками» [34|.

Восемнадцатого апреля Цицерон узнал, что Клодий собирается выставить свою кандидатуру на пост трибуна и публично заявляет, что отменит все законы, принятые Цезарем. Вероятно, это произошло потому, что он лишился заманчивого назначения в Египет и получил менее привлекательное — в Армению. Поползли слухи, что Цезарь и Помпей отрицают свое участие в церемонии «усыновления» Клодия. Это был хороший знак для Цицерона, но в мае он нелицеприятно писал друзьям о Помпее и даже намекнул на его тиранические устремления. Позднее в том же году один молодой сенатор открыто предъявил Помпею сходное обвинение на форуме и едва не подвергся избиению, хотя и неясно, кто выступил зачинщиком — сторонники триумвиров или простые горожане. Описание, данное Цицероном этому человеку, Гаю Катону («юнец, ничего не смыслящий в политике, но все же... Катон»), свидетельствует о том, какое большое значение в Риме придавалось знаменитому имени [35].

По свидетельству Цицерона, в начале лета самым громогласным оппонентом триумвиров был Гай Скрибоний Курион, сын консула 76 г. до н. э. Как и Гай Катон, Курион был еще молодым человеком; поразительно, что триумвиры почти не столкнулись с открытой критикой со стороны более заслуженных сенаторов и бывших магистратов. Это служит очередным признаком слабости сенаторской элиты главным образом вследствие гражданской войны и других недавних беспорядков. Впрочем, протесты иногда раздавались со стороны обычных граждан. Помпея освистали, когда он занял почетное место на играх, проведенных Габинием — тем самым человеком, который на посту трибуна обеспечил ему командную должность на море для войны с пиратами и впоследствии служил его легатом. Во время исполнения театральной постановки одного актера громко приветствовали, когда он выразительно произнес реплику: «Ты велик благодаря нашей нищете», — явно направленную в адрес Помпея Великого. Как свидетельствует Цицерон:

Многие римляне с удовольствием читали язвительные и часто непристойные пасквили Бибула, вывешиваемые на форуме. Нескрываемый интерес к этим сочинениям не следует рассматривать как признак особой симпатии к консулу, запершемуся в стенах собственного дома; политическая сатира во все времена часто забавляла даже тех, кто не соглашался с ней. Римляне обладали грубоватым чувством юмора и приветствовали непристойные шутки.

Цезарь постоянно служил мишенью для оскорблений со стороны своего коллеги, но, судя по всему, это мало волновало его. С другой стороны, самолюбивый Помпей тяжело переносил критику и 25 июня выступил на форуме с речью в защиту своего доброго имени. Цицерон счел это зрелище патетичным, так как надеялся возобновить дружбу с человеком, которого он так часто восхвалял, но отметил, что Помпею в итоге всего лишь удалось привлечь еще большее внимание к памфлетам Бибула. В то время Помпей постоянно заверял Цицерона, что ему не следует опасаться Клодия. Последний, по всей видимости, отложил свои нападки на законы Цезаря, если вообще рассматривал всерьез такую возможность, и уже не претендовал на пост трибуна. Осенью Цицерон считал (или, возможно, ему хотелось в это верить), что Помпей сожалеет о беспорядках, учиненных в начале года, и о своем отчуждении от сенаторской элиты [37].

В конце лета или в начале осени произошел странный эпизод, который до сих пор остается не вполне понятным. Веттий, который в 62 г. до н. э. обвинил Цезаря в соучастии в заговоре Катилины, но получил в награду за свои труды лишь побои и тюремное заключение, выступил перед сенатом и объявил о подготовке нового «заговора». Он сдружился с Курионом и впоследствии поведал ему о своих планах убийства Помпея — или, согласно другому варианту, Помпея и Цезаря. Курион сообщил об этом своему отцу, который немедленно связался с Помпеем, и Веттия призвали к ответу на заседании сената. Там он обвинил Бибула в подстрекательстве Куриона с целью убить Помпея, а возможно, и Цезаря. Он назвал имена нескольких других заговорщиков, в том числе Брута, сына Сервилии, которому еще не исполнилось тридцати лет. Брут и по крайней мере один из других названных людей мог иметь мотив убийства, так как Помпей казнил его отца во время гражданской войны. Предполагалось, что один из слуг Бибула принес кинжал, которым собирались воспользоваться молодые заговорщики. В то время Цицерон полагал, что за Веттием стоит Цезарь, хотевший нейтрализовать Куриона за критику триумвиров. Впрочем, крайне маловероятно, что Цезарь мог желать смерти сыну своей любовницы. Сам Курион искусно защищался от нападок, а Помпей несколько месяцев назад уже поблагодарил Бибула за предупреждение о готовящемся на него покушении. К истории Веттия отнеслись с большим подозрением, и он был помещен под стражу за то, что, по его собственному признанию, нашел спрятанный кинжал на форуме[51]. На следующий день Цезарь и Ватиний вызвали его на народное собрание перед рострой. На этот раз Веттий не упоминал о Бруте. Цицерон, без сомнения намекавший на отношения Цезаря с Сервилией, саркастически заметил, что «ночная просьба была удовлетворена» [38]. Вместо этого Веттий объявил о причастности к заговору Лукулла и ряда других людей, в том числе зятя Цицерона. Никто не поверил ему, и его отдали под суд, но он был обнаружен мертвым в своей камере еще до начала процесса.

Причина смерти Веттия остается неясной. По словам Плутарха, ее назвали самоубийством, но на его шее остались отметины от удушения. Светоний, заявлявший о причастности Цезаря к этому темному делу, говорит, что Веттия отравили по его приказу. Спустя несколько лет Цицерон винил в этом эпизоде Ватиния, а не Цезаря. Современные ученые расходятся во мнениях о том, кто на самом деле стоял за смертью Веттия. Некоторые обвиняли Цезаря, другие выдвигали предположения о роли Клодия и даже самого Помпея. С одной стороны, этот эпизод должен был доставить Помпею немало беспокойства, так как он всегда боялся гибели от руки убийцы, и укрепить его верность триумвирату, несмотря на град оскорблений со стороны Бибула. Упоминание имени Брута свидетельствует о том, что Цезарь едва ли был движущей силой этой аферы. Скорее всего он просто решил извлечь выгоду из нее, когда она была раскрыта. Поскольку на второй день Веттий не упомянул о Бруте, это значит, что он находился под давлением. Веттий вполне мог действовать по собственной инициативе, движимый желанием вернуть былую популярность или в надежде укрепить свое благосостояние наградой, положенной для осведомителя. Цезарь явно попытался использовать его, но быстро осознал, что выгода будет минимальной и на Веттия нельзя полагаться. Нельзя исключить, что он распорядился убить заключенного, который в конце концов пытался очернить его имя в прошлом, но теперь это уже нельзя доказать [39].

Бибулу удалось перенести выборы консулов с июля на октябрь. Но, несмотря на то что он имел право руководить этой процедурой, он остался дома и задача по проведению выборов была возложена на Цезаря. Консулами 58 г. стали Кальпурний Пизон, новый тесть Цезаря, и Габиний; оба они благосклонно относились к триумвирам. Развитие событий в следующие месяцы имело чрезвычайно важное значение для Цезаря, так как чем дольше соблюдались его законы, тем труднее было бы усомниться в них в будущем. В конце своего консульского срока Цезарь проводил большую часть времени в Риме или в его окрестностях, наблюдая за происходящим. Клодий все-таки стал трибуном, но поскольку его нынешний плебейский статус был тесно связан с правомочностью действий Цезаря на посту консула, то теперь он прилагал все усилия, чтобы подтвердить их законность. По свидетельству Диона Кассия, он запретил Бибулу произносить речь в последний день его консулата (точно так же как Метелл Непот помешал Цицерону в конце 63 г. до н. э.). Двое из новых преторов обрушились с нападками на Цезаря, и он ответил на их критику в сенате. Три речи, произнесенные им в ходе дебатов, впоследствии были опубликованы и стали основой для защиты и оправдания его действий в 59 г. до н. э. К сожалению, они не сохранились. После трехдневного заседания сенат так и не пришел к определенному решению. Попытка одного из новых трибунов выдвинуть обвинение против Цезаря была блокирована большинством членов коллегии. Цезарь наконец отбыл в Галлию лишь в марте 58 г., когда там возникла ситуация, требующая его пристального внимания [40].

Цезарь многого достиг за время своего консулата. Была запущена широкомасштабная программа распределения земель, работавшая до конца десятилетия. Помпей законодательно подтвердил свое «Восточное уложение», а Красс добился поблажек для сборщиков налогов. Цезарь, объединившийся с двумя другими членами триумвирата, смог добиться этого, несмотря на противодействие, которое не смогли преодолеть его первые примирительные шаги. Это был бурный год, и трения между оппонентами не раз достигали высокого накала. Цицерон в своих письмах выражал опасения перед тиранией и наступающей гражданской войной. Ни того ни другого не произошло, но многие соглашения и прецеденты, регулировавшие общественную жизнь, подверглись огромному давлению и во многом утратили свою силу и авторитет. Решимость Бибула и Катона любой ценой воспрепятствовать Цезарю причинила не меньше ущерба, чем его собственная решимость любой ценой настоять на своем. Цезарь одержал временную победу и получил возможность обессмертить свое имя на военном поприще. Если его военные успехи будут достаточно впечатляющими (а Цезарь не сомневался в этом), то даже самые непримиримые оппоненты будут вынуждены признать его великим — возможно, даже величайшим — слугой Республики и некоторые сомнительные решения, принятые во время его консулата, будут забыты или прощены. По закону Ватиния (lex Vatinia) он получал Иллирию и Цизальпийскую Галлию, а впоследствии к его провинции была добавлена Трансальпийская Галлия. Воодушевленный этим успехом, Цезарь объявил в сенате, что поскольку «он исполнил свое величайшее желание, к великому горю своих врагов, то теперь сложит гору из их голов». Неизвестно, было ли это умышленной двусмысленностью, но один сенатор язвительно заметил, что такая задача может оказаться непосильной для женщины, имея в виду старую историю о Цезаре и Никомеде, снова увидевшую свет благодаря памфлетам Бибула. Цезарь добродушно ответил, что это будет нетрудно, так как «Семирамида, царица Сирии и амазонок, в былые дни властвовала почти над всей Азией». Этот эпизод, показывающий уверенность и самодовольство Цезаря, будет хорошим эпилогом для рассказа о событиях 59 г. до н. э. [41].

Галлия обеспечила Цезаря славой и богатством. К 50 г. до н. э. там не было серьезных военных столкновений и все указывало на то, что ряд сокрушительных поражений, нанесенных мятежным племенам, в сочетании с искусными дипломатическими усилиями проконсула помогли создать новую стабильную провинцию для Римской республики. Готовность подавляющего большинства племенных вождей принять власть Рима не была следствием личной преданности Цезарю. Его убийство шесть лет спустя не спровоцировало новых вспышек мятежа в Галлии. Как и любой другой удачливый римский полководец, он извлек огромную личную выгоду из своих побед, но это не должно заслонять той выгоды, которую его завоевания принесли Риму. Формально Республика теперь имела новый источник дохода, из которого, однако, следовало вычесть стоимость содержания гарнизонов. Трансальпийская Галлия и важные дороги, ведущие в Испанию, находились в безопасности, а сама Италия теперь была гораздо лучше защищена от вторжения северных племен, следовавших по стопам кимвров и тевтонов. Это направление не представляло непосредственной угрозы для Рима.

Завоевание Галлии было полезным приобретением для Рима, но на всем протяжении человеческой истории территориальная экспансия приносила больше выгоды отдельным людям, чем государству. Торговля с Галлией имела важное значение еще до прибытия Цезаря, но его победы помогли открыть новые рынки сбыта для римских торговцев (к примеру, в Британии) и позволили им вести дела в новой провинции на очень выгодных условиях. Старшие командиры и члены штаба Цезаря быстро сколотили состояния благодаря участию в щедрой раздаче трофеев и рабов. Он был не единственным, кто стал богачом, но в отличие от других он щедро тратил деньги на строительные проекты и увеселения, предлагал беспроцентные займы или даже денежные подарки людям, которых он считал полезными в будущем. Многие римляне, никогда не бывавшие в Галлии, получили изрядную прибыль от его завоеваний.

К 50 г. до н. э. Цезарь был богаче, имел более обширную сеть друзей и клиентов и мог похвалиться более громкими и значительными достижениями, чем любой другой сенатор, кроме Помпея. В течение нескольких лет завоеватель Галлии ясно давал понять, что по возвращении в Рим собирается во второй раз выдвинуть свою кандидатуру на пост консула. Его успех на выборах был практически гарантирован, так как он всегда пользовался популярностью среди избирателей, а теперь имел еще больше денег, чтобы снискать их расположение. По старинному закону, заново утвержденному Суллой во время его диктатуры, гражданин имел право второй раз стать консулом только через десять лет. Этим законом пренебрегли ради Помпея в 52 г. до н. э., что было лишь одним из многих своеобразных этапов его карьеры, но закон оставался в силе, и Цезарь не имел ни желания, ни потребности добиваться каких-то предпочтений по этому вопросу. Он собирался выдвинуть свою кандидатуру на выборах осенью 49 г. до н. э. и стать консулом в январе 48 г. до н. э., то есть через десять лет после того, как он сложил полномочия в конце своего первого срока. Сомнительные решения того года до сих пор грозили ему тяжкими последствиями, и он знал, что может предстать перед судом, как только станет частным гражданином. Поэтому он хотел заступить на пост консула сразу же после сложения проконсульских полномочий. Закон, выдвинутый всеми десятью трибунами в 52 г. до н. э., давал ему право стать кандидатом, не вступая в пределы города вопреки многовековой традиции. Помпей и Красс сделали то же самое в 71 г. до н. э.; они ждали со своими армиями за городской чертой и пересекли эту официальную границу лишь после того, как стали консулами. На новом посту — особенно при наличии благожелательно настроенного коллеги, возможно, даже одного из своих бывших легатов, таких как Лабиэн, — Цезарь смог бы провести новые законы, наделяющие его ветеранов землей и подтверждающие их право на заселение Галлии. Другие законопроекты были призваны повысить его популярность в разных слоях общества. Вернувшись в центр политической жизни, он получал один год консульства, в течение которого можно было либо одержать полную победу над своими недоброжелателями, либо по меньшей мере настолько укрепить свои позиции, что впоследствии они не решились бы выступать против него в суде. Мы не знаем дальнейших планов Цезаря, но вполне возможно, что в то время он сам еще не имел ясного представления об этом и собирался подождать развития событий. Одной из возможностей было получение новой провинции и карательный поход против парфян, чтобы отомстить за катастрофическое поражение Красса при Каррах. С другой стороны, Цезарь мог надеяться на некое назначение, сходное с назначением Помпея и позволяющее ему обладать полнотой власти и распоряжаться легионами, не покидая Рим [3].

Всем этим планам Цезаря не суждено было сбыться. Вместо того чтобы вернуться домой за вторым консульским сроком, отпраздновать триумф, провести игры в память о своей дочери и получить высокое общественное признание наравне с Помпеем, он вернулся как мятежник. Недруги Цезаря строили совсем другие планы на его возвращение, и Помпей постепенно склонялся на их сторону. Были попытки переговоров и неоднократные предложения компромисса, но в конце концов оказалось невозможно найти условия, которые бы устраивали обе стороны. Упрямство, гордыня и подозрение, а в некоторых случаях и глубокая личная вражда способствовали этому расколу. Со стороны Цезаря присутствовал также неоправданный оптимизм, основанный на убеждении, что его противники пойдут на попятный. Некоторые предвидели возможность гражданской войны больше чем за год до ее начала, но лишь немногие из главных участников действительно хотели ее. Большинство, включая Цезаря и Помпея, постепенно и неохотно сползали к ситуации, в которой больше не оставалось приемлемой альтернативы. Очень трудно судить о том, когда война наконец стала неизбежной. Гражданская война разразилась не из-за государственных проблем или конфликта идеологий, а из-за личной позиции и уязвленного самолюбия нескольких виднейших граждан, прежде всего Цезаря. Впоследствии, особенно при правлении римских императоров, некоторые комментаторы утверждали, что Цезарь с самого начала рассчитывал на государственный переворот и восстановление древней монархии. Современные свидетельства не подтверждают этого, а действия Цезаря определенно не дают намека на существование подобных планов. Цезарь жаждал мирного возвращения в Рим и хотел занять важный государственный пост. Он хотел, чтобы его престиж и влияние были признаны всеми сенаторами, даже теми, кто его недолюбливал. Необходимость прибегнуть к вооруженной силе для защиты своей позиции была признаком политического поражения как для Помпея, так и для Цезаря [4].

Давление на Цезаря нарастало постепенно. В 55 г. до н. э., когда Катон осудил его действия против усипетов и тенктеров, он не мог надеяться, что сенат последует его предложению и действительно отдаст проконсула в руки мстительных германцев. После совещания в Луке триумвират был восстановлен и Помпей, Красс и Цезарь — особенно первые двое, поскольку они находились в Риме, — стали слишком грозной силой для любой оппозиции. Желание Домиция Агенобарба сместить Цезаря с поста командующего в Галлии было заблокировано без особого труда. Смерть Юлии ослабила связь между Цезарем и Помпеем. Гибель Красса привела к существенному сдвигу равновесия, так как многие влиятельные люди находились в долгу перед ним, получая от Красса денежные ссуды и пользуясь его влиянием. Его единственный выживший сын Марк был слишком молод и не обладал способностями своего отца, чтобы возглавить организованную старшим Крассом сеть клиентов и политических союзников. Некоторые из этих людей примкнули к Помпею, а другие к Цезарю, но новые связи не могли мгновенно стать такими же прочными, как с Крассом, приложившим много усилий для увеличения своего политического капитала и материального богатства. Многие критики Цезаря в прошлом также проявляли враждебность к Помпею, чье назначение единственным консулом в 52 году по петиции Бибула, поддержанной Катоном, не имело прецедентов в римской истории. Катон подчеркнул свою личную независимость и прямо сказал Помпею, что он поддерживает его кандидатуру ради блага Республики, но это не подразумевает какой-либо дружбы между ними. Это несомненно было причиной неудачи Катона на консульских выборах. Впрочем, благодаря своему новому браку и готовности восстановить порядок в государстве Помпей на время стал более приемлемой фигурой для многих ведущих сенаторов. Их называли «добрыми людьми» (boni) или иногда «лучшими людьми» (optimati), и они происходили главным образом из самых аристократических семей. В 52 г. до н. э. они добровольно поддержали Помпея, чтобы обуздать насилие, подрывавшее основы общественной жизни в городе, — особенно потому, что за исключением Милона практически все жертвы новых судов, учрежденных Помпеем, были сторонниками Клодия. Катон даже говорил, что Милона следует оправдать как человека, который хорошо послужил Республике, избавив его от опасного соперника [5].

В 51 г. до н. э. Марк Клавдий Марцелл стал консулом и начал мощную атаку на Цезаря, который был его личным врагом. Главный источник этой враждебности остается неясным, но одной из причин несомненно было возмущение тем обстоятельством, что практически все важные и влиятельные командные должности доставались членам триумвирата. При обычных обстоятельствах возможность послужить Республике и снискать личную славу открывалась прежде всего перед людьми из знатнейших аристократических семейств, таких как сам Марцелл и его брат. Помпей был еще слишком силен, но Цезарь казался уязвимым. Марцелл открыто заявил о своем намерении отозвать Цезаря с командного поста, заявив, что великая победа над Верцингеторигом, отмеченная в Риме двадцатидневным общественным благодарением, свидетельствует о завершении войны в Галлии. Такой предлог был необходим, поскольку в 55 г. до н. э. Красс и Помпей своим законом продлили срок командования Цезаря в Галлии еще на пять лет. Марцелл также утверждал, что недавний закон Помпея о назначении губернаторов провинций фактически отменяет предыдущий закон, дававший Цезарю право стать кандидатом на второй консульский срок, не возвращаясь в город. Еще в марте Помпей высказал свое неодобрение относительно намерений консула. Помимо его связей с Цезарем, для него было глубоко оскорбительно такое толкование закона особенно потому, что пункты этого закона запрещали его изменение на последующих заседаниях сената или народного собрания. Он дал понять, что не поддержит никакую инициативу об отзыве Цезаря до истечения легального срока полномочий проконсула.

В июле сенаторы стали задавать вопросы о легионе, который Помпей «дал взаймы» Цезарю после поражения Котты и Сабина; его принуждали вернуть легион под свое непосредственное командование. Помпей неохотно заявил, что сделает это, но не назначил точной даты отзыва войск. Марцелл продолжал наращивать давление и после некоторой передышки убедил сенат обсудить вопрос о провинции Цезаря на заседании 1 сентября. Сенат собрался за пределами официальной границы города, так что Помпей снова мог присутствовать на заседании. Он заявил, что в настоящее время сенату не надлежит принимать никаких постановлений по этому вопросу. Его тесть Метелл Сципион выдвинул предложение о повторной дискуссии 30 мая 50 г. до н. э., и скорее всего Помпей согласился с этим. На самом деле Марцелл смог добиться возобновления дебатов гораздо раньше, 29 сентября, и Помпей опять присутствовал при этом. Марцелл выдвинул предложение, очень похожее на предложение Сципиона: сенат должен обратиться к проблеме «консульских провинций» 1 марта или сразу же после этого. Предложение было одобрено. Другие меры: запрет трибунам налагать вето на решение этих дебатов и начало процесса демобилизации солдат Цезаря, отслуживших полный срок или имевших другие основания для почетной отставки, — подверглись жаркому обсуждению. Оба предложения были заблокированы двумя или несколькими трибунами, как и третье, связанное с назначением пропреторов и затрагивавшее целый ряд людей, ожидавших назначения на командные должности по истечении срока полномочий Цезаря [6].

Марцелл не одержал явной победы, но и не проиграл. В конце года, когда консул сложил свои полномочия, Цезарь по-прежнему официально считался губернатором трех провинций. Еще в 59 г. до н. э. в рамках своей аграрной реформы Цезарь основал колонию Новые Кумы в Цизальпийской Галлии, к северу от реки По. Во время своего пребывания в Галлии он также обращался с жителями Транспадании как с римскими гражданами, хотя они имели статус латинских союзников. Марцелл приказал подвергнуть бывшего магистрата колонии бичеванию (наказание, от которого римские граждане освобождались по закону) и посоветовал этому человеку вернуться к Цезарю, чтобы «показать ему свои шрамы». Такая грубость, возмутившая Цицерона, показывает, как сильно Марцелл ненавидел Цезаря. Хотя Марцелл не смог добиться отзыва проконсула, он поднял серьезные вопросы о его будущем. Некоторые замечания Помпея во время и после дебатов 29 сентября определенно выглядели обнадеживающими для противников Цезаря. Он утверждал, что не может поддержать смещение Цезаря с командной должности до 1 марта 50 г. до н. э., но после этой даты его отношение изменится, то есть он считал, что командные полномочия, присвоенные Цезарю по закону, который выдвинул он сам вместе с Крассом, утратят силу к этому времени. Когда Помпея спросили, что он будет делать, если трибуны наложат вето на решение сената по этому вопросу, его ответ не содержал и намека на близость с бывшим тестем и союзником по триумвирату. Он сказал, что не имеет значения, будет ли Цезарь лично противостоять сенату или через посредство трибуна: и то и другое не возымеет действия. Цицерона в то время не было в Риме — он неохотно покинул город и отправился управлять Киликией в результате новых постановлений, введенных в 52 г. до н. э. Один из его друзей — Целлий Руф, которого он успешно защищал в 56 г. до н. э. и который теперь стал эдилом, прислал ему подробный отчет о событиях, где упоминается последний вопрос, обращенный к Помпею. Кто-то спросил: «Что, если он (Цезарь) захочет стать консулом и сохранить свою армию?» На это Помпей спокойно ответил: «Что, если мой сын захочет напасть на меня с хворостинкой?» Эти слова убедили всех, что Помпей находится в ссоре с Цезарем [7].

Вопрос о точном сроке истечения командных полномочий Цезаря долго был предметом академических дискуссий и вряд ли когда-либо будет окончательно разрешен. Очевидно, что дата 1 марта 50 г. до н. э. имела важное значение, так как Помпей выбрал ее в качестве крайнего срока, после которого можно было обсуждать замену Цезаря. По всей видимости, закон, изданный в 55 г. до н. э. и продлевавший полномочия Цезаря, вступил в силу в феврале того же года. Таким образом, пять лет, полученные Цезарем, истекали в первый день марта 50 г. до н. э., известный римлянам как день мартовских календ. Начиная с этого дня сенат мог назначить преемника Цезарю, и полномочия последнего прекращались сразу же после того, как новый губернатор прибывал на место. Цезарь явно трактовал этот закон по-другому и предпочитал рассматривать продление своих командных полномочий как продолжение первого пятилетнего срока, то есть новый период начинался только по окончании предыдущего. Впрочем, он не делал никаких официальных заявлений, прояснявших его точку зрения по этому вопросу. Вполне возможно, что первоначальный закон содержал неточности, так как его готовили в крайней спешке и в то время, когда союз между членами триумвирата был достаточно прочным. Ситуация осложнялась законопроектом, проведенным всеми десятью трибунами и дававшим Цезарю право выставлять свою кандидатуру на выборы безличного присутствия в городе. По его мнению, это означало, что он не мог быть смешен со своего поста в Галлии до начала выборов, которые должны были состояться осенью 49 г. до н. э. [8].

Домиций Агенобарб уже давно хотел захватить командование в Галлии и с момента своего избрания на пост претора открыто подвергал критике действия Цезаря в бытность того консулом. Катон проявлял еще большую решимость: он неоднократно заявлял о своем намерении выдвинуть обвинение против Цезаря за события 59 г. до н. э. и даже поклялся сделать это. Впоследствии он заявил, что Цезарь должен предстать перед судом точно так же, как Милон, когда судебное заседание находилось под охраной вооруженных солдат. Бибул тоже не утратил мстительных чувств к Цезарю, хотя в настоящее время, как и Цицерон, он оказался на должности губернатора Сирийской провинции. Марцелл, его брат и племянник выказывали не меньшую враждебность, а Метелл Сципион в лучшем случае был недружелюбно настроен по отношению к Цезарю. Все они были едины в своем желании помешать Цезарю во второй раз стать консулом и избежать суда. Однако их ненависть и ожесточение не имели бы никакого значения, если бы Помпей решил оказать Цезарю полную поддержку. Помпей обладал проконсульской властью и имел армию в Испании. Без него не было силы, способной угрожать Цезарю, а тем более сразиться с ним, если бы дело дошло до открытого конфликта. Недруги Цезаря не могли достигнуть ничего существенного без поддержки Помпея, о чем свидетельствует неудачная попытка Марцелла отозвать проконсула из Галлии в 51 г. до н. э. С другой стороны, Цезарю было бы чрезвычайно трудно сохранить командную должность и вернуться в Рим без поддержки или, по крайней мере, нейтрального отношения Помпея. Как это часто бывало, намерения Помпея оставались неясными для всех до последней минуты. Целлий Руф уже заподозрил существование раскола между двумя оставшимися триумвирами осенью 51 г. до н. э. Позиция Помпея была очень сильной, и в конечном счете его главной целью было сохранение своего господствующего положения и извлечение личной выгоды. Цезарь, старый союзник Помпея, нуждался в его помощи, чтобы получить желаемое. То же самое относилось к противникам Цезаря, с которыми Помпей сблизился за последние несколько лет. Если бы Цезарь вернулся во всей славе и с богатством — плодом своих побед в Галлии, он мог бы сравняться с Помпеем, а в будущем, возможно, и превзойти его благодаря своему политическому мастерству, но если бы Цезарь лишился такой возможности, как хотели Катон, Домиций, Марцеллы и их союзники, то в дальнейшем они испытывали бы меньшую необходимость в помощи Помпея, и он легко мог быть оттеснен на задворки политической сцены, как это уже произошло после его возвращения с Востока в 62 г. до н. э. Пока что Помпей обладал преимуществом и демонстрировал Цезарю и его оппонентам, что они нуждаются в нем, но никто не может воспринимать его помощь как должное [9].

Казалось, что новый год предвещает хорошие новости для противников Цезаря. Еще один представитель семейства Марцеллов стал консулом, несмотря на то что его обвинили в предвыборных взятках, а Луций Эмилий Лепид стал его коллегой. Последний был сыном того Лепида, который в 78 г. до н. э. устроил мятеж, подавленный Помпеем. Он не питал особого расположения по отношению к Цезарю, но его усилия были сосредоточены в первую очередь на перестройке базилики Фульвия и Эмилии, величественного монумента, воздвигнутого в честь его предков. Одним из новых трибунов был Курион Младший, который в 59 году принадлежал к числу немногих людей, открыто критиковавших триумвират. Целлий, поддерживавший оживленную переписку с Цицероном, в то время был близок с трибуном. Оба принадлежали к поколению молодых римлян, снискавших дурную славу своим беспорядочным и необузданным образом жизни, который в сочетании с огромным честолюбием часто ввергал их в большие долги. Марк Антоний тоже был членом этой группы, и Курион якобы впервые приобщил его к утехам с любовницами, выпивке и роскошествам. В результате Антоний вскоре влез в большие долги, и отец Куриона отказал ему от дома, чтобы его собственный сын ненароком не расплатился за друга. Впоследствии Курион потратил огромные деньги на подготовку живописных поминальных игр в честь Куриона Старшего, умершего в 53 г. до н. э. Он даже соорудил вращающийся деревянный амфитеатр, который можно было разделить на два полукруглых театра для отдельных сценических постановок. Немногим позже он женился на вдове Клодия, властной и своенравной Фульвии. Эти молодые люди, которые до сих пор считались «подростками» в римском понимании этого слова, были одаренными, но слишком ветреными и ненадежными в глазах старшего поколения.

Целлий был убежден, что Курион замышляет полномасштабную атаку на Цезаря, но одним из первых действий трибуна было предложение новой программы распределения земель для бедняков. Оба консула враждебно отнеслись к его начинанию, и он предложил взамен законопроекты о новых долях раздачи зерна римским гражданам и о пятилетней программе строительства дорог в Италии. В то же время он начал выступать на общественных собраниях с речами в защиту Цезаря. Впоследствии пошли разговоры о том, что Цезарь купил его поддержку, выплатив его огромные долги золотом из галльских трофеев. Веллей Патеркул упоминает о взятке в два с половиной миллиона денариев, а Валерий Максим говорит о головокружительной сумме в 15 миллионов. Слухи, несомненно, раздули эту цифру, но в некотором смысле Цезарь делал для Куриона то же самое, что Красс некогда сделал для него, выплатив его долги с целью приобрести полезного политического союзника. Ходили также слухи о том, что Эмилий Лепид разбогател на 9 миллионов денариев, помогая трибуну в осуществлении его строительных планов. Оба были честолюбивыми римскими аристократами и искали собственную выгоду, когда перешли на сторону Цезаря. На некоторое время их удалось убедить, что поддержка Цезаря в их интересах [10].

Капитал Цезаря помогал ему завоевывать друзей и сторонников среди римских магистратов. Первого мая 50 года, когда Марцелл, как и было предусмотрено, поставил вопрос о командовании Цезаря, коллега неожиданно не поддержал его. Но настоящую контратаку устроил Курион, сосредоточивший внимание на положении Помпея. Трибун утверждал, что если Цезаря предполагается заменить на посту командующего в Галлии, то будет не только справедливо, но и безопаснее для Республики, если Помпей одновременно сдаст свои чрезвычайные полномочия и командование провинциями в Испании. Его предложение, оглашенное на общественных собраниях, встретило поддержку толпы. Цезарь явно одобрял такую тактику и, возможно, с самого начала предложил ее. Командование Помпея в Испании было продлено в 52 г. до н. э., и ему оставалось пребывать на этом посту еще несколько лет, поэтому предложение не имело законных оснований, но служило напоминанием о беспрецедентности полномочий Помпея. Оно ставило Помпея и Цезаря на один уровень, намекая на то, что либо оба они должны остаться на своих постах, либо ни один из них не должен пользоваться почестями, добровольно отданными им римским народом. С другой стороны, это напоминало Помпею, что для него выгодно сохранять союз с Цезарем, так как его собственное положение на самом деле может оказаться не таким прочным, как он думает. Внесение этого элемента в дискуссию повышало ставки, но вместе с тем до некоторой степени отнимало инициативу у оппонентов Цезаря. Сначала они были поражены, и в течение нескольких месяцев продолжалась тупиковая ситуация, когда Курион блокировал любые попытки сената предпринять меры против Цезаря. В апреле Целлий снова написал Цицерону:

Неясно, почему Помпей выбрал 13 ноября в качестве новой даты для окончания полномочий Цезаря. Это была небольшая уступка, поскольку Цезарю все равно пришлось бы ждать большую часть года до консульских выборов осенью 49 г. до н. э. Такой выход мог бы быть приемлемым для Цезаря, если бы он захотел выставить свою кандидатуру на выборах в конце 50 года, но он не предпринимал попыток добиться для себя исключения из закона, устанавливавшего десятилетний промежуток между двумя консульскими сроками. Так или иначе, принимая во внимание обстоятельства, он мог решить, что у него почти нет шансов на успех. В июле Целлий сообщил, что Марцелл предложил вступить в переговоры с трибунами, но сенат проголосовал против любых компромиссов. Курион продолжал настаивать на том, что вопрос о командовании Цезаря можно обсуждать только в связи с вопросом о полномочиях Помпея и к обоим следует относиться одинаково. За год до этого ходили разговоры о том, что Помпей собирается в Испанию, а теперь некоторые предполагали, что либо он, либо Цезарь должен отправиться в Парфию и отомстить за смерть Красса. Цицерон опасался, что парфяне могут начать крупномасштабное вторжение в восточные провинции Рима до того, как он оставит свой пост губернатора Киликии; он знал, что в случае нападения не сможет оставить свой пост, иначе покроет себя позором. Летом сенат решил забрать один легион у Помпея, а другой у Цезаря и послать эти войска для подкрепления римской армии на границе с Парфией. Помпей решил отправить тот легион, который он «дал взаймы» Цезарю в 54 г. до н. э. и который с тех пор воевал только в Галлии. По сути дела, это означало, что Цезарь терял два легиона, но перед отправкой он выделил каждому солдату по 250 денариев — сумму, эквивалентную годовому жалованью. Действия Помпея показались еще более подозрительными, когда два легиона вернулись в Италию и остались там и никто даже не попытался снарядить их для похода к границам Парфии. Молодой член рода Клодиев, забравший войска из Галлии, по возвращении заявил, что вся армия Цезаря проявляет сильное недовольство. Это была именно та новость, в которую Помпею хотелось поверить.

Вскоре Помпей заболел и слег с приступом регулярно повторяющейся лихорадки (возможно, малярии). Почти одновременно люди по всей Италии стали молиться и приносить жертвы ради выздоровления человека, сослужившего такую великую службу Римской республике. Выздоровление Помпея сопровождалось празднествами: толпы римлян приветствовали его по всему пути из Неаполя в пригороды столицы. Помпею всегда льстило открытое восхищение, независимо от того, кто его высказывал — жены, солдаты или народ, — и он был глубоко тронут. Более того, он истолковал этот энтузиазм как явный признак всенародной поддержки его дела. Еще будучи больным, он отправил в сенат уведомление о своей готовности сдать командные полномочия и заверил сенаторов, что Цезарь сделает то же самое. В ответ Курион заявил, что это будет очень хорошо, но при условии, что Помпей первым оставит свой пост. В августе Целлий говорил с Цицероном о возможности гражданской войны: «Если ни один из них не отправится на войну в Парфию, я предвижу большой раздор, который будет решен холодной сталью и грубой силой. Оба соперника имеют высокий боевой дух и располагают армиями» [12].

Но перспектива конфликта не вызывала энтузиазма ни у кого, кроме его непосредственных участников, как показали сенатские дебаты по этому вопросу 1 декабря. Курион снова предложил, чтобы Цезарь и Помпей одновременно сложили свои полномочия. Консул Марцелл разделил это предложение на две части и представил сенату отдельные петиции. Первая, согласно которой Цезарь должен был уйти в отставку, была принята значительным большинством голосов, но вторая, предлагавшая Помпею сделать то же самое, была отклонена таким же большинством. Но когда Курион направил свою петицию, предлагая сенату проголосовать за отставку обоих полководцев, результат был очень красноречивым. Лишь 22 сенатора проголосовали против этого, и не менее 370 проголосовали за предложение. «Обитатели задних скамей» (peclarii) подтвердили свое прозвище и проголосовали ногами, несмотря на то что большинство из 22 сенаторов были представителями самых знатных семейств. Марцелл распустил собрание, объявив: «Если это то, чего вы хотите, будьте рабами Цезаря!» — и проигнорировав результаты голосования. Результат заседания не был победой для Цезаря, так как большинство сенаторов хотели, чтобы он отдал свои провинции и распустил армию, и одновременно поддержали желание Помпея сохранить свои полномочия. В конечном счете заседание продемонстрировало, что практически все сенаторы больше всего хотели мира. Они определенно не поддерживали Цезаря, но и не хотели рисковать возможностью гражданской войны на стороне Помпея, а тем более Катона, Домиция и их соратников. К этому времени Цицерон вернулся в Италию из своей провинции и высказал сходное мнение. Он считал требования Помпея чрезмерными, но, даже несмотря на это, предпочитал удовлетворить их, вместо того чтобы ввергнуть Римскую республику в пучину бедствий. Он, как и многие другие, помнил мрачные дни борьбы между Суллой и Марием и не хотел повторения кровавой междоусобицы. По его мнению, еще оставалась возможность для компромисса и мирной договоренности. Вероятно, так оно и было, но настроение главных участников раздора уже приближалось к той черте, после которой война становилась неизбежной [13].

Знатнейшие сенаторы ненавидели Цезаря как по личным, так и по политическим причинам, но большей частью эта ненависть была не вполне рациональной. Многие сохранили неприятные воспоминания о его популистской деятельности на посту эдила и претора, а также бурных событиях его консулата. Для Катона и его единомышленников Цезарь был тем же Катилиной, который просто лучше умел скрывать свою злодейскую натуру. Они видели, как его обаяние влияет на других людей — на чужих жен, а также на толпу, собравшуюся на форуме, — они считали, что видят его подлинные намерения, и тем больше удивлялись недогадливости сограждан. Не имело значения, что сводная сестра Катона была одной из самых преданных любовниц Цезаря. Сам Катон, его зять Бибул и шурин Домиций Агенобарб противостояли Цезарю в прошлом и временами добивались успеха. Они презирали Цезаря как человека, что делало для них его несомненный военный и политический талант еще более вызывающим и нестерпимым. Клавдий, старший брат Клодия, который большей частью сотрудничал с Цезарем, был одержим сохранением и укреплением достоинства своего древнего патрицианского рода. Одна из его дочерей вышла замуж за сына Сервилии и Брута, племянника Катона, а другая — за старшего сына Помпея. Центр оппозиции находился не только в большой семье Катона, поскольку такие семейства, как Марцеллы и Лентулы, не хотели, чтобы их недавний успех на выборах был омрачен триумфальным возвращением Цезаря. Со своей стороны Метелл Сципион был озабочен тем, чтобы его престиж соответствовал деяниям его прославленных предков, и стремился извлечь выгоду из своей новой родственной связи с Помпеем.

Ни одному римскому сенатору не нравилось видеть, как другие превосходят его славой и влиянием. Их враждебность была вызвана не столько победами Цезаря, сколько его личностью: большинство из них с радостью восхваляли бы покорение Галлии, если бы только они были совершены кем-то еще, а лучше — сразу несколькими полководцами, чтобы один честолюбец не снискал слишком большую славу. Члены старинных аристократических семейств воспитывались с верой в то, что они имеют исконное право управлять государством, но возвышение Цезаря во многом лишило их этой роли. Теперь предоставлялась возможность покончить с его карьерой — предпочтительно в суде, который будет разделять их точку зрения, но если не получится, то и с помощью вооруженной силы. Все это стало возможным не без содействия Помпея, и, пока он оставался полезным, можно было закрыть глаза на его положение, потенциально опасное для существования Республики. Сенаторы рассчитывали избавиться от него в будущем или, по крайней мере, уменьшить его влияние. Помпей дал надежду противникам Цезаря, когда намекнул, что не собирается твердо поддерживать его требования. Из числа этих людей следует выделить Катона, который, по крайней мере, надеялся избежать гражданской войны, а после ее начала прилагал некоторые усилия для смягчения позиций сторон. Он ожидал, что Цезарь будет вынужден подчиниться. Позиция его союзников представляется менее ясной. Некоторые из них, очевидно, надеялись нажиться на войне. Катон был неприятно удивлен бахвальством и воинственными речами многих из этих людей. Он не видел смысла сражаться с Цезарем, после того как этому «выскочке» в течение многих лет позволяли без помех достичь высот славы и могущества [14].

Отношение Помпея было иным. До самого конца он соглашался с тем, чтобы Цезарь вернулся к политической деятельности при условии, что он не будет считаться равным самому Помпею, а тем более в чем-то превосходить его. С течением времени это желание укрепилось, особенно после того как Курион предпринял попытку поставить обоих на один уровень. Он мог принимать Красса как равного, поскольку тот был на несколько лет старше и сражался вместе с ним за Суллу. Кроме того, Помпей всегда был уверен, что его собственная харизма и широко известные военные подвиги (целых три триумфа по сравнению с одной овацией у Красса) давали ему значительные преимущества над соперником. Цезарь был моложе его только на шесть лет, но еще ничего не успел достигнуть, когда Помпей привел свои армии к победе, и в этом отношении его карьера находилась далеко позади. Раньше Помпей предпочитал Цезаря Крассу, но отчасти потому, что не рассматривал его как соперника — во всяком случае, как главного соперника. Даже после успехов Цезаря в Галлии, Германии и Британии Помпей воспринимал его как младшего союзника. В конце концов, он сам одержал триумфальные победы на трех континентах — в Азии, Африке и Европе — и разгромил много врагов, в том числе римлян, а не только варварские племена. Его замечание («Что, если мой сын захочет напасть на меня с хворостинкой?») показывает, что он считал возможность конфронтации с Цезарем невероятной и даже абсурдной. Помпей не хотел гражданской войны, но не сомневался в своей победе, если произойдет худшее. Примерно в то время он похвалился, что ему достаточно топнуть ногой — и целые армии вырастут из итальянской почвы. Цезарь должен был понять, что ему нужно уважать Помпея, принять его условия и доверять его дружбе ради защиты от суда. Атака Куриона на его собственные позиции еще более убедила Помпея в его нежелании идти на какие-либо значительные уступки проконсулу Галлии. Цезарь должен был образумиться, и вместе с тем он по-прежнему мог очень пригодиться Помпею, понимавшему, что Катон и его союзники не питают большой любви к обоим.

Впоследствии Цезарь утверждал, что ему пришлось начать гражданскую войну, чтобы отстоять свое достоинство и репутацию (dignitas). По его мнению, законодательные инициативы, принятые во время его пребывания на посту консула, особенно законы о земле, были необходимыми и эффективными. С тех пор он хорошо послужил Республике, отстаивал ее интересы, защищал ее союзников и заставил уважать власть Рима в тех регионах, где раньше никогда не ступала нога римского солдата. За эти достижения сенат наградил его тремя общественными благодарениями беспрецедентной продолжительности. Теперь его командование преждевременно (во всяком случае, с его точки зрения) подходило к концу, а закон, выдвинутый всеми десятью трибунами в 52 г. до н. э. как выражение воли римского народа, был отвергнут как по форме, так и по содержанию. Враги, игнорировавшие все его успехи, выступали с бесконечными нападками и осуждали его за события почти десятилетней давности. Великих деятелей Римской республики не привлекают к суду. Никто не дерзал выдвигать обвинения против Помпея со времен его молодости, еще до того как он сформировал собственные легионы. Никто не осмеливался привлечь Красса к суду. Сама необходимость защищать себя стала бы тяжким ударом по гордости и самолюбию Цезаря. Существовала также вполне реальная опасность осуждения, особенно если суд будет находиться под контролем его противников. Его поведение на посту консула было по меньшей мере спорным, хотя реальные доказательства вины или невиновности редко играли решающую роль на заседаниях римских судов. Участь Милона была предупреждением для Цезаря, как и судьба Габиния — того самого, кто на посту трибуна в 67 году обеспечил Помпею командование в войне против пиратов, а будучи консулом 58 года вместе с тестем Цезаря Кальпурнием Пизоном, помог укрепить позицию триумвирата. После этого он отправился управлять Сирией, а затем в основном по собственной инициативе повел армию в Египет для восстановления на престоле низложенного Птолемея XII, что было очень выгодным мероприятием. Однако он совершенно не пользовался популярностью в Риме и, несмотря на свои деньги и поддержку Помпея, в конце концов был осужден после возвращения в Рим в 53 г. до н. э. и отправился в изгнание.

Цезарь вполне мог разделить его участь и в любом случае потерпел бы политический ущерб. Таким образом, он пошел бы на огромный риск, если бы доверился защите Помпея и сложил командные полномочия. Даже если бы Помпей решил поддержать Цезаря, он, вероятно, не смог бы спасти его. В любом случае ссылка Цицерона показала, что на Помпея не всегда можно полагаться. Если бы Цезарь отказался от командования, он все же сохранил бы право imperium и командование некоторыми подразделениями, оставаясь за пределами Рима и ожидая празднования триумфа, который обязательно должен был состояться, принимая во внимание его победы в Галлии. До вступления в город и полного сложения полномочий он не мог подвергнуться судебному преследованию. Вместе с тем не было никакой гарантии, что, если он сделает это, ему разрешат стать кандидатом на выборах консулов в соответствии с законом десяти трибунов. Находясь на посту губернатора трех провинций и располагая десятью легионами, он находился в гораздо более выгодном положении для переговоров. После почти полутора лет регулярных нападок ему совсем не хотелось жертвовать тем, что он имел. Между тем Помпей вел себя уклончиво и вставал то на одну, то на другую сторону. В конце 50 г. до н. э. Цезарь чувствовал себя загнанным в угол и не мог полностью доверять своему старому союзнику [15].

Через сто лет поэт Лукан написал, что «Цезарь не мог признать высшего над собой, а Помпей — равного себе». Для него гражданская война стала практически неизбежной после того, как смерть Юлии оборвала тесную связь между ними, а поражение Красса в Парфии избавило бывших триумвиров от вечных опасений, что двое могут объединиться против одного. Впрочем, рассуждая о неизбежности гражданской войны, не стоит заходить слишком далеко. Даже в последние месяцы перед ее началом Цезарь и Помпей не верили, что другой в последний момент пойдет на попятный или, по крайней мере, предложит приемлемые условия. Давние разногласия подточили их веру друг в друга, и это сделало компромисс значительно более трудным.

Итог осенних выборов только усилил напряжение. Третий Марцелл стал консулом в новом году, а его коллега происходил из другой аристократической семьи. Они одержали победу над Сервием Сульпицием Гальбой, который верно служил Цезарю на посту легата большую часть его галльских кампаний (он был одним из немногих патрициев, служивших Цезарю в течение долгого времени). Аппий Клодий и тесть Цезаря Кальпурний Пизон стали цензорами. Первый начал очищать сенат от людей, которых он считал непригодными, что для большинства римлян выглядело достаточно странно с учетом его собственной сомнительной репутации. Его жертвами становились главным образом те, кого подозревали в связи с Цезарем. Будущий историк Саллюстий подвергся гонениям в этот период и вскоре присоединился к Цезарю. Атака на Куриона была отражена Пизоном, но привела к драке в сенате, во время которой трибун порвал тогу цензора. В жреческой коллегии авгуров появилось вакантное место, и Домиций Агенобарб был разъярен, проиграв в борьбе за него Марку Антонию, который также был избран трибуном на предстоящий год. Большинство противников Цезаря объединяла лишь их ненависть к нему, поэтому было бы ошибкой считать их действия хорошо скоординированными. Вместе с тем все они считали, что проконсул Галлии уязвим, и это поощряло их к дальнейшим враждебным действиям. Настроение обеих сторон едва ли способствовало достижению компромисса [16].

Марк Антоний сыграл крупную роль в последующих событиях, поэтому стоит подробнее остановиться на этом ярком персонаже. Он уже показал себя мужественным и умелым солдатом, когда возглавил конницу Габиния во время военных действий в Египте и Иудее. В 52 г. до н. э. он был квестором Цезаря и служил в кампаниях против Верцингеторига, а также участвовал в подавлении мятежей в следующем году. Цезарь и Марк Антоний приходились друг другу дальними родственниками (матерью Антония была Юлия, принадлежавшая к другой ветви семьи). Ее брат Луций Юлий Цезарь был консулом в 64 г. до н. э. По распространенному римскому обычаю отец и дед Антония тоже носили имя Марка Антония. Его дед прославился как один из ведущих ораторов своего времени, но был убит во время проскрипций, сопровождавших возвращение Мария в Рим в 87 г. до н. э. Его отец получил особые командные полномочия, для того чтобы справиться с пиратами на Средиземноморье в 74 г. до н. э., но он не располагал теми ресурсами, какие впоследствии были предоставлены Помпею, потерпел поражение и умер вскоре после этого. В то время Антонию было лишь девять лет. Его мать вскоре снова вышла замуж, и мальчик провел большую часть своей ранней юности в доме приемного отца Лентула, одного из участников заговора Катилины. казненного по приказу Цицерона в 63 г. до н. э. Это вполне могло дать Антонию основания для нелюбви к оратору, но, судя по всему, непримиримая вражда между ними началась гораздо позднее. После смерти Цезаря риторические произведения Цицерона — особенно его знаменитые «Филиппики», ряд обличительных речей, составленных по образцу знаменитого оратора Демосфена, предупреждавшего афинян об угрозе, исходившей от македонского царя Филиппа II, отца Александра Великого, — многое сделали для очернения имени Антония. Но, несмотря на преувеличения и предубежденное отношение со стороны оратора, другие источники подтверждают, что Антоний действительно мог дать Цицерону богатый материал для обвинительных речей. Как уже упоминалось, в Риме ходили слухи, что Курион приобщил Антония к разнузданным вечеринкам, вину и женщинам. Независимо от того, правдивы ли эти слухи или нет, Антоний увлекся развлечениями всякого рода и почти не знал меры. В этом человеке жила неукротимая страсть, всегда готовая вырваться наружу и придававшая силу и решимость всем его поступкам. Его ораторские выступления, военная служба, а также пьянство и волокитство подкреплялись мощью его характера, а не мастерством или тщательной подготовкой. Крупный, пышущий здоровьем мужчина, он любил сравнивать себя с Геркулесом, точно так же, как Помпею нравилось, когда его сравнивали с Александром Великим. Его жесткие высказывания на посту трибуна было трудно игнорировать, но противники Цезаря опасались открыто выступать против него. Однако для более деликатных переговоров Цезарь полагался на таких людей, как Бальб, который был всадником из Испании, выступавшим в роли его частного агента. Антоний вряд ли мог создать у кого-либо впечатление, что проконсул склонен к компромиссам и не собирается во второй раз стать консулом [17].

Слухи и дезинформация тоже сыграли заметную роль в разрастании кризиса. В октябре римляне заговорили о том, что Цезарь сосредоточил четыре легиона в Цизальпийской Галлии, и это было воспринято как знак подготовки к войне. На самом деле в провинции находился лишь один легион, Тринадцатый, который, по утверждению самого Цезаря, охранял приграничные районы от варварских набегов. В начале декабря, вскоре после того, как разочарованный Марцелл покинул сенат, до Рима дошло новое сообщение о том, что Цезарь уже собрал свою армию и вторгся в Италию. Сообщение было ложным, но консул, вероятно, не знал этого и обратился к сенату с требованием принять срочные меры. Он получил отказ не только из-за действий Куриона, несомненно заинтересованного в таком исходе, но и потому, что подавляющее большинство сенаторов не разделяло его желания начать войну. В сопровождении консулов, избранных на следующий год (но не собственного коллеги), Марцелл отправился к Помпею, вручил ему меч и призвал встать на защиту Республики. Он получил командование над двумя легионами, отозванными из Галлии под предлогом готовящейся войны с Парфией, и приказ собрать новые войска. Все это было противозаконно, так как сенат не одобрил эти действия и не наделил Помпея чрезвычайными полномочиями. Он заявил, что готов принять вызов и сражаться, если это будет необходимо. Он тоже начал собирать войска, но пока не предпринимал никаких наступательных действий. Отчасти это объяснялось тем, что новые войска были не готовы к бою, но опровержение лживых слухов тоже должно было сыграть свою роль.

Общественная жизнь в Риме продолжалась так, как если бы ничего не произошло. Цезарь фактически не начал войну, поэтому его оппоненты избегали любых действий, которые впоследствии могли бы навлечь на них обвинения в разжигании конфликта. Помпей и Марцелл все еще были больше заинтересованы в том, чтобы сделать широкий жест: показать сенаторам свою уверенность, а Цезарю — решимость сражаться, если он спровоцирует их. Они по-прежнему надеялись, что он отступится от своих требований. Цезарь оставался в невыгодном положении, потому что не мог покинуть свою провинцию для переговоров и полагался лишь на письма и своих представителей. Курион попытался убедить сенат издать указ, осуждающий новый сбор войск, объявленный Помпеем, и советующий всем законопослушным гражданам игнорировать призыв к оружию. Эта инициатива не прошла, а поскольку срок службы трибунов начинался и заканчивался с опережением обычного политического цикла, он сложил свои полномочия и отправился к Цезарю для консультации. Слова и поступки «людей Цезаря» обсуждались с такой же тщательностью, как и их отсутствие. 6 декабря Гирций, доверенный представитель Цезаря, прибыл в Рим, но уехал обратно уже через несколько часов. Он не посетил Помпея и не стал ждать встречи с Метеллом Сципионом, назначенной на следующее утро. Помпей сообщил Цицерону, что он истолковал это как знак непоправимого раскола между ним и Цезарем. Однако хотя он и другие теперь ожидали войны, они не хотели начинать ее [18].

Первого января новые консулы приступили к исполнению своих обязанностей. Лентул, имевший огромные долги и, согласно Цезарю, желавший стать вторым Суллой, показал себя человеком гораздо более крайних взглядов, чем Марцелл. Однако теперь Марк Антоний стал трибуном и вместе с одним из своих коллег, Квинтом Кассием Лонгином, исполнял роль Куриона. Лишь благодаря настойчивости этих людей в сенате было разрешено зачитать письмо Цезаря, хотя консулы запретили дискуссию о его содержании. В письме проконсул перечислял свои великие заслуги перед Римской республикой и возвращался к тому, что будет вынужден сложить свои полномочия, лишь если Помпей сделает то же самое, угрожая войной в случае отказа последнего. Цицерон, недавно вернувшийся в пригороды Рима, назвал это письмо «яростным по тону и угрожающим по содержанию». По предложению Метелла Сципиона было проведено голосование о том, что Цезарь должен сложить свои полномочия в назначенный день — или же он будет считаться врагом Республики. Предложение было принято, но Антоний и Кассий сразу же наложили на него свое вето. В частных обращениях тон Цезаря был более примирительным; по всей видимости, он написал письма или отправил своих представителей ко многим ведущим сенаторам, включая Катона. Он предлагал отдать Трансальпийскую Галлию и все свои легионы, кроме двух, если ему разрешат сохранить остальное и воспользоваться привилегией, данной ему трибунами в 52 г. до н. э. Такой шаг уравновешивал силы, имевшиеся под командованием Помпея в Италии, но резко ограничивал возможность Цезаря вести наступательную войну. Цицерон принял участие в переговорах, так как считал, что нужно сделать все возможное для предотвращения конфликта, и видел, что подавляющее большинство сенаторов согласно с ним. Он разговаривал с противниками и друзьями Цезаря, и последние согласились на еще большие уступки, позволив ему сохранить лишь Цизальпийскую Галлию и один легион. Этого все равно оказалось недостаточно. Катон заявил, что он не согласен рассматривать любые предложения, внесенные в частном порядке, а не представленные сенату в целом, но на самом деле ни он, ни его союзники не хотели одобрять ничего, что могло бы открыть Цезарю путь ко второму консульскому сроку. Уже в конце декабря у Цицерона сложилось впечатление, что Помпей не просто ожидает войны, но хочет ее. Источники дают противоречивые сведения, но по всей вероятности, Помпей отверг первое предложение Цезаря. Второе предложение (один легион и Цизальпийская Галлия) удовлетворяло его, но никак не могло устроить Катона, Метелла Сципиона и остальных «непримиримых». В целом было трудно кому-либо доверять в обстановке взаимной ненависти и подозрений. Расстояние между противниками никак не влияло на их отношение друг к другу. Цезарь, остававшийся в Галлии во главе закаленной в боях армии, был достаточно зловещей фигурой даже для представителей умеренного крыла в сенате. Ему так и не дали возможности воспользоваться своим личным обаянием [19].

Заседания сената заканчивались ничем, так как Антоний и Кассий блокировали неоднократные предложения объявить Цезаря врагом Республики, выдвигаемые консулами. Положение было очень сложным, и бурный темперамент Антония лишь усугублял его. Он был человеком, постоянно, но безуспешно сдерживавшим свои страсти. Годы спустя Цицерон написал, что он «извергал слова и выплевывал их», когда произносил речь. За несколько недель до этого трибун выступил в сенате с особенно страстной и непримиримой речью: он напомнил сенаторам всю карьеру Цезаря и угрожал вооруженным конфликтом. Впоследствии Помпей заметил: «Как вы думаете, каким будет поведение Цезаря, если он добьется власти над Римом, если сейчас его слабый и недостойный квестор ведет себя подобным образом?» После одного заседания Помпей пригласил всех сенаторов в свой особняк за городской чертой, чтобы заверить их в своей неизменной поддержке и готовности сражаться за правое дело. Пизон, тесть Цезаря, попросил, чтобы ему и одному из преторов разрешили отправиться в Цизальпийскую Галлию и напрямую поговорить с Цезарем, прежде чем сенат предпримет что-то еще. Другие предлагали отправить более многочисленную делегацию. Лентул, Катон и Метелл Сципион дружно выступили против, и предложение не получило дальнейшего развития. Седьмого января 49 г. до н. э. сенат издал чрезвычайный указ, призывавший «консулов, преторов, трибунов и всех проконсулов в окрестностях города обеспечить безопасность Республики». Там не было конкретного упоминания о Цезаре, а обращение к проконсулам явно предназначалось для того, чтобы поставить Помпея в центре событий, но цель указа была ясна для всех. По утверждению Цезаря, Лентул, Помпей, Катон и Сципион наряду с многими другими теперь были решительно настроены на войну. Цезарю в последний раз давали понять, что он не сможет добиться своего без вооруженной борьбы и поэтому должен отступить. Чрезвычайный указ сената приостанавливал действие обычных законов и не мог быть заблокирован с помощью вето. Лентул предупредил Антония и Кассия, что он не может гарантировать их безопасность, если они останутся в Риме. Вместе с Курионом, который вернулся с письмом Цезаря, зачитанным 1 января, трибуны переоделись рабами и тайком выбрались из города на повозке [20].

Хронология событий следующих нескольких дней не может быть точно установлена. Цезарь некоторое время находился в Цизальпийской Галлии, сначала прибыв туда для поддержки кандидатуры Марка Антония на выборах в жреческую коллегию авгуров, но поскольку к моменту его приезда выборы уже завершились успешно для Антония, он поддержал своего ставленника на выборах трибунов. Он остановился в Равенне, рядом с границей своей провинции. Вместе с ним находился Тринадцатый легион и примерно 300 всадников. Некоторые наши источники утверждают, что этот легион был укомплектован почти полностью (5000 человек), но сомнительно, что кто-либо из них обладал надежной информацией. С начала осени Цезарь передислоцировал свою армию и разместил некоторые легионы в полной боевой готовности, чтобы воспрепятствовать любой угрозе, исходившей от армии Помпея в Испании, а еще три или четыре легиона были готовы форсированным маршем перейти через Альпы и присоединиться к нему. Тем не менее он тщательно избегал сосредоточения армии, чтобы его оппоненты не могли воспользоваться этим как доказательством подготовки к войне. Помпей, с его огромным военным опытом, по-видимому, был убежден, что Цезарь не готов к вторжению в Италию. На дороге из Равенны в Арминий (современный Римини) границу между провинцией и Италией обозначала небольшая река Рубикон, которую до сих пор не удалось точно идентифицировать. Цезарь быстро узнал о нападках на него в сенате в начале января, об издании чрезвычайного указа и бегстве трибунов. Эти вести достигли его еще до прибытия беженцев. Так или иначе, он решил действовать.

В «Записках о гражданской войне» этот момент опущен, а о Рубиконе вообще не упоминается, но позднейшие источники дают более подробную версию. Цезарь провел день в Равенне, спокойно занимаясь обычными делами, как если бы ничего не случилось. Вероятно, это было 10 января, хотя мы опять-таки не можем точно датировать этот переломный эпизод в истории античного мира. Цезарь уже отправил некоторых центурионов вместе с легионерами в гражданской одежде и с замаскированным оружием, чтобы захватить контроль над Арминием. Проконсул провел несколько часов, наблюдая за тренировками гладиаторов и изучая план создания гладиаторской школы, которую он хотел построить. С наступлением темноты он искупался и отправился ужинать, сначала поприветствовав многочисленных гостей. Он вышел из-за стола гораздо раньше обычного и попросил их остаться и подождать его возвращения. Несколько старших командиров, предупрежденных заранее, встретили его снаружи. Одним из них был Асиний Поллион, который впоследствии написал историю гражданской войны, использованную в качестве источника Плутархом, а возможно, и Светонием. Солдаты Тринадцатого легиона и всадники получили приказ двигаться следом сразу же после того, как они снимутся с лагеря. Цезарь и несколько его командиров выехали на телеге, запряженной мулами, которая, по свидетельству Светония, была позаимствована из ближайшей лавки хлебопека. Они отправились в ночь по дороге в Арминий. Светоний утверждает, что поездке сопутствовал элемент фарса, когда Цезарь заблудился в темноте и блуждал почти до рассвета, пока не нашел проводника, который направил их на верный путь. Плутарх и Аппиан не упоминают об этом, и оба говорят, что на рассвете он уже был в Арминии. Таким образом, уже ранним утром 11-го числа Цезарь присоединился к войскам на марше и подошел к Рубикону. Перед тем как пересечь мост, он якобы остановился и провел некоторое время в молчании, прежде чем заговорить со своими командирами, в том числе с Поллионом. Он говорил о том, какую цену ему придется заплатить, если он не предпримет этот шаг, и какую цену придется заплатить всему римскому миру, если он это сделает. В повествовании Светония появляется сверхъестественное существо в образе человека, играющего на свирели, который затем вырвал трубу (букцину) у одного из горнистов, протрубил боевой сигнал и бросился в реку, призывая войско следовать за ним. Маловероятно, что Поллион был источником этой выдумки, но возможно, он повторил последние слова Цезаря перед переправой, хотя даже здесь есть несколько слегка отличающихся вариантов. Плутарх утверждает, что Цезарь говорил по-гречески и процитировал строку из поэта Менандра «Пусть жребий будет брошен!» (aneristho kubos). Светоний приводит более знакомое латинское выражение «Жребий брошен» (iacta alea est) [21].

Традиционная фраза игрока в кости прозвучала уместно, так как Цезарь отправлялся на гражданскую войну, располагая не более чем десятой частью своих сил. Даже когда все его войска сосредоточились в одном месте, их численность и ресурсы заметно уступали противнику. Конечно, мы знаем, что Цезарь одержал верх, но тогда это ни в коей мере не казалось предопределенным и даже вероятным. Он выбрал войну, так как с его точки зрения все остальное было еще хуже. В Риме возобладала фракция, пренебрегшая требованиями закона и отказавшаяся признать права и привилегии трибуната. Но Цезарь не скрывал, что главной причиной выступления были личные нападки на него. Римский мир погрузился в хаос и кровопролитие, потому что один человек был так же исполнен решимости защитить свое достоинство и репутацию, как другие стремились уничтожить их. За предшествующие полтора года ставки поочередно поднимались обеими сторонами. Позиции ужесточались, подозрения возрастали, а доверие стало слишком хрупким для достижения компромисса. Гражданская война, начавшаяся в январе 49 г. до н. э., не началась бы без неприкрытой, почти бешеной ненависти, питаемой к Цезарю такими людьми, как Катон, Домиций Агенобарб и другие, которые не могли допустить даже мысли о его возвращении на пост консула. Но даже это не имело бы значения, если бы Помпей не увидел возможности продемонстрировать свое превосходство и показать этим людям, как и Цезарю, что все зависит только от него. И, наконец, схватка бы не началась, если бы Цезарь не так высоко ценил свой престиж и положение. Его жизнь вплоть до этого момента показала, что он готов идти на любой риск при возможности получить новый ценный трофей. Лишь в редких случаях (например, когда он был смещен с должности претора) он мог отступить и то лишь потому, что это было единственным средством для продолжения его карьеры. В 49 г. до н. э. такой выбор был закрыт для него или, по крайней мере, сопряжен с риском, который казался еще более реальным, чем опасность погибнуть в бою.

Но, несмотря на сомнительную законность действий противников Цезаря, в конце концов лишь одно имело значение. К северу от Рубикона Цезарь обладал законным правом imperium, а к югу от реки утрачивал его. Сразу же после переправы Цезарь стал мятежником, какие бы причины ни побудили его к этому шагу. Его врагам все-таки удалось одержать моральную победу, и они могли с большим основанием утверждать, что сражаются за закон и справедливость. Теперь они были исполнены решимости сокрушить его вооруженной силой, как это сделали с Катилиной, а еще раньше с Лепидом. Вооруженное выступление было признаком неудачи Цезаря в его стремлении достичь желаемого политическими средствами. Жребий был брошен, но никто не знал, что покажут кости и где они остановятся.

В начале гражданской войны Цезарь выстроил Тринадцатый легион и обратился к солдатам. В собственном повествовании он говорит о несправедливостях, причиненных его врагами, и о том, как его старый друг и союзник Помпей, теперь завидующий его достижениям, оказался привлеченным на их сторону. Но больше всего проконсул говорил легионерам о презрении, выказанном к священным правам народных трибунов, и игнорировании их права вето, что уже однажды было сделано Суллой. Он не обсуждал право сената издавать чрезвычайный указ, но усомнился в необходимости такой крайней меры и дал понять, что подобный указ никогда не использовался в сходных обстоятельствах, а лишь в тех случаях, когда Риму угрожала непосредственная опасность. По сведениям из других источников, Цезарь вывел Антония и Кассия перед войсками в подтверждение своей правоты. Они все еще носили одежду рабов, в которой бежали из Рима, и их вид глубоко тронул солдат, сначала пробудив в них жалость, а затем гнев к людям, растоптавшим права коллегии магистратов, первоначально созданной для защиты обычных граждан. Когда Цезарь завершил свою речь, легионеры кричали, что они готовы отомстить за злодеяния, причиненные ему и трибунам. Неясно, произошло ли это событие в Равенне или уже в Арминии, после переправы через Рубикон. Решающее значение имела реакция войск.

Тринадцатый легион был сформирован Цезарем семь лет назад и все это время служил под его командованием. Солдаты верили, что он приведет их к победе, как это всегда случалось в прошлом. Они помнили его щедрость при дележе трофеев, похвалы и награды. В какой-то момент Цезарь почти удвоил ежегодное жалованье легионера и довел его со 125 до 225 денариев. Многие солдаты Тринадцатого легиона были родом с равнин к северу от реки По и официально имели статус латинян, но он обращался с ними как с полноправными гражданами. Все их командиры, включая нескольких трибунов и 60 центурионов, были обязаны ему своими назначениями и последующим повышением. Некоторые люди первоначально были рекомендованы ему Помпеем, и им разрешили беспрепятственно уйти со всеми пожитками, если совесть или соображения чести не позволяли им остаться под командованием Цезаря. Нам не сообщают, сколько людей действительно решили воспользоваться этим предложением. Солдаты и командиры не только Тринадцатого легиона, но и всей армии многое получили от Цезаря и в будущем могли ожидать еще большего, особенно земельных наделов для демобилизованных ветеранов. Сенат, где преобладали противники Цезаря, едва ли мог проявить щедрость в этом отношении. В прагматическом смысле армия, остававшаяся в Галлии, имела материальный интерес в победе Цезаря, если уж дошло до гражданской войны. Они знали своего командира и доверяли ему после долгой службы, в то время как его противники оставались для них фактически неизвестными людьми.

Преданность армии Цезаря во время гражданской войны и даже после его смерти действительно была необыкновенной, но ее нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Большей частью она возникла в результате тесной связи между полководцем, его командирами и солдатами во время военных кампаний в Галлии, когда он тщательно воспитывал и вознаграждал их. Легионеры и в особенности командиры достаточно хорошо знали, что происходит в Риме. Многие в армии Цезаря считали, что он (а вместе с ним и они сами) претерпел несправедливые обиды и пострадал от махинаций группы сенаторов, чье собственное поведение не давало основания рассматривать их как законных правители Римской республики. Многие римляне, как богатые, так и бедные, испытывали сильную сентиментальную привязанность к институту трибуната. Ощущение своей правоты наряду с преданностью своему полководцу и личным интересом было залогом того, что армия Цезаря без колебаний вступит в бой с другими римлянами для восстановления справедливости [3].

Выбор не требовал каких-либо нравственных усилий для солдат Цезаря, но для большинства римлян он был очень трудным. К началу военных действий лишь очень немногие из них имели четкие убеждения по этому поводу. Даже некоторые из тех, кто выступал в роли ревностных сторонников той или иной стороны, теперь заколебались и отступили. Одним из них был Гай Клавдий Марцелл, консул 50 г. до н. э., который вручил меч Помпею и призвал его на защиту Республики. Теперь, когда гражданская война действительно началась, он предпочел сохранять нейтралитет, возможно, думая о своем браке с племянницей Цезаря. Кальпурний Пизон едва ли мог выступить против своего зятя и не играл активной роли в войне, особенно в первые месяцы. Семейные связи и давние дружеские узы играли главную роль в определении своей позиции для многих людей, но в тесном мире римской элиты у большинства имелись связи с лидерами обеих сторон, и они оказались в очень затруднительном положении. Воспоминания о борьбе между Суллой и сторонниками Мария напоминали о том, что нейтралитет не гарантирует безопасности. Брут, сын Сервилии, тщательно избегал встреч и разговоров с Помпеем, так как последний казнил его отца в 78 г. до н. э., во время мятежа Лепида. Теперь он решил, что давний любовник его матери борется за неправое дело, и объявил о своей готовности служить под командованием убийцы своего отца. Отчасти это было делом принципа, но с учетом его семейных связей возникает мало сомнений в оправданности такого решения. Брут вырос в доме Катона и разделял любовь своего дяди к философии, а его жена была одной из дочерей Аппия Клавдия [4].

Один значительный случай дезертирства в армии Цезаря произошел в середине января, когда Лабиэн покинул его. Старший легат Цезаря с самого начала служил вместе с ним в Галлии и показал себя едва ли не самым одаренным из его старших командиров. По сравнению с другими легатами Лабиэну уделяется больше внимания в «Записках о Галльской войне». Некоторые историки выдвигают предположение, что Лабиэн занимал пост претора до отъезда в Галлию, возможно, в 60 г. до н. э., но это не подтверждается никакими свидетельствами. Но если бы это было верно, то к началу гражданской войны возраст Лабиэна составлял не менее пятидесяти лет и, таким образом, он уже достаточно давно мог выставлять свою кандидатуру на консульских выборах. Ради Цезаря он фактически отложил дальнейшее развитие своей карьеры, пока продолжалось завоевание Галлии. Он снискал славу на посту легата, хотя львиная доля заслуг досталась проконсулу. Некоторые из его независимых военных операций, особенно против мятежных племен в 54—53 и 52 гг. до н. э., определенно заслуживали триумфа, если бы Лабиэн был губернатором провинции, а не подчиненным. Он также значительно пополнил свое состояние за время этих кампаний, поскольку Цезарь был гораздо более жаден до славы, чем до денег. Вполне возможно, что Цезарь намеревался и дальше осыпать его своими благодеяниями и надеялся, что Лабиэн станет его коллегой на посту консула в 48 г. до н. э. Еще летом 50 г. до н. э. ходили разные слухи о настроениях старшего легата, но Цезарь предпочел выказать уверенность в своем помощнике, когда послал его в Цизальпийскую Галлию на границе с Италией, поближе к своим врагам. Этот жест доверия стал для Лабиэна сигналом к переходу на сторону противника. Формально он вернулся под крыло прежнего покровителя, так как был родом из Пицена, где господствовал род Помпеев. Выдвигались предположения, что Лабиэн вспомнил о своей прежней службе под командованием Помпея и поддержку, оказанную в продвижении по карьерной лестнице. Все это вполне возможно, но личная неудовлетворенность тоже могла играть важную роль. Удачливые полководцы на всем протяжении истории проявляли чрезвычайную уверенность в себе, которая часто сочеталась с желанием принизить мастерство других полководцев и ревностным отношением к чужой славе. Среди многих примеров на ум сразу же приходят маршалы Наполеона и старшие командиры союзных держав во время Второй мировой войны. Лабиэн отдал Цезарю свои лучшие годы и, по-видимому, считал, что не получил взамен достаточно высокого признания. В Галлии он несколько раз имел основания полагать, что очередная победа была достигнута благодаря его действиям и способностям, а не полководческому гению Цезаря. По сведениям наших источников, создается впечатление, что он обладал резким характером и его никак нельзя было назвать приятным человеком. Положение «вечно второго» и убежденность в том, что его не оценили по достоинству, должны были способствовать его выбору. Он также мог решить, что Цезарь скорее всего проиграет войну, особенно после того как лишится содействия самого Лабиэна. Услышав о дезертирстве Лабиэна, Цезарь сделал другой щедрый жест и приказал отправить весь багаж своего бывшего легата вслед за ним [5].

Перспектива наживы благодаря правильному выбору воюющей стороны имела важное значение для многих людей на пороге гражданской войны. Еще в августе 50 г. до н. э. Целлий Руф, один из корреспондентов Цицерона, выразил свою циничную точку зрения:

Верный своему слову, Целлий присоединился к той стороне, которая имела лучшую армию, а не к той, которую возглавляли наиболее видные деятели. Не все согласились с его суждением о расстановке сил. Цезарь имел десять легионов, укомплектованных ветеранами, а также эквивалент одного или двух легионов в 22 отдельных когортах, собранных в Цизальпийской Галлии, без учета вспомогательных войск союзников из Галлии и Германии. Из-за боевых потерь, болезней и увечий маловероятно, что любой из его легионов, особенно те, кто служил дольше всего, были укомплектованы полностью. По наиболее высокой оценке, в начале 49 г. до н.э. Цезарь имел примерно 45 000 легионеров, но эту цифру с такой же легкостью можно снизить до 30 000—35 000. По своим боевым качествам эти солдаты намного превосходили любые войска противника. Два легиона, отозванные у Цезаря, теперь стояли лагерем в южной Италии. Один из них (Первый) во время своего формирования принес присягу Помпею, но другой (первоначально Пятнадцатый, но теперь переименованный в Третий) был сформирован лично Цезарем для него самого. Оба подразделения не менее трех лет служили в Галлии под его началом. Помпей быстро осознал, что оптимистичные сообщения об их недовольстве своим прежним командиром были не более чем выдумкой. По крайней мере, в настоящий момент он не испытывал достаточной уверенности, чтобы повести этих людей в бой против своих бывших товарищей и полководцев. Помпей располагал семью полностью укомплектованными и обученными легионами в испанских провинциях, но они практически не имели боевого опыта и не могли соперничать с солдатами Цезаря. Но прежде всего они находились далеко и не могли сыграть заметной роли на первоначальном этапе войны. Зато в долгосрочной перспективе Помпей и его союзники опирались на гораздо большие ресурсы людской силы, денег, верховых лошадей, вьючных животных и снаряжения, чем Цезарь. Они уверенно предсказывали, что под их знамена встанут добровольцы со всей Италии, а поскольку консулы находились на их стороне, государственная казна тоже фактически была в их распоряжении. Помпей имел клиентов и большие связи в Испании, Северной Африке и на Востоке. К ним можно было обратиться с призывом направить в Италию войска и оказать материальное содействие. Разумеется, требовалось время для мобилизации ресурсов, сбора армии или нескольких армий, организации снаряжения и тылового снабжения, а также для обучения новобранцев. Одной из причин жесткой линии, избранной Помпеем и его союзниками в предыдущие месяцы, была их абсолютная уверенность, что они обладают более чем достаточной военной мощью, чтобы сокрушить Цезаря. В целом такая оценка была верной, но лишь при условии, что противник даст им время на подготовку.

Известие о том, что Цезарь переправился через Рубикон, потрясло его противников. Январь был самым трудным временем для армии на марше. Несмотря на ранее ходившие слухи, они должны были знать, что основная часть сил Цезаря по-прежнему находится к северу от Альп.

Вероятно, это свидетельствует о том, что даже после издания чрезвычайного указа и начала мобилизации многие из них ожидали, что Цезарь отступит перед лицом их единства и очевидной силы. Другие полагали, что Цезарь будет ждать весны и постепенно накапливать силы, перед тем как перейти к действию, а возможно, даже останется в обороне, надеясь на продолжение мирных переговоров. После 7 января сенат несколько раз собирался за чертой города, так что Помпей мог ободрить сенаторов. Его тесть Метелл Сципион получил командный пост в Сирии, а Домицию Агенобарбу предстояло отправиться в Трансальпийскую Галлию в должности проконсула. В «Записках о гражданской войне» Цезарь отмечает, что они даже не позаботились ратифицировать эти назначения голосованием в народном собрании, как это было принято с давних пор. Тем не менее оба совершили обычные церемонии для магистратов, вступающих в должность, а затем поспешили в свои провинции, как и пропреторы, получившие командные посты в других провинциях. Одному из последних досталась Цизальпийская Галлия. Враги Цезаря открыто решили использовать силу против него, но их подвела самоуверенность. Новобранцы собирались, оружие и снаряжение поступало со всех сторон, но никаким усилием воображения нельзя было представить, что Италия готова отразить вторжение. Цезарь тоже не был подготовлен в том смысле, что ему безусловно хотелось бы иметь в своем распоряжении более сильную армию перед началом похода. Он направил нескольким другим частям приказ следовать на воссоединение с ним, но их прибытие ожидалось не скоро. С другой стороны, его противники были совершенно не готовы, и промедление лишь давало им возможность собраться с силами. Цезарь, никогда не откладывавший решительное наступление, если только задержка не давала ему решающее преимущество, вторгся в Италию с одним лишь Тринадцатым легионом [7].

Арминий, уже наводненный людьми Цезаря, не стал сопротивляться. Некоторое время он находился там, но послал Антония с пятью когортами занять Арреций (современный Арреццо), а затем отправил еще три когорты в Писавр, Фаний (современный Фано) и Анкону. Там тоже не было оказано вооруженного сопротивления. Весть о переправе через Рубикон достигла Рима примерно 17 января. Помпей и его главные союзники в спешке покинули город. Помпей быстро осознал, что в настоящий момент у него попросту нет сил, чтобы остановить Цезаря. Все старшие магистраты покинули Рим, и общественная жизнь Республики перестала функционировать надлежащим образом. Многие сенаторы отправились вслед за Помпеем, памятуя об эпизодах кровавой резни в Риме, устроенной Марием и Суллой. Другие просто разъехались по своим загородным поместьям в надежде отсидеться. Примерно в то же время к Цезарю в Арминий прибыл ряд неофициальных послов. Одним из них был Луций Юлий Цезарь, сын бывшего консула, который служил легатом в течение нескольких лет. Он доставил сообщение от Помпея, который заверял Цезаря, что его действия продиктованы не личной враждебностью, а его долгом перед Римской республикой. Старый союзник предлагал Цезарю добровольно сложить командные полномочия и, таким образом, предотвратить гражданскую войну. Сходное предложение было доставлено претором Луцием Росцием. Цезарь ответил, что он хотел лишь воспользоваться правами, законно полученными им по воле римского народа. Его противники уже собирают войска; если они хотят мира, то Помпей должен отправиться в свою провинцию, а потом оба сложат свои командные полномочия и распустят армии одновременно с роспуском всех остальных войск на территории Италии. Не в последний раз Цезарь также предложил Помпею личную встречу. 23 января Луций Цезарь-младший прибыл к Помпею, который теперь находился в городе Теане в Апулии. Согласно Цицерону, писавшему об этом событии два дня спустя:

Цезарю были направлены письма, где сообщалось об этом предложении. По его собственным словам, он должен был «вернуться в Галлию, оставить Арминий и распустить свое войско». Он посчитал это «большой несправедливостью». Помпей не назначил дату своего отъезда в испанские провинции, сложения командных полномочий и роспуска своей армии. Было ясно, что Цезарю фактически предлагают отказаться от военного преимущества, достигнутого внезапным вторжением. Противники хотели, чтобы он отступил и поверил, что они обеспечат сочувственное рассмотрение его требований на будущих заседаниях сената. Цезарь не имел никаких оснований полагать, что дела для него пойдут лучше, чем во время дебатов за последние полтора года. Помпей и его союзники не доверяли Цезарю в достаточной степени хотя бы для того, чтобы прекратить набор войск в ожидании ответа на их условия. Со своей стороны, Цезарь не доверял им настолько, чтобы сделать первый шаг к миру и вернуться в свою провинцию. Судя по всему, его особенно раздражало нежелание Помпея лично встретиться с ним. В прошлом они хорошо ладили друг с другом, и он был уверен, что сможет достичь искреннего соглашения со своим бывшим зятем. Помпей же, вероятно, сомневался в том, сможет ли он противостоять настойчивости и личному обаянию Цезаря. Не стоит забывать и о том, что он боялся пасть от руки убийцы, памятуя о предыдущей гражданской войне, которая отличалась крайней жестокостью. Но решающую роль, по всей видимости, сыграла его связь с Катоном и другими новыми союзниками. Его дружба с Цезарем началась давно, и многие помнили былую мощь триумвирата. Независимо от своих намерений, Помпей понимал, что Катон и другие просто не поверят в его искренность и лояльность, если он лично встретится с Цезарем. Катон уже убеждал сенат назначить Помпея главнокомандующим до окончания кризиса и разгрома мятежного проконсула. Его предложение было отвергнуто действующими и бывшими консулами, слишком гордыми, чтобы поставить над собой кого-то другого. Взаимная ревность и подозрения между союзниками так же препятствовали мирным переговорам, как и недоверие между противниками [9].

Цезарь возобновил наступление. Он получил сообщение о том, что Игувий удерживает гарнизон из пяти когорт под командованием пропретора Квинта Минуция Терма, но горожане благожелательно относятся к нему. Цезарь добавил к двум когортам, прибывшим вместе с ним в Арминий, еще одну, расположенную в Писавре, и направил их к Игувию под командованием Куриона. Терм отступил, его новобранцы дезертировали и разошлись по домам, а солдаты Куриона получили теплый прием в городе. Доверившись расположению горожан, Цезарь пошел на Ауксим и вскоре овладел Пиценом, давней вотчиной рода Помпеев. По пути произошло лишь одно вооруженное столкновение, в котором было взято несколько пленников, но в целом население не проявляло желания восставать против Цезаря. Чрезвычайный указ сената не пользовался популярность в народе, а армия Цезаря не грабила жителей и не делала ничего такого, что могло бы привести к враждебности с их стороны. Некоторые бывшие солдаты Цезаря даже решили присоединиться к нему. Во многих поселениях хорошо помнили о дарах, которые Цезарь раздал из военной добычи в Галлии; он с особым удовлетворением сообщает, что даже город Цингул, «основанный Лабиэном на его собственные средства», добровольно открыл перед ним свои ворота [10].

К февралю Цезарь объединил когорты Тринадцатого легиона и встретился с Двенадцатым легионом. В Аскуле еще один гарнизон Помпея бежал при приближении цезарианцев, и лишь в Корфинии они столкнулись с организованным сопротивлением. Там командовал Домиций Агенобарб, который так и не успел приблизиться к своей провинции. Вместе со своими подчиненными он собрал более 30 когорт, но это войско почти целиком состояло из необученных новобранцев. Помпей не хотел, чтобы Агенобарб защищал город, так как не сомневался в исходе столкновения неопытных рекрутов с ветеранами Цезаря. Сам он находился на юге, в Апулии, с Первым и Третьим легионами, а также с некоторым количеством новобранцев. Однако Помпей не имел полномочий отдавать приказы Агенобарбу и мог лишь слать письма с призывами оставить город и присоединиться к нему. Со своей стороны Агенобарб не хотел этого делать и в ответных письмах просил Помпея прийти к нему на помощь. Для Цезаря таких проблем не существовало. Он подступил к Корфинию, оттеснив вражеские когорты, которые попытались сломать мост в окрестностях города. Вскоре после этого Антоний с пятью когортами отправился в Сульмон, жители которого выказали готовность подчиниться Цезарю. После очередной бескровной победы командир Помпея был взят в плен, приведен к Цезарю и сразу же отпущен на свободу. Тем временем армия Цезаря запасалась провиантом, готовясь к осаде Корфиния. Через три дня она получила значительное пополнение с прибытием Восьмого легиона и 22 когорт, собранных в Трансальпийской Галлии, обученных и оснащенных как римские легионеры. Эти войска приступили к строительству обводного вала, укрепленного редутами.

Незадолго до завершения блокады Домиций Агенобарб получил от Помпея последнее письмо, из которого явствовало, что полководец не собирается идти на помощь, чтобы снять осаду с Корфиния. Растерявшийся Агенобарб публично объявил, что помощь уже в пути, а сам между тем стал тайно готовиться к бегству. Однако его поведение становилось все более суетливым и уклончивым, и его легионеры вскоре узнали истинное положение вещей. Они собрали совет, состоявший из трибунов и центурионов (всего около 200 человек, если 35 когорт были полностью укомплектованы), а также из представителей простых солдат. Некоторые из них были марсиями, тесно связанными со своим командиром через его семейные поместья в этом регионе. Сначала они сохраняли преданность Агенобарбу и даже угрожали оружием колеблющимся легионерам, но когда их удалось убедить, что командир готовится к бегству, они изменили свое мнение. Агенобарба посадили под арест и немедленно отправили к Цезарю гонцов с предложением капитуляции. Это была желанная весть: хотя Цезарь и не сомневался в исходе осады, она могла задержать его на несколько недель. Вместо этого дело решилось лишь за семь дней. Вместе с тем он опасался вступать в город ночью, так как не хотел, чтобы его легионеры занялись грабежом, как только окажутся на темных улицах. До сих пор армия Цезаря не опустошала земли, по которым она проходила, как это часто случалось в прошлом. Он приказал войскам оставаться при оружии на укреплениях вокруг Корфиния до утра, чтобы беглецы не могли проскользнуть наружу. Наутро один из видных членов партии Помпея, Публий Корнелий Лентул Спинтер, который был консулом в 57 г. до н. э., добровольно сдался Цезарю, и вскоре за ним последовали остальные старшие командиры.

Цезарь выставляет Агенобарба в нелицеприятном виде, но другие наши источники еще менее благосклонны к нему. Утверждалось, что он решил совершить самоубийство и потребовал у лекаря дать ему яд. Однако когда он услышал, что Цезарь не стал казнить своих знатных пленников, то немедленно пожалел о своей опрометчивости и был очень рад узнать от лекаря, что ему дали всего лишь безвредный напиток. Потом Домиций Агенобарб сдался человеку, чьим непримиримым противником он был по меньшей мере десять лет. Всего Цезарю сдались около 50 сенаторов и всадников; по всей видимости, это произошло 21 февраля. Он собрал их перед собой, повторил, что с ним обошлись незаконно и принудили к войне, а также напомнил некоторым из них о личных услугах, оказанных в прошлом. После этого им разрешили уйти. Цезарь следовал этой политике с самого начала кампании, но до сих пор еще ни одна столь многочисленная группа знатных граждан не пользовалась его милосердием. Агенобарб привез с собой 6 000 000 сестерциев из государственной казны для выплаты жалованья своим солдатам. Эти деньги были переданы Цезарю городскими магистратами, но он распорядился вернуть их обратно, «чтобы видели, что он столь же бережно обращается с деньгами, как с человеческой жизнью». Сдавшимся легионерам предложили принести ему присягу. Вскоре эти легионы отправились сражаться за Цезаря в Африку и на Сицилию под командованием Куриона [11].

Великодушный поступок Цезаря в Корфинии прогремел на всю Италию и лег в основу его пропагандистской кампании. Все ожидали, что он будет вести себя, как Сулла, Марий или даже (хоти лишь немногие осмеливались говорить об этом) как Помпей, который в молодости заслужил прозвище «юного мясника». Однако солдаты Цезаря соблюдали строгую дисциплину, не занимались грабежом и сражались лишь при столкновении с организованным сопротивлением. Даже самых непримиримых врагов отпускали на свободу, хотя и Лентул, и Агенобарб сразу же после этого снова вступили в борьбу против Цезаря. Подавляющее большинство граждан Италии безразлично относилось к противоречиям, из-за которых началась гражданская война. В широких слоях населения Помпей и Цезарь пользовались огромным уважением и считались великими слугами Римской республики. Если бы легионы Цезаря начали мародерствовать и убивать по пути через Италию, это могло бы восстановить народ против него. Политика милосердия и снисходительности к побежденным противникам имела вполне определенный практический смысл. Армии не «вырастали» из итальянской почвы, как обещал Помпей всего лишь несколько месяцев назад. Один сенатор язвительно заметил по этому поводу, что великому человеку пришло время топнуть ногой.

С самого начала Помпей решил, что оборона Рима будет бессмысленной. Примерно в то же время он пришел к выводу, что Цезаря нельзя будет победить в Италии с двумя ветеранскими, но, возможно, ненадежными легионами даже при поддержке массы необученных новобранцев. Вместо этого он намеревался перенести войну в другое место и переправить свои войска по морю в Грецию, где их можно будет обучить и собрать мощную армию, опираясь на ресурсы восточных провинций. Сенаторы более чем прохладно относились к такому намерению, поэтому Помпей сначала не афишировал его. Противостояние при Корфинии лишило его войск, эквивалентных по численности трем легионам, но он смог сосредоточить остаток своей армии в Брундизии (современной Бриндизи). Торговые суда были реквизированы, и началась погрузка солдат и снаряжения для плавания через Адриатику. Это была сложная задача, но Помпей всегда отличался умением в организации масштабных мероприятий и взялся за дело со своей привычной сноровкой [12].

Цезарь прибыл в окрестности Брундизия 9 марта. Он располагал шестью легионами, в том числе ветеранами Восьмого, Двенадцатого и Тринадцатого легионов, а также некоторым количеством новобранцев и когортами из Трансальпийской Галлии, часть которых вскоре была официально преобразована в легион, так называемый Пятый Alaudae (название означало «жаворонки», вероятно, из-за характерного украшения на щитах или гребнях шлемов)[79]. Помпей располагал лишь арьергардом из двух легионов, ожидавших погрузки на суда. Цезарь отправил воинов на строительство заграждений, перегораживавших узкий вход в гавань, но защитники с успехом применили собственное инженерное мастерство и помешали этому. Попытки переговоров ни к чему не привели. Помпей снова отказал Цезарю в просьбе о личной встрече. После окончания погрузки солдаты Помпея наконец покинули город ночью 17 марта. Ему удалось увезти практически всех своих воинов, если не считать двух кораблей, врезавшихся в заграждения, построенные солдатами Цезаря. Горожане, по словам Цезаря, получившие возможность выразить свое негодование против Помпея, но также несомненно желавшие избежать грубого обращения со стороны его легионеров, указали на ловушки, сооруженные противником, чтобы нанести урон Цезарю. Помпею удалось уйти с довольно многочисленным войском, вокруг которого он со временем мог собрать огромную армию. После этого он получал возможность вторгнуться в Италию из Греции, повторив триумфальный путь Суллы. По выражению самого Помпея, «Сулла сделал это, почему же я не могу?» [13].

Цезарь пока что не мог последовать за противником. Войска Помпея собрали и увели большую часть торгового флота в этом регионе. Для сбора новой флотилии понадобилось бы очень много времени. Цезарь не был склонен к ожиданию и обороне, боясь, что инициатива перейдет в руки противника. Наступила весна, и воюющим армиям проще было заниматься снабжением и фуражировкой. Основная масса собственной армии Цезаря — примерно семь легионов вместе с многочисленными союзниками — по-прежнему находилась к северу от Альп. Лучшие легионы Помпея были расквартированы на Иберийском полуострове и, таким образом, оставались отрезанными от своего командира и находились под командованием его легатов. Они до сих пор не проявляли активности, но это вряд ли могло продолжаться вечно, особенно если бы Цезарь собрал все свои силы и подготовился к морскому вторжению в Грецию. Ему не нужен был флот, чтобы достичь Испании, но и легионы противника без труда могли войти в Галлию или Италию. С другой стороны, формирование и подготовка армии должна была занять довольно много времени у Помпея, поэтому его попытка вторгнуться в Италию из Греции в 49 г. до н. э. не имела шансов на успех. Однако Помпей не бездействовал: он со своими союзниками намеревался отрезать поставки провианта в Италию из провинций. Разгром легионов в Испании лишил бы Помпея лучших войск и ослабил его, хотя и не стал бы переломным событием войны. Цезарь без колебаний решил осуществить наступательную операцию в Испании. Он пошутил, что собирается сразиться с «армией без полководца», а после этого разберется с «полководцем без армии». Тем временем Курион отправлялся установить контроль над Сицилией и обеспечить морские поставки сицилийского зерна в Италию. Другое войско отправилось захватить Сардинию [14].

Цезарь установил военный контроль над всей Италией, так как ни один укрепленный город не оказал ему сопротивления. Он хотел поскорее отправиться в Испанию, так как время работало против него, и с каждым месяцем Помпей продолжал укреплять свои силы. Большинство магистратов отправились вслед за Помпеем, как и многие видные сенаторы. Другие остались в Италии, но еще не выбрали, к какой стороне присоединиться. Цезарь хотел пронести заседание сената и надеялся создать впечатление, что государственные органы продолжают действовать даже во время кризиса. Его противники утверждали, что только они имеют право представлять Римскую республику. Цезарь собирался опровергнуть это и доказать, что власть продолжает функционировать в Риме, где ей и надлежит быть, и таким образом подтвердить, что он находится на стороне закона и сражается не с Римской республикой, а против фракции, узурпировавшей власть. Он хотел, чтобы как можно больше сенаторов собралось на заседании, назначенном на 1 апреля. Цицерон еще находился в Италии, и соратники Цезаря написали ему несколько писем с просьбой приехать.

Оратор приложил много усилий, чтобы избежать военного исхода конфликта, и тяжело переживал из-за воинственных настроений, которые наблюдал среди окружающих. После начала войны он был неприятно поражен быстрым запустением в Риме и преисполнился отвращения, когда понял, что Помпей вообще собирался покинуть Италию. Цицерон испытывал старую и глубокую преданность к Помпею как к человеку, и с самого начала его интуиция и здравый смысл подсказывали, что, несмотря на происходящее, он должен до конца находиться на одной стороне. Помпей часто разочаровывал его, не всегда хвалил по заслугам, вступил в союз с Крассом и Цезарем, но, что хуже всего, предоставил Цицерона своей участи, когда Клодий отправил его в изгнание. Тем не менее глубокая привязанность сохранялась вместе с надеждой, что однажды великий человек проявит свои подлинные качества и сослужит на благо Римской республике. Однако до возвращения Цицерона из ссылки Помпей и другие поощряли его к дружеским отношениям с Цезарем. Помимо теплой переписки, участия в строительных планах Цезаря и службы Квинта в Галлии, сам Цицерон получил крупную ссуду от Цезаря. За месяцы, предшествовавшие началу войны, это стало для него источником крайнего неудобства, поскольку он не хотел создать впечатление, будто Цезарь «купил» его, а тем более выступить против Цезаря с целью уклониться от выплаты долга [15].

Цицерон не приветствовал свое назначение губернатором Сицилии, но прилежно исполнял свои обязанности. В походе против племен, обитавших в окрестностях горы Аман, он — или, по правде говоря, его опытные легаты — одержал незначительную победу. Хотя оратор едва ли мог считаться военным человеком, он страстно желал получить триумф за этот успех. В 50 г. до н. э. сенат проголосовал за общественное благодарение в честь Цицерона, что обычно предшествовало еще большим почестям. Катон выступал против этого и впоследствии в частном порядке уведомил Цицерона о причинах своего поступка: он считал, что будет лучше отдать почести Цицерону за хорошее и честное управление провинцией, которое принесло гораздо больше блага Римской республике, чем незначительное сражение. Курион сначала тоже проявлял враждебность. В дни благодарения нельзя было заниматься какой-либо общественной деятельностью, и он беспокоился, что противники Цезаря стараются добиться преимущества, манипулируя календарем подобным образом. Впрочем, Цезарь вскоре посоветовал трибуну поддержать предложение сенаторов, и в конце концов оно было принято. Катон все же сумел насыпать соль на рану, когда успешно провел голосование о 20 днях общественного благодарения для Бибула, который воевал в тех же горах, граничащих с Киликией и с его собственной Сирийской провинцией. На самом деле зять Катона почти ничего не достиг и потерпел по меньшей мере одно тяжкое поражение. Почести в его честь были более чем сомнительными, тем более их продолжительность, превосходящая даже благодарение в честь Помпея и равная лишь заслугам Цезаря. Цицерон понимал, что лицемерие необходимо для успеха в политике. Его предшественником в Киликии был Аппий Клавдий, разграбивший провинцию ради собственной выгоды. В частных беседах Цицерон сравнивал его действия с поведением «дикого зверя», но на людях неизменно поддерживал вежливые и даже теплые отношения с Клавдием. Тем не менее поступок Катона оставил у него горький привкус. После голосования о благодарении в честь Цицерона Цезарь написал оратору, поощряя его надеждой на триумф и сокрушаясь о двойных стандартах своего старого недруга [16].

В начале гражданской войны Цицерон находился в трудном положении. Он еще не сложил свои проконсульские полномочия, так как не мог сделать этого до празднования своего долгожданного триумфа. Он по-прежнему выходил из дома в окружении ликторов и имел право командовать войсками. Несмотря на неодобрительное отношение к позиции и поведению Помпея, Катона, Домиция Агенобарба и их союзников, он не считал, что может выступить против них или отказать в поддержке законно избранным консулам. Ему поручили собирать войска, но вскоре он назвал эту затею безрассудной и не играл активной роли в военных действиях. Переправу Цезаря через Рубикон он счел тяжким преступлением, но его позиция немного смягчилась, когда он услышал о милосердном обращении с пленниками. В письме Цицерон похвалил Цезаря, особенно по поводу Лентула, который поддержал его в 63 г. до н. э. Отрезанный от Помпея в Брундизии (хотя следует признать, что Цицерон не прилагал больших усилий для того, чтобы связаться с ним, так как ему была ненавистна мысль об эвакуации из Италии), он ожидал развития событий на одной из своих сельских вилл. В начале марта, вероятно, перед падением Брундизия, Цезарь написал оратору краткое письмо:

Цицерон ответил 19 марта и осведомился, что именно Цезарь имеет в виду под его «благожелательностью» и «содействием». Он снова выразил свою готовность потрудиться ради мира, если это не повредит «нашему общему другу Помпею», так как Республика больше всего выиграет от их примирения. 26-го числа Цезарь написал новое письмо, в котором поблагодарил Цицерона за похвалы его милосердию и отметил, что «нет ничего более противного моей природе, чем жестокость». Цезарь снова просил оратора приехать в Рим и на этот раз сказал, что хочет воспользоваться его «советами и обширными связями». Еще одним предлогом было присутствие в армии Цезаря зятя оратора Публия Корнелия Долабеллы, и Цезарь заверил, что молодой человек пользуется его личной благосклонностью. Через два дня они с Цицероном встретились в Формии. Цицерон был преисполнен решимости не оказаться орудием в чужих руках и снова отклонил настойчивые просьбы о поездке в Рим.

«Он повторял, что мой отказ равнозначен его осуждению, и если я не отправлюсь с ним, то другие с еще меньшей охотой сделают это. Наконец Цезарь сказал: «Тогда поедем и поговорим о мире». «Я буду выступать от своего лица или как твой представитель?» — спросил я. Он сказал: «Разве я могу приказывать тебе, что ты должен говорить». «В таком случае, — сказал я, — я выступлю и скажу, что сенат не может одобрить отправку твоей армии в Испанию или в Грецию. И более того, — продолжал я, — я буду оплакивать судьбу Гнея [т. е. Помпея]». «Я действительно не хочу, чтобы ты говорил это», — сказал он. «Я так и думал, и если я отправлюсь с тобой, то скажу это и многое другое, о чем не могу умолчать, либо никуда не поеду».

Цезарь убеждал Цицерона подумать как следует. Последний был убежден, что Цезарь не питает к нему большой любви, но чувствовал, что самоуважение отчасти вернулось к нему. В заключительных словах Цезаря проскользнул намек на угрозу, когда он между делом заметил, что, если Цицерон не станет его советчиком, он обратится за советом к другим людям. Командиры Цезаря, по мнению оратора, были «разношерстным сбродом», что делало угрозу еще более зловещей [18].

Сенат собрался в назначенный день по призыву трибунов Антония и Кассия и провел заседание за чертой города, чтобы проконсул Цезарь мог присутствовать на нем. Формально закон не был нарушен, хотя впоследствии Цицерон отказывался признать это настоящим заседанием, а не обычным собранием. Пришли лишь немногие сенаторы; особенно заметным было отсутствие известных людей. Тем не менее Цезарь воспользовался этой возможностью для повторения своих претензий: он хотел осуществить свои полномочия, законно полученные от трибунов, но не смог этого сделать из-за того, что позиция Помпея изменилась со временем. Только ненависть личных врагов заставила его решиться на войну. Далее Цезарь предложил послать сенаторскую делегацию для переговоров с Помпеем и достижения мира. По словам Цезаря, его единственным желанием было проявление «равенства и справедливости» — принципа, который он сам исповедовал. Его предложение было одобрено, но никто не выразил желания отправиться к Помпею. Не смутившись этим обстоятельством, Цезарь обратился к Антонию, который созвал народное собрание (Concilium Plebis) для голосования по целому ряду вопросов. Перед началом собрания Цезарь обратился к народу, снова объяснив свои действия и возложив вину за военный конфликт на своих оппонентов. Он заверил граждан, что город будет получать необходимое продовольствие, и даже пообещал выдать каждому римлянину в подарок по 300 сестерциев. Как и в сенате, ему был оказан довольно сдержанный прием. Воспоминания о кровопролитиях, устроенных Марием и Суллой, еще сохранялись в народной памяти, а дальнейший ход войны выглядел неясным. В своих «Записках» Цезарь утверждает, что Помпей угрожал расправиться со всеми, кто остался в Италии, как если бы они встали на сторону врага. На самом деле большинство граждан всех сословий не испытывали сильной привязанности ни к одной из сторон, сохраняли нейтралитет и надеялись пережить гражданскую войну без тяжелых последствий для себя и своих близких. Слова и поступки Цезаря убедили некоторых, но многие продолжали настороженно относиться к нему. Единственным, кто оказал открытое сопротивление, был один из трибунов, Луций Цецилий Метелл, выступивший против него в сенате [19|.

Момент острой конфронтации наступил, когда Цезарь решил воспользоваться средствами из государственной казны. Завоевание Галлии сделало его богачом, но он никогда не был скупцом и щедро тратил деньги на вознаграждение своих солдат и таких людей, как Курион и Эмилий Павел. Теперь он столкнулся с перспективой огромных издержек для продолжения войны. Всего лишь за несколько месяцев он добавил три легиона и множество новобранцев к уже имевшимся десяти легионам, отдельным когортам и вспомогательным войскам, которыми он командовал в начале года. Всем этим людям нужно было платить — особенно тем, кто еще недавно служил на стороне противника и чья преданность была сомнительной. Более того, армию нужно было полностью снарядить и прокормить. В Галлии Цезарь во многом полагался на союзников, снабжавших его провиантом, но гражданская война диктовала иные условия. Он понимал, что не все провинции и союзные общины проявят готовность поддержать его, но было важно избежать слишком сурового обращения с ними, поскольку он надеялся в конце концов привлечь их на свою сторону. При необходимости Цезарю приходилось оплачивать значительную часть потребностей армии из собственных средств. Красс некогда хвалился, что лишь человек, который может собрать армию на свои деньги, имеет право называть себя богатым. Цезарь был богат, но теперь ему предстояло финансировать конфликт государственного масштаба; ни один человек не располагал такими средствами.

Однако когда он пошел в казначейство — или, возможно, послал своих людей, так как иначе ему пришлось бы пересекать черту города, — Метелл встал перед дверью и наложил вето на его решение. Государственная казна хранилась в храме Сатурна на форуме. Консулы оставили дверь закрытой и запертой и взяли с собой ключи, но солдаты не обратили внимания на призывы трибуна и выломали дверь топорами. В изложении Плутарха, для этой работы вызвали кузнецов, а возле здания произошла перепалка между Цезарем и Метеллом. Трибун неоднократно пытался остановить работу, поэтому Цезарь в конце концов вышел из себя и пригрозил убить его. Когда Метелл наконец отступил, Цезарь заявил, что для человека, обладающего таким врожденным милосердием, как он сам, труднее произнести подобную угрозу, чем осуществить ее. Тот самый человек, который выступил на защиту попранных прав народных трибунов в январе, теперь, подобно своим противникам, был готов нарушить права одного из трибунов и даже угрожать ему смертью. Он никогда не скрывал, что его главная цель состояла в защите его собственного достоинства (dignitas). Теперь, после начала войны, оставалось лишь победить, а для этого требовались деньги. Из казны взяли 15 000 золотых слитков. 30 000 серебряных слитков и не менее 30 000 000 сестерциев. Кроме того, Цезарь забрал специальный фонд, хранившийся столетиями на случай повторения галльского нашествия на Рим в 390 г. до н. э. Цезарь объявил, что в этих деньгах больше нет никакой надобности, так как он навсегда разделался с угрозой, исходившей от галлов. Так или иначе, в «Записках» он ни словом не обмолвился об этом, а лишь заметил, что Метелл, подстрекаемый его противниками, чинил всяческие препятствия [20].

Цезарь вернулся в Рим впервые за девять лет. Он оставался в городе не более двух недель, а затем поспешил к армии, готовившейся к походу в Испанию. Общее командование в Италии было возложено на Марка Антония. Из переписки Цицерона нам известно, что такие люди, как Курион, Целлий и Долабелла, не сомневались, что военная кампания в Испании завершится быстро и успешно. Сардиния и Сицилия вскоре были захвачены без какого-либо серьезного сопротивления. Цезарь одержал победу в Италии, но она оказалась бесплодной в том смысле, что Помпею удалось уйти вместе со своей армией. Военные действия постепенно расширялись и со временем распространились практически на все земли вокруг Средиземного моря. Противники Цезаря еще сохраняли свое могущество и постепенно становились сильнее. В Италии люди радовались тому, что проконсул не оказался новым Суллой, но лишь немногие на тот момент стали его ревностными сторонниками [21].

Цезарь назвал сторонников Помпея в Испании армией без полководца. Семью легионами на Испанском полуострове командовали три легата: один из них, Марк Теренций Варрон, пользовался широким уважением как ученый и написал много книг по необычайно широкому кругу вопросов. Он имел долгую политическую связь с Помпеем и еще в 70 г. до н. э. написал для него руководство о сенатских процедурах. Варрон и раньше служил его легатом, а в 49 г. до н. э. получил командный пост в Испании, но, по-видимому, обладал скромными военными способностями. Во время испанской кампании его армия так и не присоединилась к главному войску и не сыграла значительной роли. В сражениях главным образом принимали участие остальные пять легионов под командованием Марка Петрея и Луция Афрания. Петрей был самым опытным легатом Помпея и по существу командовал той армией, которая нанесла поражение Катилине в 63 г. до н. э. По словам Саллюстия, к этому времени он прослужил уже более 30 лет. Возможно, что он был сыном одного из старших центурионов, Мария. К началу гражданской войны ему было около 60 лет, но, несмотря на обширный боевой опыт, он в основном действовал в роли подчиненного, а не полководца. Афраний был консулом в 60 г. до н. э. и больше прославился своим умением танцевать, чем другими талантами. Он принимал участие в нескольких кампаниях Помпея и тоже обладал некоторым опытом, но никогда не занимал независимый командный пост. Как бывший консул, он имел право старшинства перед Петреем, но неясно, осуществлял ли он командование фактически или оба легата принимали решение совместно. В дополнение к пяти легионам они располагали значительными вспомогательными силами, включая около 10 000 всадников и восемь когорт испанской пехоты. Последние были преимущественно тяжеловооруженными пехотинцами (scutati), но также включали подразделения легковооруженной пехоты (caetrati), вооруженные метательными копьями и небольшими круглыми щитами [22].

Цезарь приказал своему легату Гаю Фабию взять три легиона на западе Трансальпийской провинции, в Нарбоне, и обеспечить контроль над перевалами на Пиренеях. Как только это было сделано, Фабий пошел на сближение с Афранием и Петреем, сосредоточившими свои войска возле города Илерды (современная Лерида). К трем другим легионам отправились гонцы с указанием выступить на соединение с Фабием вместе с 5000 вспомогательной пехоты и 6000 союзной и вспомогательной конницы. Сам Цезарь последовал за ними, но сделал остановку в окрестностях Массилии. Эта древнегреческая колония была одним из старейших союзников Рима. Как проконсул Галлии, он позаботился о том, чтобы оказать греческой общине подобающие почести, но Массилия также имела прочную связь с Помпеем, восходящую ко временам войны с Серторием. Теперь город закрыл свои ворота перед солдатами Цезаря и отказался впустить его. Местные магистраты заявили, что они не понимают тонкостей римской политики, но считают, что не могут объединяться ни с Цезарем, ни с Помпеем против кого-либо из них. Вскоре заявление о нейтралитете показалось довольно лицемерным, когда они разрешили Домицию Агенобарбу войти в их гавань вместе с отрядом, собранным из его собственных родственников и рабов. Ничуть не смущенный своей недавней капитуляцией и милостью Цезаря, Домиций Агенобарб наконец достиг провинции, которой он жаждал обладать в течение многих лет. Жители Массилии немедленно поручили ему командовать обороной и стали готовиться к осаде.

Цезарь приблизил к городу три легиона и поставил их под командование Гая Требония. Им оказывала поддержку флотилия боевых судов под командованием Децима Брута, того самого человека, который повел флот против венетов. После этих приготовлений и начала осады Цезарь оставил своих подчиненных довершить дело и двинулся дальше в сопровождении личной стражи из 900 германских всадников. Утрата Массилии стала бы тяжелым ударом для противника: это был крупный порт, и его торговый флот мог оказать неоценимую поддержку в снабжении армии, сражающейся в Испании. Однако время находилось не на стороне Цезаря, и он не мог ждать. И все же, несмотря на бремя командных обязанностей, он находил время для переписки с видными людьми. Цицерон получил от него письмо, в котором Цезарь предостерегал оратора от любых поспешных действий, таких как объединение с Помпеем [23].

В июне, когда Цезарь соединился с Фабием, шесть легионов уже сосредоточились на месте вместе с большинством союзных и вспомогательных войск. По всей вероятности, это были Шестой, Седьмой, Девятый, Десятый, Одиннадцатый и Четырнадцатый легионы. В количественном отношении противник мог обладать небольшим численным преимуществом (это лишь предположение, так как мы не знаем численности отдельных подразделений с обеих сторон). Боевой дух и опыт находились на стороне солдат Цезаря. Несмотря на деньги, изъятые из государственной казны, он был не в состоянии покрыть все военные издержки, поэтому занял денег у военных трибунов и центурионов и распределил их между своими солдатами. Этим он вдвойне выиграл: займом он привязал к себе центурионов, а щедростью купил расположение солдат. Армия Цезаря была уверена в себе, но противник занимал сильную оборонительную позицию. Его главный лагерь был расположен на той же гряде, что и сам город Илерда. Меньшее войско удерживало мост над рекой Сикорис, разделявшей две армии. До прибытия Цезаря Фабий соорудил два моста на расстоянии около четырех миль друг от друга и перешел по ним на занятый неприятелем западный берег. Поскольку две многочисленные армии находились на близких позициях в течение следующих дней и недель, нехватка провианта вскоре превратилась в проблему и обе стороны регулярно посылали фуражиров на восточный берег реки. Два легиона Фабия собирались отправиться в один из таких рейдов, когда мост, по которому они шли, неожиданно рухнул. К счастью, сильный отряд, переправлявшийся через реку по другому мосту, успел прийти на помощь, прежде чем солдаты успели сильно пострадать от атаки четырех легионов, отправленных Афранием при поддержке конницы [24].

Цезарь прибыл через два дня после этой стычки. Сломанный мост был почти восстановлен, и по его распоряжению работа завершилась в ночное время. В тот же день он провел тщательную разведку на местности. На следующее утро он возглавил всю армию, не считая шести когорт, оставшихся для защиты моста и лагеря, и выступил в боевом порядке к основанию склона перед лагерем Помпея. Афраний и Петрей ответили на этот вызов, но развернули свой строй не более чем на полпути вниз по склону и не слишком далеко от укреплений собственного лагеря. В манере, свойственной для войн того времени, обе армии некоторое время смотрели друг на друга, не желая продвигаться вперед и вступать в бой. Цезарь опасался начинать сражение, так как рельеф местности благоприятствовал противнику. В тот же день он узнал (предположительно от пленников или дезертиров), что неприятель не пошел вперед из-за осторожности Афрания. Он решил разбить новый лагерь у подножия склона, но сначала, как обычно, предпринял меры для защиты строительства от атаки противника. Легионы стояли в обычном тройном строю[80], поэтому Цезарь отозвал когорты третьей линии и приказал выкопать ров шириной около четырех метров. Лагерь не стали окружать валом, так как укрепление было бы слишком заметным, но даже без этой защиты широкий ров служил достаточно серьезным препятствием для вражеской атаки. К вечеру все было готово, и Цезарь вывел остальную часть армии за линию рва. Ночью он держал солдат при оружии, но противник не предпринял враждебных действий. На следующий день три легиона снова выстроились в боевом порядке, а остальные подразделения стали копать линии боковых рвов, расположенных под прямым углом к первой, чтобы создать большее подобие укрепленного лагеря. Отряд прикрытия без труда отразил вылазки противника, и работа была доведена до конца. На следующий день завершилось сооружение обводного вала [25].

Затем Цезарь попытался занять небольшой холм, господствовавший на местности между лагерем сторонников Помпея и городом Илердой. Он взял с собой три легиона и выслал первую когорту одного из них занять вершину холма. Афраний разгадал намерение Цезаря, поэтому его собственные легионеры смогли пройти к вершине более коротким путем и оттеснить солдат Цезаря, когда те поднимались по склону. В «Записках» вина за эту неудачу частично возложена на противника, сражавшегося наподобие «испанских варваров», совершая быстрые броски и почти не заботясь о сохранении строя. Хотя это вполне может быть правдой (по замечанию Цезаря, войска, расквартированные на одном месте в течение долгого времени, перенимают нравы и обычаи местных жителей), он также постарался изобразить своих противников не такими «цивилизованными римлянами», как его собственные воины. Гораздо легче было увлечь читателей описанием борьбы с дикими галльскими племенами, чем со своими соотечественниками.

Схватка продолжалась большую часть дня, и каждая сторона вводила в бой свежие резервы. Из-за стесненной позиции не более трех когорт могли выстроиться в ряд и сформировать боевой строй. Обе стороны понесли тяжелые потери, но через пять часов у солдат Девятого легиона хватило энергии для организованной атаки и последней ожесточенной рубки с противником. Легаты Помпея отступили, что позволило Цезарю отвести своих легионеров. Он потерял 70 человек убитыми, включая старшего центуриона Четырнадцатого легиона, и около 600 ранеными. У «афранианцев» был убит центурион первого ранга, четыре других центуриона и более 200 солдат. Обе стороны заявляли о своей победе, но если подвести итог в нескольких словах, Цезарь не смог удержать атакованную позицию [26].

Затем в ход событий вмешалась погода: река разлилась из-за проливных дождей и смыла оба моста Фабия. На какое-то время Цезарь оказался отрезанным от поставок провианта и подкреплений. Галльский обоз, державший путь к Цезарю, подвергся нападению конницы Афрания и понес большие потери, прежде чем смог занять оборону. Первые попытки починить мосты оказались неудачными, и солдатские пайки пришлось урезать до такого уровня, который нельзя было долго поддерживать без губительных последствий для здоровья легионеров. Через несколько дней погода улучшилась, и Цезарь приказал построить простые, обтянутые кожей лодки, подобные тем, какие римляне видели в Британии. Под покровом темноты эти суденышки были перевезены на повозках за 20 миль от главного лагеря, и на холме у реки был сооружен новый небольшой лагерь. Цезарь направил туда один легион, который переправился на другой берег и смог всего лишь за два дня построить новый мост. Тогда галлы вместе со своим обозом переправились через реку и наконец присоединились к главной армии. На какое-то время кризис удалось преодолеть, но Цезарь так и не приблизился к разгрому противника.

Обнадеживающим признаком было появление делегации от нескольких испанских общин, которые почувствовали, к чему идет дело, и дали обещание перейти на сторону Цезаря. С ними договорились о поставках зерна для армии, уже начинавшей голодать. Новый мост открывал жизненно важную линию снабжения, но был слишком неудобен из-за большого расстояния. Теперь легионеры Цезаря рыли канавы, чтобы отвести воды Сикориса и создать какое-то подобие брода. Тем временем легаты Помпея решили, что их позиция становится слишком уязвимой, так как численность вражеской конницы увеличилась и она затрудняла их фуражировку своими внезапными набегами. Они приняли решение отступить в регион, населенный кельтиберами, которые были особенно лояльны по отношению к Помпею со времен войны с Серторием [27].

Легаты произвели тщательную подготовку и отдали приказ всем судам и баржам подняться по реке Эбро к городу Октогезе, примерно в 30 милях от их лагеря. Суда были использованы для создания некой разновидности понтонного моста через широкую реку. Это не ускользнуло от внимания патрулей Цезаря, и по чистому совпадению работы завершились в тот же день, когда импровизированный брод через Сикорис был признан пригодным для использования. Афраний и Петрей знали, что после переправы через Эбро они освободятся от преследования по крайней мере на несколько дней, но также понимали, что сначала им нужно дойти до Октогезы. Два их легиона перешли Сикорис по мосту за городом и встали лагерем на восточном берегу. Ночью остальная армия, за исключением двух когорт, оставленных для защиты Илерды, присоединилась к этим двум легионам и выступила к реке Эбро. Аванпосты Цезаря доложили о передвижении противника, и Цезарь выслал кавалерию, чтобы тревожить вражескую колонну и замедлить скорость ее движения. После восхода солнца он мог видеть с возвышенности возле своего лагеря, что его всадники сильно теснят арьергард противника, которому неоднократно приходилось останавливаться и выстраиваться в боевой порядок, чтобы отогнать преследователей. Легионеры знали о происходящем и через своих трибунов и центурионов настойчиво просили Цезаря позволить им перейти через брод и напасть на врага. Воодушевленный их энтузиазмом, он возглавил пять легионов и оставил лишь несколько когорт для охраны лагеря. Конница образовала прикрытие с обеих сторон от переправы, и солдаты смогли перейти на другой берег по довольно глубокой воде без каких-либо потерь. Несмотря на отставание, их авангард столкнулся с арьергардом противника уже к началу вечера. Обе армии развернули строй друг напротив друга, но легаты Помпея не хотели сражаться и оставались на возвышенной местности, в то время как солдаты Цезаря устали после трудной переправы. Обе армии встали лагерем на ночь. Перед легатами Помпея находилась линия холмов, и они намеревались совершить еще один марш-бросок, чтобы достичь ущелья до того, как это сделает неприятель. Их план потерпел неудачу, так как стал заблаговременно известен Цезарю от пленников. Несмотря на темное время суток, он приказал дать сигнал к выступлению и будить солдат. Услышав сигнал трубы и осознав, что элемент внезапности утрачен, помпеянцы вернулись в свой лагерь [28].

На следующий день обе стороны выслали малочисленные патрули для разведки других маршрутов через холмы и подтверждения сведений о том, что ущелье находится примерно в пяти милях от них. Выяснилось, что тот, кто первым захватит ущелье, сможет без труда отрезать путь к отступлению или отразить нападение преследователей. Опасаясь ночного перехода, легаты Помпея решили выступить на рассвете. Их лагерь находился между лагерем Цезаря и ущельем, но они были отягощены большим обозом, в то время как солдаты Цезаря имели при себе лишь основное снаряжение и минимальный запас провианта.

Цезарь снялся с лагеря еще до рассвета и удивил своих противников, выступив в другом направлении. Облегчение сменилось ужасом, когда воинская колонна постепенно начала поворачивать направо и направилась к ущелью кружным путем. Легаты Помпея поспешно устремились к ущелью, надеясь успеть туда первыми. Солдаты Цезаря шли по более трудному маршруту, но они выступили раньше и двигались налегке. Его конница продолжала тревожить колонну противника и замедлять ее движение. В итоге Цезарь первым достиг цели, а Петрей и Афраний остановились в растерянности. Командиры и солдаты, увидевшие, что противник пал духом и находится в невыгодном положении, убеждали Цезаря дать приказ к атаке. Он отказал в уверенности, что неприятель, отрезанный от всех линий снабжения, так или иначе должен капитулировать. Он не видел необходимости разбрасываться жизнью своих солдат или даже римлян, сражающихся на другой стороне. Ветераны остались недовольны его решением и даже поговаривали о том, что, если он все-таки отдаст приказ, они не станут сражаться.

В течение следующих нескольких дней противоборствующие стороны строили линии укреплений: солдаты Помпея пытались обеспечить проход к воде, а легионеры Цезаря с не меньшим усердием пытались помешать им сделать это. Во время работ многие солдаты с обеих сторон начали брататься с противником, искать родственников, друзей и соседей. Некоторые командиры Помпея уже говорили о капитуляции, а сын Афрания послал своего друга для мирных переговоров с Цезарем. Воля его отца, по-видимому, была сломлена, но Петрей продолжал действовать с неослабевающей решимостью и возглавил свою стражу, состоящую из испанской конницы и легкой пехоты, с намерением убить любого солдата Цезаря, которого обнаружит среди собственных войск. Некоторым удалось с боем пробиться наружу, в то время как других спрятали солдаты Помпея и дали им ускользнуть из лагеря после наступления темноты. Цезарь разрешил всем легионерам противника в его собственном лагере уйти или остаться по собственному желанию. Петрей требовал от своих солдат сохранить верность и принести присягу, «что они не покинут и не предадут армии и вождей». Он убедил Афрания принести такую же клятву, после чего к ней присоединились старшие и младшие командиры и, наконец, рядовые солдаты [29].

Петрей и Афраний предприняли последнюю попытку вырваться из окружения. Цезарь последовал за ними, постоянно беспокоя отступающую колонну. Противник снова оказался сжатым с разных сторон, но на этот раз в еще худшем положении и без возможности пополнить запас воды. Цезарь по-прежнему избегал боя, и обе стороны снова приступили к строительству укреплений. Попытка легатов Помпея переправиться через Сикорис в обратном направлении была заблокирована, и, когда запасы фуража подошли к концу, Афраний обратился к Цезарю с просьбой о мире. Последний осудил вражеских полководцев за бесполезную трату солдатских жизней; тем не менее, как и при Корфинии, он отпустил их на свободу без каких-либо условий. Их армия была распущена под наблюдением Цезаря.

Тем временем в Дальней Испании легат Варрон, вдохновленный первыми оптимистичными сообщениями Афрания, решил показать себя ревностным защитником Помпея и его дела. Он произвел набор войск по всей провинции и собрал большое количество провианта. После капитуляции при Илерде Цезарь направил войска на сближение с ним. От былой уверенности Варрона не осталось и следа, когда он узнал об успехах Цезаря и стало совершенно ясно, что население провинции в целом дружелюбно относится к победителю. Когда в его войсках началось массовое дезертирство, он поспешно связался с Цезарем и капитулировал. Теперь вся Испания находилась под властью Цезаря. Несмотря на трудные моменты, его ожидание быстрого успеха оказалось оправданным. К концу лета сопротивление в Массилии тоже было сломлено. На этот раз Домиций Агенобарб смог уплыть на корабле незадолго перед капитуляцией города и не попал в плен во второй раз. Ему предстояло снова вступить в схватку с Цезарем вместе с Афранием и Петреем, которые, как и он, приняли милосердие своего врага, но не стали меньше ненавидеть его. Теперь стало ясно, что Помпей и его союзники хотят только мечом добиться мира. Война продолжалась [30].

Цезарь оставил Квинта Кассия Лонгина командующим в Испании. Это был необычный пост для народного трибуна, но наступили необычные времена, а Кассий уже служил в Испании на посту квестора и обладал некоторым опытом и знаниями о стране и населявших ее народах. Цезарь привечал любого, кто приходил к нему, вознаграждая преданность деньгами, почестями и продвижением по службе. Однажды он сказал, что воздаст должное даже разбойнику, если тот окажет ему полезную услугу. Цицерон и другие поборники старой «доброй» Республики с презрением относились к «беспринципным транжирам», стекавшимся к Цезарю. Они считали их людьми, промотавшими собственное наследство, а теперь жаждавшими управлять государством. По утверждению Светония, еще до 49 г. до н. э. Цезарь в шутку говорил некоторым из своих приближенных, что им нужна гражданская война, чтобы поправить их положение. Действительно, рядом с Цезарем было немало отчаянных людей, для которых его победа обещала последний шанс разбогатеть и сделать хорошую карьеру, но было бы ошибкой воспринимать критику Цицерона и пропаганду сторонников Помпея как беспристрастные суждения. Конечно, легаты Цезаря и его старшие командиры во время гражданской войны за некоторыми исключениями не отличались большими способностями и сдержанным нравом. С другой стороны, честность и компетентность многих видных соратников Помпея была не менее сомнительной, хотя они и обладали более громкими именами. Многие бывшие консулы, находившиеся в стане Помпея, в прошлом сталкивались с обвинениями в предвыборном взяточничестве. Преимущество Цезаря состояло в том, что он единолично отдавал приказы и не имел дела с такими своевольными людьми, как Домиций Агенобарб. Многие из подчиненных Цезаря были одаренными людьми, но нельзя отрицать, что там, где он присутствовал лично, дела шли лучше. Требоний и Децим Брут успешно справились с осадой Массилии. Курион без борьбы захватил Сицилию, так как Катон, отправленный Помпеем командовать на острове, не имел в своем распоряжении значительных войск и не видел смысла тратить жизни своих подчиненных в безнадежной обороне. После этого успеха Курион повел легионы в Северную Африку. Сначала ему удалось разгромить сильный отряд сторонников Помпея, но потом он попался в засаду, устроенную нумидийской армией царя Юбы. Курион погиб в бою вместе со многими своими солдатами. Другие были убиты во время бегства или сдались в плен и были казнены по приказу царя. Спаслась лишь горстка счастливцев, включая Асиния Поллиона, и весьма возможно, что лестный портрет Куриона, нарисованный Цезарем, впоследствии заставил Поллиона усомниться в достоверности некоторых фрагментов «Записок о гражданской войне». Менее тяжкое поражение потерпел Луций, младший брат Марка Антония, который капитулировал в Иллирии вместе с 15 когортами [3].

Вести об этих неудачах достигли Цезаря, когда он вернулся из Испании. Они производили тягостное впечатление, но инициатива по-прежнему находилась в его руках, и он был исполнен решимости как можно скорее вступить в бой с Помпеем и главной армией противника. Вероятно, большее беспокойство причинил мятеж, разразившийся среди его собственных легионов, расквартированных в Плацентии (современная Пьяченца) в северной Италии, беспорядки начались в Девятом легионе, который хорошо сражался за Цезаря в Испании. Как и многие мятежи на протяжении военной истории, он имел несколько причин, связанных с различными обидами, которые всплыли на поверхность во время отдыха и бездействия. Поскольку исход войны был еще неясен и полководец нуждался в опытных воинах, некоторые легионеры решили, что они незаменимы и могут обратиться к полководцу с позиции силы. Многие уже отслужили полный срок и хотели демобилизоваться. Другие жаловались, что они еще не получили награду в 500 денариев, обещанную Цезарем при Брундизии в начале года. Солдаты говорили, что из-за его неоправданной мягкости и милосердия победа откладывается на неопределенный срок и (вероятно, это было наиболее важным) они лишаются богатых трофеев. Когда Цезарь получил сообщение о мятеже, он находился в Массилии, но сразу же поспешил на место и встретился с бунтовщиками. Проконсул в резких выражениях объяснил, что в таком важном конфликте нельзя действовать поспешно. Затем он объявил о своем намерении казнить каждого десятого солдата из Девятого легиона по так называемому «отцовскому обычаю», а все остальные будут с позором изгнаны из армии. Ветераны пришли в ужас, и их командиры стали умолять сурового полководца о пощаде. Цезарь знал, как нужно обращаться с толпой, и постепенно поддался на уговоры, заявив, что лишь 120 зачинщиков должны тянуть жребий и выбрать двенадцать человек, осужденных на казнь. Предполагается, что жребий был подстроен таким образом, чтобы наказание понесли главные зачинщики. Впрочем, Аппиан утверждает, что один солдат, которого не было в лагере во время мятежа, попал в список из двенадцати приговоренных. Когда Цезарь узнал об этом, он отпустил солдата и заменил его центурионом, попытавшимся подстроить гибель невинного человека. Впервые после 58 г. до н. э. Цезарь столкнулся с серьезным неповиновением своих солдат, но мятеж был быстро подавлен. Известно, что в дальнейшем Девятый легион проявил большое мужество, сражаясь на стороне Цезаря, как и другие его войска. В «Записках о гражданской войне» вообще не упоминается об этом случае [4].

После успешного отплытия из Брундизия в марте 49 г. до н. э. Помпей прилагал все свои навыки организатора для создания армии, способной обеспечить ему решительную победу. В то же время он задействовал свои обширные связи в регионе (почти каждая община и все местные правители числились среди его клиентов) для мобилизации людских и материальных ресурсов восточного Средиземноморья, чтобы обеспечить своих солдат жалованьем, провиантом и снаряжением и пополнить их ряды союзниками и вспомогательными частями. Он имел девять легионов, состоявших из войск, прибывших вместе с ним, и новых подразделений, набранных из римлян или жителей Греции и Азии. Метелл Сципион отправился в Сирию и должен был со временем привести два легиона, расквартированные на границе с Парфией. Благодаря активной дипломатической деятельности он гарантировал, что последняя не будет угрожать римской провинции, но трудно сказать, правы ли наши источники в утверждении о предпринятых с его стороны серьезных попытках заручиться военной поддержкой парфян. Помпей действительно привлекал на службу много чужеземных солдат и собрал особенно сильную конницу. Каркас огромной армии уже был создан, и Помпей месяц за месяцем занимался обучением неопытных новобранцев. Ему было 57 лет, и до начала гражданской войны он уже более тринадцати лет не возглавлял действующую армию, но, по свидетельству очевидцев, они были поражены его энергией. Полководец тренировался вместе с солдатами, выполнял строевые упражнения пехотинца или садился в седло и показывал коннице, как нужно сражаться. По словам Плутарха, он мог бросить копье дальше и точнее, чем многие юноши. Вдохновленная его примером, армия постепенно начинала превращаться в грозную силу [5].

За время отсутствия Цезаря значительное количество сенаторов покинуло Италию, решив покончить с нейтралитетом и присоединиться к Помпею. Некоторые решили, что Помпей должен победить, и хотели оказаться на его стороне. Для других это был вопрос совести либо результат уговоров со стороны членов семьи и друзей. Довольно странно, что во время гражданской войны свободный обмен письмами продолжался и люди оставались в регулярном контакте со своими корреспондентами с обеих сторон. Одним из самых известных людей, решивших сыграть более активную роль на этом этапе войны, был Цицерон, отплывший в Грецию после нелегких размышлений и духовных исканий. Он по-прежнему считал гражданскую войну бессмысленной и возмущался решением Помпея покинуть Италию. Снисходительность Цезаря ободрила его, хотя он не знал, как долго это продлится и не окажется ли Цезарь еще более жестоким, чем Цинна в 80-х годах до н. э., как только обеспечит свое господство. Курион нанес ему визит по пути на Сицилию и не только не рассеял его подозрения, но и усилил их. Трибун открыто заявил, что, по его мнению, сдержанность Цезаря объясняется исключительно политическими мотивами, противоречащими его жестокому от природы характеру. Со временем покров будет сброшен и откроется его истинная природа. Это были довольно странные слова в устах союзника, но Курион славился своей несдержанностью в речах. Впрочем, он не слишком хорошо знал Цезаря и присоединился к нему лишь год назад, поэтому в справедливости его мнения можно усомниться. Дальнейшие события показали, что Цезарь не отрекся от милосердного обращения со своими врагами и не пытался насадить власть страха. На всем протяжении его жизни трудно заметить следы подлинной жестокости. Он мог быть совершенно безжалостным, если полагал, что это приносит ему выгоду, и иногда приходил в холодную ярость, но никогда не был жестоким ради жестокости. Цицерон мог лишь гадать, как изменится поведение Цезаря со временем. К Помпею он испытывал сходные чувства и решил, что тот, кто одержит победу в гражданской войне, неизбежно станет диктатором, обладающим царской властью. Тем не менее оратор сохранял глубокую привязанность к Помпею и уважение к этому выдающемуся человеку. В обоих случаях его уважение относилось скорее к идеализированному образу Помпея, а не к его реальным словам и поступкам, но от этого оно не становилось слабее. Цицерон не любил бездействия, но не хотел вступать в политические игры, когда Римская республика находилась под властью Цезаря. Несмотря на письма от его друзей и членов семьи, находившихся в лагере Цезаря, а также от самого проконсула, Цицерон в конце концов решил, что он должен остаться с Помпеем. Его брат Квинт сделал то же самое, несмотря на свою долгую легатскую службу в Галлии под командованием Цезаря [6].

Однако основная часть сената сохраняла нейтралитет, и Цезарь продолжал поддерживать в Риме видимость нормальной общественной жизни. Теперь он хотел стать консулом 48 г. до н. э., но в столице не было действующего консула, который мог занять место председателя на выборах. Один из преторов мог послужить заменой, но когда Цезарь выдвинул такое предложение, оно было отвергнуто коллегией авгуров как недопустимое. Тогда претор Лепид назначил Цезаря диктатором, чтобы он сам мог провести выборы. Такое назначение имело единственный прецедент, датируемый самыми мрачными временами Второй Пунической войны. Цезарь вернулся в Рим, созвал собрание центурий и был избран консулом на следующий год вместе с Публием Сервилием Исавриком. Формально такое решение было законным, хотя и далеким от обычной практики, не говоря о том, что на выборах не было других кандидатов. Цезарь имел законное право снова стать консулом в 48 г. до н. э., через десять лет после окончания своего первого консульского срока. Его коллегой был сын человека, под командованием которого он служил в Азии в 70-е годы до н. э., представитель старинной римской элиты, женатый на племяннице Катона. Это еще раз дает понять, насколько сложными и противоречивыми были хитросплетения политики во время гражданской войны.

Были проведены выборы и других магистратов — в частности, Целлий Руф стал претором, — а затем Цезарь воспользовался своими диктаторскими полномочиями и издал ряд законов. Один из них отзывал из ссылки всех, кто был осужден на заседаниях чрезвычайных судов Помпея в 52 г. до н. э. По особому распоряжению Милон был исключен из списка, поэтому наибольшую выгоду получили бывшие соратники Клодия. Цезарь призвал в Рим таких людей, как Саллюстий Крисп, который был изгнан Аппием Клавдием во время его цензорства, а также Габиния, губернатора Сирии, который восстановил Птолемея на троне Египта. Оба сражались на его стороне до конца войны. Детям людей, пострадавших от проскрипций Суллы, тоже были возвращены полные гражданские и политические права. Эти меры предназначались для подтверждения лояльности сторонников Цезаря и завоевания новых друзей. Более сложную проблему представляли отношения должников и кредиторов, так как стоимость имущества в некоторых случаях резко упала после начала войны. Многие, в том числе его сторонники, требовали отмены долгов, что было вполне объяснимо, так как они сами задолжали огромные суммы денег. Призыв к созданию «новых таблиц» (novae tabulae), означавшему ликвидацию всех учетных книг и начало с чистого листа, часто звучал в последние десятилетия и был одним из главных требований во время мятежа Катилины. Многие опасались, что Цезарь, известный популист, который сам часто бывал должником, поддержит этот призыв. Однако диктатор отказался прибегнуть к такой решительной мере и предложил компромисс. Оценщикам предписывалось оценить всю собственность по ее довоенной стоимости, а должникам предоставлялась возможность передать ее кредиторам в счет выплаты долга. Кроме того, было возобновлено старое постановление, согласно которому никому не разрешалось иметь более 15 000 денариев наличных денег. Целью этого постановления было воспрепятствовать сильному расслоению общества, оказывавшему разрушительное воздействие на стабильность в Риме и в Италии в целом. Но такую меру было чрезвычайно трудно осуществить на практике [7].

Уже через одиннадцать дней Цезарь сложил с себя диктаторские полномочия и покинул Рим. Он не стал ждать января, чтобы в обычном порядке занять пост консула, но поспешил в Брундизий, где сосредоточилась его армия. Несмотря на усилия командиров за последние полгода, в порту ощущалась сильная нехватка транспортных судов. Цезарь располагал двенадцатью легионами — возможно, около 25—30 тысяч воинов, поскольку легионы понесли потери и многих раненых пришлось оставить позади во время обратного похода из Испании, — но места на кораблях хватало лишь для перевозки 15 000 пехотинцев и 500 всадников. Даже этим войскам пришлось бы отплыть с минимальным количеством багажа и запасом провианта. Становилось ясно, что придется сделать переправу в несколько этапов, но войска, которые высадятся первыми, подвергались огромной опасности нападения численно превосходящего противника. Даже сама переправа обещала быть опасной, так как сторонники Помпея собрали огромный флот из примерно 500 боевых кораблей и множества мелких судов, использовавшихся для разведки и наблюдения. Цезарь имел лишь двенадцать боевых галер — крайне мало для защиты транспортных судов, если они подвергнутся нападению вражеского флота. Цезарь понимал степень риска, но также знал, что положение вряд ли изменится к лучшему в ближайшем будущем. Он стремился нанести удар в самое сердце противника, так как ожидание давало Помпею дополнительное время для подготовки и усиления его армии. Плохая погода задержала Цезаря на несколько недель, и флот отправился в плавание лишь 4 января 48 г. до н. э. Еще год назад никто не ожидал, что он перейдет в наступление зимой, когда армия обычно отдыхала. То же самое случилось и на этот раз. Легионы Помпея были рассредоточены по зимним квартирам, а флот Бибула оказался не готов к действию. Цезарь смог переправиться и высадиться в Палесте, на побережье Эпира, не встретив какого-либо сопротивления. Высадка произошла быстро, и корабли той же ночью отплыли обратно в Брундизий, но на этот раз противник осознал, что происходит, и смог перехватить несколько судов. По словам Цезаря, Бибул пришел в такую ярость, что приказал сжечь эти корабли вместе с их командами. Подавляющее большинство смогло вернуться без помех, но было ясно, что следующий конвой столкнется с готовым к бою и бдительным противником [8].

На какое-то время Цезарь оказался отрезанным от подкреплений и поставок провианта. Он имел семь легионов, каждый численностью примерно по 2140 человек, а также конный отряд из 500 воинов, но солдатские пайки были крайне ограниченными, и приходилось полагаться на местные ресурсы. Римский календарь на несколько недель опережал естественную смену времен года, поэтому на самом деле стояла поздняя осень, и Цезарю нужно было придумать какой-то способ сохранить армию сосредоточенной и хорошо прокормленной в предстоящие зимние месяцы и при этом еще вести боевые действия. Ночью после высадки Цезарь выступил в направлении города Орика, который быстро капитулировал после того, как горожане восстали против небольшого гарнизона, оставленного Помпеем. В «Записках» сообщается, что они не хотели сражаться с человеком, который по закону был избран высшим магистратом римского народа. Здравый смысл подсказывает, что их решение было обусловлено малочисленностью защитников. Поскольку большинство населения Италии не выражало открытой поддержки той или иной стороне, неудивительно, что в провинциях люди придерживались такого же мнения и предпочитали действовать по обстановке. Командир гарнизона Луций Манлий Торкват, как обычно, получил пощаду от Цезаря и решил остаться с ним. После этого успеха Цезарь двинулся на Аполлонию, и горожане снова отказались сражаться с ним и принудили сторонников Помпея к бегству. Большая часть Эпира вскоре последовала примеру этих городов и перешла под власть Цезаря. Он обеспечил в Греции прочную базу, которая в течение некоторого времени могла снабжать армию всем необходимым. Было захвачено несколько складов провианта, подготовленных для армии Помпея, хотя один конвой транспортов с зерном, стоявший на якоре возле Орика, подвергся нападению вражеского флота. Главные склады провианта противника находились в большом торговом порту Диррахий на севере. Цезарь попытался захватить эту вожделенную добычу, но теперь противник начал упреждать его действия. Помпей приказал своим легионам сосредоточиться, форсированным маршем привел их в Диррахий и прибыл туда раньше Цезаря, которому пришлось спешно отступить. Помпей располагал девятью легионами, почти полностью укомплектованными, и, таким образом, соотношение сил между ним и Цезарем превышало два к одному. Впрочем, боевой дух солдат Помпея дал трещину из-за неожиданной высадки противника и его первоначальных успехов. Лабиэн выступил с открытым признанием своей веры в Помпея и дал клятву никогда не оставлять его и разделить его участь. За ним последовали трибуны и центурионы, а впоследствии все легионеры были вынуждены принести такой же обет [9].

Цезарь вернулся в Эпир. Хотя он контролировал порты Аполлония и Орика, флот Бибула проявлял большую активность и устроил плотную блокаду. Один из конвоев с конницей и легионерами был вынужден вернуться в Брундизий, потеряв один корабль. Бибул казнил всех, кто находился на борту, независимо от звания. Вероятно, он надеялся, что такая жестокость предотвратит дальнейшие попытки врага пробиться к Цезарю, но, несомненно, его гнев питала и старая, глубоко укоренившаяся ненависть к бывшему коллеге на посту эдила, претора и консула. Кроме того, он был ожесточен из-за гибели двух своих старших сыновей, недавно убитых в Египте. Бибул не знал пощады, но он был не одинок в этом. С самого начала войны лишь немногие сторонники Помпея проявляли какую-либо склонность соперничать с Цезарем в умеренности и милосердии. Его благодушная политика, явно подразумевавшая личное превосходство, лишь усиливала их ярость и подталкивала к новым зверствам. Цицерон был шокирован настроениями, царившими в лагере Помпея. Большинство видных членов партии Помпея заявляли, что те, кто сохранил нейтралитет, почти такие же предатели, как активные сторонники Цезаря; ходили разговоры о массовых казнях и других наказаниях, когда победоносная армия вернется в Италию [10].

Цезарь встал лагерем у реки Апса, недалеко от Аполлонии. Более многочисленная армия Помпея заняла позицию на противоположном берегу, но не проявляла намерения атаковать и начинать сражение. Последовала очередная попытка мирных переговоров, когда Цезарь послал к Помпею одного из его собственных командиров, попавшего в плен во второй раз. Он предлагал сопернику дать совместную клятву о роспуске обеих армий в течение трех дней (достаточно честное, хотя и трудновыполнимое условие), а потом поручить сенату и римскому народу быть третейским судьей в разрешении их разногласий. Сначала Помпей не ответил, но Цезарь был готов ждать, в надежде, что из Италии к нему прибудут новые войска. Между тем он усилил давление на флот Бибула, лишив его возможности высадки на побережье. Боевые суда имели очень многочисленные команды для своего относительно небольшого размера, так как для скорости и маневренности требовались согласованные усилия множества гребцов. На палубе было мало свободного места для продуктов и пресной воды и еще меньше места для отдыха гребцов, поскольку их общий вес играл роль балласта для стабилизации корабля. Таким образом, время от времени — как минимум каждые три дня — нужно было приставать к берегу для пополнения запасов и восстановления сил гребцов. Античный флот действовал эффективнее всего, когда его базы располагались поблизости от сухопутных войск или при их тесной поддержке. Солдаты Цезаря контролировали гавани и наблюдали за побережьем, нападая на любое судно, пытавшееся причалить к берегу, и вынуждая людей Бибула возвращаться на свои базы на острове Керкире гораздо чаще, чем им бы того хотелось. В сочетании с суровой зимней погодой продолжение блокады требовало от флота Помпея огромных усилий. Вскоре Бибул запросил перемирия, но послал на переговоры своего старшего подчиненного Луция Скрибония Либона, под предлогом отсутствия личной враждебности к Цезарю и своего несдержанного от природы темперамента, который мог бы воспрепятствовать соглашению. Дочь Либона была замужем за Секстом, младшим сыном Помпея, что указывало на тесные семейные связи между многими его главными сторонниками. Цезарь явился на встречу, но был разочарован, когда Либон просто попросил о перемирии, во время которого судам Помпея будет разрешено свободно причаливать к берегу, а взамен пообещал лишь передать предложения другой стороны на рассмотрение Помпея. Цезарь заявил, что он пойдет на перемирие лишь при условии снятия блокады. Он попросил Либона обеспечить беспрепятственный проход для послов, которых он отправит к Помпею. Оба требования остались без удовлетворения, и, как сказано в «Записках», «когда Цезарь понял, что Либон начал эти переговоры только с целью улучшить свое опасное положение без каких-либо видов на мир или реальных предложений, он снова обратил свое внимание на дальнейшее ведение войны» [11].

Вскоре Бибул тяжело заболел «от холода и напряженных трудов». Ему не было назначено замены на посту командующего флотом, но партия Помпея продолжала блокаду, несмотря на трудности. На реке Aпce противоборствующие армии продолжали смотреть друг на друга с разных берегов. Последовали новые переговоры. Цезарь отправил на берег реки своего легата Ватиния, который обратился с примирительной речью к вражескому аванпосту и получил ответ, что один из командиров явится на следующий день. Встреча состоялась, но была прервана из-за вмешательства Лабиэна и закончилась перестрелкой с обеих сторон. Впоследствии бывший легат Цезаря якобы воскликнул: «Так перестаньте же говорить о примирении; никакого мира у нас быть не может, пока нам не доставят голову Цезаря!» Незадолго до этого Помпей сказал, что он не будет даже рассматривать мирные предложения, если это создаст впечатление, будто он нуждается в «милости Цезаря». Противостояние продолжалось, и Цезарь все больше беспокоился, по мере того как проходили недели и месяцы без подкреплений из Италии. Некоторые источники утверждают, что он усомнился в решительности и преданности своих подчиненных, оставшихся в Италии. Решив, что лишь его присутствие может придать войскам необходимую энергию, он лично отправился в Брундизий, переодевшись одним из собственных рабов, которых часто использовали в качестве гонцов. Цезарь вступил на борт небольшого купеческого судна, пришвартованного в устье реки Эос. Когда судно поплыло вниз по реке к морю, команде пришлось бороться с сильным встречным ветром. Через некоторое время моряки решили отказаться от дальнейших попыток и повернуть обратно, но Цезарь неожиданно откинул капюшон плаща и призвал их не страшиться, потому что они везут «Цезаря и его удачу». Гребцы и рулевой удвоили усилия, но в конце концов были вынуждены остановиться и причалить к берегу. Крайне сомнительно, что полководец мог оставить свою армию в таких обстоятельствах, даже если он нуждался в подкреплении, и, вероятно, по этой причине в «Записках о гражданской войне» нет упоминания об этом инциденте. Однако Плутарх утверждает, что, когда легионеры Цезаря узнали о случавшемся, они не почувствовали себя преданными, но лишь обиделись, что их командир не верит, что они могут без подкреплений одержать победу. Когда он вернулся в лагерь, легионеры якобы обступили его и просили больше верить в них. Это было очередным свидетельством чрезвычайно тесной связи между полководцем и его солдатами, созданной и укреплявшейся с самого начала военных кампаний в Галлии [12].

Десятого апреля Марк Антоний наконец перевел большую часть войск из Брундизия в Грецию, высадившись возле Лисса на севере с четырьмя легионами и отрядом из 800 всадников. Помпей действовал слишком медленно и не смог воспрепятствовать объединению двух армий Цезаря. Теперь силы Цезаря значительно увеличились. Противник все еще превосходил его в численности, особенно в коннице, но не мог полагаться на боевые качества ветеранов в отличие от Цезаря. Вместе с тем прибытие новых войск усугубило проблему нехватки продовольствия, особенно для армии, которой предстояло оставаться на одном месте в течение длительного времени. Несколько крупных отрядов было отправлено для защиты союзников в Фессалии и Македонии. Сам Цезарь вместе с остальной армией предложил Помпею генеральное сражение, но тот отказался принять его. Помпей был убежден, что в отсутствие провианта цезарианцы скоро истощат свои силы. Цезарь сознавал эту опасность и предпринял новую попытку захватить главную базу снабжения войск Помпея в Диррахии. На этот раз он успел туда раньше противника, хотя и недостаточно быстро, чтобы захватить город с его запасами. Цезарь встал лагерем между Диррахием и армией Помпея, которая заняла позицию на холме под названием Петра, возвышавшемся над природной гаванью. Обладая беспрепятственным доступом к побережью, Помпей мог поддерживать сообщение с самим городом и со своими войсками в других местах. Он разослал приказы, где предписывалось доставлять конвои с зерном, прибывавшие даже из Азии, непосредственно в его армию. Лагерь Цезаря находился на возвышенностях, удаленных от побережья, и его солдатам приходилось заниматься фуражом и добычей провианта на небольшой территории. Он решил соорудить линию укреплений, проходящую через холмы, для защиты своих фуражиров и для того, чтобы воспрепятствовать фуражирам Помпея, который имел гораздо более многочисленную конницу и обоз с множеством вьючных животных, а потому гораздо больше нуждался в поставках корма. Кроме того, «большой авторитет, которым Помпей очевидно пользовался у иноземных народов, был бы ослаблен, если бы по всему свету распространилась молва, что Помпей осажден Цезарем и не решается на сражение». Помпей не мог отступить и позволить Цезарю захватить Диррахий и продовольственные склады. Он отправил своих солдат на сооружение укрепленной линии напротив укреплений Цезаря. В стратегических точках на пересеченной местности часто возникали мелкие стычки, и однажды манипул Девятого легиона, которому было приказано отступить с уязвимой позиции, подвергся нападению вражеских лучников и пращников и вынужден был отступить. Легион под командованием Марка Антония развернулся и напал на преследователей, чтобы показать, что отступление было не признанием своего поражения, а тактическим маневром. После завершения работ оборонительная линия Помпея достигала 15 римских миль и была укреплена 24 редутами. Цезарь находился на внешней стороне, и его линия укреплений неизбежно имела большую протяженность, особенно потому, что он надеялся полностью окружить противника [13].

Солдаты Цезаря начинали голодать. По природному календарю еще стояла зима, хотя римский календарь показывал конец первого весеннего месяца. Крупного рогатого скота пока что хватало, поэтому мясо занимало в солдатском рационе гораздо большую часть, чем обычно. Запасы зерна почти исчерпались, и часто люди довольствовались овсом (обычно предназначенным для животных) вместо пшеницы. Но даже овес не всегда можно было найти, и порой им приходилось собирать корни растения под названием «хара», которые смешивали с молоком и пекли из него подобие хлеба. Когда Помпей увидел эти буханки, он якобы заметил, что воюет с животными, а не с людьми. Цезарь имел доступ к воде, но приказал легионерам отклонять или запруживать водные потоки, которые проходили через линию укреплений к вражеской позиции. В лагере Помпея было много провианта, так как запасы постоянно прибывали по морю, но его люди начали испытывать нехватку воды. Помпей приказал копать новые колодцы, но это мероприятие лишь отчасти завершилось успехом. Огромное количество людей и животных было сосредоточено на небольшом участке в пределах осадной линии. Приоритет в снабжении водой и фуражом был отдан кавалерии, и множество вьючных животных погибло. В переполненном лагере разразилась эпидемия (возможно, брюшного тифа, хотя описания наших источников довольно расплывчаты). Обе стороны страдали в равной степени, так как фактически это была осада огромных масштабов, но ни один полководец не желал отступать, а проблемы врага лишь укрепляли решимость другой стороны. Цезарь чувствовал, что солдаты разделяют его уверенность. Иногда они швыряли буханки хлеба из корня «хара» за укрепления противника, чтобы «понизить их гордые надежды». По мере того как неделя проходила за неделей, урожай на полях начал поспевать, что придавало дополнительную надежду, но, по утверждению самого Цезаря, ему приходилось слышать разговоры солдат, что лучше они будут питаться древесной корой, чем дадут Помпею уйти [14].

Строительство укреплений продолжалось. Цезарь по-прежнему надеялся замкнуть кольцо окружения, чтобы Помпей был вынужден либо бежать морским путем, либо сразиться с ним. С обеих сторон время от времени происходили мелкие стычки. Лучники и пращники Помпея научились стрелять вслепую, целясь в костры за укрепленной линией Цезаря. Тогда его солдаты стали сидеть и спать вдали от костров, предпочитая холод и безопасность теплу и риску. Помпей предпринял несколько серьезных атак на отдельные части укреплений Цезаря, пробуя их на прочность в попытке найти слабые места. Одна из попыток захватить стратегически важный холм была отражена, когда Публий Корнелий Сулла — родственник диктатора, чей сын Фауст Сулла находился в лагере Помпея, — привел два легиона на помощь атакованному редуту. Противник был разгромлен и поспешно отступил, но Сулла решил не начинать контратаку. Цезарь одобрил его осторожность как вполне уместную для легата, поскольку такие решения были прерогативой главнокомандующего. В «Записках» с гордостью сообщается о храбрости легионеров Цезаря. На одном участке укреплений три когорты Девятого легиона отразили натиск целого легиона противника при поддержке большого количества стрелков и пращников. После целого дня ожесточенной борьбы практически все защитники были ранены, хотя многие из них по-прежнему были готовы сражаться. Раны, как правило, были получены не в рукопашной схватке; по свидетельству Цезаря, в тот день по редуту было выпушено не менее 30 000 стрел. Четыре из шести центурионов одной когорты лишились глаза от прямого попадания в лицо, а в щите одного центуриона по имени Сцева оказалось 120 пробоин. По сообщениям из других источников, он был одним из солдат, раненных в глаз, но, несмотря на это (а также на ранения в грудь и бедро), продолжал сражаться.

В какой-то момент он притворился, будто сдается в плен, а когда враги устремились вперед, убил одного и отрубил руку другому. Отвага этого центуриона и его солдат была настолько поразительной, что никто из помпеянцев не осмеливался выступить против них. Сцева в течение многих лет служил под командованием Цезаря, начиная с того времени, когда последний был назначен пропретором в Испании. Главнокомандующий щедро наградил когорту, удвоив жалованье легионерам, наградив многих из них, выдав новую одежду и дополнительный паек хлеба, что в то время могло быть наиболее ценной наградой. Сцева был повышен до центуриона первого ранга, т. е. главного центуриона в легионе, и получил награду в 200 000 сестерциев. Это была его не последняя служба для Цезаря, так как в дальнейшем он стал всадником и в течение некоторого времени возглавлял вспомогательное конное подразделение, получившее его собственное имя — Ala Svavenae [15].

Все атаки были отражены, но Цезарю, располагавшему меньшим количеством войск, становилось все труднее удерживать слишком длинную линию обороны. В «Записках» утверждается, что помпеянцы потеряли около 2000 человек, включая нескольких центурионов, один из которых был сыном бывшего претора. Со своей стороны Цезарь потерял убитыми лишь двадцать человек, хотя он указывает на большое количество раненых. Сомнительно, что Сцева и многие из его людей могли скоро вернуться к исполнению своих обязанностей. После этого всплеска боевых действий солдаты Помпея несколько дней трудились не покладая рук над укреплением своих фортификаций и довели высоту вала до 15 футов (7,5 м). В ответ Цезарь каждое утро выстраивал свою армию в боевом порядке за пределами досягаемости катапульт противника. Помпей же «для сохранения своей славы и репутации ставил свое войско перед лагерем так, чтобы третья линия примыкала к самому валу и все войско находилось под прикрытием снарядов, пускаемых сверху». Он не хотел сражаться, в надежде сначала истощить силы противника. Исход битвы представлялся более благоприятным для ветеранов Цезаря, чем для его собственных неопытных легионеров, особенно на сильно пересеченной местности между укрепленными линиями, где было трудно воспользоваться численным преимуществом в коннице.

Цезарь тоже не давал приказа о нападении. Помпеянцы стояли на более высокой местности и имели дополнительную поддержку за счет метательных снарядов, пускаемых с вершины вала. Цезарь довольствовался уверенностью в победе своих солдат и в нежелании Помпея сражаться с ними на равных условиях. По-видимому, он уже отчаялся в успехе каких-либо мирных переговоров с Помпеем, но попробовал зайти с другой стороны и послал гонца с личным письмом к Метеллу Сципиону, прибывшему в Македонию с легионами из Сирии. Тем временем легионеры Цезаря расширили свои укрепления и перекрыли два подступа к Диррахию. Помпей отправил морем сильный отряд конницы, высадившийся в окрестностях города. Дополнительные укрепления лишили конный отряд Помпея возможности заниматься фуражировкой, и уже через несколько дней конницу переправили обратно за линию собственных укреплений. К тому времени лошадей кормили главным образом листьями и размолотыми корнями тростника, потому что корабли, прибывавшие из Коркиры и даже более отдаленных мест, не могли обеспечить достаточное количество фуража [16].

Помпей сознавал, что его армия страдает так же сильно, если не сильнее, чем противник, и решил снова перехватить инициативу. Такая возможность предоставилась ему после дезертирства двух галльских вельмож, братьев Роукилла и Эгпа. Они были сыновьями одного из главных вождей аллоброгов из Трансальпийской Галлии и много лет служили под командованием Цезаря во главе отряда союзной конницы. Он щедро вознаграждал их за преданность и сделал «сенаторами» в собственном племени, хотя некоторые исследователи предпочитают буквальную трактовку этого фрагмента и полагают, что он фактически зачислил их в состав римского сената. Вполне вероятно, что они были римскими гражданами. Однако в последнее время братья стали присваивать себе большую часть жалованья своих подчиненных, а также направляли ложные доклады о количестве воинов, чтобы получить дополнительные деньги и пайки. В конце концов их подчиненные обратились с жалобой к Цезарю, который не стал наказывать братьев, помня об их былых заслугах, но в частном порядке поговорил с ними и посоветовал умерить свои аппетиты. Братья поняли, что утратили благосклонность Цезаря, и опасались будущего наказания, поэтому вскоре стали обдумывать побег. Они взяли взаймы много денег, пустив слух, что хотят возместить похищенное своим землякам, и принялись скупать лошадей. План убийства главнокомандующего был отвергнут как слишком опасный, поэтому Роукилл и Эгп просто переметнулись на сторону противника. Вместе с ними отправились воины их личной стражи, чьи клятвы преданности требовали, чтобы они всегда следовали за своими вождями. Помпей был доволен, так как до сих пор еще никто не дезертировал из армии Цезаря. Он провел братьев перед строем, выставляя их напоказ как знак слабости противника, которого покидают известные военачальники. Еще более полезными оказались подробные сведения перебежчиков о слабых местах в обороне Цезаря и распорядке, принятом в его армии [17].

Вооруженный этими сведениями, Помпей стал готовиться к очередной крупномасштабной атаке с целью прорыва укреплений Цезаря, чтобы положить конец блокаде. Днем его легионеры изготовили плетеные нашлемники, закрывавшие бронзовые шлемы, чтобы случайный отблеск не мог выдать противнику их расположение. Кроме того, нашлемники обеспечивали дополнительную защиту от метательных снарядов, принимая на себя часть силы удара. Это имело особенно важное значение, так как камень, выпущенный из пращи и даже брошенный рукой, мог оглушить человека, не пробив его шлем. Для атаки была выбрана южная оконечность укреплений Цезаря, ближайшая к морю. Зная об уязвимости этой позиции, Цезарь приказал соорудить дополнительную линию за первой, но работа над ней и над стеной, соединявшей обе линии под прямыми углами, еще не была завершена. Лучники и легковооруженные пехотинцы Помпея вместе с вязанками хвороста для засыпания вражеского рва и лестницами для штурма стены отплыли на лодках к предполагаемому месту атаки. В полночь Помпей лично вывел главное войско, состоявшее из 60 когорт. Атака началась перед рассветом, и основной удар пришелся на Девятый легион, который нес стражу на этом участке стены. Нашлемники помпеянцев оказались очень эффективными против камней, которые швыряли защитники; недостроенные укрепления помпеянцы обошли с флангов и быстро проникли внутрь. Две когорты, стоявшие на месте, были оттеснены со стены, а другие подразделения, отправленные для поддержки, не только не смогли остановить отступление, но и сами обратились в бегство. Все, кроме одного центуриона из первой когорты легиона, были убиты, а штандарт с орлом был спасен лишь благодаря тому, что раненый орлоносец перебросил его через вал ближайшего редута. Лишь после того, как Марк Антоний привел 12 когорт с дальней линии укреплений, положение начало выравниваться. Сообщения, передаваемые в виде дымовых сигналов между редутами, требовали новых подкреплений, к которым на этот раз присоединился сам Цезарь. Атакованный редут удалось удержать, но теперь помпеянцы заняли позиции на побережье и приступили к строительству лагеря. Они пробили брешь в укрепленной линии Цезаря и теперь могли более свободно заниматься фуражировкой [18].

Цезарь построил новый укрепленный лагерь напротив того, который был возведен Помпеем. В этом районе был еще один редут, расположенный примерно в полумиле от главного лагеря Помпея. Первоначально он предназначался для Девятого легиона, но впоследствии был заброшен, когда план этого сектора укрепленной линии изменился. Некоторое время он был занят и частично расширен противником, но потом и Помпей по неизвестным причинам решил оставить его. Теперь разведчики Цезаря доложили, что войско Помпея, примерно равное одному легиону по численности, движется по направлению к этой позиции. Впоследствии патрули подтвердили, что в старом форте находится вражеский легион. Цезарь посчитал такой маневр тактической ошибкой противника и увидел возможность одержать небольшую победу, которая могла бы компенсировать недавний успех Помпея. Он оставил две когорты для охраны собственных укреплений и повел все остальные войска, оказавшиеся поблизости (около 33 когорт, включая Девятый легион, еще не оправившийся от недавнего сражения и потерявший многих центурионов), к форту окружным путем. Обман удался, и Помпей не подозревал об угрозе до тех пор, пока легионеры Цезаря не бросились в атаку. После ожесточенной схватки солдаты разобрали заграждения перед воротами, ворвались внутрь и взяли приступом сначала сам форт, а затем и небольшую крепость внутри его. Но потом события пошли совсем не так, как было задумано. Когорты правого фланга были не знакомы с местностью и заблудились, пройдя вдоль вала, который уводил их от цели к другому укреплению, которое они ошибочно приняли за одну из стен форта. Они продолжали движение, хотя недоумевали, что так и не видят ворот, а конница Цезаря следовала за ними. К этому времени Помпей успел собраться с силами и нанести контрудар с пятью легионами, работавшими над укреплением нового лагеря. Их приближение вдохновило уцелевших солдат гарнизона на возобновление сопротивления. Большой отряд конницы Помпея направился к правому флангу Цезаря, и его всадники отступили из страха, что путь к отступлению окажется отрезанным. Солдаты остались без надлежащего руководства, и паника быстро распространялась. Правый фланг рассыпался первым, но, когда другие легионеры увидели происходящее, они тоже пустились в бегство. Некоторые люди падали во рвы вокруг лагеря; организованные когорты быстро превращались в толпу, и каждый солдат пытался протолкнуться мимо своих товарищей. Как сказано в «Записках»: «...всюду было такое смятение, ужас и бегство, что хотя Цезарь собственноручно выхватывал знамена у бегущих и приказывал им остановиться, тем не менее одни пускали на волю своих коней и бежали вместе с толпой, другие от страха бросали даже знамена, и вообще никто не слушался его приказов». На этот раз Цезарю не удалось выровнять строй, как это неоднократно случалось раньше. Другие источники сообщают о еще более позорном случае: один из бегущих солдат якобы пытался пронзить Цезаря острием, прикрепленным к нижнему концу древка его штандарта. Полководцу удалось спастись лишь благодаря одному из своих телохранителей, который оказался проворнее и отрубил мечом руку нападавшего [19].

Атака завершилась чувствительной неудачей. Цезарь потерял 960 легионеров, 32 трибуна и центуриона и ряд других старших командиров. Помпеянцы захватили 32 штандарта в знак своего успеха, а также взяли довольно много пленных. Тем не менее Помпей довольствовался отражением атаки и не предпринял попытку напасть на укрепления Цезаря. По широко распространенному мнению, это было ошибкой, так как его солдаты были преисполнены боевого духа, а сторонники Цезаря оказались совершенно деморализованными. Сам Цезарь признавал, что противники «одержали бы сегодня победу, если бы только ими командовал победитель»[81]. После боя Лабиэн попросил, чтобы ему предоставили право распорядиться судьбой попавших в плен легионеров, и, насмешливо называя их «соратниками», казнил всех на виду у противника. На следующий день Цезарь построил своих солдат и обратился к ним так же, как и после осады Герговии. Он напомнил об этой предыдущей неудаче[82], за которой последовала решительная победа. Он говорил о том, как много они уже достигли, сражаясь с превосходящей армией Помпея, и убеждал их отомстить за вчерашнее поражение в следующем бою. Его укоры были мягкими, как и наказания; он довольствовался разжалованием нескольких орлоносцев. Солдаты с энтузиазмом откликнулись на его призыв, и некоторые командиры даже просили его дать новое сражение. Цезарь не испытывал уверенности в том, что его легионеры успели оправиться после поражения, а также понимал, что Помпей вовсе не обязательно примет вызов. Теперь было ясно, что попытка блокировать армию Помпея провалилась. Противник захватил один конец обводной линии укреплений, и у Цезаря не хватало сил и средств, чтобы соорудить новую, еще более длинную линию и снова замкнуть кольцо. Теперь армия Помпея могла дополнять морские поставки фуражировкой на местности. Цезарь понимал, что не достиг своей цели, но он не кривил душой, когда говорил солдатам о своей решимости победно завершить кампанию. Он выбрал отступление и ночью отправил один легион в качестве эскорта для обоза с ранеными, направлявшегося в Аполлонию. За час до рассвета он двинулся следом с остальной армией, кроме двух легионов, которые образовали арьергард и остались на линии укреплений. Утром эти легионы, как обычно, протрубили сигнал побудки. Противник так и не распознал обман, и арьергард вскоре смог последовать за главной армией. Узнав о случившемся, Помпей направил конницу в погоню, но она была задержана конным отрядом Цезаря при поддержке 400 легионеров, выстроившихся в боевой порядок. После нескольких стычек армии разошлись, так как Помпей решил пока что не преследовать Цезаря [20].

Когда армия Цезаря оторвалась от противника, она вошла в области, где еще не бывали фуражиры обеих сторон. Настало лето, и на полях созревал новый урожай, который могли собрать изголодавшиеся воины. К Цезарю также присоединились некоторые подразделения, ранее отправленные в другие места, что помогло частично возместить потери. Однако, по мере того как весть о его поражении распространялась по окрестностям, некоторые городские общины решили, что было бы ошибкой помогать полководцу, проигрывающему войну. В городе Гомфи магистраты заперли ворота и отказались впустить солдат. Цезарь не стерпел такого оскорбления. Армия взяла город приступом и разграбила его; пьяные солдаты убивали, насиловали и грабили всех без разбора. Городские магистраты покончили с собой. По утверждению некоторых источников, когда армия выступила в поход на следующий день, ее движение больше напоминало пьяное шествие, чем марш дисциплинированных войск. Интересно, что дебош, учиненный в городе, якобы сильно поправил здоровье многих солдат, страдавших от голода и последствий тяжелого труда на укреплениях в окрестностях Диррахия. Впервые с начала гражданской войны Цезарь позволил своим легионерам расправиться с населением захваченного города, и это явно было намеренным проявлением жестокости. Страх перед такой же участью гарантировал покорность других городов, оказывавшихся на пути армии Цезаря [21].

Противостояние при Диррахии, несомненно, закончилось тактической победой для Помпея, и в его лагере царило приподнятое настроение, так как впервые после начала гражданской войны Цезарь столкнулся с неудачей. Решительнее всего выступали старшие командиры, считавшие, что теперь для окончания войны будет достаточно одного победоносного маневра. Афраний уговаривал Помпея воспользоваться флотом для переброски войск обратно в Италию, чтобы снова занять Рим и лишить Цезаря любой возможности выступать от лица Римской республики. Другие, особенно Домиций Агенобарб, говорили, что Цезарь теперь находится у них в руках и его нужно как можно скорее вынудить к сражению, а потом разбить наголову. Помпей проявлял большую осторожность и по-прежнему испытывал большое уважение к боеспособности ветеранов Цезаря. Конечно, он собирался вернуться в Италию, но, имея Цезаря за спиной, он опасался, что в Риме может сложиться впечатление, будто ему второй раз пришлось спасаться бегством по морю. Кроме того, это означало бы погубить его тестя Сципиона вместе с сирийскими легионами, которые еще не присоединились к главной армии. Помпей предпочел остаться в Греции, но по-прежнему считал, что генеральное сражение с Цезарем пока не нужно. Будет лучше преследовать врага и постепенно истощать его силы.

Такая осторожность не вызвала одобрения со стороны влиятельных помпеянцев. Агенобарб стал называть Помпея Агамемноном — царем Микен, устроившим десятилетнюю осаду Трои, — и обвинял его в затягивании войны с целью закрепления собственного превосходства. Если даже Цицерон, питавший глубокую привязанность к Помпею, открыто говорил, что независимо от исхода гражданской войны либо Цезарь, либо Помпей будет обладать верховной властью, то неудивительно, что другие еще больше сомневались в чистоте его побуждений. Теперь, когда победа казалась недалекой, многие хотели заранее обеспечить себе щедрую долю военных трофеев. Некоторые посылали своих агентов в Рим для приобретения роскошных домов поблизости от форума, особенно тех, которыми владели сторонники Цезаря. Домиций Агенобарб, Метелл Сципион и Лентул Спинтер уже рассорились по поводу того, кто станет преемником Цезаря на посту верховного понтифика. Многие видные сторонники Помпея несколько десятилетий назад извлекли большую выгоду из побед Суллы и теперь надеялись избежать уплаты долгов и хотели приобрести как можно больше влияния в новом Риме. Цицерон находил эти настроения тошнотворными и впоследствии мрачно пошутил о названии, придуманном для себя Катоном и его соратниками («хорошие люди», или boni), сказав, что «в них нет ничего хорошего, кроме их цели». Безусловно, при этом он делал исключение для самого Катона и себя, но Катон не находился вместе с армией, а командовал гарнизоном, защищавшим Диррахий. Ходили слухи, что Помпей дал Катону эту должность с таким расчетом, чтобы тот не смог оказать влияния на ход событий после поражения Цезаря. Междоусобные свары между лидерами сочетались с растущим подозрением по отношению к Помпею. Афрания обвиняли в том, что он предал армию во время кампании в Испании. Другие с жаром обсуждали, кому следует разрешить выдвинуть свою кандидатуру на выборах следующего года. Домиций Агенобарб грозился покарать не только сторонников Цезаря, но и тех, кто сохранил нейтралитет в Италии. Несмотря на свой авторитет, Помпей не пользовался такой же абсолютной властью, как Цезарь, и теперь это приносило свои плоды.

Уже через несколько дней после ухода Цезаря от Диррахия преобладающие настроения среди старших командиров в лагере Помпея представляли собой взрывоопасную смесь гордыни и самоуверенности, алчности и честолюбия, ревности и взаимных подозрений. На Помпея оказывали все большее давление, принуждая его дать решительное сражение противнику. Сам Помпей очень тяжело переносил враждебность и, как и любой другой участник войны, был озабочен своим собственным положением после восстановления мира. По завершении своего третьего консульского срока он приблизился к «внутреннему кругу» сенаторской элиты и теперь не хотел, чтобы между ним и этими людьми пролегла тень отчуждения. После Диррахия Помпей стал менее решительным и более подверженным влиянию окружающих. Цицерон, тонко чувствовавший эту перемену, сказал, что после своего успеха Помпей «больше не был полководцем» [22].

Помпей подождал, пока Сципион не присоединился к нему, перед тем как выступить в Фессалию и сблизиться с противником. В начале августа обе армии маневрировали, находясь довольно близко друг к другу, в хорошо знакомом стиле ведения войны той эпохи.

Цезарь считал, что теперь его солдаты находятся в лучшем физическом и моральном состоянии, чем в начале отступления, и вскоре выстроил их в боевом порядке, предложив врагу сражение. Помпей отказался. Он ожидал возможности дать бой на более благоприятной для себя местности. Кавалерия обеих армий вступала в стычки, и всадники Цезаря, хотя и находившиеся в меньшинстве, снова смогли выстоять с помощью отборных пехотинцев, оказывавших им поддержку.

Помпей встал лагерем на вершине холма и развернул фронт на склоне, предлагая Цезарю атаковать с невыгодной позиции. Положение с поставками провианта значительно улучшилось, но, несмотря на это, Цезарь не хотел долго держать армию на одном месте без достаточно веских оснований. После нескольких дней противостояния утром 9 августа он дал приказ сняться с лагеря и уйти в надежде найти лучшую возможность для битвы. Когда солдаты уже сворачивали палатки, он с удивлением заметил, что армия Помпея спустилась по склону и вышла на открытую равнину. Хотя часть его собственной армии уже построилась в походную колонну, Цезарь дал приказ остановиться и объявил: «Нам надо в настоящее время отложить поход и думать о сражении, которого мы всегда очень хотели. Будем всей душой готовы к бою: позже нелегко нам будет найти удобный случай». Легионеры сложили свой багаж и взялись за оружие. Так началось решающее сражение гражданской войны между армиями под командованием самых способных полководцев той эпохи, и античные авторы, по своему обыкновению, вспоминали о различных знамениях, предшествовавших этому судьбоносному событию. По свидетельству Аппиана, ночью Цезарь принес жертвы Марсу и Венере и дал обет построить богине храм в Риме, если он возьмет верх. Как обычно, в его собственном повествовании не упоминается о подобных вещах и речь идет о более конкретных вопросах. Но, к сожалению, наших сведений все равно недостаточно, чтобы с абсолютной точностью определить место битвы [23].

Долина Фарсала была широкой и открытой, ограниченной с одной стороны рекой Энип. Помпей развернул свою армию так, чтобы правый фланг упирался в берег реки. На этом фланге находился небольшой конный отряд из 600 человек, вероятно, при поддержке легкой пехоты и союзных войск. Рядом с ними стояла главная армия, одиннадцать легионов, развернутых в обычном тройном строю. Лучшие легионы были разделены между флангами и центром, а Первый и Третий, которые раньше сражались за Цезаря, теперь удерживали левый фланг. Каждая когорта была выстроена на десять рядов в глубину, т. е. гораздо плотнее, чем обычно. Глубокий строй затруднял бегство для тех, кто сражался впереди, и таким образом помогал удерживать неопытных солдат в строю. Главный недостаток заключался в том, что лишь небольшая часть солдат могла сражаться, а тем, кто стоял в задних рядах, было трудно даже точно нацелить бросок копья. Хотя, согласно «Запискам», Помпей имел 110 когорт, что в целом составляло примерно 45 000 легионеров; некоторые другие источники уменьшают эту цифру на несколько тысяч. Правый фланг был поставлен под командование Афрания (или Лентула, по версии Аппиана), в то время как Метелл Сципион командовал центром, а Домиций Агенобарб левым флангом. Легионы получили приказ стоять на месте, а не наступать на противника; их задача в этом бою сводилась к сдерживанию и отбрасыванию вражеской пехоты. Помпей надеялся выиграть сражение с помощью конницы, и около 6400 всадников были собраны на левом фланге под прямым командованием Лабиэна. Их поддерживали тысячи легковооруженных пехотинцев, но именно всадники должны были опрокинуть малочисленную конницу Цезаря, а потом атаковать его легионы с фланга и тыла. Это был простой, но достаточно разумный план, опиравшийся на численное превосходство — особенно на подавляющее превосходство конницы, которая имела достаточно места для маневров на открытой равнине. Увы, никто не подумал о том, что может случиться, если конная атака не достигнет успеха. Помпей не сомневался, что его легионы смогут противостоять солдатам Цезаря достаточно долго, чтобы конные части успели прорвать строй противника. После ободряющего выступления Помпея Лабиэн обратился к армии и заверил всех, что в рядах нынешней армии Цезаря почти не осталось ветеранов, покоривших Галлию и Германию [24].

Цезарь построил свою армию, оставив реку на левом фланге. Он располагал 80 когортами, но их численность была гораздо меньше, чем в легионах Помпея, и в целом составляла не более 22 000 человек. Обе стороны оставили дополнительные подразделения для охраны своих лагерей (Цезарь оставил семь когорт). Легионы Цезаря выстроились в три линии, точно так же, как и противник, но по необходимости когорты стояли в менее плотном строю глубиной от четырех до шести рядов[83]. Как и Помпей, Цезарь выставил на флангах лучшие легионы. Десятый легион находился справа, на самом почетном месте, а левый фланг удерживало объединенное формирование, состоявшее из Девятого легиона, понесшего особенно тяжелые потери при Диррахии, при поддержке Восьмого легиона. Марк Антоний получил командование над левым флангом. Гней Домиций Кальвин командовал центром, а Публий Сулла правым флангом. Последнее назначение в некотором отношении было формальным, так как сам Цезарь выбрал наблюдательный пункт рядом с Десятым легионом и оставался на правом фланге до конца сражения, правильно угадав, что главные тактические маневры произойдут в этом секторе. Он имел только тысячу всадников и расположил их рядом с Десятым легионом лицом к массе вражеской конницы на левом фланге Помпея. План Помпея не вызывал сомнений, так как большая масса конницы явно не была предназначена для оборонительных действий. В качестве ответной меры Цезарь взял шесть когорт из третьей линии своей армии и поставил их за правым флангом, образовав короткую четвертую линию, расположенную под косым углом. Закрытая от глаз врага конными воинами, стоявшими перед ними, и также, без сомнения, замаскированная облаками пыли, поднимаемыми большим количеством движущихся людей и лошадей, эта линия осталась не замеченной для противника [25].

Должно быть, прошло не менее двух часов, пока две армии полностью не заняли свои позиции. Их передние линии, вероятно, находились менее чем в одной миле друг от друга. В сражениях гражданской войны всегда существовала опасность принять своих за чужих и наоборот, поэтому каждая сторона имела свой пароль. Цезарь взял имя своей божественной покровительницы в той форме, которая связывала ее с военным успехом — «Венера, приносящая победу», — а помпеянцы пользовались именем «непобедимого Геркулеса». Некоторые более поздние авторы говорят о периоде выжидания перед битвой, когда обе стороны занимались перебранкой перед убийством сограждан, но скорее всего это романтическая выдумка. Обе армии выглядели уверенными в себе. Цезарь поднимал боевой дух солдат, проезжая перед строем и разговаривая с воинами. По его собственным словам, он снова напомнил о причиненных ему несправедливостях и больших усилиях, которые он приложил для достижения мира. Он проехал вдоль всего строя и находился вместе с Десятым легионом, когда дал сигнал к атаке. Рядом с ним был некий Крастин, центурион первого ранга, обратившийся к своим товарищам после сигнала к началу сражения:

Пехота Цезаря наступала в хорошем порядке, поддерживая равномерный шаг для сохранения строя. При сближении с противником передняя линия когорт устремилась вперед, готовясь бросить копья с расстояния 10—12 метров, когда копья могли нанести наибольший урон. Обычно на этой фазе боя солдаты хранили молчание, слышались только команды центурионов и других командиров. Легионеры издавали боевой клич лишь после броска тяжелых копий за считанные секунды до прямого столкновения с противником. На этот раз помпеянцы остались на месте и не сделали встречного движения. Когда центурионы отдавали приказ идти в атаку, они исходили из предположения, что противник тоже двинется вперед. Теперь они поняли, что этого не произойдет и существует опасность, что залп копий будет выпущен слишком рано, а строй нарушится еще до начала настоящей битвы. Реакция была немедленной, а воинская дисциплина солдат производила пугающее впечатление на врага. Ветераны Цезаря внезапно остановились, спокойно перестроили ряды и пошли в атаку. В нужный момент они снова перешли на бег, бросили свои пилы, издали боевой клич и с мечами наголо врубились в строй Помпея. По мнению Цезаря, Помпей совершил ошибку, когда приказал своим солдатам оставаться на месте, поскольку это лишило их воодушевления атаки. Но благодаря своей многочисленности и глубине строя легионеры Помпея в течение некоторого времени сдерживали натиск, и по всему фронту завязалась ожесточенная битва.

Как уже упоминалось, стратегический план для пехоты Помпея состоял не в разгроме противника, а в сдерживании его натиска до успешного завершения конной атаки. Сразу же после начала битвы Лабиэн повел свое войско на малочисленную конницу Цезаря. Последняя отступила, что, вполне вероятно, было заранее подготовленным маневром для завлечения противника. Более 6000 всадников было сосредоточено на небольшой площади. Они представляли собой пестрое сборище разных народов и не имели значительного боевого опыта, а отдельные отряды находились под командованием энергичных, но тоже неопытных молодых аристократов. До сих пор у конницы Помпея почти не было возможности для массовой атаки в этой военной кампании. Лошади, несомненно, находились в плохом состоянии после всех тягот, которые им пришлось вынести при Диррахии, и это означало, что всадники скорее всего шли рысью и не могли перейти на галоп. С самого начала большая масса конницы должна была разделиться на несколько линий и позаботиться о резерве для развития успеха или оказания поддержки. Однако в ходе погони за отступающими всадниками Цезаря этот порядок оказался нарушенным; и люди, и кони были охвачены всепоглощающим ощущением силы от близкого присутствия множества всадников. Лабиэн и его командиры утратили контроль над конницей, и вместо упорядоченного войска она превратилась в огромную скученную массу. В этот момент Цезарь дал сигнал к атаке шести когортам, стоявшим в четвертой линии. Легионеры выступили вперед и атаковали конников необычным образом, редко встречавшимся в античной истории. Они держали метательные копья в руках и орудовали ими как пиками, пугая лошадей и выбивая всадников из седла. Атака Лабиэна окончательно захлебнулась. Вполне возможно, что значительная часть конницы остановилась, так как Лабиэн хотел перестроиться, прежде чем ударить по флангу пехоты Цезаря. Как бы то ни было, последовал разгром, в результате которого вся конная масса в беспорядке отступила в тыл и больше не играла роли в сражении. Вспомогательные отряды легковооруженной пехоты разбежались или были перебиты.

Цезарь удерживал свою четвертую линию под полным контролем. Вместо преследования противника легионеры развернулись для удара по левому флангу пехоты Помпея. По всему остальному фронту когорты первой и второй линии Цезаря вели бой (эти две линии обычно действовали в тесном соприкосновении друг с другом). Они уже немного продвинулись вперед, и их продвижение ускорилось, когда помпеянцам пришлось повернуть часть своего строя против когорт четвертой линии Цезаря. Тогда Цезарь ввел в бой свои последние резервы, свежие когорты третьей линии. Помпеянцы не выдержали этой двойной атаки: вскоре их строй рассыпался, и они обратились в бегство. Цезарь, державший при себе отборный отряд, повел его на штурм вражеского лагеря. Он и его командиры обращались к солдатам с призывами по возможности щадить своих сограждан, но утверждается также, что отряды союзников были безжалостно перебиты. Римлянам, служившим Помпею, ясно давали понять, что они должны рассматривать милосердие Цезаря как особую услугу. По словам Цезаря, 15 000 вражеских солдат было убито и 24 000 попало в плен вместе с орлами девяти легионов и 180 другими штандартами. Асиний Поллион говорит о шести тысячах погибших помпеянцев, что может быть более точной оценкой. Домиций Агенобарб погиб в бою, но большинству других видных сторонников Помпея удалось бежать. Брут, сын Сервилии, вскоре присоединился к пленникам; Цезарь якобы выслал людей на его поиски и был очень рад, когда узнал, что тот еще жив. Его собственные потери были сравнительно небольшими с учетом масштаба победы и достигали 200 солдат и 30 центурионов. Крастин, совершивший великие подвиги, погиб от удара меча, поразившего его в рот и вышедшего сзади из шеи. Цезарь устроил для него почетные похороны и даже наградил его вопреки римскому обычаю, не предусматривавшему посмертных наград. Сам Цезарь говорит о том, что он и его легионеры были неприятно поражены роскошью вражеского лагеря и надменностью Помпея, уже украсившего палатки и навесы символами победы. Асиний Поллион записал красноречивое замечание, сделанное Цезарем, когда он смотрел на поле, усеянное вражескими трупами; «Они сами хотели этого; даже после всех моих великих деяний я, Юлий Цезарь, был бы обречен без поддержки моей армии» [27].

Помпей проявил себя не с лучшей стороны в битве при Фарсале и почти не оказал влияния на ход боя. Вскоре после того как атака конницы провалилась, он вернулся в лагерь. Немного спустя, увидев признаки скорого краха, он снял с себя регалии главнокомандующего и бежал[85]. Едва ли что-то могло измениться, если бы он остался со своими солдатами, но такое поведение считалось недопустимым для римского полководца, от которого ожидали, что он до конца не будет признавать свое поражение, а в худшем случае попытается спасти как можно больше людей. Можно было проиграть сражение, но задача полководца заключалась в том, чтобы рано или поздно выиграть войну. В битве при Фарсале Помпей отчаялся — вероятно, потому, что на протяжении всей кампании он хотел вообще избежать генерального сражения. Он не попытался заново собрать армию в Греции, а его советники вскоре задумались о бегстве за море. Ходили слухи, что он даже хотел искать убежища и помощи у парфян, но в конце концов Помпей решил отправиться в Египет, где шла борьба за трон между детьми царя Птолемея. Египет оказал ему военную помощь в начале этой кампании и славился своими богатствами; казалось, что там еще оставалась возможность поправить дела. Помпей отплыл в Александрию вместе со своей женой Корнелией, несколькими помощниками и командирами. Молодой царь Египта — или, вернее, его советники, поскольку мальчик не вышел из подросткового возраста, — на словах обещали оказать теплый прием. Помпей сел в лодку, присланную с берега. На борту находилось несколько египтян, но также два римских командира, служившие под его командованием несколько лет назад, а впоследствии отправленные в армию Габиния и оставшиеся в Египте после реставрации династии Птолемеев. На глазах жены и друзей, смотревших с палубы корабля, эти римляне пронзили Помпея своими мечами. Таков был конец Помпея Великого — человека, отпраздновавшего три триумфа и трижды бывшего консулом. Он не дожил всего лишь один день до 59 лет. Ему отрезали голову и отправили в качестве подарка Цезарю в надежде заручиться расположением победителя, но обезглавленное тело осталось лежать на песке до тех пор, пока один из слуг Помпея не закопал его [28].

Цезарь развил успех при Фарсале со своей обычной энергией и прибыл в Александрию лишь через три дня после убийства Помпея. Для него было важно закрепить свою победу и помешать врагам собраться с силами. Благодаря своей репутации и огромному количеству клиентов Помпей оставался опасным соперником даже после своего поражения, и Цезарь сосредоточил силы на преследовании бывшего зятя. Он действовал стремительно и взял с собой лишь небольшой отряд легионеров. В какой-то момент Цезарь столкнулся с гораздо более многочисленной флотилией вражеских кораблей, но его уверенность в себе возросла до такой степени, что он попросту потребовал их капитуляции и вскоре получил ее. В течение нескольких дней Цезарь оставался на побережье Азии, разбираясь с текущими делами провинции и договариваясь с местными общинами, особенно с теми, что поддерживали Помпея, о выделении денег и провианта, необходимых для снабжения его растущей армии. В это время пришла весть, что Помпей находится на пути в Египет, и Цезарь немедленно возобновил погоню, взяв с собой около 4000 легионеров и достигнув Александрии в начале октября. Почти сразу же он узнал о гибели Помпея, а вскоре после этого послы от юного царя доставили ему голову полководца и его кольцо с печатью. Горе и гнев Цезаря вполне могли быть подлинными, так как с самого начала он гордился своим милосердием и готовностью прощать врагов. Разумеется, сомнительно, что Помпей принял бы его милосердие, поскольку он уже заявлял, что не желает быть в долгу у «щедрости Цезаря». Наш циничный современник может сказать, что для Цезаря было очень удобно взвалить вину за убийство одного из величайших героев в истории Римской республики на чужеземцев. Но в прошлом между ними существовало некое подобие искренней дружбы и политический союз. Даже когда они стали соперниками, крайне маловероятно, что Цезарь когда-либо хотел убить Помпея. Он желал, чтобы все, включая самого Помпея, признали его, Цезаря, равным Помпею, а может быть, и более великим. Мертвый Помпей не мог этого сделать [3].

Тем не менее было ясно, что местные власти хотят угодить победителю, и Цезарь решил высадиться на берег вместе с войсками. Он взял с собой Шестой легион, численность которого из-за постоянных боев уменьшилась примерно до 1000 человек, и одну из старых частей Помпея, переименованную в Двадцать седьмой легион и насчитывавшую около 2200 легионеров. Пеших солдат поддерживал конный отряд из 800 человек, в состав которого входили галлы и германцы. Возможно, в их числе находилась и личная стража Цезаря, сопровождавшая его в последних кампаниях. Его войско было не особенно сильным, но он не рассчитывал столкнуться с серьезным сопротивлением. Высадившись на берег, он направился к одному из дворцов, расположенному в царском квартале города. Как и полагалось консулу, перед ним шли двенадцать ликторов, которые несли фасции, символизировавшие его власть как высшего римского магистрата. Эта процессия спровоцировала враждебную реакцию со стороны царских войск, находившихся в городе, и многих александрийцев. Римлян подвергли насмешкам, и в следующие несколько дней многие легионеры, оказавшиеся в одиночестве на улицах, были атакованы и убиты толпой. Цезарь оказался в центре междоусобной распри и гражданской войны в Египте, и вскоре ему пришлось выдержать осаду и сражаться за свою жизнь без каких-либо вестей о происходящем в других частях Средиземноморья. Перед описанием так называемой Александрийской войны стоит вкратце описать положение в Египте в последние годы правления династии Птолемеев [4].

Александр Великий отвоевал Египет у персов в 331 г. до н. э, и основал Александрию, один из нескольких городов с таким же названием, хотя со временем Александрия Египетская затмила все остальные. После смерти Александра созданная им огромная империя была разорвана на части его полководцами, стремившимися к единоличной власти в новых царствах. Одним из самых удачливых был Птолемей, сын Лага, который назвался Птолемеем I Сотером, или «Спасителем», и сделал Александрию Египетскую своей столицей. Он даже смог переправить маршрут погребального кортежа Александра по другому пути, чтобы тело великого завоевателя было похоронено в Александрии. Династия, основанная Птолемеем, правила страной почти 300 лет и время от времени управляла империей, включавшей не только Египет, но также Киренаику, Палестину, Кипр и отдельные регионы в Малой Азии. Размер ее территории был подвержен изменениям из-за внутренних мятежей или агрессивных притязаний соперничающих царств, таких как Македония эпохи Антигонидов и империя Селевкидов[86]. Баланс сил между тремя соперниками менялся со временем, но к 48 г. до н. э. двое других прекратили свое существование. Македония стала римской провинцией в 146 г. до н. э., а Помпей низложил последнего царя династии Селевкидов в 64 г. до н. э. и поставил Сирию под власть Рима. Македоняне и Селевкиды выбрали путь вооруженной борьбы с Римом и проиграли. С другой стороны, Птолемеи вступили в союзнические отношения с Римской республикой еще до того, как она начала распространять свою власть на этот регион. Царство сохранилось, но немногого добилось от римлян, и во II веке до н. э. это стало главной причиной его неуклонного упадка. Почти такую же разрушительную роль играли бесконечные династические междоусобицы в царском семействе. Птолемей II был женат на своей сестре и учредил традицию браков через инцест (брата с сестрой, племянника с тетей и дяди с племянницей), существовавшую до конца династии[87]. Такие союзы, лишь изредка нарушаемые браками с чужеземцами, обычно из династии Селевкидов, лишали другие аристократические семьи притязаний на трон. За это пришлось заплатить свою цену, так как порядок наследования стал очень запутанным. Вокруг членов царской семьи формировались разные фракции, продвигавшие на трон своих претендентов с целью получить власть и влияние в качестве их советников. Часто вспыхивали гражданские войны, и со временем Рим стал выступать в качестве третейского судьи: его формальное признание значительно способствовало легитимизации очередного монарха. Независимость царства постепенно уходила в прошлое.

Египет оставался очень богатой страной. Александрия была одним из величайших портов Древнего мира, но сельское хозяйство имело еще большее значение, чем торговля. Ежегодно наступал разлив Нила (так было до строительства Асуанской плотины). Когда вода отступала, крестьяне могли высевать зерно на полях, увлажненных и насыщенных плодородным илом. Масштаб ежегодного наводнения изменялся, и, как сказано в Книге Бытия, голодные годы перемежались с изобильными, но в целом у крестьян всегда оставались избытки урожая. В течение многих столетий несравненное плодородие долины Нила обеспечивало процветание древнеегипетской цивилизации, создавшей поразительные монументы. Впоследствии оно сделало регион привлекательной целью для персидского вторжения, а потом он послужил добычей для македонян. Власть династии Птолемеев всегда твердо опиралась на богатства Египта. С помощью изощренного бюрократического механизма, по большей части унаследованного от предыдущих династий, Птолемеи могли эксплуатировать природные богатства края. Важным компонентом этой системы были храмы, во многих из которых сохранились культы и ритуалы древнеегипетской религии, почти не затронутые влиянием эллинизма. Храмы имели огромные земельные наделы, а также были центрами производства и ремесел и обладали привилегированным положением, в том числе освобождением от большинства налогов. Римляне, попадавшие в Египет, изумлялись плодородию и богатству земли, а также — во всяком случае, по их словам — были шокированы интригами и показной роскошью царского двора. В I веке до н. э. Египет предоставлял хорошие перспективы обогащения для честолюбивых римлян [5].

Судьба отца Клеопатры наглядно иллюстрирует нестабильность египетской политики и все возрастающую зависимость от Рима. Он был Птолемеем XII, незаконным сыном Птолемея IX и одной из его наложниц. Его отец стал царем в 116 году, когда мать назначила его соправителем своего мужа, но впоследствии он был отвергнут в пользу другого брата, чрезвычайно тучного Птолемея X. В конце концов он вернулся, узурпировал власть силой и оставался на троне до своей смерти в конце 81 г. до н. э. На смену Птолемею IX пришел его родственник Птолемей XI, который взял в жены свою приемную мать, вскоре убил ее и в свою очередь пал от руки убийцы. Сулла признал Птолемея XII царем Египта. Он называл себя «новым Дионисом» (Neos Dionysus), но был известен под менее лестным прозвищем Авлета, или «Флейтиста». В 75 году соперничающие претенденты на престол отправились в Рим в надежде пролоббировать свои интересы в сенате, но отбыли обратно, так ничего и не достигнув.

Богатство Египта оставалось сильнейшим искушением для высокопоставленных римлян. Десять лет спустя Красс хотел использовать свой пост цензора для присоединения Египта в качестве новой провинции — вероятно, на основе завещания Птолемея X, экземпляр которого был отправлен в Рим. Как уже отмечалось, Цезарь лелеял сходные планы. Ни одному из них не удалось преуспеть, но на посту консула в 59 г. до н. э. Цезарь разделил с Помпеем огромную взятку в 6000 талантов, которую Птолемей XII пообещал в качестве вознаграждения за формальное признание «другом и союзником» римского народа. Сбор этой суммы оказался трудным делом и, вероятно, способствовал мятежу, вынудившему Птолемея бежать из Египта в следующем году. Он отправился в Рим в надежде заручиться поддержкой и вернуться к власти и, вероятно, взял с собой свою одиннадцатилетнюю дочь Клеопатру. Вопрос о престолонаследовании вызвал яростное соперничество, так как многие жаждали возможности провести победоносную кампанию в Египте и получить награду от благодарного царя.

В 57 г. до н. э. консул Публий Лентул Спинтер — тот самый человек, который впоследствии сдался Цезарю при Корфинии, — был наделен полномочиями для восстановления Птолемея на троне, но политические соперники смогли «обнаружить» оракула, предсказание которого было интерпретировано таким образом, что консул не может подвергнуть армию такому риску. В 55 г. до н. э. за это дело взялся Габиний, вдохновленный обещанием Авлета выплатить ему 10 000 талантов. Большую часть денег так и не удалось собрать, и Габиний с позором вернулся в Рим, где был осужден к изгнанию, но вернул свою удачу, присоединившись к Цезарю в 49 г. до н. э. [6].

После изгнания Птолемея в 58 г. до н. э. его дочь Береника IV стала правительницей сначала вместе со своей сестрой Клеопатрой-старшей VI в качестве соправительницы, а после ее смерти вышла замуж за Митридата Понтийского, что лишь побудило Рим к более решительным действиям. После своего возвращения Авлет приказал убить Беренику, но его усилия по сбору денег для Габиния и других римских кредиторов в целом оказались безуспешными. Подданные сильно недолюбливали его, но испытывали еще большую ненависть по отношению к римлянам, стоявшим за его спиной и почти не скрывавшим своих алчных намерений. В Александрии особенно часто происходили народные волнения и нападения на римлян. В 51 г. до н. э. Авлет умер, разделив трон между своей третьей дочерью, семнадцатилетней Клеопатрой VII, и старшим сыном, десятилетним Птолемеем XIII. Он уже отправил в Рим копию своего завещания и тем самым официально признал право римлян вмешиваться в дела Египетского царства. Брат и сестра вскоре поженились по заведенному обычаю. Несмотря на молодые годы, Клеопатра уже обладала волевым характером, и в указах, выпущенных в начале ее царствования, нет упоминания о Птолемее. Мальчик был слишком юн, чтобы отстаивать свои права, но его министры и советники во главе с евнухом Потином и полководцем Ахилласом (Ахиллой) заняли враждебную позицию по отношению к его старшей сестре. В течение некоторого времени Александрию сотрясали междоусобицы. К нескольким неурожайным годам добавилось недовольство широких масс населения; в 48 г. до н. э. уровень воды в Ниле упал до рекордно низкой отметки. В 49 г. до н. э. Помпей послал в Египет своего сына Гнея, чтобы обеспечить поддержку войскам, которые он собирал в Македонии. Клеопатра оказала ему теплый прием (гораздо позже ходили слухи о романе между ними, но скорее всего это были сплетни) и отправила на 50 кораблях воинский контингент, оставленный Габинием. Сотрудничество с римлянами было разумным с учетом их военной мощи и долга отца Клеопатры перед Помпеем, но такие меры не могли пользоваться популярностью среди местных жителей. Регенты, контролировавшие большую часть армии и заручившиеся поддержкой жителей Александрии, изгнали Клеопатру из страны. Царица нашла убежище в Аравии и Палестине, где ее поддержал город Аскалон — один из бывших филистимских городов, упоминаемых в Ветхом Завете, который в последнее время находился под властью Птолемеев. Летом 48 г. до н. э. она собрала армию и вернулась, чтобы заявить свои права на престол. Армия Клеопатры и войско ее брата совершали осторожные маневры на противоположных сторонах дельты Нила, когда в Египет прибыл Помпей, а затем и Цезарь [7].

Клеопатра — одна из немногих женщин античного мира, чье имя до сих пор мгновенно узнаваемо, но следует подчеркнуть, что мы знаем о ее молодости и связи с Цезарем гораздо меньше, чем можно было бы предположить. Нам больше известно о последних годах ее жизни и романе с Марком Антонием, но даже здесь следует помнить, что повествования большинства античных авторов были составлены спустя много лет после ее смерти и окрашены пропагандой времен императора Августа, разгромившего флот Антония и Клеопатры. Тем не менее образ царицы сохранил свое очарование, и в течение многих столетий ее изображали на живописных полотнах, в литературных и драматических произведениях, а в наши дни она стала героиней кинофильмов и телесериалов, авторы которых очень вольно и поверхностно интерпретировали сведения античных источников. Нам трудно отступить от популярных образов Клеопатры, но можно начать хотя бы с того, о чем можно говорить с уверенностью. Когда Цезарь прибыл в Египет, Клеопатре исполнился 21 год и она была царицей почти четыре года. Она была чрезвычайно умной женщиной и получила превосходное образование на греческий манер. Впоследствии ей приписывали авторство ряда книг по очень широкому кругу вопросов, от косметики и укладки волос до научных и философских предметов. Клеопатра владела несколькими языками и, как утверждалось, редко нуждалась в переводчике при разговоре с правителями соседних государств. Птолемеи были македонской династией, силой захватившей Египет, но представали перед своими подданными как истинные преемники фараонов. Клеопатра была не первой, кто поддерживал традиционные египетские культы, но, судя по всему, она испытывала особый интерес к подробностям религиозных церемоний. В зрелые годы она называла себя «новой Исидой», выбрав древнюю египетскую богиню (хотя и такую, чей культ распространился по всему Средиземноморью) вместо греческого божества по примеру своего отца. По свидетельству Плутарха, она была первой из династии Птолемеев, кто умел говорить по-египетски. С политической точки зрения это был разумный шаг для монарха, желающего заручиться как можно более широкой поддержкой, а храмы играли исключительно важную экономическую и духовную роль в жизни страны. Египет эпохи поздних Птолемеев был разделен внутренними междоусобицами и сталкивался с подавляющей мощью Рима. Такую силу нельзя было игнорировать, но можно было умиротворить. С учетом истории династии за последние сто лет не приходится сомневаться в решимости Клеопатры и в ее безжалостности в достижении своих целей [8].

Чаще всего спрашивают о том, как выглядела Клеопатра и была ли она на самом деле такой красавицей, какой ее представляют. Едва ли мы когда-нибудь получим достоверный ответ на эти вопросы. На монетах ее изображение выглядит довольно суровым — вероятно, потому, что оно должно было создавать ощущение власти и могущества, а не отражать ее действительную или мнимую красоту. На некоторых монетах, отчеканенных в Аскалоне, мы видим юную женщину с несколько более мягкими чертами лица. На протяжении столетий множество бюстов и других скульптурных изображений отождествлялось с Клеопатрой, но лишь немногие из них получили признание в этом качестве. Ее изображения в традиционном египетском стиле, к примеру, на храмовых барельефах, были выполнены по другим художественным канонам и тоже не помогают выяснить подлинный облик Клеопатры. На монетах и бюстах ее волосы неизменно сложены в узел на затылке (в академическом сообществе такая прическа нелицеприятно называется «дынеобразной»), увенчанный короной эллинистической царицы. По-видимому, она действительно имела высокие скулы, но самой выдающейся чертой лица был ее нос, высокий у переносицы, довольно длинный и, возможно, немного крючковатый. Современный романист несомненно назвал бы такой нос «ястребиным». По свидетельству Диона Кассия, она обладала выдающейся красотой. В одном фрагменте из Плутарха, который иногда ошибочно толкуют как противоречащий этому мнению, сказано, что при первой встрече с ней людей поражала не столько ее красота, сколько личное обаяние и нежный мелодичный тон ее голоса. На самом деле Плутарх не отрицает красоту Клеопатры, но полагает, что ее власть над мужчинами имела и другие причины. Красота, как многие считают, заключается в глазах, а разные поколения имеют очень разные представления о совершенстве. Нетрудно вспомнить знаменитых кинозвезд, завладевавших сердцами зрителей и обладавших большой сексуальной притягательностью, не будучи особенно красивыми. Живость и одушевленность черт всегда представляли очень трудную проблему для скульпторов, а изображение на монете просто не в состоянии отразить эти качества.

В целом можно сказать, что Клеопатра была чрезвычайно привлекательной женщиной и, возможно, оставалась бы такой, если бы жила в любое другое время. Ее приятная внешность сочеталась с проницательным умом, изощренным воображением, остроумием, живостью и огромным обаянием. Если прибавить к этому титул царицы наряду с ее реальным политическим значением, нетрудно понять, почему она завладела сердцами двух величайших римлян той эпохи. Цвет ее волос и оттенок лица остаются неизвестными. В некоторых научных кругах существует расхожее мнение о том, что она была чернокожей, но это не подтверждается никакими доказательствами. Птолемеи были македонянами, но в их жилах также текла греческая кровь с некоторой примесью персидской как следствие династических браков с Селевкидами[88]. Нам ничего не известно о личности бабушки Клеопатры. Существуют также некоторые сомнения насчет ее матери, хотя большинство исследователей признают, что она была родной сестрой, а не дочерью Авлета. Согласно общепринятой гипотезе, бабушка Клеопатры была наложницей, поэтому возможно, что она не принадлежала к македонскому роду, а была египтянкой или даже африканкой. Поэтому нельзя полностью исключить, что в Клеопатре присутствовала некая примесь африканской крови, но у нас нет никаких свидетельств в поддержку этого предположения. С другой стороны, нельзя исключить, что она была блондинкой, поскольку многие македоняне имели светлые волосы[89]. Эта изначальная неопределенность привела к тому, что разные люди совершенно по-разному представляли внешний облик Клеопатры [9].

По сравнению с Римом Александрия была молодым городом. По одной оценке, ее население составляло около полумиллиона человек, т. е. гораздо больше, чем в любом другом городе греко-римского мира, за исключением сирийской Антиохии. Она определенно была более величественной, чем Рим, а поскольку город возвели по указанию Александра Великого, он был распланирован в соответствии с лучшими традициями эллинистической архитектуры. Две главных улицы, расположенных под прямым углом друг к другу, могли достигать 30 м в ширину. Александрия стояла на берегу огромной гавани, а на острове на краю залива возвышался Фаросский маяк, одно из семи чудес Древнего мира. Царский квартал, обращенный к морю, состоял из множества роскошных дворцов, поскольку существовала традиция, согласно которой каждый новый правитель строил собственный дворцовый комплекс. Теперь большая часть города находится под водой, но сравнительно недавно археологи приступили к программе исследований, которая уже выявила много интересного. Одним из сюрпризов было количество древнеегипетских монументов, привезенных из других мест для украшения города. Ясно, что многие Птолемеи хотели подчеркнуть древние традиции той страны, которой они правили. Однако Александрия была основана македонским царем, и большинство ее первоначальных обитателей составляли греки и македоняне. С тех пор этнический состав населения стал гораздо более разнообразным, и в I в. до н. э. в городе находилась самая большая еврейская община за пределами Иудеи. Это также был оживленный морской порт, и торговля пряностями и другими предметами роскоши из Индии еще больше увеличилась при жизни Клеопатры. Но, несмотря на смешение народов, в культурном отношении Александрия оставалась греческим городом и стала одним из величайших центров просвещения в эллинистическом мире. Ее огромная библиотека была наполнена не только книгами, но также всевозможными курьезами и научными новинками. Так, в одном источнике говорится о действующей модели парового двигателя. Птолемеи издавна славились тем, что приглашали в свой город известных философов для преподавания и исследований [10].

Нет никаких доказательств, что Цезарь когда-либо посещал Александрию или Египет до высадки на берег в октябре 48 г. до н. э. Вероятно, он был удивлен враждебностью, спровоцированной видом его ликторов, и насмешками горожан, когда он шел по улицам со своими легионерами. Пока что погода мешала ему продолжить путь, и он решил заняться делом. Большая часть денег, обещанная Цезарю Авлетом более десяти лет назад, так и не была выплачена, и Цезарь объявил, что он собирается собрать 10 000 000 денариев в счет этого долга. Победа при Фарсале лишь увеличила его и без того огромные финансовые обязательства, и теперь ему нужно было прокормить десятки тысяч солдат Помпея, сдавшихся на милость победителя. Примерно в то же время он объявил, что как человек, обеспечивший признание Птолемея Авлета, он теперь выступит в роли арбитра по вопросу о престолонаследовании. Евнух Потин, регент Птолемея XIII, не выступил с открытым протестом, но послал Ахилласу тайный приказ вернуться в город вместе с армией. В «Записках» утверждается, что под командованием Ахилласа находилось 20 000 солдат, состоявших главным образом из бывших легионеров Габиния, оставшихся в Египте и обустроивших свою семейную жизнь, а также наемников, многие из которых были беглыми рабами из римских провинций. Противник сильно превосходил Цезаря численностью, и вскоре последний оказался блокированным в обнесенном стеной дворце и в нескольких других зданиях, которые он занимал в царском квартале. Сначала установилось непрочное перемирие, но вскоре Ахиллас устроил настоящий штурм. При отражении очередной атаки легионеры Цезаря подожгли некоторые здания, и пожар вышел из-под контроля. Согласно некоторым источникам, он распространился до Александрийской библиотеки, хотя маловероятно, что ее книги серьезно пострадали, так как она еще несколько столетий оставалась центром просвещения. Большая часть горожан поддерживала царскую армию или сохраняла нейтралитет, но ходили разговоры о необходимости выдворить римлян, чтобы Египет не оказался поглощенным ими. Цезарь разослал гонцов с призывами о помощи и подкреплениях, но они должны были вернуться не скоро, а между тем ситуация грозила поражением и гибелью [11].

С самого начала Птолемей XIII и его сестра Арсиноя находились в гостях у Цезаря вместе с членами своей свиты, включая Потина. Последний намеренно вел себя оскорбительным образом, подавал римлянам дурную еду в грубой посуде, и без стеснения говорил им, что вся золотая и серебряная утварь пошла на уплату Цезарю требуемой суммы. В этот момент Клеопатра появилась на сцене самым драматическим образом, тайно проникнув во дворец на закате. Она пришла лишь с одним членом своей свиты, Аполлодором из Родоса, который отвез ее через гавань на маленьком ялике. Потом он отнес ее к Цезарю, но не завернутую в ковер в соответствии с лучшими традициями Голливуда, а в мешке для белья. Мешок развязали, и царица предстала перед Цезарем. По словам Диона Кассия, Клеопатра знала о пристрастии Цезаря к женщинам и тщательно оделась таким образом, чтобы возбудить в нем жалость к себе и одновременно потворствовать зарождающейся страсти. Они стали любовниками, и вскоре Цезарь постановил, что условия Авлета были четко изложены в завещании и что Клеопатра должна править совместно со своим братом. Юноша остался безучастным к его словам; вероятно, он уже знал, что его сестра сблизилась с римским консулом теснее, чем это когда-либо удастся ему самому. Он обратился к толпе жителей Александрии, которые в ответ устроили беспорядки на улицах. Напряжение во дворце нарастало, и ходили слухи о заговорах с целью убийства Цезаря. В прошлом он никогда не пил много вина, но теперь завел привычку оставаться со своими командирами после ужина и выпивать почти до рассвета. Утверждалось, что он делал это ради своей защиты. Один из личных рабов Цезаря подслушал разговор о готовящемся заговоре с участием Потина, и за евнухом установили наблюдение. Вскоре выяснилось, что он находится в тесном контакте с осаждающими, и его казнили. Примерно в то же время Арсиноя бежала и присоединилась к египетской армии, провозгласившей ее царицей. Вместе со своим бывшим наставником, евнухом Ганимедом, она организовала убийство Ахилласа и стала командовать войсками. Два человека, которые несли главную ответственность за убийство Помпея, спустя короткое время разделили его участь [12].

Осада продолжилась с удвоенной силой. На каком-то этапе осаждающим удалось испортить воду, поступавшую в район, удерживаемый Цезарем, и он приказал легионерам копать колодцы. Тридцать седьмой легион, сформированный из капитулировавших помпеянцев, смог переправиться по морю и привел конвой с продовольствием, а также метательные орудия и другое снаряжение. Для Цезаря было жизненно важно обеспечить доступ к гавани, так как, если бы его отрезали от моря, ему было бы чрезвычайно трудно получить новую помощь. В самой гавани и вокруг нее произошел ряд небольших военно-морских сражений с участием небольшой флотилии кораблей, сопровождавших Цезаря, и египетского флота, наспех собранного из судов, плававших по Нилу, и старых боевых галер, обнаруженных на царских верфях и почти пришедших в негодность. Из потолков больших домов выламывали балки, из которых изготавливали весла. В большинстве этих стычек солдаты Цезаря имели преимущество, и это подтолкнуло его к атаке на остров Фарос, названный в честь знаменитого маяка. Остров был соединен с побережьем мостом длиной около одной мили. Цезарь уже контролировал незначительную часть острова, но теперь переправил десять когорт на лодках, а боевые суда провели отвлекающую атаку на дальнем конце Фароса. На следующий день Цезарь провел вторую атаку, чтобы закрепить подходы к мосту. Она началась успешно, но завершилась полным хаосом, когда моряки, высадившиеся с кораблей, ударились в панику при виде вражеской контратаки. Смятение быстро распространилось, и вскоре даже легионеры побежали, скапливаясь у бортов ближайших судов в отчаянной надежде на спасение. Цезарь смог удержать некоторых солдат в строю, но вскоре понял, что маленький отряд будет разгромлен, и присоединился к отступлению. Его собственное судно было набито перепуганными солдатами, и команда никак не могла оттолкнуться от берега. Увидев, что происходит, консул снял доспехи и плащ полководца и нырнул в море. Потом, держа левую руку над водой, чтобы сохранить некие важные документы, которые он носил с собой, Цезарь спокойно доплыл до безопасного места. Светоний утверждает, что при этом он также спас свой знаменитый плащ[90], но в другом месте сказано, что противник захватил этот трофей и впоследствии выставлял его напоказ. К тому времени перегруженное судно затонуло, но Цезарь смог послать несколько других кораблей и спасти воинов. Это было самое тяжкое поражение за всю кампанию, которое обошлось ему примерно в 800 убитых, около половины из которых были легионерами, а остальные моряками. Однако боевой дух солдат оставался высоким, и они продолжали отражать все атаки на их позиции [13].

Вскоре после этого — вероятно, в конце января или начале февраля 47 года — к Цезарю пришла делегация видных жителей Александрии с просьбой отдать им царя Птолемея. Они утверждали, что устали от деспотизма Арсинои и Ганимеда. Цезарь согласился, но сначала настоятельно посоветовал мальчику прекратить нападения, которые были не в интересах его народа, и помнить о своей лояльности к Цезарю и Риму. Тот разразился слезами и умолял Цезаря не отсылать его от себя, а под конец пообещал проконсулу быстро покончить с войной и вернуться к нему. Оказавшись за римскими позициями, Птолемей радостно присоединился к своей сестре Арсиное и начал подстрекать солдат, побуждая их удвоить усилия и уничтожить захватчиков. Согласно автору «Александрийской войны», «многие легаты Цезаря, его друзья, центурионы и солдаты были рады этому, потому что излишняя доброта Цезаря выглядела нелепой из-за обмана незрелого юнца». Но сам автор сомневался, что Цезарь был настолько наивен, и, судя по его словам, каждая из сторон полагала, что перехитрила другую в этом эпизоде. Возобновленные атаки на римские позиции не принесли никаких результатов, и чаша весов начинала склоняться в пользу Цезаря, так как на выручку ему шла армия из Сирии под командованием Митридата Пергамского. Это войско состояло из союзников, а не из римлян, и включало контингент из 3000 иудеев, выделенный первосвященником Гирканом II и возглавляемый Антипатром, отцом Ирода Великого, а также отряды сирийцев и арабов. Деятельное участие в войне на стороне римлян Гиркана заставило еврейское население Александрии гораздо более сочувственно относиться к Цезарю. Митридат взял приступом город Пелусий, и весть об этом успехе врага побудила Птолемея перебросить большую часть сил на восток в попытке остановить противника, пока тот не перешел через каналы в дельте Нила. Примерно в то же время к Цезарю явился гонец от Митридата. Взяв с собой часть войск, он поплыл вдоль побережья и смог присоединиться к идущей на выручку армии, прежде чем она вступила в контакт с главным войском египтян. В последовавшей битве армия Птолемея была полностью разгромлена. Сам он бежал вниз по реке, но утонул, когда его корабль оказался переполненным беглецами и перевернулся. Возникает искушение провести аналогию между этим эпизодом и «чудесным» спасением Цезаря несколько недель назад [14].

Война закончилась, и теперь оставалось умиротворить Египет. Арсиною взяли в плен и впоследствии присоединили к триумфальной процессии Цезаря в Риме, а потом отпустили жить в изгнании. Впоследствии она была убита по приказу Марка Антония и, почти несомненно, с одобрения ее старшей сестры. Клеопатра взяла своего последнего оставшегося брата Птолемея XIV в качестве соправителя, хотя было ясно, что настоящая власть находится в ее руках. На раннем этапе переговоров Цезарь обещал Арсиное и Птолемею XIV совместное управление Кипром, что было крупной уступкой, так как этот остров недавно стал римской провинцией. Это могло отражать его слабую позицию в начале Александрийской войны, но могло и подразумевать атаку на Катона, руководившего процессом присоединения Кипра. Как бы то ни было, Кипр снова был включен в состав царства, дарованного Клеопатре и ее брату.

Не вполне ясно, удалось ли Цезарю собрать деньги, которые он потребовал по прибытии в Александрию, но вероятно, он смог это сделать. Из текста «Александрийской войны» следует, что он покинул Египет вскоре после победы, но это не соответствует действительности, так как известно, что он оставался в Египте еще в течение некоторого времени — возможно, до трех месяцев. Они с Клеопатрой отправились в плавание по Нилу на роскошном царском корабле. Аппиан утверждает, что их сопровождала флотилия из 400 судов и большая часть армии. Это значит, что «круиз» был устроен не только ради удовольствия. Его замысел очевиден: показать стране новую правительницу и мощь Рима, стоящую у нее за спиной. Цезарь никогда не упускал из вида политический аспект ситуации, но это не вполне объясняет его дальнейшее поведение. Положение в Египте больше не требовало его личного внимания, но существовало много других проблем, которыми нужно было заняться. Он отсутствовал в Риме более года и за несколько месяцев осады был практически отрезан от событий, происходивших за пределами Александрии. По утверждению Светония, Цезарь был готов и дальше плыть на юг по Нилу, если бы большинство старших командиров не отказалось следовать за ним. В этой истории слышатся отголоски мятежа, положившего конец завоеваниям Александра Великого, но отсюда не следует, что она является выдумкой [15].

Ни одна из гипотез, выдвинутых для объяснения этой поездки, не имеет убедительного подтверждения, и в конечном счете трудно не прийти к выводу, что Цезарь просто хотел отдохнуть. Он почти без перерыва воевал более десяти лет и после перехода через Рубикон не имел почти ни дня отдыха. Несмотря на всю его неуемную энергию, трудно поверить, что он не устал или даже не чувствовал себя внутренне опустошенным. С его точки зрения, он был вынужден вести гражданскую войну, которой не хотел, а после Фарсала и гибели Помпея мир Цезаря изменился навеки. Его величайший соперник, человек, который был его врагом лишь в течение короткого времени, ушел из жизни, и теперь, казалось, никто в Риме не мог бросить вызов победителю. Подавленное настроение и страх перед заговорами могут служить объяснением пьяных ночных пирушек, которые начались в Александрии. В июле 47 г. до н. э. Цезарю должно было исполниться 53 года, его волосы быстро редели, что не могло не беспокоить человека, который всегда придирчиво относился к своей внешности. В этом контексте тяга к роскошной жизни и неторопливое плавание по Нилу становятся более понятными. И наконец, рядом находилась Клеопатра — его спутница и любовница. Она была молода, что особенно привлекало Цезаря, начинавшего ощущать признаки старости, а также умна и хорошо образованна. Помимо любовных утех, Цезарь мог испытывать радость от общения с остроумной женщиной, изощренной в тонкостях придворной жизни. Многое из этого было памятно ему по любовным романам с аристократическими дамами Рима, но Клеопатра добавляла к этому царское достоинство, очарование греческой культуры и, возможно, ощущение экзотического прошлого Древнего Египта. Во многих отношениях она походила на него и была более равной ему, чем другие его любовницы. Все это не могло не завораживать, и с точки зрения личной жизни плавание по Нилу было именно тем, в чем нуждался Цезарь. У нас нет основания не доверять античным авторам, утверждавшим, что он был влюблен в Клеопатру, хотя история его жизни свидетельствует о том, что никакие чувства к женщине не налагали на него обязательства хранить верность той или иной любовнице. О чувствах Клеопатры можно только гадать. Она была обязана Цезарю своим троном и несомненно понимала влияние Рима на судьбу Египта в достаточной степени, чтобы добиваться благосклонности самого могущественного римлянина. С другой стороны, она тоже могла испытывать к нему настоящую любовь. Цезарь был гораздо старше ее, но его окружала притягательная аура огромной власти, не говоря о личном обаянии, пленившем так много женщин в былые годы. Некоторые авторы, особенно писавшие через несколько поколений после этих событий, изображали двор Птолемеев как гнездо интриг и сексуальных излишеств и представляли царицу как женщину, чрезвычайно искушенную во всех чувственных утехах. Но мы так мало знаем о ранней юности Клеопатры, что трудно подтвердить или опровергнуть такие утверждения. Вполне возможно, если не более вероятно, что роман с Цезарем был ее первым серьезным увлечением и что она была девственницей, когда встретилась с ним [16].

В конце концов вести о беспорядках в Азии вынудили Цезаря покинуть Египет. В его связи с царицей безусловно присутствовал элемент политической целесообразности, но в долгосрочной перспективе затянувшееся пребывание в Египте создавало для него значительные проблемы. Он оставил в Александрии три легиона, чтобы обеспечить безопасность Клеопатры и помешать выжившим сторонникам Помпея оккупировать страну и воспользоваться ее богатством и человеческими ресурсами. К этому времени Цезарь получил достаточно сведений о происходящем в Средиземноморье и был вынужден признать, что гражданская война не закончилась и понадобятся новые военные кампании. Интересно, что он назначил командовать тремя легионами офицера по имени Руфион, который был сыном одного из освобожденных рабов. Впоследствии римские императоры завели обычай назначать всадников на пост губернатора Египта и запрещали любому сенатору даже посещать эту страну без разрешения свыше. Выбор Цезаря как будто предвосхищал этот обычай, но, с другой стороны, он мог счесть такое назначение более тактичным по отношению к чувствам жителей Александрии. Если бы он оставил в городе своего легата с сенаторскими полномочиями, такой человек был бы больше похож на губернатора, чем на войскового командира, готового поддержать союзного монарха. Может быть, Цезарь оставил после себя в Египте не только три легиона, потому что, по сведениям некоторых источников, после его отъезда в Азию Клеопатра была беременна [17].

Цезарь понимал, что гражданская война будет продолжаться, но весть, которая заставила его уехать из Египта, была связана с внешней угрозой. Боспорский царь Фарнак был сыном Митридата Понтийского, но успел вовремя вступить в союз с Римом на достаточно раннем этапе войны, так что не разделил поражение своего отца. В своем «Восточном уложении» Помпей оставил его правителем лишь небольшой части бывших владений Митридата. Фарнак увидел в гражданской войне удобную возможность для захвата утраченных территорий и после стремительного наступления овладел Каппадокией, Арменией, Восточным Понтом и Малой Колхидой. Он проявил особую жестокость, приказав кастрировать всех пленных римлян. Большинство пленников, по всей вероятности, были гражданскими лицами, так как Помпей забрал все войска из этого региона, и Фарнак не сталкивался с серьезным сопротивлением до тех пор, пока легат Цезаря Гней Домиций Кальвин не выступил против него в декабре 48 г. до н. э. Армия Кальвина представляла собой пестрое сборище из римских и чужеземных легионов, в основном сформированных еще при Помпее и не имевших боевого опыта. Некоторые сражались хорошо, но два легиона, набранные из подданных царя Галатии и оснащенные на римский манер, разбежались почти без борьбы. После того как строй был прорван в центре, ничто не могло спасти армию Кальвина от разгрома [18].

По всей вероятности, Цезарь отбыл из Египта в начале лета (фактическая дата остается предметом разногласий). По пути в Азию он остановился в Сирийской Антиохии и в Тарсе, столице Киликии. Известно, что первосвященник Гиркан и Антипатр получили награду за свое участие в египетской кампании. Цезарь, все еще нуждавшийся в деньгах для покрытия своих растущих издержек, собрал налоги с многочисленных общин этого региона, особенно с тех, кто поддерживал Помпея. Ходили неприятные слухи о политических сварах и буйном поведении среди его подчиненных в Италии, но, несмотря на это, Цезарь продолжил путь в Каппадокию для решительного боя с Фарнаком. Его престиж мог бы сильно пострадать, если бы понтийцу удалось уйти безнаказанным. Цезарь привел с собой из Египта ветеранов Шестого легиона, сильно пострадавшего во время последней кампании и потерявшего значительную часть своего состава. К ним он добавил один легион галатов и два других, тоже потерпевших поражение вместе с Кальвином. Фарнак отправил к Цезарю послов с предложением мира на таких условиях, которые позволят ему сохранить свои завоевания. Он напомнил, что отказался направить помощь Помпею. Послы подарили римскому полководцу золотой венок в знак его победы над Помпеем. Цезарь не пошел на уступки и напомнил им о пытках и убийствах пленных римлян. Он потребовал, чтобы Фарнак немедленно ушел с Понта, вернул трофеи, отобранные у римлян, и освободил пленников. Римская армия продолжала наступать и сблизилась с противником около городка Зела, стоявшего на вершине холма. Рассчитывая на постепенную подготовку к сражению, Цезарь был удивлен, когда Фарнак устроил массированную атаку на римлян, укреплявших свой лагерь на возвышенной местности. Такая атака противоречила военным принципам античного мира, но сначала ее внезапность вызвала некоторое смятение. Однако Цезарь и его воины быстро оправились, построились в боевой порядок и оттеснили противника к подножью холма. Ветераны Шестого легиона прорвались на правом фланге, и вскоре вся вражеская армия пустилась в беспорядочное бегство. Фарнаку удалось уйти, но он был убит неким претендентом на его трон, когда вернулся в свое царство. Военная кампания завершилась всего лишь за несколько недель, и Цезарь утвердил свою власть в этом регионе. Стремительность его победы была подытожена в письме к одному из его доверенных представителей в Риме и сопровождалась лаконичной припиской, впоследствии выставленной на таблицах во время его триумфальной процессии: Veni, vidi, vici, или «Пришел, увидел, победил». В то же время Цезарь позволил себе насмешку над Помпеем, сделав замечание об удачливых полководцах, прославляющих свое имя в борьбе с такими слабыми противниками [19].

Цезарь прибыл в Италию в конце сентября. Прошло более полутора лет с тех пор, как он начал кампанию в Македонии, и более года после его победы при Фарсале. Большую часть 48 г. до н. э. он поддерживал регулярную связь со своими представителями и другими видными людьми, хотя, по свидетельству Диона Кассия, не посылал официального сообщения в Рим о поражении Помпея, считая, что это будет воспринято как проявление дурного вкуса. Во время Александрийской войны его связь с корреспондентами в Италии совершенно прекратилась — сначала из-за блокады, введенной противником, но даже после ее завершения он некоторое время хранил молчание. В июне 47 г. до н. э. Цицерон написал, что не получал никаких вестей от Цезаря в течение шести месяцев. Такое поведение было не характерно для него и усиливает впечатление, что усталость от непрерывных походов все-таки взяла свое. Нет сомнения, что длительное пребывание в Египте создавало Цезарю дополнительные проблемы и давало его противникам время, чтобы собраться с силами и нагнетать опасную атмосферу неопределенности в Риме и во всей Италии. У сторонников Цезаря было мало общего, кроме лояльности к нему, которая часто объяснялась благодарностью за оказанные услуги и надеждами на лучшее будущее. В начале македонской кампании лишь немногие были уверены в его победе, так как понимали, что соотношение сил складывается не в пользу Цезаря.

Целлий Руф, поддерживавший оживленную переписку с Цезарем, цинично присоединился к побеждающей армии в начале гражданской войны. Цезарь вознаградил его преторством в 48 г. до н. э., но Целлий был разочарован, когда главный пост городского претора достался другому человеку, легату Требонию, который завоевал Массилию в прошлом году. Целлий пытался заручиться народной поддержкой, объявив о своих планах об отмене всех долгов. Эта радикальная мера должна была понравиться тем, кто считал, что умеренные действия Цезаря были явно недостаточными. Вместе с шайкой своих последователей он устроил мятеж против Требония и Сервилия, коллеги Цезаря на посту консула. В ответ на это сенат издал чрезвычайный указ, и, несмотря на вето, наложенное обоими трибунами, консул вернул в Рим воинский контингент, направлявшийся в Брундизий. Вскоре Целлий был выдворен из города. В течение некоторого времени он надеялся присоединиться к Милону, вернувшемуся в Италию из ссылки в Массилии, несмотря на отказ Цезаря простить его. Теперь он пытался устроить восстание в пользу Помпея, таким образом, поддерживая того человека, который с самого начала отправил его в изгнание. Милон не добился особых успехов и вскоре был разгромлен и убит еще до того, как Целлий успел связаться с ним. Вскоре претор разделил его участь [3].

В октябре 48 г. до н. э. Цезарь снова был назначен сенатором, но в отличие от первого раза это было сделано не для того, чтобы обеспечить проведение выборов. Ни один из консулов или других магистратов, кроме народных трибунов, не избирался на следующий год. Возможно, это произошло потому, что Цезарь не мог вернуться и не хотел передавать полномочия по надзору за выборами кому-то еще. Срок диктатуры традиционно ограничивался шестью месяцами, но Сулла игнорировал это правило и сохранял диктаторские полномочия до тех пор, пока добровольно не сложил их с себя. Хотя Цезарь не желал, чтобы его заподозрили в подражании автору проскрипций, он нуждался в официальной власти. Консул Сервилий назначил его диктатором на один год и таким образом наложил некоторые ограничения на его полномочия, хотя они вдвое превышали обычный срок. Диктатор имел в своем распоряжении подчиненного, а не коллегу, и этот чиновник носил титул «мастера конюшни» (Magister Equitum)[91], этот обычай восходил к ранней истории Римской республики, когда считалось важным, чтобы диктатор оставался вместе с тяжеловооруженной пехотой, а его представителю поручалось командовать конницей, состоявшей из аристократов. При Цезаре эту должность занял Марк Антоний. В течение некоторого времени жреческая коллегия авгуров, членом которой был сам Антоний, протестовала на том основании, что «мастеру конюшни» не подобает оставаться на своем посту более шести месяцев, но это довольно нелепое возражение вскоре было снято. Антоний вернулся в Италию после битвы при Фарcале и фактически был там представителем верховной власти с января 47 года до возвращения Цезаря осенью того же года. Он был одаренным командиром, но за те месяцы, когда он оказался предоставленным самому себе, его поведение становилось все менее сдержанным. Он часто устраивал роскошные пиры и публичные празднества. Его жажда к выпивке казалась неутолимой; впоследствии он написал книгу, посвященную этому предмету, где содержалось много похвальбы насчет его застольной удали. По свидетельству современников, он обычно занимался общественными делами в подпитии или, по крайней мере, страдая от похмелья. Как минимум в одном случае ему пришлось прервать заседание на форуме, и его вырвало на виду у всех. Иногда он совершал поездки по стране во главе длинного каравана, сидя в кельтской колеснице, за которой следовали повозки с его матерью и любовницей, знаменитой актрисой того времени. В довершение ко всему, перед процессией шествовали его ликторы. Некоторые авторы утверждают, что он не только наряжался Геркулесом, но и экспериментировал с колесницей, запряженной тремя львами. Кроме связи со своей любовницей, он имел ряд скандальных широко известных романов с женами сенаторов. Марк Антоний упивался властью, и его поведение едва ли могло убедить простых римлян, что победа Цезаря может принести им что-либо иное, кроме тирании [4].

Антоний плохо справлялся с проблемами, вставшими перед ним в 47 году. Все эти проблемы были значительными и прямо или косвенно связанными с затянувшимся отсутствием Цезаря. Многие не верили сообщению о гибели Помпея до тех пор, пока его кольцо с печатью не было доставлено в Рим и выставлено напоказ. Многие помпеянцы сдались в битве при Фарсале, а другие в течение нескольких следующих недель. Цицерон не принимал участия в бою, но сразу же понял, что война проиграна. Он отклонил предложение о верховном командовании, сделанное Катоном, которому затем пришлось удержать Гнея, сына Помпея, от побуждения убить оратора на месте. Цицерон вернулся в Италию, но Антоний сообщил ему, что он не может быть прощен и получить разрешение вернуться в Рим без конкретных указаний от Цезаря. Как известно, связь с Цезарем прервалась на несколько месяцев, и не было никакой уверенности, что он сможет пережить войну в Египте. Тем временем Катон снял гарнизон, стоявший в Диррахии, и отплыл в Киренаику, а потом по суше достиг Африканской провинции, где присоединился к Метеллу Сципиону, Лабиэну, Афранию, Петрею и многим другим непримиримым членам партии Помпея, исполненным решимости продолжать войну. Их поддержал нумидийский царь Юба — тот самый человек, которого Цезарь некогда дернул за бороду в суде и который недавно сыграл ключевую роль в поражении Куриона. С течением времени их силы росли, и к лету появились опасения, что помпеянцы могут напасть на Сицилию или Сардинию и даже вторгнутся в Италию. Это было очень тревожное время для таких людей, как Цицерон, которые начинали задаваться вопросом, не слишком ли скоро они сдались на милость победителя, и помнили о подчеркнуто враждебном отношении многих ведущих членов партии Помпея даже к тем, кто сохранял нейтралитет. Теперь оратор надеялся лишь на возвращение к некоему подобию нормальной общественной жизни, и его тревога подпитывалась гневом на Цезаря, который никак не мог побыстрее закончить войну.

Ветераны Цезаря тоже находились в трудном положении, так как большая часть опытных легионов, включая Девятый и Десятый, была отправлена в Италию после победы при Фарсале. Они ждали месяц за месяцем, и им не оставалось ничего иного, кроме мыслей о своих обидах. Это были закаленные воины, потрепанные жизнью и желавшие увольнения; они вспоминали обещания щедрых наград и земельных наделов, оглашенные Цезарем в последние несколько лет. Под руководством своих трибунов и центурионов легионы вскоре оказались на грани мятежа и забили камнями командиров, отправленных для восстановления порядка. Антоний был вынужден лично отправиться в лагерь, но тоже не смог разрешить ситуацию и восстановить дисциплину. Пока его не было в Риме, там вспыхнули волнения, подстрекаемые народными трибунами. Одним из них был Долабелла, зять Цицерона, вновь поднявший на щит клич Целлия об отмене долгов. На форуме начались беспорядки и стычки между группами людей, увидевших возможность занять более сильную позицию в эти неопределенные времена. В конце концов Антоний вернулся с войсками, не присоединившимися к мятежу, и применил силу для восстановления порядка при поддержке сената, в очередной раз издавшего чрезвычайный указ. Его действия были эффективными, но лишь укрепили впечатление о режиме, основанном исключительно на военной силе. Его неприязнь к Долабелле была острой и взаимной. В довершение ко всему Антоний считал, что трибун состоит в любовной связи с его женой, с которой он развелся вскоре после этого [5].

Цезарь встретился с Цицероном по пути из Брундизия. Встревоженный оратор испытал облегчение и благодарность при виде теплого приветствия, за которым последовало немедленное прощение и предложение вернуться в Рим. Цезарь был наделен полномочиями для объявления войны и мира и наблюдения за выборами всех старших магистратов. Хотя Цезарь вернулся в Рим лишь в начале октября, он решил воспользоваться этим последним правом и назначить магистратов на оставшееся время года. В качестве консулов он выбрал Квинта Фуфия Калена и Публия Ватиния — того самого, который в 59 г. до н. э. на посту трибуна обеспечил ему командные полномочия в Галлии. Оба некогда служили его легатами. Другие магистратуры, а также ряд жреческих должностей, оказавшихся вакантными из-за потерь, понесенных в последние несколько лет, тоже достались его сторонникам. Сомнительно, что у новых магистратов было достаточно времени для серьезных дел, но Цезарю предстояло вознаградить многих людей за их преданность, и он не хотел утратить хотя бы часть своей репутации очень щедрого человека. На следующий год он создал десять преторских должностей вместо обычных восьми. Сам он предпочел сложить полномочия диктатора и был избран консулом в третий раз; еще одной из почестей, принятых на голосование в сенате во время его отсутствия, было право занимать верховный пост пять лет подряд. Своим коллегой он выбрал Марка Эмилия Лепида, более известного своей преданностью и надежностью, чем большими талантами и воображением. Возникает искушение рассматривать этот выбор как свидетельство того, что Марк Антоний впал в немилость из-за своего поведения в прошлом году. Возможно, в этом есть доля истины, но следует отметить, что Цезарь должен был вознаградить других людей и не хотел назначать кого-то одного своим постоянным заместителем [6].

Бунтарские настроения в армии не успокоились после известия о возвращении Цезаря в Италию, потому что обиды копились слишком долго. Он послал Саллюстия — будущего историка, недавно избранного претором на следующий год, — для переговоров с войсками, но тот подвергся нападению толпы и едва смог спасти свою жизнь. Бунтовщики выступили из лагеря в Кампании по направлению к Риму. Трибуны и центурионы, стоявшие во главе мятежа, собирались добиться новых уступок и обещаний еще больших наград в будущем. Они знали, что Цезарь скоро отправится в Африку для борьбы с оставшимися сторонниками Помпея, и считали, что потребность в войсках сделает его более сговорчивым. Сомнительно, что легионеры, как и большинство их командиров, имели какие-то ясные цели, кроме сильного, но не направленного лично против Цезаря ощущения несправедливости. Цезарь предпринял некоторые меры для защиты Рима в случае худшего исхода, но внешне оставался спокойным и, несмотря на советы некоторых членов своего штаба, лично отправился на встречу с легионерами. Последние встали лагерем в пригородах Рима; Цезарь неожиданно въехал в лагерь и поднялся на помост, обычно сооружаемый у штаб-квартиры. Когда стало известно о его прибытии, солдаты столпились вокруг в напряженном молчании. После вопроса о том, чего они хотят, легионеры перечислили все тяготы своей долгой службы и напомнили ему об обещаниях, сделанных за последние годы. Наконец они потребовали всеобщей демобилизации; судя по всему, это служило завуалированным напоминанием о том, что без них ему не обойтись в новой кампании и он больше не может воспринимать их преданность как нечто само собой разумеющееся. Ответ Цезаря был спокойным, но прозвучал тем более грозно. В прошлом солдаты всегда были для него «соратниками», но теперь он назвал их «гражданами» (Quirites) и сообщил, что готов освободить их от службы, если они этого желают. Солдаты были потрясены хладнокровием и небрежным тоном своего полководца, а между тем он мягко заверил их, что, как бы то ни было, они получат все обещанные награды.

Как это бывало и раньше, Цезарь перехватил инициативу. Многие легионеры начали кричать, что они добровольно хотят и дальше служить ему, а потом один из зачинщиков мятежа повторил это предложение более формальным образом. Цезарь отклонил предложение и снова заверил, что все получат обещанные земельные наделы и денежное вознаграждение, но на этот раз выбрал укоризненный тон, словно опечаленный тем, что собственные легионеры усомнились в правдивости его слов. Вероятно, в этот момент он повернулся и сделал вид, что хочет уйти. Отчаявшиеся мятежники умоляли взять их с собой и повести в Африку, заверяя его, что они выиграют войну сами и нет необходимости в других войсках. Тогда Цезарь уступил, но в отличие от своей речи при Весонтии в 58 г. до н. э. сказал, что возьмет с собой всех, кроме Десятого легиона. Он напомнил ветеранам Десятого легиона о своих прошлых милостях и сказал, что за их неблагодарность он собирается распустить легион, но каждый все равно получит обещанное после его победы в Африке. Не в силах вынести такое унижение своей боевой доблести, солдаты Десятого легиона обратились к Цезарю с призывом казнить каждого десятого из них при условии, что он возьмет остальных с собой. Цезарь с видимой неохотой внял их мольбам и объявил, что на этот раз наказания не последует, однако взял на заметку некоторых зачинщиков из числа трибунов и центурионов и, по свидетельству некоторых авторов, поставил их на самые уязвимые и опасные места в своей следующей военной кампании [7].

Цезарь подчеркнул, что он не последует примеру Суллы и не будет захватывать земли по всей Италии, чтобы раздать их своим ветеранам. Он собирался обеспечить их за счет земли, принадлежащей государству или купленной за государственные средства. Наряду с военными издержками это усугубило и без того огромное финансовое бремя, и осенью 47 года его усилия большей частью были направлены на сбор денежных средств. Он собрал займы (считавшиеся добровольными) с городов Италии и явно не имел намерения возвращать их, по крайней мере, в обозримом будущем. После поражения Помпея жители восточных провинций часто присылали ему короны и венки из золота и серебра не только в знак победы, но и для покрытия его расходов. Такие же настроения теперь поощрялись и в Италии. Деятельность Целлия и Долабеллы давала понять, что многие должники остаются недовольны положением дел. Цезарь пошел на небольшую уступку и установил довольно низкий предел ренты, выплачиваемой землевладельцам в текущем году. Однако он по-прежнему отказывался отменять долги, оправдывая это тем, что сам недавно взял на себя много денежных обязательств и, таким образом, больше всего выиграет от этой меры. Часть собственности видных помпеянцев, погибших либо еще сражавшихся с Цезарем, была продана с торгов. Антоний решил приобрести огромный дом Помпея в Риме, надеясь заплатить лишь малую часть его реальной стоимости. Сулла разрешал многим своим сторонникам, в том числе Крассу, Помпею и Лукуллу, приобретать ценные дома и поместья за бесценок, поэтому многие приближенные Цезаря ожидали сходных милостей с его стороны. Они были жестоко разочарованы, так как Цезарь настаивал, что любая собственность должна приобретаться по полной стоимости и по довоенной рыночной цене. Отчасти это решение было связано с его нежеланием проводить какие-либо аналогии между собой и Суллой, но по сути дела, он просто стремился получить как можно больше средств для продолжения войны. Лишь немногим удалось заключить выгодные сделки, в том числе его давней любовнице Сервилии. Цезарь по-прежнему испытывал глубокую привязанность к ней, хотя неизвестно, сохранили ли они интимные отношения. Примерно в то же время Цезарь завел роман с одной из ее дочерей — Терцией, или «третьей»[92], но это как будто не ослабило расположение Сервилии к Цезарю. Сервилия также была матерью Брута, одного из самых уважаемых и выдающихся членов партии Помпея, перешедшего на сторону Цезаря после битвы при Фарсале. Теперь Сервилия могла приобретать ценную недвижимость по значительно заниженной цене. Цицерон пошутил, что люди не понимают, насколько выгодна эта сделка, потому что скидка составляет треть цены (намек на дочь Сервилии) [8].

Цезарь оставался в Риме ровно столько, сколько было необходимо для восстановления порядка и подготовки к наступлению на помпеянцев в Африке. Войска и припасы были сосредоточены в порту Лилибей на Сицилии, где формировалась армия вторжения. Цезарь по-прежнему испытывал серьезную нехватку кораблей, особенно транспортных судов, и снова оказалось невозможным переправить всю армию за один раз. Наступила зима, что означало плохую погоду и всевозможные проблемы со снабжением, знакомые по Македонии. Гадатели, сопровождавшие армию, объявили, что небесные знамения неблагоприятны для наступления в ближайшем будущем, но Цезарь никогда особенно не беспокоился о подобных вещах и оставил их слова без внимания. Он стремился к отплытию в надежде, что поражение противника в Африке наконец завершит войну. Семнадцатого декабря 47 г. до н. э., когда он прибыл в Лилибей, Цезарь приказал поставить свою палатку прямо на берегу и предупредил легионеров, чтобы они были готовы к выступлению «в любой день или час». Расслабленность, овладевшая им в Египте, давно прошла, и вернулась прежняя энергия, возможно, даже усиленная растущим нетерпением. Цезарь взял с собой только один легион, но в течение следующей недели прибыло еще пять легионов. Лишь один из них (V Alaudae[93]) состоял из ветеранов, которых он набрал еще в Трансальпийской Галлии и наделил правами гражданства. Другие пять легионов — Двадцать пятый, Двадцать шестой, Двадцать восьмой, Двадцать девятый и Тридцатый — были набраны во время войны и насчитывали немало солдат, первоначально воевавших на стороне Помпея.

По прибытии в Лилибей каждый легион погружался на ожидавшие в гавани транспортные суда. Был издан строгий приказ, запрещавший брать с собой любой багаж или снаряжение, кроме абсолютно необходимого. Легионеров сопровождали 2000 всадников, но на кораблях было мало места для значительных запасов провианта и фуража или для вьючных животных, обычно составлявших обоз армии. Цезарь надеялся получить это все в достаточном количестве по прибытии в Африку. Он отплыл 25 декабря, но операция оказалась плохо подготовленной. В прошлом Цезарь обычно издавал приказы, где назначал точное время и давал важные подробности о месте высадки на враждебном побережье. На этот раз он не располагал достоверными сведениями и полагал, что подходящее место можно будет обнаружить, когда флот приблизится к берегу. Из-за сильного ветра флот распался на отдельные суда и мелкие группы, и 28 декабря, когда Цезарь увидел сушу, рядом с ним оставалось лишь несколько кораблей. В течение некоторого времени он плыл параллельно берегу, подыскивая удобное место для высадки и надеясь на появление отставших транспортов. В конце концов он совершил высадку рядом с портовым городом Гадруметом, находившимся в руках противника. Он имел при себе только 3500 легионеров и 150 всадников. Утверждается также, что во время высадки он споткнулся и упал на берегу, но окружающие лишь посмеялись над дурным предзнаменованием, когда он взял две пригоршни гальки и объявил: «Я овладел Африкой!» [9]

Цезарю противостояли значительные силы противника. Перед отплытием из Сицилии до него дошла весть о том, что Сципион располагает не менее чем десятью легионами — вероятно, неполными и неукомплектованными, но то же самое можно было сказать о большей части его собственной армии. Кроме того, Сципион имел сильную конницу и союзные войска царя Юбы, которые теперь насчитывали четыре «легиона», организованных, обученных и оснащенных на римский манер. Нумидийцы славились своей многочисленной легкой конницей и легковооруженной пехотой — всадники заслужили особенно высокую репутацию, — и Юба привел с собой многих из них. У него также было не менее 120 боевых слонов, которые в тот период уже стали редкостью на полях сражений. Слоны имели грозный вид, но представляли опасность для обеих сторон, так как были подвержены панике и могли затоптать свои войска. На более позднем этапе кампании Метелл Сципион предпринял некоторые меры для тренировки этих животных и приучения их к шуму и хаосу битвы. Армия Цезаря была гораздо более малочисленной, и такое положение сохранилось даже в следующие дни, когда к нему присоединилась большая часть остальных войск. Этого удалось достигнуть без значительных усилий: Цезарь отправил нескольких командиров во главе небольших флотилий на поиски разбросанных кораблей конвоя. В какой-то момент сам Цезарь тайно оставил армию, чтобы заняться поисками, но пропавшие суда появились еще до того, как он отплыл от берега. Как и в Македонии в 48 г. до н. э., судьба снова была на его стороне, так как противник не ожидал, что он будет готов к войне. Силы помпеянцев были рассеяны на большой территории, и требовалось время, чтобы собрать армию, обладающую значительным численным превосходством. Тем временем Цезарь отправил свой флот обратно на Сицилию с приказом вернуться как можно скорее и привести новые войска. Впрочем, помпеянцы все еще располагали сильным военным флотом, поэтому, как и в предыдущей кампании, не было никакой гарантии, что новый конвой сможет прибыть беспрепятственно. Главной тактической задачей флота было снабжение армии провиантом. Он не мог слишком отдаляться от берега не только из-за угрозы нападения противника, но и потому, что прибрежные позиции имели жизненно важное значение как плацдарм для прибытия новых войск. Помпеянцы уже почти опустошили окружающую местность в поисках провианта. Кроме того, набор местных крестьян для службы в их армии серьезно подорвал сельское хозяйство в этом регионе. В первые недели кампании главной проблемой были поставки продовольствия, и Цезарь разослал приказы в другие провинции, включая Сардинию, распорядившись срочно послать в Африку корабли с зерном [10].

Вскоре после высадки последовала безуспешная попытка принудить к капитуляции командующего гарнизоном Гадрумета. Цезарь не имел возможности осаждать этот город, поэтому двинулся дальше вдоль побережья и устроил свою главную базу в поселке Руспине. Первого января 46 г. до н. э. он достиг города Лептиса, где встретил теплый прием. Как и в Корфинии, он выставил стражу, чтобы его солдаты не могли войти в город и заняться грабежом. На следующий день Цезарь вернулся в Руспину, оставив шесть когорт для городского гарнизона. 4 января он решил устроить большую фуражировку и взял с собой 30 когорт. Уже в трех милях от лагеря было замечено вражеское войско, поэтому Цезарь отдал приказ о выступлении 400 всадников и 150 лучников, т. е. всех маневренных войск[94], которыми он тогда располагал. Он лично выехал на рекогносцировку, оставив колонну легионеров, следовавшую за ним. Войско помпеянцев под командованием Лабиэна включало 8000 нумидийской конницы, 1600 галльских и германских всадников, а также многочисленную пехоту. Лабиэн построил их в плотную линию, где всадники располагались гораздо ближе друг к другу, чем обычно, и с большого расстояния Цезарь ошибочно принял их за тесный пехотный строй. Исходя из этого, он подтянул свои войска и выстроил их в одну линию когорт. Такое построение редко встречалось у римлян (обычно за первой линией стояла вторая, а третья находилась в ближнем резерве), но противник был гораздо более многочисленным, и Цезарь решил, что будет лучше растянуть линию, чем подвергнуться угрозе фланговой атаки противника. Его небольшой конный отряд был разделен между флангами, а лучники выдвинуты перед строем. Он был готов, но не атаковал, так как не хотел начинать бой до тех пор, пока это не будет необходимо. Внезапно Лабиэн приказал своей коннице рассредоточиться по обоим флангам. Нумидийские легковооруженные пехотинцы устремились вперед от главной линии, а легионеры Цезаря выступили им навстречу. В этой кампании, до сих пор ограничивавшейся мелкими стычками, они впервые столкнулись с характерной тактикой местных войск. Фланговый натиск заставил конницу отступить, но в центре легионеры никак не могли приспособиться к противнику, который быстро отступал, но с такой же скоростью возвращался обратно и при этом осыпал римлян градом дротиков. Они были особенно уязвимыми перед метательными снарядами, нацеленными в их не защищенный щитом правый бок. Индивидуальное преследование противника было опасным, так как проворные нумидийцы легко заманивали в ловушку одного или нескольких легионеров, отрывавшихся от строя. Цезарь запретил солдатам выходить более чем на четыре шага вперед от главного строя когорты [11].

Римская линия находилась под большим давлением, хотя вражеские дротики больше ранили, чем убивали солдат. Многие легионеры были неопытными воинами и начинали нервничать. Цезарь, как обычно, напустил на себя подчеркнуто спокойный вид и вдохновлял их своим примером. Во время этого боя он с большим успехом, чем в битве при Фарсале, привел в чувство одного знаменосца, который уже собирался бежать. Цезарь схватил его за плечи, развернул обратно и сказал: «Смотри, где неприятель!» Пока он старался успокоить колеблющихся легионеров, Лабиэн осыпал их насмешками, разъезжая верхом перед вражеским строем. Вот как этот эпизод описывает автор «Африканской войны»:

Однако в целом среди солдат Цезаря было мало ветеранов, и многие новобранцы не могли справиться с волнением. Они начинали плотнее жаться друг к другу, мешая друг другу сражаться и одновременно подставляясь под удар противника. Цезарь приказал растянуть линию, а потом заставил каждую вторую когорту сделать поворот, так что половина легионеров теперь противостояла вражеской коннице, заходившей в тыл, а другая половина встречала вражескую пехоту с фронта. После этого когорты одновременно устремились в атаку и выпустили тучи копий. Этого оказалось достаточно, чтобы ненадолго отогнать противника, но Цезарь быстро прекратил преследование и начал отступать в свой лагерь. Примерно в это же время противник получил подкрепление под командованием Петрея, который привел с собой еще 1600 всадников и большое количество пехотинцев. Энтузиазм вернулся к помпеянцам, и они устремились вслед за отступавшим войском Цезаря. Из-за атак неприятельской конницы Цезарь спустя короткое время был вынужден остановиться и снова выстроить легионеров в боевой порядок. Его солдаты устали, кони всадников еще не восстановили силы после переправы и теперь, утомленные долгими маневрами, были близки к изнурению. С другой стороны, большая часть войск противника тоже находилась далеко не в лучшем состоянии после целого дня боевых действий. Цезарь призвал солдат сделать одно последнее усилие, а потом, когда давление противника немного ослабло, перешел в решительное контрнаступление и оттеснил помпеянцев с поля боя и даже выбил их с позиции, занятой на холме. Петрей был ранен, а Лабиэна скорее всего унесли после падения с раненой лошади, поэтому возможно, что противник временно лишился своих самых опытных командиров. Так или иначе, этого оказалось достаточно, чтобы Цезаря больше не беспокоили во время отступления. Бой в окрестностях Руспины (иногда его называют сражением) несомненно был поражением для Цезаря, который так и не смог выполнить поставленную задачу по сбору фуража и провианта. Но исход мог оказаться гораздо более тяжким, так как цезарианцы смогли вернуться в укрепленный лагерь. В целом это была неудача, но не слишком значительная. Армия Куриона потерпела поражение от противника, сражавшегося примерно в таком же стиле, но Цезарю удалось избежать сходной участи [13].

Впоследствии Цезарь сильно укрепил лагерь в Руспине и снял с кораблей моряков, образовав из них отряды легковооруженной пехоты, а корабельные мастера были приставлены к изготовлению различных пращей и дротиков. Цезарь разослал новые депеши с требованием подвоза зерна и других продуктов. Между тем некоторые солдаты нашли оригинальную замену тому, в чем они отчаянно нуждались. Ветераны Цезаря собирали морские водоросли, которые после полоскания в пресной воде высушивали и скармливали лошадям, что помогало хотя бы сохранить им жизнь. Метелл Сципион привел свое войско для поддержки помпеянцев, и объединенная армия встала лагерем в трех милях от позиции Цезаря. Царь Юба тоже находился в пути, но был вынужден повернуть обратно, когда его земли подверглись нападению соперника, царя Бокха из Мавритании, чьими войсками командовал римский наемник Публий Ситтий. Последний бежал в Африку после того, как оказался замешанным в заговоре Катилины. Цезарь не договаривался с Бокхом об открытии второго фронта, и ему очень повезло, что Бокх и Ситтий предприняли военные действия по собственной инициативе. Для мавританского царя было бы выгодно заручиться поддержкой противника своего личного врага Юбы, чьи войска значительно увеличивали военную мощь помпеянцев. Цезарь воспользовался этим в своих пропагандистских речах и объявил, что помпеянцы совершают постыдный поступок для римских сенаторов, когда позволяют себе служить под началом чужеземного монарха. В «Африканской войне» утверждается, что, когда вражеские армии наконец объединились, Метелл Сципион перестал носить свой плащ полководца, потому что Юба был недоволен этим. Там также сказано, что помпеянцы восстановили против себя население провинции своими жестокостями. Когда распространились вести о прибытии самого Цезаря, а не одного из его легатов, некоторые жители переметнулись на его сторону — отчасти в память о своих обязательствах перед его дядей Марием, чье имя до сих пор пользовалось огромным уважением, даже через 60 лет после его победы в Нумидии. Из лагеря помпеянцев к Цезарю устремился ручеек дезертиров, но ни один из его собственных солдат не перешел на сторону противника. С самого начала кампании помпеянцы регулярно казнили пленников, хотя в одном случае это было сделано после того, как пленный центурион отказался присоединиться к помпеянцам. Ни одна сторона не предпринимала серьезных попыток закончить войну мирными переговорами. Выжившие сторонники Помпея ненавидели Цезаря, а он в свою очередь презирал их. Когда стали распространяться слухи о том, что род Сципионов всегда будет победоносным в Африке[95], Цезарь присоединил к своему штабу «ничтожного малого» по имени Сципион Салютион, который был совершенно бесполезен во всех отношениях, кроме своего знаменитого имени [14].

Две армии постоянно пробовали свои силы и устраивали стычки в окрестностях Руспины; помпеянцы часто устраивали засады на отряды, слишком далеко отходившие от лагеря Цезаря. Сципион несколько раз выстраивал войска в боевой порядок перед своим лагерем, но, когда Цезарь не предпринял никаких ответных действий, приказал подступить ближе к противнику. Несмотря на это, он не был достаточно уверен в своих силах, для того чтобы дать генеральное сражение. Цезарь издал приказ о возвращении патрулей и фуражиров, которые могли попасть в руки противника, и приказал солдатам, стоявшим на внешних постах, отступать только под давлением противника. Все это происходило как бы между делом, потому что полководец даже не поднимался на обводной вал лагеря и не следил за противником, а оставался в командирской палатке, спокойно принимая доклады и раздавая указания. Его оценка противника оказалась точной, так как Сципион не решился атаковать, глядя на мощные укрепления, валы и башни, хорошо защищенные и прикрытые метательными машинами. Помпеянцев нервировало бездействие противника, и они беспокоились, что Цезарь пытается завлечь их в ловушку. Впрочем, Сципион воодушевлял своих воинов, заявляя, что Цезарь боится сразиться с ним. Вскоре после этого пришел конвой с Сицилии, доставивший Тринадцатый и Четырнадцатый легионы, а также 800 галльских всадников и 1000 легковооруженных пехотинцев. Кроме этих опытных войск, транспорты привезли достаточно зерна для решения текущей проблемы с продовольствием. Дезертирство из лагеря противника продолжалось, и вечером 25 января Цезарь неожиданно перешел в наступление и лично возглавил главное войско, вышедшее из лагеря. Сначала колонна отдалилась от противника и прошла мимо Руспины, но потом развернулась и приступила к захвату гряды холмов — выгодной позиции, угрожавшей армии сторонников Помпея. Завязались мелкие стычки за господство над вершинами, а на следующий день произошел конный бой, где победили командиры Цезаря. Большей части нумидийских конников Лабиэна удалось спастись, но их отступление оставило без прикрытия галльских и германских воинов, выступивших вместе с ними, и многие были убиты. Зрелище бегущих всадников деморализовало остальную часть армии. На следующий день Цезарь выступил в направлении города Узиты, который в то время был главным источником водоснабжения для помпеянцев. В ответ Метелл Сципион выстроил свою армию в боевой порядок, но ни одна из сторон не стала доводить дело до сражения [15].

К Метеллу Сципиону прибыли подкрепления, так как Юба оставил одного из своих командиров во главе сильной армии для сдерживания Ситтия и привел три из своих «легионов», большое количество нумидийских всадников, включая отряд тяжеловооруженной конницы численностью 800 человек, и легковооруженную пехоту. Слухи о прибытии царя распространились в лагере Цезаря, и каждый новый рассказ увеличивал численность его воинства. По свидетельству Светония, Цезарь решил обратиться к солдатам и деловито заявил:

Такое сочетание полной уверенности в себе с мягкой укоризной за недостаточное доверие своему командиру было хорошо знакомо солдатам Цезаря. Интересно, что Цезарь преувеличил численность царских войск, так что, когда стал известен настоящий размер в войске Юбы, это стало облегчением для солдат.

Последовал период сложных маневров в окрестностях Узиты. Обе стороны стремились захватить возвышенность, разделявшую их позиции, но попытка Лабиэна заманить авангард Цезаря в засаду закончилась неудачей из-за плохой дисциплины солдат, отказавшихся терпеливо дожидаться появления противника. Легионеры Цезаря обратили их в бегство и разбили лагерь на холме. На закате, когда большая часть армии вернулась в главный лагерь в окрестностях Узиты, помпеянцы устроили внезапную конную атаку, которая была отбита. Мелкие стычки продолжались, но тем временем легионеры Цезаря приступили к строительству линии укреплений, предназначенной для того, чтобы ограничить свободу движения противника и одновременно угрожать городу.

Вскоре после этого пришла весть о том, что очередной конвой с подкреплениями приближается к побережью в окрестностях Руспины. Задержка затянулась на несколько дней, потому что разведчики вначале приняли боевые корабли Цезаря, эскортировавшие транспорты, за вражеские суда, но в конце концов недоразумение было улажено и Девятый и Десятый легионы высадились на берег. Памятуя о роли последнего легиона в недавнем мятеже в Италии, Цезарь увидел возможность примерного наказания некоторых зачинщиков. Один из них, трибун Авиэн, эгоистично заполнил целый корабль своей личной прислугой и багажом. Этот поступок был особенно предосудительным, учитывая нехватку свободного места для солдат и провизии. Теперь Авиэн был уволен со службы и с позором отправлен домой вместе с другим трибуном и несколькими центурионами, виновными в сходном поведении. Каждому из них разрешили взять с собой только одного раба. Теперь Цезарь располагал десятью легионами, половина из которых была укомплектована ветеранами. Дезертирство в стане помпеянцев увеличилось, и он смог убедить некоторых военачальников из числа гетулов восстать против царя Юбы, который в итоге был вынужден отправить часть своей армии на борьбу с ними [16].

Строительство укреплений напротив Узиты еще не завершилось, и, хотя несколько дней спустя обе армии выстроились в боевом порядке и их разделяло не более четверти мили, никто не решился первым пойти в атаку. Последовало столкновение между отрядом конницы и легковооруженными пехотинцами, в котором помпеянцы имели преимущество. Армии продолжали стоять лицом друг к другу в окрестностях города, и Цезарь посылал своих солдат для работ по продолжению линии укреплений. Было доложено о том, что к Африке приближается третий военный конвой, но на этот раз помпеянцы заблаговременно узнали об этом и захватили или уничтожили некоторые боевые корабли, отправленные для эскорта транспортов на последнем этапе их плавания. Услышав об этом, Цезарь покинул армию и проскакал шесть миль до побережья близ города Лептиса. Он возглавил одну из своих собственных флотилий, устремился в погоню за кораблями противника и разгромил их. Хотя из текста «Африканской войны» это остается неясным, первоначальные слухи скорее всего были ложными и Седьмой и Восьмой легионы не успели присоединиться к Цезарю до завершения военной кампании.

Снабжение армии по-прежнему было большой проблемой. Узнав о том, что у местных жителей есть обычай прятать запасы провизии, Цезарь отправил два легиона на поиски тайных складов. Дезертиры также рассказали ему, что Лабиэн планирует засаду, поэтому в следующие несколько дней Цезарь разослал другие отряды по тем же маршрутам, чтобы обмануть бдительность своего бывшего легата. Потом как-то утром еще до рассвета он отправил три ветеранских легиона при поддержке конницы для охоты за теми, кто собирался устроить засаду. Действия противника удалось предупредить, но это не улучшило положения с продовольствием.

Новые подкрепления значительно усилили мощь армии Цезаря, но и увеличили количество ртов, нуждающихся в еде. Он не мог заставить помпеянцев сражаться на своих условиях, и у него не было шансов быстро захватить Узиту и лишить противника главного источника водоснабжения. Цезарь решил, что, если он и дальше будет оставаться на одном месте, от этого не будет никакой пользы. Он распорядился поджечь свой лагерь, и ранним утром его армия выступила в поход, остановившись возле города Аггара, где он разослал многочисленные отряды фуражиров, которые смогли доставить большое количество зерна (хотя главным образом овса, а не пшеницы), а также другие продукты [17].

Была предпринята попытка застать врасплох вражеских фуражиров — помпеянцам тоже становилось все труднее кормить свою армию, — но Цезарь отступил, когда увидел, что к противнику идут подкрепления.

В походном строю армию Цезаря постоянно тревожили атаки нумидийской конницы, и часто легионы были вынуждены останавливаться, чтобы отражать их. В один из дней колонна смогла пройти лишь сто шагов (примерно 33 метра) за четыре часа. Цезарь убрал большую часть своей конницы под прикрытие пехоты и продолжил движение, но смог найти подходящее место для лагеря только после наступления темноты. Следующие дни он посвятил подготовке солдат и разработке новых приемов и навыков ведения боя с маневренным противником. Несмотря на отступление, некоторые города открывали ворота перед ним; в одном случае Юба заранее узнал об этом, взял город приступом и истребил жителей до того, как Цезарь успел оставить там гарнизон. 21 марта армия Цезаря выполнила lustratio — ежегодную церемонию ритуального очищения, о которой автор «Африканской войны» счел нужным упомянуть, в отличие от самого Цезаря в «Записках о Галльской войне». На следующий день Цезарь предложил Сципиону дать сражение, но не встретил согласия с его стороны и продолжил свой поход.

В соответствии с новым приказом Цезаря, каждый легион в боевом строю должен был держать 300 человек, готовых действовать в качестве поддержки для конницы. Эти подразделения помогли отогнать нумидийских всадников, преследовавших легионы. Вскоре Цезарь подошел к городу Сарсура, взял его приступом и захватил значительные запасы зерна, собранные противником. Сципион не попытался воспрепятствовать ему. Следующий город, удерживаемый неприятелем, был слишком сильно укреплен, чтобы взять его без длительной осады, поэтому Цезарь развернулся и снова встал лагерем в окрестностях Аггара. Он снова предложил сражение, но помпеянцы отказались спуститься с возвышенной местности, которую они занимали, а Цезарь не хотел ставить солдат в невыгодное положение, атакуя противника на этой позиции. 4 апреля он снова выступил в путь ранним утром и преодолел 16 миль, отделявших его от прибрежного города Тапса, где приступил к осаде. Сципион последовал за ним и разделил свою армию между двумя лагерями примерно в восьми милях от города. Тапс, расположенный между морем и большой солоноводной лагуной, имел лишь два узких подхода. Предвосхитив маневр противника, Цезарь заложил форт, заблокировавший самый удобный доступ к городу. Тогда Сципион ночью повел своих солдат вокруг озера, чтобы подойти к городу с другой стороны по узкому сухопутному перешейку шириной не более полутора миль. Он прибыл туда утром 6 апреля. Юба и Афраний оставались в лагере со своими войсками, препятствуя выступлению Цезаря [18].

Цезарь оставил два легиона новобранцев на осадных линиях и выставил остальную армию в обычном тройном строю напротив Сципиона. Он поставил на флангах ветеранские легионы при поддержке лучников и пращников: Десятый и Девятый легионы на правом фланге, а Тринадцатый и Четырнадцатый на левом фланге. В качестве дополнительной защиты, особенно от боевых слонов противника, он разделил Пятый легион на две части и сформировал дополнительную четвертую линию из пяти когорт за каждым флангом. Три менее опытных легиона (в тексте не сказано, какие именно) стояли в центре строя. Конница, как обычно, располагалась на флангах, хотя на такой узкой полосе суши у нее было мало свободного места для маневра. Это представляло еще большую проблему для помпеянцев, чья конница была более многочисленной, хотя предположительно основная масса нумидийцев осталась вместе с Юбой. Цезарь оставил часть своего флота у Тапса, а остальным кораблям приказал войти в пролив и угрожать противнику с тыла после начала сражения.

Наши источники почти не дают сведений о боевых порядках помпеянцев, а также о численности войск под командованием Сципиона по сравнению с теми, которые остались под командованием Юбы и Афрания. Скорее всего конница, как обычно, располагалась на флангах, легионы стояли в тройном строю, а слоны были выдвинуты вперед и сосредоточены ближе к флангам.

В целом положение складывалось благоприятно для Цезаря. Помпеянцы разделили свои силы и заняли позицию на местности, позволявшую лишь прямое столкновение, в котором более опытные войска Цезаря имели преимущество. Его легионеры рвались в бой и не сомневались в победе. Многие командиры просили его дать сигнал к атаке. Цезарь видел их энтузиазм, когда проходил вдоль строя. Несмотря на это, автор «Африканской войны» сообщает следующее:

Когда Цезарь понял, что солдат не остановить, он дал пароль «удача» (Felicitas) и поскакал на врага [19].

Уверенность легионеров оказалась оправданной, поскольку помпеянцы не могли предвидеть этот внезапный натиск. Плутарх дает другую версию, в которой утверждает, что перед началом сражения Цезарь почувствовал приближение эпилептического припадка и его пришлось отнести в укрытие, поэтому сигнал к атаке был подан в его отсутствие. Существует лишь несколько историй, где упоминается об эпилептических припадках Цезаря, и это единственная, где содержится намек на то, что эпилепсия мешала ему командовать войском [20].

Слоны, атаковавшие правый фланг Цезаря, ударились в паническое бегство под градом метательных снарядов и затоптали многих воинов в рядах собственной армии. Весь левый фланг помпеянцев вскоре рухнул, и попытки организовать хотя бы какое-то подобие сопротивления не имели успеха из-за жестокого и неустанного преследования. Легионеры Цезаря были крайне озлоблены и убивали без разбора, чего не делали даже в битве при Фарсале. Они стремились покончить с войной и не хотели видеть, как недавних противников отпускают на свободу, чтобы вскоре снова сражаться с ними. Цезарь лично приказал казнить одного сторонника Помпея, которого он помиловал после капитуляции в Испании в 49 году до н. э., но который теперь снова оказался в плену. Он обычно поступал иначе: прощал человека один раз, но казнил его, если тот продолжат сражаться, несмотря на помилование. В битве при Taпce его солдаты не прибегали к таким тонкостям, и многие помпеянцы погибли, пытаясь сдаться на милость победителя. Легионеры даже зарубили нескольких командиров Цезаря, пытавшихся прекратить резню. К концу дня 10 000 помпеянцев были убиты, а потери со стороны Цезаря составили немногим более 50 человек.

Главные вражеские полководцы бежали, но им предстояло умереть в ближайшие несколько недель. Афраний и Фаустин, сын Суллы, были захвачены Ситтием и переданы Цезарю, который казнил их в ответ на требование своих воинов. Он казнил и нескольких других пленников, но в некоторых случаях — к примеру, с Луцием Цезарем, сыном его легата и двоюродного брата, — остается неясным, отдал ли он личный приказ или решение было принято его подчиненными. Петрей и царь Юба заключили друг с другом довольно эксцентричный пакт о самоубийстве и устроили смертельный поединок. Наши источники приводят разные версии этого события, но, судя по всему, римлянин убил нумидийца, а потом пронзил себя мечом с помощью раба. Метелл Сципион попытался спастись по морю, но покончил с собой, когда его корабли были перехвачены флотилией Цезаря, устремившейся в погоню. В числе немногих уцелевших Лабиэн смог добраться до Испании, где присоединился к Гнею и Сексту, сыновьям Помпея [21].

Катон все это время занимал пост командующего в городе Утика и поэтому не присутствовал при поражении. С учетом предшествующих обстоятельств, нельзя не поражаться, насколько незначительную роль он сыграл в боевых действиях гражданской войны. Вскоре беглецы принесли весть о катастрофе и сообщили о приближении войск Цезаря. Катон посоветовался с другими римлянами из числа трехсот человек, составлявших городской совет, но он понимал, что независимо от их решения дальнейшее сопротивление бессмысленно. Оставалось три возможности: спасаться бегством, сдаться или совершить самоубийство. После обеда, который он съел, сидя за столом, так как после битвы при Фарсале Катон отказался принимать пищу полулежа, на традиционный римский манер, он удалился в свои покои. Демонстративный отказ от римских традиций в период гражданской войны стал образом жизни Катона — он якобы отказался от бритья и стрижки волос. Когда он заметил, что слуги по настоянию сына убрали его меч, то потребовал вернуть оружие, но потом занялся чтением. Интересно отметить, что он читал труд Платона «Федон», посвященный дискуссии о бессмертии души. Затем он внезапно отложил книгу, схватил меч и вспорол себе живот. Рана была тяжелой, но не грозила мгновенной смертью, и рабы вбежали в комнату, как только услышали шум. Лекарь промыл и перевязал рану Катона. Впрочем, сорокавосьмилетний республиканец никогда не страдал от недостатка мужества или решимости. Как только спасители ушли, он вскрыл швы и принялся вываливать собственные внутренности наружу. Он умер, прежде чем его успели остановить. Когда Цезарь услышал об этом, он высказал сожаление, что лишился возможности простить своего самого непримиримого противника. Но, с другой стороны, поступок Катона как раз был вызван желанием избежать подобного милосердия.

Менее чем через три с половиной года после переправы через Рубикон большинство тех, кто вынудил Цезаря пойти на такой шаг, были мертвы, и почти все, кому удалось выжить, отказались от продолжения борьбы. Кровопролитие еще не закончилось, так как через год Цезарь начал очередную кампанию в Испании, отличавшуюся еще большей жестокостью. В начале гражданской войны его недруги ошиблись в мнении, что он не будет сражаться, а потом совершили еще более тяжкую ошибку, считая свою победу гарантированной благодаря численному перевесу и огромным ресурсам Республики. Невзирая на обстоятельства, Цезарь одержал победу, и теперь оставалось лишь увидеть, сможет ли он установить мир и упрочить свое господство. Это было первостепенной задачей, но в Африке, как и в Азии, ему сначала пришлось «умиротворить» регион. Как обычно, сторонники помпеянцев были обложены тяжкой данью, а те, кто поддерживал победителя, получили достойную награду. Вероятно, примерно в это время Цезарь завел роман с Евноей, дочерью мавританского царя Богула. Лишь в начале июня он покинул Африку, почти через пять с половиной месяцев после своей высадки [22].

Цезарь прибыл в Рим в конце июля 46 г. до н. э. Сенат уже назначил ему целых 40 дней общественного благодарения за последнюю победу, которая, по тактичному мнению сенаторов, была одержана над царем Юбой, а не над его римскими союзниками. Срок благодарения вдвое превышал даже тот, который был назначен Цезарю за победу над Верцингеторигом. Четырнадцать лет назад Цезарь получил право отпраздновать триумф до выдвижения своей кандидатуры на консульских выборах. Теперь, после нескольких недель лихорадочной подготовки, он отпраздновал целых четыре триумфа: за победу в Галлии, Египте, в Азии и Африке. За свою долгую карьеру Помпей трижды праздновал триумф, и теперь многие римляне понимали, что Цезарь отмечает победы, одержанные на трех континентах, точно так же, как это делал его великий соперник.

Празднества начались 21 сентября и с перерывами продолжались до 2 октября. Они проходили с небывалым размахом и включали процессии пленников с участием Верцингеторига, маленького сына Юбы и Арсинои, сестры Клеопатры. Вид последней, как утверждалось, вызвал жалость в толпе, и она вместе с мальчиком не разделила участь галльского полководца, который подвергся ритуальному удушению в темнице после завершения триумфальной процессии. Некоторые священные римские традиции были изменены, чтобы Цезарь мог получить ряд особых привилегий. Одним из самых заметных было право появляться на публике в сопровождении 72 ликторов. Консула обычно сопровождали 12 ликторов, а диктатора — 24 ликтора. Нововведение напоминало о том, что Цезарь трижды занимал последний пост. Кроме того, в соответствии с прецедентами, имевшими место лишь в далеком прошлом Римской республики, Цезарь ехал на колеснице, запряженной шестеркой белых лошадей. Однако, если можно верить Светонию и Диону Кассию, в начале первого триумфа (над Галлией) ось его колесницы сломалась, и ему пришлось завершить процессию в другом, менее роскошном экипаже. Возможно, во искупление этого дурного предзнаменования в конце церемонии Цезарь на коленях поднялся по ступеням храма Юпитера на Капитолии. По свидетельству Плиния, из-за неизвестного инцидента, случившегося с ним в юности, Цезарь всегда произносил некую магическую формулу, прежде чем отправиться куда-либо на колеснице, но на этот раз заклинание явно не возымело действия [3].

Каждую процессию сопровождали повозки, нагруженные трофеями, взятыми у противника, — обычно с оружием и доспехами, но также с серебром, золотом и другими драгоценными предметами. На движущихся платформах ставили огромные плакаты с изречениями и лозунгами, включая знаменитое «Veni, vidi, vici», или с перечнями достижений. Часто предполагалось, что цифра Плиния (1 192 000 врагов, убитых Цезарем во время его военных кампаний) была получена в результате сложения потерь противника, оглашенных во время его триумфов. Количественная оценка победы имела важное значение для римских аристократов. Другой традицией был вынос полотен с изображением важных сцен боевых действий. Во время триумфов Цезаря было показано много таких картин. Официально он праздновал победы над чужеземными противниками Римской республики, поэтому нет никаких упоминаний об изображениях Помпея и битвы при Фарсале. Утверждается, что в процессию были включены полотна с изображением Метелла Сципиона, бросающегося на свой меч, и Катона, разрывающего свою рану. Это зрелище исторгало стоны у толпы и иногда рассматривалось как грубое торжество над поверженными врагами Цезаря, противоречившее его обычной политике милосердия. Однако нигде не упоминается, что оно вызвало враждебность к Цезарю, а напоминания об ужасах гражданской войны побуждали людей принять новый режим хотя бы для того, чтобы избежать дальнейшего кровопролития.

Солдаты, маршировавшие в торжественной процессии при всех наградах и в парадной экипировке, дождались своего звездного часа. По старинной традиции им дозволялось не только воспевать собственные подвиги, но и декламировать скабрезные куплеты о своем командире, потому что в день триумфа обычная военная дисциплина фактически отменялась. Ветераны Цезаря пели о его любовницах в Галлии, утверждая, что он промотал на них средства, полученные из казны, и советовали римлянам прятать своих жен, потому что они ведут в город «лысого развратника». В другом куплете припоминалась старая сплетня о его пребывании в Вифинии:

Это была единственная вольность, раздосадовавшая Цезаря. Вскоре он дал публичную клятву, в которой отрицал все подобные наветы в свой адрес. По свидетельству Диона Кассия, он тем самым лишь выставил себя на посмешище [5].

Дни между триумфальными процессиями были отмечены грандиозными празднествами, открытыми для всех. На площадях было выставлено не менее 22 000 столов с лучшими винами и яствами. Вечером после последнего пира Цезарь отправился домой во главе процессии, чье продвижение озаряли огромные факелы, установленные на спинах 20 слонов. Были также сценические представления, в одном из которых Цезарь настоял на том, чтобы знаменитый драматург Децим Лаберий, принадлежавший к всадническому сословию, принял личное участие в спектакле. Последний был возмущен, но подчинился и получил некоторое моральное удовлетворение, когда произнес фразу «тот, кого многие боятся, должен бояться многих», в то же мгновение все зрители повернулись к вошедшему Цезарю. После представления Лаберий получил награду в 500 000 сестерциев и золотое кольцо, символизирующее возвращение всаднического статуса, который он был вынужден утратить, появившись на сцене, — актерство не считалось достойным занятием для состоятельных граждан.

Кроме драматических постановок, состоялись спортивные состязания и — поскольку Цезарь наконец устроил погребальные игры в честь Юлии, обещанные много лет назад, — гладиаторские бои. Их размах был настолько грандиозным, что некоторые поединки происходили не только на форуме и Марсовом поле, но и в других местах. Несколько дней было посвящено схваткам с дикими зверями, в которых гладиаторы убили 400 львов и нескольких жирафов — животных, ранее невиданных в Италии. Помимо парных гладиаторских боев, состоялось сражение между двумя «армиями» из 500 пехотинцев, 30 всадников и 20 слонов. По другой версии, 20 слонов со своими наездниками сражались отдельно от остальных. Кроме того, произошел морской бой в специально вырытом искусственном озере на правом берегу Тибра. Все эти празднества были более пышными и зрелищными, чем все когда-либо происходившие в Риме.

Город кишел людьми, прибывавшими со всех концов страны. Многие жили в палатках, разбитых везде, где находилось свободное место. По словам Светония, десятки римлян, включая двух сенаторов, были задавлены насмерть в толпе, когда народ собирался посмотреть на грандиозные представления. Расходы Цезаря — не только на триумфальные процессии, игрища и гладиаторские бои, но и на прямые денежные выплаты — поражали воображение. По окончании торжеств Цезарь выплатил каждому из своих солдат по 5000 денариев, то есть больше, чем легионер мог заработать, даже если бы прослужил в армии полный шестнадцатилетний срок. Каждый центурион получил по 10 000 денариев, а трибуны и префекты, большинство из которых принадлежало к всадническому сословию, получили по 20 000 денариев на человека.

По всей вероятности, Цезарь с лихвой покрыл свои обещания, сделанные во время гражданской войны. Вместе с тем он распространил свою щедрость на гражданское население, особенно на беднейших жителей Рима, каждый из которых получил по 100 денариев и единовременное продуктовое пособие в виде зерна и оливкового масла. Некоторые солдаты были возмущены этим жестом, в котором они усмотрели ущемление собственных интересов. Всеобщее пьянство и праздничная атмосфера способствовали беспорядкам, которые привели к вспышке насилия. Цезарь никогда не отступал перед бунтовщиками, и теперь еще меньше был склонен к этому. По его приказу одного из зачинщиков забили камнями, а еще двоих ритуально обезглавили в присутствии коллегии понтификов и Flamen Martialis (жреца Марса). Этот ритуал, точный смысл которого остается неизвестным, состоялся на Марсовом поле, но две отрубленные головы принесли на форум и выставили у ростры. Порядок был восстановлен, и в дальнейшем ничто не нарушало ход празднеств. Цезарь всегда был хорошим «шоуменом» и заботился не только о живописных представлениях, но и об удобстве зрителей. В нескольких случаях были воздвигнуты огромные шелковые навесы, защищавшие публику от солнца [6].

В целом римляне получали удовольствие от триумфов, празднеств и игрищ Цезаря, хотя, по словам Диона Кассия, некоторые были шокированы масштабом кровопролития во время гладиаторских боев. Привычка диктатора читать письма и диктовать своим секретарям во время этих представлений тоже пришлась не по душе римлянам, но она дает представление о количестве дел, требовавших его внимания. Цезарь вел гражданскую войну не для того, чтобы реформировать Римскую республику, и, несмотря на утверждения Цицерона, нет никаких свидетельств того, что он большую часть своей жизни мечтал о личной власти. Он хотел во второй раз стать консулом и, без сомнения, разрабатывал законодательные инициативы для нового консульского срока. Вместо этого — по крайней мере, по его собственному мнению, — ему пришлось вести междоусобную войну, победа в которой принесла ему гораздо большую власть. За его третьим консульством в 46 году последовал четвертый и пятый срок в 45 и 44 годах; большую часть этого времени он сохранял диктаторские полномочия и ряд дополнительных прав, дарованных сенатом. Он не находился в Риме в течение всего этого времени, так как в ноябре 46 года отправился в Испанию для завершения гражданской войны и вернулся в Италию следующим летом. В этом свете масштаб его законотворчества выглядит тем более поразительным. Цезарь постоянно находился за работой, и, хотя его помощники, такие как Оппий и Бальб, несомненно корпели над юридическими формулировками, главные концепции всегда принадлежали ему. Цезарь правил недолго, поэтому неудивительно, что некоторые проекты так и не были начаты, а многие другие остались незавершенными после его смерти.

Не всегда бывает легко установить его действия, и еще труднее определить его подлинные намерения. После гибели Цезаря война между его сторонниками и убийцами разгорелась с новой силой, и каждая из сторон выступала с совершенно разными утверждениями о его долгосрочных планах. Путаницу усугубляет то обстоятельство, что после окончания гражданской войны Октавиан, приемный сын Цезаря, впоследствии названный Августом и ставший первым римским императором, принял официальное имя Гай Юлий Цезарь Октавиан. Это означало, что, если сам Цезарь или его приемный сын издавал закон или основывал колонию, и то и другое становилось известным под названием lex Julia или colonia Julia соответственно. Следовательно, если сохранилось лишь название без указания даты, часто бывает невозможно установить, кому принадлежит авторство. Известно, что в некоторых случаях Август осуществлял ранее намеченные планы Цезаря, а в других случаях действовал по собственной инициативе. Подробная дискуссия о всевозможных мерах, разработанных Цезарем, потребовала бы очень много места и увела бы нас слишком далеко от главной цели. Мы ограничимся кратким очерком, сосредоточившись на самых известных законодательных мерах [7].

Ясно, что Цезарь обладал громадной властью, но историки расходятся во мнениях о его генеральных целях. Некоторые предпочитают считать его провидцем, понимавшим, с какими проблемами столкнулась Римская республика, и пришедшим к выводу, что прежняя система управления просто не может справиться с изменившимися обстоятельствами и что монархическая власть является единственным решением. В его планы входили не только политические перемены, но и радикальный сдвиг во взаимоотношениях между Римом и остальной Италией, а также римскими провинциями. Замечание, сделанное в письме Метеллу Сципиону от 48 года до н. э., что Цезарь хотел лишь «процветания для Италии, мира для ее провинций и безопасности для римских властей», иногда толковалось как четкий план действий. Критики этой точки зрения рассматривают вышеупомянутую фразу как невнятный лозунг, использованный в пропагандистских целях во время гражданской войны. Для них Цезарь был не радикальным реформатором или провидцем, а глубоко консервативным аристократом, который рвался к власти в поисках личной славы. Движимый традиционными мотивами, он почти не имел представления, что будет делать после того, как возьмет власть в Риме. Согласно этому мнению, его масштабные реформы по целому ряду направлений не были частью последовательной программы действий, но указывали на отсутствие какого-либо общего плана. Цезарь занимался множеством вещей просто потому, что не мог выбрать самое главное, и заменял стратегическое видение лихорадочной внешней деятельностью. Оба мнения представляют крайние взгляды, и большинство ученых занимают более взвешенную позицию. Но, прежде чем вернуться к повествованию, будет полезно рассмотреть некоторые аргументы [8].

Когда Цезарь пришел к власти, государственная система Римской республики перестала эффективно функционировать. Гражданская война подорвала основы миропорядка, созданного римлянами, но еще до этого государственные учреждения расшатывались под напором бурных политических схваток, часто сопровождавшихся открытым насилием. Цезарь понимал, что уважение к традициям, имевшее важное значение для большинства римлян, нужно как можно скорее сопоставить с действенной системой государственного управления. Не менее важно было вознаградить тех, кто сражался за него и заслужил почести, и помиловать или сурово покарать тех, кто противостоял ему.

Осенью 46 года до н. э. Цезарь начал программу колонизации и раздачи земельных наделов своим ветеранам. Для этой цели использовались общественные земли и земельная собственность, конфискованная у погибших или непримиримых помпеянцев, но когда этого не хватало, землю приходилось покупать по справедливой цене. Цезарь постарался избежать мятежей и гонений, происходивших в то время, когда Сулла раздавал землю своим ветеранам. Судя по всему, сначала были демобилизованы лишь те, кто отслужил полный срок (неизвестно, какую часть армии они составляли), а оставшимся предстояло ожидать демобилизации в свое время. Программа демобилизации относилась главным образом к Италии, но ветераны также селились в Северной Африке и Трансальпийской Галлии, где, к примеру, колония Нарбон была значительно расширена. В память о своих триумфах Цезарь не только раздавал деньги обычным римлянам наравне с солдатами, но и включил гражданское население в свою программу колонизации. В провинциях был основан ряд колоний, а общий план предусматривал переселение 80 000 человек. Цезарь возродил план Гая Гракха по основанию колонии на месте Карфагена, а другое новое поселение было заложено в Коринфе, который, как и Карфаген, подвергся уничтожению в 146 году до н. э. В некоторых случаях место для колонии выбирали с целью наказания той или иной общины, выступившей против Цезаря во время войны, но даже тогда условия жизни не были особенно суровыми.

Программа колонизации требовала огромных усилий: во всех регионах проводились тщательные землемерные работы и устанавливалось право собственности на землю перед разметкой участков и началом индивидуального распределения. На каждом этапе Цезарь и его помощники принимали петиции от заинтересованных сторон. К примеру, Цицерон смог добиться исключения для одной общины в Эпире ради своего друга Аттика, который имел там поместье и собственные интересы. По возможности Цезарь старался удовлетворить демобилизованных ветеранов и гражданских колонистов, не причиняя слишком больших неудобств регионам, где основывались новые колонии.

В Риме существовала старинная традиция распределения земель для граждан под руководством политиков-publicani, возникшая задолго до братьев Гракхов. Аграрный закон Цезаря был краеугольным камнем его законодательной программы в 59 году до н. э., а теперь, получив большую свободу действий, он приступил к гораздо более масштабным реформам в этом направлении. Он вознаградил своих солдат, а также убрал из Рима потенциально мятежную часть населения и дал людям средства для прокормления своих семей. В политическом отношении он выиграл от этого, и многие оказались у него в долгу, и в то же время предпринятые меры значительно увеличили численность зажиточных граждан.

Нет причин сомневаться, что Цезарь и многие его современники считали программу колонизации благом для государства. Даже Катон в 59 году до н. э. полагал, что единственным недостатком аграрного закона, представленного Цезарем, было авторство этого закона. С учетом грандиозного масштаба новых проектов, их предстояло осуществлять в течение долгого времени. Сам Цезарь успел воплотить в жизнь лишь незначительную часть своих планов. Амбициозный проект по осушению Помптинских болот так и не продвинулся дальше теоретического этапа, но он указывает на замыслы по дальнейшему расширению сельскохозяйственных земель и обеспечению более или менее достойных условий жизни для большого количества римской бедноты. Другой так и не осуществленный план предусматривал изменение русла Тибра, что обеспечивало более удобный доступ к воде и защищало некоторые районы города, подверженные весенним разливам [9].

Армейские командиры, особенно трибуны и центурионы, тоже оказались в выигрыше от распределения земель. Наиболее выдающиеся сторонники Цезаря получили высокие должности, и это привело к ряду изменений в традиционном устройстве римской магистратуры. В 47 году Цезарь увеличил численность преторов с восьми до десяти человек. Осенью следующего года ему не хватило времени для проведения большинства выборов между возвращением из Африки и отправкой в Испанию. Поэтому по возвращении из Испании в октябре 45 года он избрал 14 преторов и 40 квесторов до конца года и 16 преторов и еще 40 квесторов, которые должны были занять свои посты с 1 января 44 года. В то же время он сложил с себя консульские полномочия за 45 год, когда он занимал этот пост в отсутствие коллеги — точно так же, как Помпей в начале 52 года до н. э. Его легаты Фабий и Требоний были избраны временными консулами до конца года.

Хотя сенат наделил Цезаря правом назначать магистратов, он довольствовался направлением рекомендаций, которые зачитывались вслух на соответствующем собрании. Судя по всему, его протекция всегда оказывалась успешной, и другие претенденты не осмеливались выставлять свои кандидатуры. Формальности до некоторой степени были соблюдены, но нескрываемое желание Цезаря возвысить своих многочисленных сторонников противоречило старинной традиции. Когда Фабий Максим ушел посмотреть театральное представление и был объявлен консулом, несмотря на свое отсутствие, собравшиеся якобы вскричали: «Он не может быть консулом!». Цезарь узнал об этом, когда председательствовал на собрании триб, которому предстояло избрать квесторов на следующий год. Вместо этого он распустил собрание, затем заставил избирателей снова собраться уже в качестве центуриатной комиции (собрание центурий) и проголосовать за нового консула. В тот же день после полудня был избран другой его легат, Гай Каниний Ребилий, чей срок на посту консула таким образом продолжался не более нескольких часов. Неделю спустя Цицерон пошутил, что «в консульство Каниния никто не успел даже позавтракать. Впрочем, при нем не случилось ничего плохого, ибо он проявил такую невероятную бдительность, что за все время, пока был консулом, ни разу не ложился спать». Говорили, что он советовал всем своим знакомым поскорее пойти и поздравить Каниния, прежде чем тот покинет свой пост. С другой стороны, в частных беседах он признавался, что это повод скорее для слез, чем для смеха [10].

У временных консулов, фактически назначенных Цезарем, едва ли оставалось время для каких-то значительных дел, даже с учетом того, что они обладали свободой действий, а не просто осуществляли законодательные инициативы диктатора. Вместе с тем они обладали всеми полномочиями и символами своей должности. Цезарь фактически повысил десятерых бывших преторов до консульского статуса, даже не назначая их на высшие посты, так как ему нужно было наградить многих своих сторонников в короткое время. Формально такие назначения не являлись незаконными, но не имели прецедентов и не способствовали престижу высоких должностей. Сходным образом, резкое увеличение количества других постов неизбежно обесценивало их, но в данном случае у Цезаря имелось некоторое оправдание. Сулла определил восемь преторских должностей, так как это число соответствовало количеству провинций, находившихся под властью Рима. С тех пор Римская империя значительно расширилась в ходе аннексий и завоеваний, и возникла необходимость в большем количестве магистратов для управления новыми провинциями. Избранные квесторы автоматически становились сенаторами, так что численный состав сената ежегодно увеличивался как минимум на 40 человек. Цезарь также имел право назначать новых сенаторов и даровать человеку статус патриция, если он считал это необходимым.

Еще до потрясений и огромных потерь гражданской войны институт цензорства перестал нормально функционировать, главным образом из-за трений между коллегами, разделявшими этот пост. В результате численный состав сената значительно сократился. Цезарь назначил сотни новых сенаторов; он не только возместил потери, но и расширил состав сената. В свое время Сулла удвоил численность сенаторов и довел ее примерно до 600 человек, но ко времени смерти Цезаря в Риме насчитывалось 800—900 сенаторов. Кое-кто из них подвергся изгнанию из сената в предыдущие годы или не был допущен к политической деятельности из-за того, что члены его семьи некогда выступали на стороне Мария. Большинство новых членов происходили из старинных всаднических родов, включая многих представителей местной аристократии, но несколько бывших центурионов тоже стали сенаторами. Более того, в состав сената вошли люди из семей, недавно наделенных полными гражданскими правами, включая галлов из Цизальпийской, а возможно, также из Трансальпийской провинции. Ходили шутки о «варварах», снявших кожаные штаны, чтобы надеть тогу, и кто-то вывесил на форуме лозунг, призывавший добропорядочных горожан не показывать новым сенаторам дорогу к дому заседаний. Впрочем, маловероятно, что кто-либо из «чужеземцев», попавших в состав сената, не умел свободно изъясняться на латыни, не имел хорошего образования и заметно отличался в культурном отношении от настоящих римских аристократов [11].

Некоторые новые назначения могли показаться скандальными; как мы помним, Цезарь любил говорить, что он готов вознаграждать даже преступников, если они помогут ему. Многие его назначенцы, получившие командные должности в провинциях, впоследствии были обвинены в коррупции и вымогательстве и признаны виновными. Одним из таких людей был будущий историк Саллюстий, оставшийся управлять Африканской провинцией после битвы при Тапce. В своем сочинении он отрицает какую-либо вину, и вполне возможно, что он скорее был наивным, чем коррумпированным человеком. Другой преданный сторонник Цезаря, известный своей жестокостью, так и не добился назначения в провинцию, но Цезарь сделал ему щедрый денежный подарок.

Как бы то ни было, в целом новые сенаторы мало отличались от предыдущих. В прошлом отпрыски знатнейших римских семейств часто демонстрировали алчность, коррупцию, некомпетентность и множество других пороков. Более серьезное обвинение состоит в том, что, расширив состав сената, Цезарь сделал его слишком громоздким органом, плохо подходившим для плодотворных дебатов. В этом есть смысл, но в последние годы жизни Цезаря ему пришлось принимать так много единоличных решений, что лишь незначительная часть государственных дел выносилась на обсуждение в сенате. Чаще всего вопрос решал сам Цезарь и его советники за закрытыми дверями; потом они выпускали указ, якобы утвержденный сенатом и даже включавший вымышленный список присутствовавших на заседании. Цицерон был удивлен, когда получил целый ряд писем из римских провинций, где его благодарили за голосование в поддержку их петиций. В большинстве случаев он раньше даже не слышал о них и не принимал никакого участия в обсуждении вопросов. Существовало так много дел, требовавших внимания, что просто не оставалось времени на формальное разбирательство, хотя интересно отметить, что Цезарь всегда представлял свои решения в корректной и традиционной форме, особенно для дальних адресатов, не имевших представления о том, что происходит на самом деле. Двумя его главными помощниками в этой работе были Оппий и Бальб, которые так никогда и не стали сенаторами. Хотя вопросы решались беспрецедентным и неконституционным образом, даже критики Цезаря не оспаривали, что он со своими помощниками обычно принимал взвешенные и разумные административные решения [12].

Цицерон был одним из многих бывших сторонников Помпея, помилованных Цезарем, и теперь заседал в сенате среди своих бывших оппонентов. Сначала он решил не принимать участия в дебатах и посвятить свои силы литературному труду, а не политической деятельности. Брут, сын Сервилии, был другим человеком, принявшим такое решение, хотя он проявлял большую активность, и Цезарь отправил его управлять Цизальпийской Галлией — возможно, с пропреторскими полномочиями, хотя он еще не получил назначения на этот пост. Его шурин Кассий примерно в то же время получил пост легата. Другие бывшие сторонники Помпея прекратили сопротивление, но официально не сдались на милость победителя и не могли вернуться в Италию без его разрешения, поэтому оставались в изгнании и надеялись, что родственники и друзья смогут подвигнуть Цезаря к снисходительности. Прошел слух, что он получает удовольствие от проволочек при рассмотрении дел своих самых язвительных оппонентов, считая их беспокойство и даже отчаяние небольшим воздаянием за те неприятности, которые они ему причинили. Одним из таких людей был Марк Клавдий Марцелл, консул 51 года до н. э., который устроил согласованную атаку на позиции Цезаря и приказал бичевать магистрата из Новых Кум. Он почти не принимал активного участия в гражданской войне, хотя и способствовал ее началу, но отказывался вступить в прямую переписку с Цезарем. Вопрос о его участи был поднят Пизоном, тестем Цезаря, при поддержке двоюродного брата Марцелла, который был консулом в 50 году до н. э. и мужем внучатой племянницы Цезаря, а также другими сенаторами, присутствовавшими на заседании. Цезарь удовлетворил эту просьбу, что побудило Цицерона нарушить молчание и произнести хвалебную речь в честь человека, который «предпочел поставить авторитет сената и достоинство Республики выше личных обид и подозрений». Вскоре после этого он произнес другую речь — на этот раз на форуме, а не в сенате — в которой призвал к возвращению Квинта Лигария. По словам Плутарха, в самом начале речи Цезарь открыто заявил, что Лигарий является врагом государства и не заслуживает пощады, но хотя решение уже было принято, он все равно дослушал Цицерона ради удовольствия, которое он получал от красноречия оратора. Потом он якобы прослезился и немедленно простил своего бывшего противника. Постепенно союзники Помпея, в том числе очень известные люди, стали возвращаться в Рим, а некоторые даже вернулись к политической деятельности. Марцелла не было среди них, так как один из членов семьи убил его в бытовой ссоре, прежде чем тот успел вкусить плоды милосердия. Все больше людей, сохранявших нейтралитет во время войны, соглашались служить при Цезаре, в том числе известный юрист Сергий Сульпиций Руф, который отправился губернатором в Грецию. Цицерон продолжил активные выступления и в течение некоторого времени сохранял оптимизм, советуя Цезарю приложить все силы к тому, чтобы вернуть Республику в «надлежащее состояние» [13].

Программа колонизации позволила существенно уменьшить численность населения переполненного Рима, но Цезарь также был озабочен улучшением и налаживанием жизни остальных горожан. Он внимательно изучил систему бесплатного распределения зерна и пришел к выводу, что она плохо организована и способствует злоупотреблениям. Были произведены новые расчеты, основанные на поквартальной оценке с использованием информации о квартиросъемщиках, предоставленной владельцами недвижимости. Общее количество получателей бесплатного «пособия» уменьшилось с 320 000 до 150 000 имен. Эта цифра была зафиксирована, а преторы получили распоряжение добавлять новые имена при создании вакантных мест после смерти получателей. Некоторые получатели, вычеркнутые из списка, по всей вероятности, нашли работу и деньги на пропитание благодаря масштабным строительным проектам Цезаря, сосредоточенным вокруг септы на Марсовом поле и нового комплекса на форуме. Не ограничившись пышными играми и представлениями, Цезарь нашел другие способы облагодетельствовать Рим, возникшие под влиянием того, что ему довелось видеть в эллинистических городах, прежде всего в Александрии. Он гарантировал полные гражданские права любому врачу или учителю, готовому приехать в Рим и работать в городе. В подражание знаменитой Александрийской библиотеке, он распорядился о создании в Риме сходного центра просвещения и поручил известному ученому Терренцию Варрону (одному из бывших командиров Помпея в Испании) заведовать собранием произведений латинской и греческой литературы. Другой план предусматривал тщательную кодификацию свода римских законов, но его осуществление даже не началось, и фактически он был завершен лишь через несколько столетий [14].

Одним из наиболее долговечных проектов Цезаря была реформа календаря, тоже проведенная под влиянием идей эллинизма. Александрийский астроном Сосиген сыграл ведущую роль в составлении расчетов. Старый римский календарь состоял из 355 дней; он был основан на лунном цикле и нуждался в постоянных уточнениях. На коллегии понтификов возлагалась задача по добавлению «переходных месяцев» в попытке сохранить хотя бы некоторое подобие связи между официальным годом и естественной сменой сезонов. Эта система была очень запутанной и подверженной политическим манипуляциям; к примеру, имелась возможность продлевать или укорачивать срок службы на выборных должностях, исходя из политической конъюнктуры. Когда Цицерон служил проконсулом в Киликии, он очень опасался, что кто-нибудь сделает это и таким образом отсрочит дату его возвращения в Рим. Во время гражданской войны календарь почти на три месяца опережал фактическую смену времен года. Система, предложенная Цезарем, выглядела гораздо более логичной и могла функционировать без необходимости в ежегодных поправках. Один переходный месяц продолжительностью около трех недель уже был вставлен в конце февраля 46 года до н. э. Теперь были добавлены еще два переходных месяца между ноябрем и декабрем, так что год в итоге состоял из 445 дней. Благодаря этому отсчет времени по новому календарю начинался с 1 января 45 года до н. э., что считалось «правильным временем» для начала солнечного цикла. Месяцы юлианского календаря имели разную продолжительность, но в сумме составляли 365 дней. Каждые четыре года один день (а не целый месяц) прибавлялся к календарю после 28 февраля. Эта система до сих пор используется православной церковью, но в XVI веке с благословения папы Григория XIII в нее были внесены небольшие изменения, и этот «григорианский календарь» служит людям и поныне. Реформа Цезаря покончила с неразберихой и возможностью политических злоупотреблений. Благодаря ей в году появилось 10 дополнительных дней, каждый из которых считался fas, или днем, когда можно было проводить общественные мероприятия, такие как заседания сената или народные собрания. Несмотря на удобство нового календаря, у нас есть свидетельства, что это новшество (или, точнее, тот факт, что его инициатором был Цезарь) столкнулось с сопротивлением. Когда кто-то сказал Цицерону, что на следующий день созвездие Лиры должно подняться над горизонтом, он язвительно заметил, что, судя по всему, это должно произойти в соответствии с официальным распоряжением диктатора [15].

Цезарь был исполнен решимости навести порядок в законодательной сфере, но при этом во многом руководствовался римскими традициями. В прошлом многие законы, регулировавшие расходы населения, издавались с целью ограничения чрезмерной роскоши среди римской элиты. Цезарь ввел собственный закон, воспрещавший использование паланкинов и ношение жемчугов и пурпурных одежд, за исключением отдельно поименованных граждан или групп по конкретным дням. Разные экзотические и дорогие продукты тоже попали под запрет, и специально назначенные люди проверяли ассортимент торговых лавок в окрестностях форума. Ходили слухи о солдатах, врывавшихся в дома и конфисковывавших запрещенные деликатесы прямо с обеденного стола. В долгосрочной перспективе этот закон имел не больше последствий, чем предыдущий. Частично он был обусловлен политическими соображениями с целью лишить потенциальных соперников возможности демонстрировать свое богатство и завоевывать голоса избирателей с помощью роскошных пиров. На заднем плане могло присутствовать желание, чтобы городские торговцы уделяли больше внимания поставкам жизненно необходимых, а не экзотических товаров. Судя по всему, даже сам Цезарь не надеялся на неукоснительное исполнение этого закона. Вероятно, им также двигало желание вернуться к традиционной суровой простоте, часто восхваляемой, но редко поддерживаемой римлянами. В таком случае довольно забавно, что инициатива исходила от Цезаря, известного коллекционера жемчугов и произведений искусства. По утверждению Диона Кассия, он также хотел поощрить рождаемость, предлагая льготы для семей с тремя и более детьми.

Коллегии, или торговые гильдии, устроенные по региональному принципу и превращенные людьми вроде Клодия в политические шайки, теперь находились под запретом. Единственным исключением были законные ассоциации; к примеру, собрания римских евреев в синагогах могли происходить беспрепятственно. Римским гражданам в возрасте от 20 до 40 лет было запрещено проводить более трех лет подряд за границей, за исключением военной службы или отправления официальной должности. Особое внимание уделялось сыновьям сенаторов, которым вообще запрещалось выезжать за рубеж, иначе как в свите губернатора или вместе с армией. Цель таких постановлений остается не вполне ясной, хотя предположительно они должны были препятствовать объединению молодых аристократов с вооруженными противниками действующей власти, что бросало тень на остальных членов семьи. Другие, более практичные законопроекты касались поддержания чистоты на улицах Рима и отлаженного функционирования городской инфраструктуры. Многие законодательные меры Цезаря имели популистский оттенок, но сами по себе его реформы не создавали необходимости в чрезвычайных мерах. Он попытался улучшить жизнь многих слоев общества и при этом явно старался не облагодетельствовать одних за счет других [16].

Цезарь интересовался не только Римом. Вероятно, памятуя о восстании Спартака, он издал закон, согласно которому по меньшей мере одну треть рабочей силы на огромных сельскохозяйственных поместьях южной Италии должны были составлять свободные работники, а не рабы. Некоторые считают, что он заложил основы для создании городских конституций (municipia) в Италии, хотя этот вопрос горячо оспаривается. Он мог интересоваться подобными вещами, и значительная часть законов, изданных в его время, была предназначена для применения во всей Италии и ее провинциях.

Во время своих кампаний в Средиземноморье Цезарь тратил много времени на улаживание разногласий и подтверждение или изменение правил, регулирующих отношения с провинциальными общинами или монархами. Как мы могли убедиться, главной задачей в таких случаях был сбор средств для ведения борьбы с мятежниками, но Цезарь также стремился поддерживать мир и стабильность в регионах, которые он оставлял за собой, — хотя бы потому, что недовольство могло сыграть на руку его противникам в Риме. Еще на раннем этапе карьеры он сделал себе имя, выступая в судах с обвинениями против коррумпированных губернаторов, а во время своего первого консульства издал закон, регулирующий поведение этих магистратов. В качестве диктатора он добавил новые ограничения, самым важным из которых был жестко установленный срок службы: не более двух лет в должности проконсула и один год в должности пропретора. По мнению Диона Кассия, таким образом он воспрепятствовал кому-либо еще последовать собственному примеру, но даже самые суровые критики считали такую меру разумной [17].

Неудачное назначение губернатора предопределило последний значительный эпизод гражданской войны. Квинт Кассий Лонгин служил квестором в Испании и остался управлять провинцией Дальняя Испания после поражения Афрания и Петрея. Из-за своей алчности и буйного нрава он навлек на себя ненависть не только местных жителей, но и собственных солдат. Это привело к мятежу, причем многие из его подчиненных открыто заявили о своем переходе в стан Помпея. Кассий пережил одну попытку покушения, но потом решил бежать и в концов концов утонул вместе с кораблем, перевозившим награбленную добычу. Цезарь еще раньше узнал о его проступках и назначил замену, но ущерб уже был причинен. Гней и Секст, сыновья Помпея, вскоре прибыли в Испанию, чтобы заручиться поддержкой в этом регионе, где их отец имел многочисленные связи. После битвы при Taпce к ним присоединился Лабиэн и другие изгнанники. Сначала Цезарь считал эту проблему незначительной и надеялся, что его легаты справятся с помпеянцами без необходимости его личного присутствия в Испании. В конце 46 года до н. э. он понял, что этого недостаточно, и решил возглавить командование. Как упоминалось ранее, старшие магистраты на этот год не избирались, поэтому он оставил Рим под формальным руководством Лепида в должности «мастера конюшни» с восемью назначенными префектами. На самом деле большинство повседневных решений принимали Оппий и Бальб. Менее чем через четыре недели он появился на сцене военных действий в Дальней Испании. В пути Цезарь не только занимался своими обычными делами, но также сочинил поэму под названием «Путешествие» (Iter).

Гнею Помпею недоставало отцовского военного таланта, но он был весьма решительным человеком и теперь оказался во главе армии из тринадцати легионов и большого количества вспомогательных войск. После отъезда Цезаря в Испанию возникли опасения, что, несмотря на все свои победы, он может оказаться разгромленным, так как в его распоряжении имелось только восемь легионов, лишь два из которых (Пятый и Десятый, сильно поредевшие после сражений в Африке) могли считаться ветеранскими. Среди бывших помпеянцев, помилованных Цезарем, тоже началось брожение, потому что Гней Помпей имел репутацию непримиримого, вспыльчивого и грубого человека. В январе 45 года Кассий (шурин Брута и будущий заговорщик) выразил свои опасения в письме Цицерону:

Очерк военной кампании, известный как «Испанская война», был составлен одним из командиров Цезаря, но в литературном отношении это наиболее слабая из книг, впоследствии добавленных к его «Запискам». Многие подробности военных действий пропущены, и приходится довольствоваться лишь краткими комментариями. По прибытии в Испанию Цезарь узнал, что противник уже несколько месяцев осаждает город Улия, который оставался единственным важным населенным пунктом в местности, сохранившей к нему лояльность. Он немедленно выступил к столице провинции Кордове, чтобы снять давление на осаждаемый город. Кордову защищал Секст Помпей, и его мольбы о помощи вскоре заставили старшего брата отойти от Улии вместе с главной армией. Гней преследовал и тревожил армию Цезаря, приступившую к зимней осаде Кордовы, но отказывался дать генеральное сражение. Война велась в трудных условиях и с самого начала кампании была отмечена крайним ожесточением с обеих сторон. Решив, что город слишком хорошо укреплен и больше нет смысла оставаться на одном месте, Цезарь отвел войска и осадил городок Отегуа. Помпей последовал за ним, но по-прежнему уклонялся от боя. Осадные работы значительно продвинулись, и вскоре стало ясно, что многие горожане хотят капитулировать. Узнав об этом, командир гарнизона вывел всех подозреваемых на стены и казнил вместе с членами их семей. Несмотря на это, Гней не смог помочь своим соратникам, и в конце концов гарнизон был вынужден капитулировать; это произошло 19 февраля 45 года до н. э. Местные общины все чаще отправляли к Цезарю своих представителей с пожеланием перейти на его сторону, а в легионах Помпея участились случаи дезертирства. Гней отвечал беспощадной расправой над подозреваемыми в измене. Ближе к концу месяца солдаты Цезаря захватили четырех вражеских лазутчиков и распяли троих из них, потому что те оказались рабами. Четвертого, который был легионером, обезглавили, как и подобало римскому гражданину. По мере отступления Помпея Цезарь следовал за ним и приблизился к городу Урсу (современная Осуна). Неприятель встал лагерем в окрестностях городка Мунда, примерно в шести милях [19].

Утром 17 марта Гней вывел своих солдат из лагеря и построил в боевом порядке на холмистой гряде в окрестностях Мунды. Цезарь решил, что у него появилась возможность дать генеральное сражение, чего он добивался с самого начала кампании, и приказал своим войскам занять позиции на равнине перед противником. Он ожидал, что помпеянцы спустятся и будут сражаться на ровной местности, так как они всем своим видом демонстрировали уверенность в собственных силах. Вопреки его ожиданиям, Гней продолжал держать своих солдат на склоне, но Цезарь все равно решил атаковать, несмотря на невыгодное положение. Соотношение сил, вероятно, тоже было не в его пользу, хотя сомнительно, что все тринадцать легионов Помпея были полностью укомплектованы, принимая во внимание предыдущие потери и необходимость оставлять в городах гарнизоны. Цезарь имел заметное превосходство в коннице, но характер местности не был особенно благоприятным для ее использования. Цезарь доверился своей удаче, командным способностям и храбрости своих войск, которые в битве при Taпce наглядно показали свое недовольство промедлением с его стороны. Как обычно, Десятый легион стоял на правом фланге. Пятый и Третий легионы (последний, возможно, служил под его командованием в Галлии, а затем был передан Помпею) находились на левом фланге, а еще пять легионов образовывали центр боевой линии.

Цезарь дал сигнал к наступлению, но противник не ответил тем же до последней минуты, когда солдаты Помпея устремились в контратаку. Завязалась ожесточенная схватка; и на первых порах показалось, что Гней одерживает верх. На одном участке строй Цезаря начал прогибаться, и возникла опасность, что боевая линия может рухнуть. Как и в битве при Сабисе много лет назад, Цезарь немедленно поспешил на место. Утверждается, что он приблизился на расстояние десяти шагов к вражескому строю. Сначала он находился в одиночестве, уклоняясь от копий или принимая удары на щит, но потом к нему присоединились ближайшие командиры и остальные легионеры. Эта история не попала в хроники «Испанской войны» и несомненно изобилует преувеличениями, но дает некоторое представление о решительном характере битвы при Мунде. По свидетельству Плутарха, Цезарь впоследствии заявил, что он часто сражался ради победы, но в этот раз впервые бился за свою жизнь.

Десятый легион первым проделал брешь на левом фланге противника и развил свой успех, несмотря на малочисленность. Гней приказал Лабиэну взять один легион и закрыть брешь, но конница Цезаря уже охватывала другой фланг армии Помпея. Пока он пытался организовать оборону на фланге, строй в центре внезапно рухнул, и вся армия обратилась в бегство. О жестокости боя свидетельствует тот факт, что Цезарь потерял около 1000 солдат — больше, чем в битве при Фарсале, — при том, что его армия вряд ли насчитывала более 25 000—30 000 человек. Потери сторонников Помпея якобы превысили 33 000 человек, хотя это похоже на преувеличение. Легионеры Цезаря воздвигли жуткую гору из отрубленных голов под стенами Мунды, которая еще недолго пыталась противостоять осаде. Лабиэн погиб в бою. Гней Помпей был ранен, но бежал с поля боя и попал в руки преследователей спустя несколько недель. Его казнили, а голову отослали Цезарю. Секст Помпей уплыл во главе небольшой флотилии, но в обозримом будущем он не представлял никакой существенной угрозы. Хотя некоторые сторонники Помпея еще продолжали сопротивление, гражданская война фактически закончилась [20].

Весть о победе пришла в Рим примерно через месяц, и сенат объявил 50 дней общественного благодарения в честь этого события. Цезарю присвоили титул «Освободителя», и в городе был воздвигнут храм Свободы. Кроме того, он получил титул императора на постоянной основе (в прошлом легионеры могли провозглашать своего полководца императором лишь сразу же после победы)[96]. В течение некоторого времени диктатор оставался в Испании, где штурмовал последние цитадели помпеянцев и занимался умиротворением провинции.

Вместе с тем он находил время для активной переписки; известно, что в конце апреля он написал Цицерону и выразил соболезнования в связи со смертью Туллии, любимой дочери оратора. Цицерон был важной общественной фигурой, и Цезарь всегда хотел заручиться его политической поддержкой, но сейчас это была далеко не простая формальность, так как он понимал, что значит потерять дочь. Цицерон гораздо нежнее относился к Туллии, чем к своей жене и сыну, и до конца дней не оправился от этой утраты.

В Испании Цезарь энергично занялся переформированием нескольких городов, придав им статус колоний, где бывшим горожанам пришлось жить вместе с отрядами демобилизованных ветеранов или других поселенцев. Он стремился вознаградить лояльность как солдат, так и гражданских лиц, как римлян, так и жителей провинции. На обратном пути он на несколько недель остановился в Трансальпийской Галлии, где занялся такой же административной работой и проинспектировал ветеранские поселения в Нарбоне и Арелате (современный Арль). Галльские города провинции получили латинский статус, и это означало, что их магистраты автоматически получали полноправное римское гражданство после окончания срока службы. Марк Антоний встретил его в Галлии, и отношения между ними заметно улучшились.

Цезарь вернулся в Италию только в конце лета и оставался за пределами Рима до тех пор, пока не отпраздновал очередной триумф в начале октября. На этот раз не было никаких сомнений, что он празднует победу над согражданами. Он совершил беспрецедентный поступок, позволив двум своим легатам, Квинту Педию и Фабию (которого он вскоре сделал консулом до конца года), отпраздновать собственный триумф за победу в испанской кампании. Подобные меры не могли встретить понимания среди его критиков в сенате. Во время своего триумфа Цезарь разгневался, когда трибун Понтий Аквила, единственный из десяти, отказался встать в присутствии диктатора. Аквила раньше принадлежал к партии Помпея и подвергся частичной конфискации имущества, но ему разрешили продолжить карьеру. Происшествие настолько разозлило Цезаря, что он вышел из себя и насмешливо крикнул: «Давай, трибун Аквила, отбери у меня Республику!» Говорят, что в течение нескольких дней он не давал кому-либо обещания без саркастической ремарки «если Понтий Аквила дозволит мне сделать это» [21].

Теперь Цезарь удостоился выдающихся привилегий. Его сделали диктатором на десять лет, и все магистраты находились у него в официальном подчинении. К этому он добавил консульские полномочия, которые мог брать и слагать с себя по собственному желанию в любое время. Вскоре он получил официальное право занимать пост консула в течение десяти лет. Согласно Диону Кассию, он также был наделен правами и полномочиями народного трибуна, хотя об этом не упоминается в других источниках. Кроме того, он контролировал всю римскую армию и государственную казну. Ему были оказаны грандиозные почести, хотя, по свидетельству Диона Кассия, он согласился принять лишь малую часть из того, что предлагал раболепный сенат. На официальных собраниях в сенате или на форуме он восседал в специальном кресле между двумя консулами. Статуя Цезаря, вырезанная из слоновой кости, была поставлена рядом со статуями богов и выезжала на колеснице во время торжественной церемонии перед открытием игр.

Существовала также другая статуя, установленная на Капитолии рядом со статуями царей, и третья, в храме Квирина (другое имя Ромула, мифического основателя Рима). Это забавляло Цицерона, так как существовала история, что Ромул был растерзан сенаторами, и он в шутку говорил, что ему приятнее видеть Цезаря рядом с Квирином, чем вместе с Салом, олицетворением крепкого здоровья и долголетия. К этому времени оратор был настроен менее оптимистично, чем год назад, когда Цезарь помиловал Марцелла и других своих бывших противников. Стало ясно, что Цезарь прочно захватил верховную власть и не проявляет никаких намерений вернуть сенату свободу действий. Большинство главных решений принималось в частном порядке такими людьми, как Оппий и Бальб, в отсутствие самого диктатора. Предметом беспокойства Цицерона было не качество принимаемых решений, а процедура их принятия. Для сенатора, особенно занимавшего высокий пост и привыкшего играть видную роль в дебатах, важные дела могли обсуждаться лишь на заседаниях сената. В свою очередь в сенате должны были заседать лучшие и самые уважаемые граждане, принадлежащие главным образом к известным аристократическим семействам, при поддержке немногочисленных, но одаренных «новых людей», таких как сам Цицерон. Позиция Цезаря вопиющим образом нарушала этот высокий идеал [22].

Многие сенаторы были готовы терпеть чрезвычайные полномочия Цезаря, пока оставалась угроза кризиса и возобновления гражданской войны. Но как только жизнь вошла в привычное русло, они захотели вернуться к нормальному положению вещей и восстановить свое былое влияние. Брут, встретившийся с Цезарем во время его возвращения в Италию через Цизальпийскую Галлию, полагал, что диктатор «собирается передать власть добрым людям» (парафраз фразы «лучшие люди» или «добрые люди» неизменно обозначал сторонников и единомышленников говорящего). Цицерон считал эту точку зрения наивной и даже абсурдной. Вероятно, во время этой встречи Цезарь пообещал Бруту преторство в 44 году до н. э. и пост консула в 41 году до н. э., когда тот должен был достичь подходящего возраста, что и стало причиной его энтузиазма. Брут всегда проявлял огромное уважение к своему дяде Катону, которое лишь возросло с тех пор, как Катон предпочел умереть вместо того, чтобы принять прощение из рук победителя. Он развелся со своей женой, которая была дочерью Аппия Клавдия, умершего от естественных причин во время македонской кампании, и женился на Порции, дочери Катона. Родственные браки не считались чем-то необычным среди римской элиты. Порция был вдовой Бибула, что подчеркивало связь с одним из самых непримиримых оппонентов Цезаря. В 46 году до н. э. Брут написал книгу под названием «Катон», где всячески превозносил своего дядю. По утверждению Цицерона, текст был плохо продуманным, а стиль оставлял желать лучшего; кроме того, оратора раздражало, что роль Катона в подавлении мятежа Катилины была преувеличена, а его собственная роль почти замалчивалась. Тем не менее по настоянию Брута Цицерон написал собственную книгу под таким же названием, где сосредоточился на личных достоинствах Катона, а не на его политической карьере, поскольку не хотел оскорбить Цезаря. Это было проще и в других отношениях, так как в прошлом Цицерон часто ставил под сомнение здравый смысл Катона в общественной жизни. Впоследствии он очень обрадовался, когда ему показали письмо Цезаря, где последний утверждал, что благодаря изучению книги Цицерона он улучшил собственный литературный стиль. С другой стороны, Цезарь говорил, что при чтении «Катона», написанного Брутом, он чувствовал себя гораздо более одаренным писателем [23].

Через несколько месяцев после самоубийства Катона один из самых жестких критиков Цезаря был представлен как идеал республиканской аристократической добродетели в двух книгах, находившихся в открытом обращении и заслуживших лестные отзывы современников. Одна из них была написана бывшим консулом и наиболее выдающимся оратором Римской республики, а другая Брутом, которого многие считали самым блестящим молодым человеком своего поколения. Когда Сулла был диктатором, никто не осмеливался восхвалять его противников подобным образом. Цезарь с самого начала объявил, что не будет подражать Сулле, и теперь не отступил от своих слов. После публикации книг он нашел время, чтобы прочитать их, но был слишком занят военными действиями против Гнея Помпея, а потому велел Гирцию собрать материал для собственной книги с критикой Катона. После разгрома помпеянцев Цезарь воспользовался этим материалом как основой для работы над своим «Анти-Катоном». Этот труд не сохранился, но в нем явно содержалось немало оскорбительных замечаний. Там утверждалось, что перед кремацией своего сводного брата Катон облачил его тело в лучшие одежды и украсил драгоценными металлами, но впоследствии приказал просеять пепел, чтобы извлечь расплавленное золото. Это могло быть обычной выдумкой, но эксцентричный образ жизни Катона действительно предоставлял Цезарю благодатный материал для работы. Одним из самых нелепых эпизодов было решение Катона развестись с женой, родившей ему нескольких детей, чтобы его друг, знаменитый оратор Гортензий, мог жениться на ней и обзавестись собственным потомством. Гортензий был сказочно богат, и после его смерти спустя недолгое время Катон повторно женился на вдове. Таким образом он возобновил успешный брак и получил в придачу недвижимое имущество и огромную сумму денег. Такое поведение было в лучшем случае странным, или, по мнению Цезаря, глубоко циничным.

Подобные сочинения нужно рассматривать в исторической перспективе. Катон люто ненавидел Цезаря, не раз чинил ему препоны в общественной карьере и, наконец, сыграл важную роль в разжигании войны. Замечание Цезаря после победы при Фарсале («Они сами хотели этого») прежде всего можно адресовать Катону — человеку, чья непримиримая враждебность вынудила будущего диктатора перейти через Рубикон, сражаться и убивать своих сограждан и разорвать римский мир на части. С этой точки зрения у него было достаточно причин для неприязни к Катону. Возможно, в обличительном пафосе «Анти-Катона» присутствовал элемент эмоциональности, но самое главное заключается в том, что Цезарь довольствовался письменным ответом. Он не лишил своей дружбы Брута или Цицерона, а вместо этого попытался убедить образованных римлян, что они не должны идеализировать Катона. В этом он потерпел неудачу, поскольку в качестве идеала суровой добродетели и непреклонной решимости мертвый Катон был гораздо более привлекателен, чем в образе живого и активного политика [24].

Режим Цезаря не был репрессивным. Несмотря на гневные вспышки и язвительные замечания по поводу мертвого Катона и живого Понтия Аквилы, его правление не стало более жестоким после битвы при Мунде. Тем не менее в государстве осталось много недовольных его деятельностью. Цицерон написал черновик программы и восстановления конституционного порядка, но предусмотрительно показал его Оппию и Бальбу, прежде чем послать Цезарю. Они внесли так много изменений, что оратор счел бессмысленным продолжать работу. Когда он узнал об оптимизме Брута по поводу намерения Цезаря «возвысить добрых людей», то с долей черного юмора заметил, что «Брут может возвыситься лишь в том случае, если повесится». Гражданская война закончилась, и давно заброшенные проблемы начали решаться, так что многие люди стали жить лучше, чем они жили раньше. Рим наслаждался миром и стабильностью, редко выпадавшими на его долю больше чем на одно десятилетие. Однако война оставила глубокие шрамы. Многие погибли — особенно пострадали знаменитые сенаторские семейства, — а тем, кто остался жить, пришлось столкнуться с последствиями своих решений, принятых в эти бурные годы. Цезарь проявил милосердие и пользовался своим политическим мастерством, чтобы завоевать сердца нейтрально настроенных римлян и своих разгромленных противников, но в конечном счете все знали, что он добился своего нынешнего положения с помощью военной силы. В некотором отношении ситуация имела много общего с созданием поселений в покоренной Галлии. Цезарю предстояло убедить сограждан, особенно принадлежавших к аристократической элите, что терпимое отношение к его господству будет предпочтительнее открытого противостояния. Это было последним испытанием для него [25].

В начале 44 года до н. э. Цезарю исполнилось 56 лет. Было бы удивительно, если бы тяготы многолетних военных походов со временем не взяли свое, поэтому Светоний говорит о его слабеющем здоровье. Однако у нас нет оснований полагать, что его эпилептические припадки ослабили его кипучую энергию. По римским меркам он уже давно миновал пору расцвета, но вполне мог бы жить еще 15—20 лет или еще дольше. Цезарь не ожидал своей гибели в марте 44 года до н. э., и люди, убившие его, явно не питали надежд, что природа сделает свое дело за них в ближайшем будущем. Смерть диктатора была внезапной и непредвиденной для всех, кроме заговорщиков. Поэтому когда мы смотрим на Цезаря и на созданный им режим, то должны понимать, что видим нечто незавершенное и находившееся в развитии. Август держал в руках бразды правления более сорока лет, и у системы, которую он создал, было достаточно времени для постепенного укрепления. В конечном счете невозможно узнать, что Цезарь собирался совершить и каких успехов он мог бы добиться. Слухи о его намерениях, иногда самые нелепые, широко распространились еще при его жизни, а после его смерти активная пропаганда противоборствующих сторон во время нового витка гражданской войны внесла еще большую путаницу. Особенно жаль, что письма Цицерона за первые три месяца 44 года так и не были опубликованы и у нас не осталось литературных свидетельств современников, относящихся к этому важному периоду.

Неизбежно остаются некоторые сомнения о многих долгосрочных замыслах Цезаря, но ясно, что он собирался покинуть Рим и Италию на ближайшие три года. Заговорщики нанесли удар, зная о том, что диктатор через несколько дней собирается приступить к новой военной кампании. На этот раз его противниками были чужеземцы, и слава от победы над ними не могла быть подвергнута никаким сомнениям. Первой его целью была война на Балканах против даков и царя Буревисты, которую он, вероятно, планировал еще в 58 году до н. э. Цезарь мог надеяться на завершение этой кампании до конца года. После этого он собирался выступить против парфян, так как поражение Красса в битве при Каррах до сих пор оставалось неотомщенным. Недавно парфяне снова вторглись в Сирию и оказали поддержку одному из непримиримых сторонников партии Помпея, намеревавшемуся возобновить гражданскую войну. Война с Парфией задумывалась как крупномасштабная операция: Цезарь отдал приказ о формировании шестнадцати легионов при поддержке 10 000 всадников. Хотя план прокладки канала через Коринфский перешеек предусматривал развитие торговли, он в первую очередь был предназначен для налаживания линий снабжения с будущим театром военных действий. По словам Плутарха, для работы над этим проектом был назначен греческий архитектор, но она вряд ли продвинулась дальше теоретических расчетов и была заброшена после смерти Цезаря.

Победа над Парфией считалась важной государственной задачей, и еще до начала гражданской войны ходило много слухов о том, что поход должен возглавить Цезарь или Помпей. Цезарь собирался приступить к делу с максимальной осторожностью и узнать как можно больше о противнике и его манере ведения войны, прежде чем дать генеральное сражение. Неясно, собирался ли он завоевать Парфию или просто хотел нанести парфянскому царю такое поражение, которое бы вынудило его принять мир на условиях Рим. Ходили фантастические слухи, будто он собирался вернуться в Италию после широкого обхода вокруг Каспийского моря через будущие области южной России и покорить германские племена по пути в Галлию. Но это противоречит методичности его расчетов. Такой поход неизбежно должен был занять более трех лет. Возможно, идея войны на Востоке была привлекательной для Цезаря по аналогии с Александром Великим, но у нас нет оснований полагать, что он пал жертвой таких непомерных амбиций. Конечно, сейчас нельзя сказать, могла ли его парфянская кампания завершиться успехом. Прошлые военные достижения Цезаря склоняют к такому выводу, если бы только ему не изменила обычная энергия и военное мастерство, не говоря уже о поразительной удаче. Однако парфяне были грозными противниками и упорно сопротивлялись Марку Антонию, когда он напал на них шесть лет спустя. Август предпочел войне дипломатию, подкрепленную угрозой силы, и достиг прочного мира на своей восточной границе. Его успех, как и неудачи следующих императоров в попытке одержать полную победу над Парфией, не обязательно означает, что план Цезаря был обречен на успех [3].

Цезарь не оставался в Риме постоянно в течение нескольких месяцев после своего триумфа, но каждый раз, когда он появлялся там, то развивал бурную деятельность. В декабре 45 года он прибыл на побережье Кампании в сопровождении эскорта из доверенных лиц, включая Бальба, и большой свиты, насчитывавшей около 2000 человек. Он остановился на ночлег на вилле рядом с поместьем Цицерона в окрестностях Путеолы и впоследствии написал подробный отчет об обеде, который он дал 19 декабря. Интересно, что он счел необходимым позаимствовать телохранителей (возможно, гладиаторов) у своего соседа, так как подозревал, что в противном случае его дом может быть ограблен солдатами, стоявшими лагерем поблизости. Утром Цезарь оставался на соседней вилле:

В то же время члены его свиты — как рабы, так и свободные люди — угощались и развлекались за столами, выставленными на улице. За обедом «не было разговоров о государственных делах, зато много говорили о литературе; в ответ на твой вопрос могу сказать, что он был рад и очень доволен». Несмотря на успешную трапезу, Цицерон сокрушенно заявляет, что Цезарь — не такой гость, которого хочется увидеть снова, хотя он явно понимал, что не может не пригласить Цезаря, когда тот окажется поблизости. В последние месяцы своей жизни Цезарь постоянно был занят, но оставался дружелюбным и обаятельным компаньоном за обеденным столом. Впрочем, он не всегда бывал так доступен, как многим хотелось. В начале 44 года Цицерон посетил Цезаря в Риме и долго ждал, пока его не пригласили в покои диктатора. Впоследствии он вспоминал слова Цезаря: «Разве я могу сомневаться, что меня сильно недолюбливают, когда Марку Цицерону приходится сидеть и ждать и он не может просто прийти и встретиться со мной, когда пожелает? Если на свете есть благовоспитанный человек, это он, но я не сомневаюсь, что он ненавидит меня».

Цезарь был подвержен вспышкам гнева, но у нас нет никаких оснований полагать, что его характер заметно изменился в худшую сторону. В связи с предстоящей кампанией и без того огромный объем его работы еще увеличился, поэтому создавалось впечатление, что он постоянно куда-то спешит. В личном общении Цицерон и большинство других сенаторов по-прежнему находили его любезным и обходительным. Они ненавидели в Цезаре не самого человека, а его положение и то, что оно означало для Римской республики. В конце 45 и начале 44 года это положение еще не вполне утвердилось, и по мере укрепления его власти отношение к нему тоже менялось. Это приводит нас к основополагающему вопросу о долгосрочных планах Цезаря [4].

Нет сомнения, что в конце 45 года до н. э. Гай Юлий Цезарь фактически стал монархом. Он в буквальном смысле обладал гораздо большей властью, чем любой другой человек, группа людей или государственное учреждение в Римской республике. Он достиг этого положения благодаря победе в гражданской войне, но особые властные полномочия были получены им от сената и римского народа. Традиционно власть диктатора ограничивалась шестимесячным сроком. В сходных обстоятельствах Сулла не ставил себе временных ограничений, слагая с себя властные полномочия и возвращаясь к частной жизни по своему желанию. Цезарь считал это безграмотным с политической точки зрения. Он уже был назначен консулом и диктатором на десять лет, что совершенно не вписывалось в рамки римского права. В начале 44 года он был назначен пожизненным диктатором (dictatorperpetuo). Кроме того, ему были даны полномочия цензора, которыми он эффективно пользовался до конца своей жизни. Многие его почести имели более символический характер. Его назвали «отцом отечества» (parens patriae), хотя он был не первым, кого возвеличили подобным образом: Цицерона провозгласили «отцом отечества» после раскрытия заговора Катилины. Цезарю также позволили совершать один ритуал, более престижный, чем триумф, — право посвящения «высших трофеев» (spolia opinia), которым наделяли только полководца, убившего вражеского предводителя в личном поединке. У нас нет сведений, что он хотя бы однажды успел совершить этот ритуал. Еще одной выдающейся почестью было разрешение сидеть в театре рядом с народными трибунами. В других официальных случаях он восседал между двумя консулами, когда сам не осуществлял консульские обязанности. Старое церемониальное сиденье из слоновой кости было заменено креслом с золотой отделкой. Его день рождения стал общественным праздником, а один из месяцев был переименован в его честь. Он также стал первым римлянином, изображенным на монетах, отчеканенных при его жизни. Его профиль появлялся лишь на некоторых монетах, и только во времена Августа этот обычай был введен повсеместно [5].

Почести, оказанные Цезарю, явно принадлежали к традиции прославления других знаменитых римских аристократов, таких как Сципион Африканский (старший и младший), Марий, Сулла и Помпей. Однако в его случае объем и количество привилегий, дарованных одному человеку, были беспрецедентными. Вынос его статуи вместе со статуями богов на церемонии открытия игр и установка его статуй в храмах на Капитолии указывали на статус, близкий к божественному. Когда в Рим пришла весть о победе при Taпce, там была установлена очередная статуя Цезаря, изображавшая его стоящим на земном шаре с надписью на пьедестале, гласившей «Непобедимому Богу», но по возвращении он приказал уничтожить ее. Однако в конце 45 и начале 44 года впечатление божественности Цезаря лишь усилилось, так как ему были оказаны новые почести. Его дом снабдили высоким фронтоном с точно такой же колоннадой, как в римских храмах. Была создана Юлианская жреческая коллегия, ответственная за проведение древнего празднества луперкалий. Вскоре было принято решение посвятить новый храм «Цезарю и его милосердию» или, возможно, «милосердному Цезарю», так как источники не дают полной ясности в этом вопросе. Отправление культа было возложено на нового жреца (фламина), что напоминало древний пост Flamen Dialis, или жреца Юпитера; считалось, что первым жрецом нового культа был назван Марк Антоний. Дион Кассий доходит до утверждения, что теперь Цезаря полагалось чтить как «Юпитера Юлия» (Jupiter Julius), но у нас нет других свидетельств такого тесного отождествления с главным божеством Рима. После победы при Фарсале к Цезарю уже официально обращались как к богу в поздравлениях и постановлениях местных эллинистических общин. В этом не было ничего нового: другие римские полководцы за последние 150 лет удостаивались сходных почестей. На Востоке существовала старинная традиция божественного правления, распространявшаяся на могущественных римлян. Однако в Риме до сих пор никто не пытался проповедовать подобные взгляды [6].

После смерти Цезаря объявили богом, или «Божественным Юлием» (divus Jilius), а его приемный сын именовал себя «сыном Бога». Впрочем, сам Август был обожествлен в Риме лишь после своей смерти, и его преемники продолжили эту традицию. Процесс стал автоматическим, так что последние слова императора Веспасиана: «Я думаю, что становлюсь Богом», — напоминали зловещую шутку. Лишь императоры, одержимые манией величия, объявляли себя живыми богами, и этот обычай впоследствии привел к дискуссии о том, соглашался ли сам Цезарь со своим божественным статусом. Римская религия была сложной и политеистической, с огромным количеством различных богов и богинь, а также целым сонмом героев и полубогов. В греческих мифах говорится о людях, приобщившихся к божественному началу; самым известным из них является Геракл/Геркулес. Род Цезаря гордился своим происхождением от Венеры, а другие аристократы возводили свои родословные к разным божествам римского пантеона. Четкое различие между Богом и человеком, существующее в современной монотеистической традиции, было гораздо менее очевидным для римлян. В речи, произнесенной через несколько недель после смерти Цезаря, Цицерон упомянул об Антонии и о его назначении жрецом Цезаря, поэтому мы можем не сомневаться, что такое назначение было предусмотрено, хотя оно едва ли состоялось на самом деле. Таким образом, очень трудно оспорить, что Цезарь еще при жизни приобрел по меньшей мере полубожественный статус. Впрочем, его культ не получил значительного развития, и можно считать, что Цезарь в лучшем случае стал очередным добавлением к римскому пантеону. Дион Кассий представляет этот эпизод как чисто политическую необходимость, когда раболепный сенат был вынужден восхвалять диктатора. Он также отмечает, что Цезарь получил право быть похороненным в черте города, тогда как по римскому обычаю похороны должны были проходить за пределами столицы. Указ об этом был начертан золотыми буквами на серебряной табличке и помещен под статуей Юпитера на Капитолии. По словам Диона Кассия, для диктатора это служило напоминанием о том, что он смертен, как и все люди [7].

Помимо своих официальных полномочий, Цезарь во многом выделялся среди всех остальных. Его род славился происхождением от царей Альба Лонга — города, не существовавшего со времен захвата его римлянами в незапамятные времена. По торжественным случаям он облачался в наряд этих монархов, включая короткие сапоги из красной кожи. Багряно-красная туника и тога полководца, удостоенного триумфа, которую он теперь носил по праздникам и на официальных мероприятиях, тоже имели тесные ассоциации с царской властью. К этому он добавил лавровый венок и якобы особенно любил носить его из-за своей растущей лысины, а в 44 году на смену лавровому венку пришел золотой.

Официальная власть Цезаря была огромной, но неофициально он выходил за ее границы в любой момент, когда считал нужным. Вероятно, в конце 46 года Клеопатра и ее брат Птолемей прибыли в Рим вместе со своей свитой. Они поселились в одном из домов Цезаря на дальнем берегу Тибра и оставались там до его смерти. Неизвестно, по чьей инициативе состоялся этот визит, но маловероятно, что она отправилась бы в Италию и оставалась там так долго, если бы Цезарь не желал этого. Клеопатра была обязана троном своему римскому любовнику и вполне могла чувствовать себя в большей безопасности рядом с ним и вдали от Египта, надеясь, что со временем ее недоброжелатели в Египте и других местах смирятся с ее владычеством. Кроме того, некоторые политические преимущества и уступки она могла выторговать только у самого Цезаря. Возможно, известие о его романе с царицей Евноей во время африканской кампании вызвало озабоченность Клеопатры и сомнения в его поддержке. С точки зрения Цезаря, Египет с его богатыми урожаями зерна играл важную роль в снабжении предстоящей военной кампании против Парфии. И Цезарь и Клеопатра очень редко позволяли себе забывать о политических соображениях, но поскольку она приехала меньше чем через год после его отбытия из Египта и осталась в Риме надолго, трудно сомневаться, что он снова хотел приблизить царицу к себе и возобновить их роман. Клеопатра безусловно продолжала занимать высокое место в списке его чувственных увлечений. Храм Венеры (Venus Genetrix) занимал центральное место на новом форуме. Цезарь приказал изготовить золотую статую Клеопатры и поставить ее рядом со статуями богинь. По свидетельству Аппиана, она находилась там и в его время, более 150 лет спустя. Цезарь по-прежнему был женат на Кальпурнии, и из рассказа Плутарха можно понять, что супруги продолжали спать вместе. Кажется немыслимым, что она не знала о неверности мужа и о том, что египетская царица, жившая на другом берегу реки, была его любовницей. За время ее пребывания в Риме Клеопатру часто посещали знатные римляне, желавшие оказать услугу одному из своих клиентов, ведущих дела в ее царстве, или, возможно, в надежде повлиять через нее на какие-то решения Цезаря. По-видимому, Цицерон был разочарован такой встречей и жаловался на высокомерие царицы, но стоит заметить, что он посетил ее одним из первых [8].

По крайней мере одна из почестей, дарованных Цезарю, могла передаваться по наследству, но он пока что не имел сына или, во всяком случае, законного наследника. Его единственная дочь умерла, а ее ребенок, даже если это был мальчик, пережил ее лишь на несколько дней. Клеопатра назвала своего сына Цезарионом, очевидно с позволения Цезаря. Год его рождения точно не установлен, но, судя по всему, это произошло в конце 46 года до н. э. Хотя вполне вероятно, что младенец отправился вместе с ней в Рим, никто из авторов, писавших незадолго до смерти Цезаря, не упоминает о Цезарионе. Иногда это приводило к предположению, что он был не сыном диктатора, а ребенком, появившимся на свет лишь после того, как Антоний и Клеопатра захотели уменьшить влияние Октавиана как наследника Цезаря. Один из аргументов в пользу этого мнения состоит в том, что Цезарь, несмотря на три супружества и частые любовные романы, так и не зачал ни одного ребенка после Юлии, родившейся много лет назад. Утверждение галльского аристократа, который более ста лет спустя назвал себя потомком Цезаря, могло иметь или не иметь отношения к действительности. Однако стоит вспомнить, что брак Цезаря с Помпеей был несчастливым и закончился разводом и большую часть времени, пока он был женат на Кальпурнии, его физически не было в Риме. В республиканскую эпоху жены редко сопровождали губернаторов провинций или наносили им визиты, поэтому возможность завести ребенка была довольно ограниченной. Антоний и Клеопатра едва ли могли родить ребенка, о котором бы ничего не слышали при жизни Цезаря, поэтому скорее всего мальчик уже находился в Риме в марте 44 года до н. э. Мы не можем с абсолютной уверенностью утверждать, что Цезарь был его отцом, так как слишком мало знаем об интимной жизни царицы. Большинство античных авторов, высказывавшихся на эту тему, признают, что Цезарион был сыном диктатора, но все они написали свои сочинения значительно позднее. Светоний упоминает о том, что после смерти Цезаря его доверенный помощник Гай Оппий написал книгу с опровержением притязаний Цезариона [9].

В целом будет разумнее склониться к тому, что Цезарь был отцом Цезариона (или, по крайней мере, верил в это), но его сын был незаконным, не являлся римским гражданином и находился в младенчестве. Имя мальчика даже не упоминается в завещании, составленном диктатором в последние месяцы его жизни. На самое видное место он поставил внука своей сестры, восемнадцатилетнего Гая Октавиана, к которому проявлял определенный интерес в последние годы. По всей видимости, Цезарь разглядел зачатки большого таланта в юноше, который впоследствии стал императором Августом. Его отец занимал пост претора, но умер в 59 году до н. э. В возрасте всего лишь двенадцати лет Октавиан произнес речь на похоронах дочери Цезаря. В 47 году Цезарь принял его в коллегию понтификов и назначил на место, оставшееся вакантным после гибели Домиция Агенобарба в битве при Фарсале. Это была большая честь для такого молодого человека. Октавиан сопровождал его во время испанской кампании, но из-за болезни присоединился к диктатору лишь после того, как сопротивление противника было сломлено. По завещанию Октавиан был объявлен главным наследником и официально признан приемным сыном Цезаря, но было бы неразумно преувеличивать его влияние до мартовских ид. Он был еще очень молод и играл незначительную роль в общественной жизни. Гораздо более известными фаворитами Цезаря были Марк Антоний и Долабелла. После того как Антоний встретился с Цезарем в Галлии в 45 году, он путешествовал рядом с диктатором до конца похода, а Октавиан оставался в другой повозке вместе с Децимом Брутом. Марку Антонию предстояло стать коллегой Цезаря на посту консула в 44 году, но его продолжающаяся вражда с Долабеллой угрожала планам диктатора сложить с себя консульские полномочия в пользу последнего перед отъездом из Рима. Пункт об усыновлении Октавиана в завещании Цезаря не был широко известен. Крайне маловероятно, что если бы диктатор внезапно умер от естественных причин, то юноша смог бы унаследовать нечто большее, чем его движимое и недвижимое имущество. Он не был обозначен как наследник властных полномочий и привилегий Цезаря, а в политическом отношении другие люди стояли гораздо ближе к диктатору. Формально Антоний и Долабелла были еще слишком молоды для консульства, но пользовались широкой известностью среди римской элиты [10].

В свое время братьев Гракхов подозревали в монархических амбициях (regnum), и ходили слухи, что некий азиатский царь прислал корону Тиберию Гракху. После изгнания последнего царя и учреждения Республики римская аристократия глубоко ненавидела монархию, и обвинение политических соперников в стремлении к абсолютной власти было обычным инструментом в междоусобной борьбе. Власть диктатора по существу приравнивалась к монархической, но Цезарь взял себе и другие полномочия, поэтому в действительности правил как монарх. Он одевался наподобие древних царей из Альба Лонга. В эллинистическом мире правители были одновременно царями и богами, поэтому некоторые римляне рассматривали божественные или полубожественные почести, оказываемые Цезарю, как переходный этап к самодержавию на восточный манер.

В первые месяцы 44 года вопрос о том, присвоит ли себе Цезарь титул царя, был прямо поставлен перед общественностью. Двадцать шестого января он отмечал традиционный латинский праздник на Альбанском холме в окрестностях Рима, и сенат дал ему особое разрешение на овацию — усеченную разновидность триумфа — с правом возвращения в Рим на коне во главе торжественной процессии. Во время парада кто-то из толпы приветствовал его как царя. Rex по-латински означает «царь», но это также было семейное имя (Marcius Rex), и Цезарь превратил эпизод в шутку, сказав, что он «не царь, а Цезарь». За несколько дней до этого два трибуна, Гай Эпидий Марулл и Луций Цестий Флав, приказали убрать царскую корону, или головной обруч, с одной из статуй Цезаря на форуме. Теперь те же самые трибуны распорядились арестовать человека, который первым выкрикнул приветствие. Цезарь был раздосадован и заподозрил, что они пытаются чинить ему препятствия и умышленно воскрешают призрак монархии с целью очернения его имени. Он опротестовал их действия, а они в ответ заявили, что он мешает народным трибунам осуществлять их законные полномочия. Тогда Цезарь собрал заседание сената и осудил трибунов, сказав, что они поставили его в безвыходное положение, когда он должен либо примириться с оскорблением, либо принять суровые меры наперекор своей истинной природе. Кто-то предложил казнить трибунов, но Цезарь не пожелал этого и довольствовался тем, что их сместили с должности по представлению, внесенному другим трибуном. Цезарь попросил отца Луция Флава лишить наследства своего сына, который имел двух «более одаренных братьев», но когда тот отказался сделать это, диктатор не стал настаивать. Человек, который многое говорил о правах трибунов перед началом гражданской войны, теперь бесцеремонно подавил их выступление, хотя его наказание было гораздо более мягким, чем предпочел бы Сулла на его месте [11].

Пятнадцатого февраля 44 года до н. э. Рим отмечал древний праздник луперкалий, тесно связанный с плодородием. Во время одного ритуального действа жрецы-луперки, полностью обнаженные, за исключением кожаных набедренных повязок, бегали по улицам и стегали прохожих кнутами из козлиной кожи. Прикосновение такого кнута считалось благотворным, особенно для женщин, рассчитывающих зачать ребенка, или для беременных женщин, надеявшихся на легкие и успешные роды. Тридцатидевятилетний консул Антоний был предводителем этих бегунов, так как он возглавлял Юлианскую жреческую коллегию. Цезарь наблюдал за действом, облаченный в тунику с длинными рукавами, багряную тогу и красные сапоги альбанских царей; увенчанный золотым венком, он восседал на своем позолоченном престоле. Антоний подбежал к нему и преподнес царскую корону, предлагая взять ее и стать царем. При виде этого зрелища в толпе наступила тишина. Когда Цезарь отказался, люди разразились приветственными криками, а после того, как Антоний повторил свое предложение и диктатор вновь отказался, ему устроили овацию. Цезарь распорядился отнести корону в храм Юпитера на Капитолии, потому что в Риме «есть только один царь».

Трудно поверить, что этот эпизод не был спланирован заранее, хотя мы не знаем, до какой степени Антоний импровизировал во время представления. И тогда, и впоследствии циники говорили, что Цезарь хотел принять корону и сделал бы это, если бы не реакция народа. В таком случае попытка была крайне неуклюжей, но следует заметить, что все предыдущие почести были сначала предложены и одобрены в сенате. Более вероятно, что Цезарь хотел прославиться, отклонив подобное предложение, и надеялся положить конец слухам после неприятного эпизода с трибунами. Это ему не удалось, так как вскоре появился новый слух об оракуле, который предрек, что только римский царь сможет разгромить парфян. Будучи членом коллегии авгуров, Цицерон впоследствии объявил, что эта история была ложной и никакого оракула на самом деле не существовало, но многие поверили услышанному, что дает некоторое представление о настроениях того времени. Потом распространился новый слух, что сенат якобы предложит Цезарю стать царем «везде, кроме Италии». Цезарь уже обладал regnum в смысле абсолютной власти, и ничто не указывало на его желание официально называться царем. Даже более поздние авторы говорят лишь о слухах, а не намерениях. Еще в юности Цезарь познакомился с устройством эллинистической монархии в Вифинии, а недавно побывал в гораздо более великом Египетском царстве, но нет никаких доказательств, что он хотел устроить нечто подобное в Риме. Его положение в государственной системе Римской республики было результатом личных заслуг, и он до сих пор не имел настоящего преемника, который мог бы унаследовать царскую власть [12].

Около 60 сенаторов объединились и составили заговор с целью убийства Цезаря. В Риме уже несколько лет ходили слухи о подобных заговорах, но все они оказались беспочвенными. До начала 44 года Цезарь находился под защитой личной стражи, состоявшей из испанских союзников, но публично распустил ее после того, как сенат принес ему клятву верности и предложил сформировать новую стражу, состоящую из всадников и сенаторов. В кризисные моменты было принято формировать такие подразделения — известно, что в 63 году до н. э. Цицерона охраняли вооруженные всадники, — но в данном случае отряд телохранителей так и не был создан. Заговорщиками двигали разные побуждения, но всех их объединяла убежденность в том, что единоличная власть на постоянной основе несовместима с идеалом свободной Республики. Государством должны были управлять избираемые магистраты, занимающие свои посты в течение ограниченного времени и направляемые сенатом, где проводятся открытые дебаты с участием наиболее выдающихся граждан, занимавших высокие должности в прошлом. При Цезаре многие решения принимались за закрытыми дверями самим диктатором и его ближайшими советниками. Несмотря на то что эти решения часто оказывались хорошими, они противоречили республиканской организации государственного управления. Традиция допускала приостановку обычных процедур в кризисные моменты, но лишь на короткое время, пока не минует угроза. Возвышение Суллы было куда более кровавым, чем диктатура Цезаря, но он в конце концов сложил с себя диктаторские полномочия. Цезарь явно не собирался подражать ему, и назначение пожизненным диктатором подчеркивало незыблемость его власти. В Республике произошли необратимые перемены, и недовольство аристократов было вызвано не столько действиями Цезаря, сколько манерой его действий. Цезарь приложил значительные усилия для того, чтобы сохранить хотя бы фасад старинной конституции. Магистраты избирались по его рекомендации, а не прямо назначались сверху. Сенат продолжал заседать и дискутировать; именно сенаторы наделили диктатора большинством полномочий и привилегий. Кроме того, суды продолжали функционировать по-прежнему, и Цезарь приобрел репутацию строгого ревнителя закона. Однажды он аннулировал брак бывшего претора, который женился на аристократке на следующий день после ее развода с бывшим супругом. Судебные заседатели теперь были представлены только всадниками и сенаторами, так как он удалил из состава третью группу (tribuni aerarii), которая по указу Суллы должна была участвовать в заседаниях на равноправной основе вместе с двумя другими [13].

Хотя Цезарь славился своей учтивостью и хорошими манерами, он был подвержен нетерпению и вспышкам гнева. Большую часть последних четырнадцати лет он провел на посту главнокомандующего армией и крайне редко находился в обществе людей, обладавших такой же властью. Он трудился не покладая рук, планировал военные кампании, возглавлял армию в походе, управлял своими провинциями, а с 49 года до н. э. на его плечи легло бремя управления огромной державой, которая впоследствии стала Римской империей. Он часто обнаруживал, что без его личного участия дела идут плохо или не так, как было задумано. За эти годы он очень мало отдыхал и в последние месяцы своей жизни тоже не имел возможностей для отдыха. Цезарь продолжал трудиться изо всех сил, а поскольку он давно привык командовать, то скорее всего стал менее терпимо относиться к формальным и неэффективным условностям политической жизни, тем более что многие из них лишились содержания и сохранили лишь внешнюю оболочку.

В конце 45 или начале 44 года сенат собрался для того, чтобы проголосовать за наделение Цезаря многими почестями и привилегиями, о которых упоминалось выше. Он отсутствовал на заседании, так как предпочитал сохранить видимость свободных дебатов. После окончания заседания все сенаторы под предводительством консула Антония (или Фабия и Требония, если это произошло в 45 году до н. э.) отправились сообщить Цезарю о своем решении. Цезарь восседал в церемониальном кресле около ростры или рядом с храмом Венеры на форуме и занимался своими обычными делами. Он не поднялся навстречу сенаторам, когда они приблизились к нему. Это оставило горький осадок, так как создалось впечатление, что Цезарь презрительно отнесся к консулам и к достоинству сената. С формальной точки зрения, будучи диктатором, он превосходил консула и поэтому мог оставаться на месте, но многие сенаторы восприняли это как оскорбление. Ходили слухи, будто он попытался встать, но был остановлен Бальбом, который решил, что ему не подобает выказывать такое уважение к сенату. По сведениям из другого источника, Цезарь впоследствии объяснял инцидент тем, что он почувствовал приближение эпилептического припадка и боялся опозориться на людях, так как во время припадков у него помрачалось сознание и он мог задрать одежду, что считалось большой непристойностью. Этого не произошло, так как дальше сказано, что он без помех вернулся домой, когда завершил свои дела. Более того, в беседе с сенаторами он отклонил ряд предложенных привилегий, назвав их чрезмерными, и принял лишь незначительную часть. Некоторые сенаторы, в том числе Кассий, выступали или голосовали против новых полномочий и привилегий в самом сенате и не подверглись никаким гонениям. Однако теперь — или, возможно, в последующие дни — многие сенаторы, поддержавшие принятые меры, открыто выражали свое возмущение бесцеремонным поведением Цезаря, и инцидент был раздут сверх всякой меры. Интересно отметить, что никого не озаботило нежелание Цезаря встать со своего места, когда к нему приблизился консул Антоний на празднике луперкалий [14].

Большинству ближайших сторонников Цезаря не нравилось, что Республикой, по сути дела, управляет один человек. Это относилось даже ко многим из тех, кто продолжал утверждать о своей абсолютной преданности Цезарю после его убийства. Впрочем, несмотря на общее недовольство, сенаторы продолжали заниматься своими делами и приспосабливались к новому положению вещей. Все они имели обязательства перед своими клиентами, а поскольку многие услуги или поблажки в конечном счете зависели от Цезаря, они отправлялись к диктатору или к его друзьям, которые, по общему мнению, могли повлиять на него. Этот аспект сенаторской жизни продолжал действовать независимо от ограничения политической свободы. Масштаб заговора был довольно большим, но в нем участвовало лишь около семи процентов от состава сената. Большинство заговорщиков во время гражданской войны принадлежали к партии Цезаря, а некоторые занимали высокие должности. Гай Требоний несколько лет служил легатом в Галлии и руководил осадой Массилии. Он был назначен временным консулом в 45 году до н. э., после возвращения Цезаря из Испании. Децим Юний Брут, сын Сервилии, принимавший участие в заговоре Катилины, тоже служил в Галлии и добился отличия за свое мужество. Цезарь очень любил его и назвал его имя в списке кандидатов на выборах консулов 42 года. Он также числился в списке «наследников второго эшелона» в завещании диктатора. Сервий Сульпиций Гальба был другим легатом, служившим под командованием Цезаря во времена Галльской войны, но он не смог одержать победу на консульских выборах 49 года (вероятно, из-за тесной связи с Цезарем) и в результате затаил обиду на него. Другим разочарованным человеком был Луций Басилий, которого Цезарь отказался назначить губернатором из-за сомнений в чистоте его намерений. В большей или меньшей степени все эти люди много получили в результате правильного выбора сторон во время гражданской войны, как и многие другие, менее видные заговорщики. Очевидно, некоторые из них считали, что их дела могут пойти еще лучше, и теперь решили продолжить карьеру без Цезаря. В некоторых случаях они пришли к этому решению уже довольно давно. Почти за год до описываемых событий Требоний обратился к Марку Антонию с предложением присоединиться к заговору. Это случилось в то время, когда раскол между Антонием и Цезарем еще казался очень глубоким. Антоний отказался и сохранил верность Цезарю, но не предал заговорщиков; возможно, он надеялся, что в конце концов заговор закончится ничем [15].

Хотя в заговоре участвовали многие сторонники Цезаря, двумя его главными вдохновителями стали бывшие помпеянцы. Брут сдался в плен после битвы при Фарсале, и его влияние на Цезаря помогло убедить последнего помиловать Кассия. В 46 году оба они стали преторами, а Брут, как упоминалось выше, числился среди кандидатов на пост консула. По словам Плутарха, Кассий затаил обиду, потому что Цезарь отдал Бруту престижный пост городского претора. Диктатор якобы признался, что Кассий более достоин этого поста, но из любви к сыну Сервилии он был вынужден поступить иначе. Другие авторы упоминают о более давней обиде на Цезаря, который якобы конфисковал животных, собранных Кассием для участия в гладиаторских боях. Последний безусловно имел причины для разочарования в человеке, которого раньше называл «старым милосердным хозяином», особенно после того, как миновала угроза со стороны Гнея Помпея, известного своей жестокостью. Кассий был женат на одной из трех сестер Брута, Юнии Терции, которая, по слухам, имела роман с Цезарем. Скорее всего это было неправдой; во всяком случае, ни в одном источнике нет упоминания о таком личном мотиве, как ревность. Даже в случае с Брутом, который едва ли мог не знать о любовной связи между его матерью и Цезарем, нет оснований полагать, что это играло какую-либо значительную роль в его действиях. Он присоединился к заговору одним из последних, под влиянием анонимных памфлетов и надписей на стенах с язвительным вопросом о том, «не спит ли Брут». Последний римский царь был низложен и изгнан предком Брута, хотя у римлян существовали большие сомнения в достоверности этой легенды. Глубоко изучивший философию, особенно стоицизм с его принципами долга и самоотречения, Брут хорошо знал о высокой оценке убийства тиранов в эллинистической литературе. Семейная гордость, подкрепленная неизменным уважением к Катону, тоже подталкивала его к действию. Порция была волевой, хотя и довольно неуравновешенной женщиной; у нескольких авторов встречается история о том, как она умышленно ранила себя кинжалом в бедро с целью доказать, что она может выдержать боль и достойна доверия своего мужа. Отдельную роль мог сыграть фактор вины. Катон, герой Брута, продолжал борьбу в то время, как сам Брут сдался на милость победителя. Когда его дядя разрывал руками собственную рану в Утике, Брут управлял Цизальпийской Галлией по поручению Цезаря. Имелись все основания полагать, что при диктаторе его карьера была бы успешной. Цезарь однажды заметил: «Если Брут чего-то хочет, он хочет этого очень сильно». В характере Брута действительно присутствовала некоторая одержимость. После того как он решил присоединиться к заговорщикам, его намерение дойти до конца было нерушимым. Но, несмотря на бремя семейной репутации, влияние дяди и жены, в конечном счете им двигало побуждение избавить Республику от человека, сосредоточившего в своих руках такую огромную власть. Сходные помыслы, невзирая на другие личные мотивы, имели решающее значение и для Кассия [16].

Заговорщики мечтали о свободе и верили в то, что ее можно будет восстановить лишь после устранения Цезаря. Они полагали, что их действия направлены на благо страны. После смерти Цезаря государственные учреждения должны были заработать надлежащим образом, чтобы в Риме снова правил сенат и свободно избираемые магистраты. В качестве демонстрации благих намерений они решили убить только диктатора и никого больше, исключив Антония из списка жертв. Брут убедил их в этом, отвергнув советы некоторых наиболее прагматично настроенных заговорщиков. Он пользовался наибольшим влиянием — во всяком случае, среди людей, принадлежавших к римской элите. Но, несмотря на веру в общее благо Республики, заговорщики не были бы римскими аристократами, если бы не жаждали личной славы. Следует также отметить, что самые выдающиеся лидеры заговора, такие как Кассий, Марк и Децим Бруты, Требоний и Гальба, значительно усиливали свое политическое влияние в случае успеха. Они выдвинулись бы на первый план среди сенаторов, управляющих восстановленной Республикой, особенно потому, что верные сторонники Цезаря едва ли могли рассчитывать на сохранение своих позиций после его смерти. И Марк, и Децим Бруты отказывались от перспективы консульства, предложенной диктатором, но могли рассчитывать на уверенную победу на свободных выборах. Другие недовольные могли надеяться на менее высокие должности. Восстановление республиканской системы также означало возврат к господству немногочисленных знатных семейств с громкими именами, возможность подкупа избирателей и богатой наживы за счет грабежа жителей провинций. Брут пользовался большим уважением и большую часть своей жизни оправдывал фразу Шекспира о «благороднейшем из римлян». Однако известно, что в одном случае он приказал своим посредникам любым способом взыскать 48 процентов от суммы долга с одной критской общины, которая неразумно взяла у него ссуду под процент, в четыре раза превышавший официально установленную норму. Та Республика, в которую верили заговорщики, должна была поддерживать и укреплять привилегии сенаторской элиты. Но вера в систему была уже не столь прочной в народе, как они наивно полагали.

Заговорщики решили действовать быстро, так как знали, что Цезарь собирается покинуть Рим 18 марта и вернется лишь через несколько лет. Возможно, их также поощряла враждебность к диктатору из-за его обращения с Флавом и Маруллом и двусмысленный эпизод на празднике луперкалий. Впоследствии Цицерон утверждал, что настоящим убийцей Цезаря был Антоний, воскресивший призрак монархии в тот злосчастный день. В Риме ходили лживые слухи о пророчествах и фантастические истории, будто Цезарь собирается перенести столицу в Александрию или даже в Трою. Один из трибунов, по имени Гельвий Цинна, якобы рассказал своим друзьям, что он собирается предложить Цезарю законопроект, дававший диктатору право брать в жены столько женщин, сколько он пожелает, чтобы иметь сына и наследника. Вероятно, эта история распространилась уже после убийства, так как Цинну растерзала толпа на похоронах Цезаря и он не мог опровергнуть ее.

Зная о намерениях диктатора покинуть Рим, заговорщики решили нанести удар 15 марта, когда Цезарь собирался присутствовать на заседании сената, где он был более уязвим, чем где-либо. Доклады и слухи о заговорах безусловно доходили до диктатора, но они были расплывчатыми, и в число подозреваемых часто попадали такие люди, как Антоний и Долабелла, наряду с настоящими заговорщиками. Цезарь игнорировал предостережения, хотя однажды сказал, что гораздо более склонен подозревать желчного и скрупулезного Кассия, чем буйных Антония и Долабеллу. В другой раз он якобы заявил, что у Брута достаточно здравого смысла, чтобы не желать ему скорой смерти [17].

Цезарь был рационалистом и полагал, что Рим нуждается в нем, потому что без него в стране снова начнется гражданская война.

Несмотря на абсолютную власть, он редко прибегал к жестоким мерам и пользовался своими полномочиями ради общего блага. В Республике наступил мир, и государственное управление стало лучше, чем за последние несколько десятилетий, хотя и отошло от традиционного образца. Последнее мало значило для человека, назвавшего Республику «пустым звуком», но, вероятно, Цезарь не сознавал, как много значили для других привычные идеалы, или просто считал, что выгоды его правления перевешивают ностальгию по былым временам. Несмотря на неоднократные просьбы близких соратников, Цезарь отказался от личной стражи и других мер предосторожности, заметив, что он не хочет постоянно жить в страхе. Возможно, неустанные труды последних лет, в сочетании с перспективой грандиозной задачи по управлению Римской республикой и ее провинциями, ослабили его бдительность. Для него сама природа общественной жизни изменилась и теперь почти исключительно состояла из решения повседневных проблем, так как все люди, с которыми он некогда соперничал — прежде всего Красс и Помпей, но также Катул, Катон и даже Бибул, — безвозвратно ушли в прошлое. Однако Цезарь всегда серьезно относился к должностным обязанностям и продолжал направлять всю свою огромную энергию на службу Риму, а грядущие войны с даками и парфянами безусловно приумножили бы его славу.

Наверное, Цезарь не боялся смерти, но это не значит, что он бросал ей вызов. Новый режим не мог бы долго продержаться на страхе, а должен был опираться на более прочное основание. Показывая, что он не боится представителей собственного сословия, как союзников, так и бывших врагов, Цезарь демонстрировал уверенность в себе. Он понимал, что его недолюбливают, но надеялся на терпимое отношение в ближайшем будущем и верил в свою удачу, которая помогла ему одержать так много побед в прошлом. Три года походов и новые победы должны были помочь римской элите привыкнуть к новому порядку вещей. Неизвестно, собирался ли он по возвращении и дальше укреплять свою власть либо наметить возможного преемника. Предполагается, что Цезарь собирался сделать Октавиана своим «мастером конюшни», по крайней мере в первый год новой военной кампании, но существовал другой человек с таким же именем, и Цезарь не делал никаких намеков, указывающих на личность своего будущего преемника. Вполне может быть, что он еще не имел каких-либо конкретных планов.

Зимой 53/52 годов до н. э. Цезарь неправильно оценил настроения римской аристократии. Теперь он совершил такую же ошибку [18].

Тексты наших источников изобилуют описаниями чудес, предупреждавших о гибели самого могущественного человека в Риме. Одна из наиболее известных историй гласит, что ночью 14 марта Кальпурнии приснился кошмар, в котором она либо видела рухнувшую крышу своего дома, либо держала в объятиях тело убитого мужа. Утренние жертвоприношения 15 марта повторялись несколько раз, но знамения неизменно оказывались дурными. Цезарь якобы был удивлен, так как его жена не отличалась суеверностью. Однако в конце концов Кальпурния убедила его остаться дома. Он уведомил сенат, что не может заниматься общественными делами из-за болезни. Вероятно, он действительно чувствовал себя не лучшим образом. Антоний должен был доставить послание в сенат, но еще раньше к нему зашел Децим Брут (среди сенаторов, поддерживавших дружеские отношения, было принято наносить ранние утренние визиты, так что встреча не могла вызвать никаких подозрений). Прошлым вечером все они ужинали в доме Лепида, где после трапезы был поднят вопрос о лучшей смерти, подобающей римлянину. Цезарь почти не принимал участия в разговоре, но заметил, что внезапный и неожиданный конец будет лучшим ответом. На следующее утро Брут смог уговорить Цезаря изменить решение не идти в сенат. По словам Плутарха, он высмеял предупреждения гадателей и выманил Цезаря из дома обещанием, что сенат собирается предложить ему царскую власть, действительную за пределами Италии, но скорее всего это позднейшая выдумка. У Цезаря имелись все основания для присутствия на заседании сената, принимая во внимание, что через три дня он собирался покинуть город. Так или иначе, в конце концов диктатор сел в паланкин, и его отнесли на форум, где сенаторы собрались в одном из храмов, образовывавших часть театрального комплекса Помпея. Несколько месяцев назад Цезарь удостоился похвал за восстановление общественных статуй и монументов в честь Суллы и Помпея, поэтому могло случиться так, что статуя его бывшего зятя «взирала» на происходящее. После отъезда Цезаря к нему домой пришел раб, который якобы принес важное известие для диктатора. Рабу разрешили остаться и подождать возвращения Цезаря [19].

Цезарь появился поздним утром, к немалому облегчению злоумышленников, страшившихся раскрытия заговора. Не считая Децима Брута, заговорщики собрались очень рано под предлогом того, что сын Кассия должен был официально стать полноправным гражданином и публично облачиться в toga virilis. Потом они подошли к храму и ждали снаружи. Их кинжалы были спрятаны в футлярах, где сенаторы обычно хранили свои длинные перья для письма. В Театре Помпея находился отряд гладиаторов, принадлежавших Дециму Бруту. Они были вооружены и готовы к бою, но имели право находиться там, поскольку в ближайшие дни театр должен был стать ареной для гладиаторских схваток. Кто-то приветствовал Брута и Кассия довольно загадочным образом, и сначала они истолковали приветствие как признак того, что кто-то выдал их замысел диктатору. Напряжение усилилось, когда тот же самый человек подошел к Цезарю после его прибытия и довольно долго говорил с ним. Но вскоре заговорщики поняли, что он всего лишь хотел подать петицию о деле личного свойства. По пути Цезарю вручили свиток от греческого философа Артемидора, который тогда жил в доме Брута и, по-видимому, знал о заговоре. Случайно или намеренно, но диктатор не стал разворачивать свиток и читать послание. Нигде не упоминается о его беспокойстве или подозрительности; он благодушно обратился к прорицателю, который ранее посоветовал ему бояться мартовских ид. В знакомом диалоге из трагедии Шекспира это выглядело следующим образом: «Настали иды марта». — «Но, Цезарь, не прошли». Заговорщики приветствовали его, когда он вышел из паланкина. Требоний (или, по версии Плутарха, Децим Брут) отвел Антония в сторону и отвлек его разговором, пока Цезарь и остальные шли к храму. Коллега Цезаря на посту консула был не только предан ему, но и отличался мощным телосложением. Обычно он сидел рядом с диктатором и находился достаточно близко, чтобы прийти ему на помощь в случае необходимости. Все сенаторы уже находились в зале, когда туда вошел Цезарь. Диктатор направился к своему позолоченному креслу, предположительно стоявшему рядом с церемониальной скамьей Антония [20].

Перед началом заседания заговорщики собрались вокруг диктатора. Луций Туллий Кимвр, в прошлом служивший под командованием Цезаря, ходатайствовал за своего брата, который принадлежал к партии Помпея и не получил разрешения вернуться в Италию. Другие подступили к Цезарю и умоляли его удовлетворить просьбу, прикасаясь к его одежде и целуя ему руки. Публий Сервилий Каска обошел вокруг кресла Цезаря и встал за его спиной. Диктатор отказался удовлетворить просьбу заговорщиков и спокойно отклонял их аргументы. Внезапно Кимвр схватил Цезаря за тогу и сдернул ее с плеча. Это был условный сигнал к атаке. Каска выхватил кинжал и нанес удар, но он так нервничал, что лишь легко ранил диктатора в плечо или шею. Цезарь повернулся и произнес нечто вроде: «Негодяй Каска, что ты делаешь?» По свидетельству некоторых авторов, он схватил Каску за руку и попытался вырвать кинжал, хотя, по версии Светония, он воспользовался собственным стилом как оружием и смог поранить нападавшего. Каска призвал на помощь своего брата (по словам Плутарха, при этом он вдруг заговорил по-гречески). Тем временем другие заговорщики наносили Цезарю колющие и рубящие удары. Несколько человек, включая Брута, получили случайные ранения в поножовщине, завязавшейся вокруг диктатора. Лишь двое сенаторов попытались помочь Цезарю, но не смогли прорваться к нему. Диктатор боролся до конца, стараясь вырваться из окружения. Марк Брут нанес ему удар в пах; некоторые утверждают, что при виде сына Сервилии он прекратил сопротивление и произнес свои знаменитые последние слова: «И ты, Брут?» К сожалению, у нас нет прямых доказательств версии Шекспира (et tu Brute). Потом диктатор накрыл голову тогой и рухнул у подножия статуи Помпея. Впоследствии на теле Цезаря насчитали 23 раны[97] [21].

Нападение было таким внезапным и неожиданным, что сотни сенаторов, собравшихся в зале, сначала не поверили своим глазам. Когда расправа завершилась и заговорщики столпились над телом в растрепанной и запятнанной кровью одежде, Брут обратился к Цицерону, не посвященному в тайну, и призвал его возглавить заседание. Он не успел договорить, как по залу распространилась волна паники и все остальные сенаторы, включая знаменитого оратора, разбежались в разные стороны. Заговорщики не рассчитывали на такую реакцию, но, все еще гордые успехом своего предприятия, вышли на Капитолий и воздели на шесте войлочный «Фригийский колпак» — головной убор освобожденного раба, символизировавший свободу, которую они принесли римлянам. Антоний некоторое время находился в укрытии, но немного спустя велел поднять тело, положить его в паланкин и отнести домой. Рим был ошеломлен случившимся, и никто не знал, что будет дальше. В конце концов Цицерон пришел на Капитолий и поздравил убийц, но когда Брут и Кассий спустились на форум и стали произносить речь с ростры, собравшаяся толпа не выказала признаков энтузиазма. Антоний остался в живых, как и Лепид, командовавший войсками, которые стояли лагерем за городской чертой. Первые дни прошли в напряженной, но примирительной обстановке; Антоний тайно встретился с заговорщиками, а на следующий день сенат издал указ, подтверждающий все законы и назначения Цезаря, так как отказ от них был бы невыгоден огромному количеству людей, включая многих заговорщиков.

В том же примирительном духе сенат проголосовал за публичные похороны Цезаря, которые состоялись на форуме 18 марта. Антоний приказал глашатаю зачитать список почестей и привилегий, недавно полученных диктатором от сената, и огласить клятву о защите его жизни, данную каждым сенатором. Потом он произнес короткую речь. Он также прочитал завещание Цезаря, по которому диктатор даровал обширные сады около Тибра римскому народу и выделял дополнительную награду в 300 сестерциев (75 денариев) для каждого гражданина. Багряная тога Цезаря, изорванная и залитая кровью, была выставлена на всеобщее обозрение, а по свидетельству некоторых авторов, рядом стояла восковая статуя Цезаря с изображением его ран. Собралась огромная толпа — впоследствии Цицерон назвал ее «городским сбродом», — где присутствовали представители всех римских сословий. Несколько действующих и бывших магистратов попытались поднять погребальное ложе с телом Цезаря, которое собирались отнести на Марсово поле и кремировать рядом с гробницей его дочери, но разгневанная толпа помешала этому. Тело народного героя Клодия было сожжено в сенате, поэтому Цезарь тоже заслуживал похорон на форуме, в самом центре города. Люди разбивали скамьи судебных заседателей и столы торговцев, чтобы разжечь огромный костер. Толпой овладело истерическое настроение. Актеры, нанятые для погребальной процессии в честь Цезаря и его предков, срывали парадные одежды, рвали их на части и бросали в огонь. Его ветераны швыряли в костер свое оружие и доспехи, а женщины добавляли свои лучшие украшения.

Иногда римляне высказывали Цезарю свой протест, но только в тех случаях, когда речь шла о конкретной обиде или несправедливости. Их добрые чувства к человеку, который на протяжении всей своей карьеры последовательно выдвигал меры, направленные на благо широких масс, а не узкого круга элиты, в целом оставались неизменными. В 49 году огромное большинство римлян не пожелало поднять оружие против Цезаря. Тогда, как и теперь, им было гораздо труднее, чем противникам Цезаря в сенате, видеть в нем врага Римской республики, да и в любом случае это понятие -- Республика — понималось по-разному народом и знатью. После похорон начались стихийные бунты и нападения на дома заговорщиков и тех, кто поддерживал их. Преданный сторонник диктатора Гельвий Цинна был растерзан толпой, по ошибке принявшей его за Корнелия Цинну, который был видным критиком Цезаря. Диктатора оплакивали не только римские граждане. По свидетельству Светония, после похорон многие чужеземцы устраивали траурные церемонии по своему обычаю; еврейская диаспора в Риме особенно выделялась в этом отношении [22].

Через несколько недель после убийства один из сподвижников Цезаря пришел к мрачному выводу, что «если Цезарь при всей своей гениальности не смог найти выхода, кто сможет это сделать?». Его предсказание о мятеже в Галлии сразу же после известия о гибели Цезаря оказалось совершенно необоснованным, но он был прав в предположении о том, что гражданская война вскоре возобновится с новой силой. Антоний встал на путь борьбы с заговорщиками. Октавиан, получивший официальное усыновление по завещанию Цезаря и теперь носивший имя Гая Юлия Цезаря Октавиана, проявил замечательную инициативу и уверенность для восемнадцатилетнего юноши: призвав под свои знамена ветеранов приемного отца, он стал важной фигурой, которую больше никто не мог игнорировать. Сначала он выступал в сенате против Антония, но потом дальновидно рассудил, что с консулом можно будет поквитаться после победы над заговорщиками, и присоединился к Антонию и Лепиду во Втором триумвирате. Новая война заставила забыть о милосердии Цезаря и по своей жестокости больше напоминала борьбу между Марием, Цинной и Суллой. Через три года практически все заговорщики были разгромлены и погибли, а некоторые сами покончили с собой. Сенаторское и всадническое сословие подверглось такой чистке по проскрипционным спискам, о какой не мечтал даже Сулла. Со временем Лепид был оттеснен на обочину политической жизни и провел остаток дней в изгнании, пока Антоний и Октавиан боролись за господство над Римом. Последнему было лишь 32 года, когда разгромленный Антоний и Клеопатра совершили самоубийство, сделав его единственным правителем огромной империи. Рим снова стал монархией, хотя ненавистное слово «царь» не употреблялось, и на этот раз перемена оказалась долговечной. Октавиан принял имя Август и выказал больше умения в маскировке своей абсолютной власти, чем его приемный отец. Отчасти это было причиной его успеха, но безжалостность в истреблении и общая усталость от междоусобиц римлян, более десяти лет страдавших от непрерывного кровопролития, помогли убедить элиту, что будет лучше примириться с владычеством Октавиана, чем вернуться к гражданской войне [23].