The Blue World © 1966 by Jack Vance

Перевод Александра Фета

Translation copyright © 2019 by Alexander Feht

Среди обитателей плотов старинные кастовые различия быстро теряли значение. Анархисты и сводники вообще вымерли; межкастовые браки перестали быть редкостью — особенно если супругами становились выходцы из каст примерно одинакового социального ранга. Конечно, устоявшемуся общественному устройству не угрожал хаос: растратчики и поджигатели сохранили традиционную высокомерную отчужденность, вымогатели все еще не могли избежать не слишком откровенного, но тем не менее всеобщего пренебрежения, а касты, тесно связанные с теми или иными ремеслами, по-прежнему функционировали эффективно. Махинаторы составляли преобладающее большинство тех, кто рыбачил на кораклах — челноках из прутьев, обтянутых оболочкой. И несмотря на то, что некогда многочисленных мародеров осталась лишь горстка, они по-прежнему заправляли красильными работами на плоту Фей. Контрабандисты варили лак, шарлатаны драли зубы. Громилы сооружали шпалеры для губок в лагунах, а наперсточники монополизировали искусство наперстничества.

Последнее обстоятельство непременно вызывало любопытство у детей; они спрашивали: «Что было сперва — наперсточники или наперстничество?» На что старшие как правило отвечали: «Когда Космический Корабль высадил Первоплавателей на благословенные плоты, в числе Двухсот были четверо наперсточников. Позже, когда построили сигнальные башни и повесили лампады, кому-то надо было открывать и закрывать наперстки лампад, и это занятие, естественно, поручили наперсточникам. Вполне может быть, что они занимались этим и раньше, пребывая в Безумных Мирах до Побега. Скорее всего. Несомненно, там тоже были лампады — кто-то же должен был открывать их наперстки, чтобы лампады перемигивались? Конечно, мы многого не знаем — того, о чем Мемуары умалчивают или упоминают расплывчато».

Независимо от того, взялись ли наперсточники за свое ремесло потому, что издавна владели необходимыми навыками, теперь редкий наперсточник не был так или иначе связан с работой на башнях — будь то монтаж наперстков и лампад, их обслуживание или наперстничество как таковое.

Другая каста, разбойники, строила в центре плота, непосредственно над главным стеблем морской поросли, сигнальные башни, как правило высотой от двадцати до тридцати метров. Обычная башня стояла на четырех опорах из плетеных или клееных прутьев, пропущенных сквозь отверстия в толще плавучего острова и соединявшихся с жестким стеблем в семи или десяти метрах под поверхностью. Навершием башни служила куполообразная кабина со стенами из расщепленных прутьев и крышей из лакированной или клееной оболочки. Реями, торчавшими по обеим сторонам башни, поддерживались квадратные решетки из трех строк по три лампады в каждой, а также наперстки и открывающие их механизмы. Окна кабины возвышались над водой достаточно, чтобы можно было видеть башни соседних плотов на большом расстоянии — до трех километров, как, например, между Зеленым Фонарем и Эдельвайном, или поблизости, если перемигивались такие плоты, как Лоймар и Многолюдный Фонд, разделенные всего лишь полукилометровым пространством.

Мастер-наперсточник сидел за панелью. Слева от него находились девять клавиш нажимных стержней, перекрестно соединенных жгутами с наперстками лампад правой решетки. В свою очередь, клавиши с правой стороны управляли наперстками левой решетки. Таким образом формируемые и принимаемые наперсточником символы становились тождественными, а не зеркально отраженными, и не вызывали никакого замешательства. Днем лампады не зажигали — ту же функцию выполняли белые мишени. Наперсточник набирал символы быстрыми движениями обеих рук, после чего нажимал пусковую педаль — в результате поднимались наперстки, заслонявшие лампады или мишени.

Каждым символом обозначалось то или иное слово; профессиональная репутация наперсточника зависела от его владения лексиконом символов и, в какой-то мере, от проворства рук, иногда поразительного. Все наперсточники умели передавать сообщения со скоростью речи; любой наперсточник знал наизусть как минимум пять тысяч символов, а некоторые мастера владели лексиконом из шести, семи, восьми или даже девяти тысяч идеограмм. Обитатели плотов умели в той или иной мере понимать эти символы: такие же идеограммы использовались при составлении архивных записей (несмотря на отчаянные протесты лихоимцев), а также для распространения публичных объявлений и уведомлений.[1]

На плоту Транк, на восточной окраине архипелага, мастером-наперсточником служил некто Зандер Рохан, строгий и педантичный старик, владевший более чем семью тысячами символов. Его первый помощник, Скляр Хаст, умел передавать больше пяти тысяч символов — насколько больше в точности, он никому не сообщал. На Рохана работали еще два помощника и три ученика; ему подчинялись также два монтажника, лампадник и починявший башню прутьеплет — последний, впрочем, был не наперсточником, а из касты разбойников. Зандер Рохан оставался в сигнальной башне с раннего вечера до наступления темноты, то есть когда плоты всего растянувшегося на восемьдесят километров архипелага чаще всего перемигивались сплетнями, объявлениями и новостями, а также извещениями о появлении Царя-Крагена.

Скляр Хаст перемигивался после полудня, а позже, когда в купол заходил Зандер Рохан, занимался обслуживанием башни и подготовкой учеников. Еще довольно молодой человек, Скляр Хаст достиг высокого положения самым простым и бесхитростным способом: он с неустанным прилежанием стремился к совершенству и внушал такой же подход ученикам. Практичный и прямолинейный, не слишком приветливый, он плохо умел проявлять такт и терпение, но ему были чужды злой умысел и коварство. Учеников возмущала его бесцеремонность, но они уважали его. Зандер Рохан считал Хаста чрезмерно самоуверенным человеком, недостаточно уважавшим тех, кто его превосходил — то есть его, Рохана. Так или иначе, Хасту было все равно. Рохану скоро предстояло отойти от дел, и должность мастера-наперсточника в свое время должен был занять Хаст. Он не спешил; в его безмятежном, ясном, никогда не меняющемся мире, где дни лениво проходили один за другим, не подгоняемые ритмом событий, торопливость не приносила существенных выгод.

Скляру Хасту принадлежал небольшой плавучий островок, он жил на нем один. Сердцевидный, метров тридцать в диаметре, островок этот плавал к северу от лагуны. У Хаста была обычная хижина из гнутых и плетеных прутьев, обтянутая оболочкой — жесткой, почти прозрачной пленкой, отделенной от нижней поверхности морской поросли. Все это было покрыто хорошо выдержанным лаком, приготовленным посредством выпаривания сока морской поросли, сгущавшего содержавшиеся в соке смолы.

В губчатой толще островка рос кустарник — плотные ряды напоминавших бамбук стержней, из которых изготовляли высококачественные прутья, а с центрального стеблевого шпиля морской поросли свисали эпифиты. Владельцы других плавучих островков прихорашивали растительность по вкусу, но Скляр Хаст не испытывал особого интереса к таким вещам, и центральный шпиль его островка представлял собой не более чем беспорядочное сплетение всевозможных стеблей, усиков, ветвей и листьев различных оттенков — черных, зеленых и ржаво-оранжевых.

Скляр Хаст знал, что ему повезло в жизни. У сложившегося положения вещей, однако, была и обратная сторона, так как свойства характера, благодаря которым Хаст приобрел престиж, должность и личный плавучий островок, не относились к качествам, позволявшим легко вращаться в тщательно ограниченном условностями обществе обитателей плотов. В частности, сегодня после полудня Хаст ввязался в спор, касавшийся основных традиций, определявших уклад жизни на плотах. Теперь, сидя на скамье перед хижиной и потягивая вино из пиалы, Скляр Хаст наблюдал за тем, как сиреневый диск солнца погружался в океан, и размышлял о легкомысленном упрямстве Мерил Рохан, дочери старого Зандера. Вечерний бриз поднимал на воде рябь, шелестел листьями. Хаст глубоко вздохнул — раздражение почти улеглось, он почти успокоился. Мерил Рохан могла делать все, что захочет; глупо было бы гневаться на нее, на Семма Войдервега или на кого-нибудь еще. Жизнь шла своим чередом — и, если никто не возражал, почему бы стал возражать он? Скляр Хаст ответил на этот вопрос усмешкой сожаления, понимая, что не мог вполне согласиться с таким взглядом на вещи...

Но вечер был слишком мягким, теплым и успокаивающим для того, чтобы предаваться мыслям о раздорах. В свое время все вернется на круги своя. На какое-то мгновение Хаста, смотревшего в горизонт, осенило прозрение — ему показалось, что он видит будущее, обширное и ясное, как сонный простор моря и неба. Когда-нибудь он женится на одной из девушек, которых нынче испытывал... «И тогда — прощай, одинокая жизнь!» — с тоской подумал он. Спешить было некуда. В том же, что касается Мерил Рохан... Нет, и в ее случае тоже. Она занимала его мысли только из-за ее упрямых, извращенных планов в отношении Семма Войдервега. Об этом не хотелось думать.

Скляр Хаст осушил пиалу. Глупо тревожиться, глупо беспокоиться! Жизнь удалась. Над лагуной нависли шпалеры, поросшие питательными губками; будучи очищены, ощипаны и сварены, губки составляли основной рацион обитателей плотов. Лагуна, защищенная от океанских хищников, кишела съедобной рыбой. Вокруг было много другой еды: споры морской поросли, различные усики и клубни — не говоря уже о высоко ценившейся плоти серорыбицы, выуженной из океана махинаторами.

Скляр Хаст налил себе еще пиалу вина и, прислонившись к стене хижины, взглянул наверх — туда, где уже сияли созвездия. Посреди южного небосклона мерцало скопление из двадцати пяти ярких звезд — традиция гласила, что именно оттуда прибыли предки, бежавшие от преследований обуреваемых манией величия тиранов. Двести представителей различных каст успели высадиться прежде, чем Космический Корабль затонул в океане, окружавшем непрерывной гладью весь мир. Двенадцать поколений спустя, теперь их было уже не двести, а двадцать тысяч человек, рассеявшихся по восьмидесятикилометровому архипелагу плавучей морской поросли. Касты, ревностно защищавшие свою обособленность на протяжении первых поколений, постепенно приспособились одна к другой и даже начали смешиваться. Почти ничто не нарушало беззаботный уклад жизни, лишенной серьезных опасностей и неприятностей — за исключением, пожалуй, Царя-Крагена.

Скляр Хаст поднялся и подошел к краю плота, где только позавчера Царь-Краген начисто обобрал три его шпалеры. Аппетит Царя-Крагена, а также его масса, росли с каждым годом, и Хаст пытался представить себе, насколько громадным может в конце концов стать этот монстр. Существовал ли предел его росту? На протяжении жизни Хаста Царь-Краген заметно вырос и теперь достигал, наверное, метров двадцати в длину. Хаст нахмурился, глядя на западный морской горизонт — туда, откуда обычно появлялся Царь-Краген, загребавший воду четырьмя толчковыми ластами наподобие огромного, невероятно уродливого антропоида, плывущего брассом. На этом, конечно, его сходство с человеком заканчивалось. Тело Царя-Крагена, состоявшее из жесткого черного хряща, формой напоминало продолговатый цилиндр, посаженный на массивную прямоугольную основу, из углов которой выступали ласты. Цилиндр, составлявший основную массу Царя-Крагена, раскрывался впереди пастью, окруженной четырьмя жвалами и восемью щупальцами; с другого конца находилось заднепроходное отверстие. Поверх цилиндра, ближе к переднему концу, возвышалась головка с четырьмя выпуклыми глазами: два глаза смотрели вперед, а два других — назад. Царь-Краген обладал чудовищной разрушительной силой, но, к счастью, его можно было умиротворить. Он обожал пожирать губки в больших количествах и, насыщаясь, ни на кого не нападал и ничего не повреждал. Более того, он охранял свою территорию — а следовательно и плоты — от других разбойничающих крагенов: он их либо убивал, либо разгонял, заставляя панически удирать, бултыхаясь скачками, в открытое море.

Скляр Хаст снова присел на скамью и повернулся так, чтобы видеть сигналы башни Транка. Наперстками управлял Зандер Рохан — Хасту был хорошо знаком его стиль. Стиль этот отличался некой размеренной аккуратностью, с возрастом постепенно становившейся топорной. С точки зрения случайного наблюдателя Зандер Рохан работал четко и проворно, безошибочно считывая и набирая символы, как и подобало мастеру-наперсточнику. Но движения его почти неуловимо замедлялись, его начинало подводить чувство ритма, в появлении его символов замечалась нервозная судорожность, отличавшаяся от размеренной плавности, характерной для работы опытного наперсточника в расцвете сил. Зандер Рохан старел. Скляр Хаст знал, что мог переплюнуть Рохана в любой момент, если бы ему пришло в голову унизить старика. Но при всей его прямоте, при всем свойственном ему отсутствии такта это было последнее, что пришло бы в голову Хасту. Как долго, однако, собирался настаивать на своих полномочиях старый наперсточник? Рохану давно пора было удалиться на покой — но, как подозревал Хаст, ему не позволяли это сделать зависть и мстительность.

Антипатия мастера-наперсточника была вызвана целым рядом обстоятельств: бескомпромиссными манерами Скляра Хаста, его самоуверенностью и профессиональной компетенцией. Кроме того, она была связана с Мерил Рохан, дочерью Зандера. Пять лет тому назад, когда отношения между двумя наперсточниками были более дружелюбными, Рохан не раз довольно-таки откровенно намекал на то, что Хаст мог рассматривать Мерил в качестве будущей супруги. С любой объективной точки зрения такая перспектива должна была вызвать у Хаста энтузиазм. Мерил принадлежала к его касте и была дочерью главы гильдии. Что могло лучше способствовать карьере Скляра Хаста? Они относились к одному и тому же одиннадцатому поколению — это не имело формального значения, но встречало всеобщее одобрение как нечто желательное и достойное поощрения. Наконец, Мерил была, пожалуй, хороша собой, хотя считалась длинноногой и по-мальчишески порывистой в движении.

Что удерживало Хаста? Непредсказуемость Мерил Рохан, ее капризное поведение. Так же, как большинство островитян, она понимала сигнальные символы, но в то же время научилась писать от руки на манер Первоплавателей. Скляр Хаст, сосредоточенный на точности и элегантности сигнальных символов, считал словесную письменность неразборчивой, запутанной и неудобной. Его раздражало в ней отсутствие единообразия, хотя он признавал и даже ценил как профессионал единственный в своем роде индивидуальный стиль каждого мастера-наперсточника. Время от времени он интересовался: с какой целью Мерил Рохан научилась искусству письма от руки?

«Я научилась потому, что хочу прочитать Мемуары, — отвечала она. — И еще потому, что хочу стать лихоимкой».

Хаст не мог найти изъяна в таких стремлениях — по его мнению, каждый имел право добиваться осуществления своей мечты — но его озадачивали амбиции Мерил. «Зачем прилагать такие усилия? — спросил он. — Аналекты записаны сигнальными символами. В них сообщается сущность Мемуаров — и даже проясняется, так как Аналекты не содержат нелепостей и противоречий».

Мерил Рохан рассмеялась — ее веселье показалось Хасту странным: «Именно поэтому меня интересуют Мемуары! Нелепости, противоречия, непонятные намеки — я хочу знать, что они означают!»

«Они означают, что Первоплаватели, мужчины и женщины, высадившись на плоты, сначала находились в замешательстве и в отчаянии».

«Я хотела бы предпринять новое внимательное изучение Мемуаров, — возразила Мерил. — Хочу отметить каждую из нелепостей и попытаться понять ее, попытаться связать ее с другими нелепостями — потому что не верю, что составители Мемуаров считали эти отрывки нелепыми».

Скляр Хаст безразлично пожал плечами: «Кстати, твой отец предположил, что ты могла бы пройти испытание, если ты не против. В таком случае приходи ко мне в любое время после завтрашнего утра — к тому времени Корали Возелль уже уйдет».

Мерил поджала губы, выражая одновременно насмешку и раздражение: «Отец хочет выдать меня замуж раньше, чем этого хотелось бы мне. Благодарю, но я не желаю проходить испытание. Постольку, поскольку это касается меня, Корали может стараться ради тебя еще целую неделю, если ей так приспичило. Или целый месяц. Или круглый год».

«Как тебе угодно, — ответил Хаст. — Так или иначе, мы скорее всего только потеряли бы время, так как никакого родства душ у нас не наблюдается».

Вскоре после этого разговора Мерил Рохан покинула Транк, чтобы поступить в Академию лихоимцев на Четырехлистнике. Скляр Хаст не знал, упомянула ли Мерил отцу о его приглашении к испытанию, но впоследствии отношения между ним и Зандером охладели.

В свое время Мерил вернулась на Транк и привезла собственные копии Мемуаров. За годы, проведенные на Четырехлистнике, она изменилась: стала не такой беззаботной, не такой экспансивной, меньше стремилась высказывать мнения — и почти превратилась в красавицу, хотя осталась длинноногой и предпочитала некую не поддающуюся определению небрежность в том, что касалось одежды и манер. Скляр Хаст дважды предлагал ей пройти испытание. В первый раз она рассеянно отказала ему; во второй — всего лишь вчера или позавчера — сообщила, что Семм Войдервег собирался на ней жениться, отказавшись от права на испытание.

Хасту эта новость представлялась невероятной, тревожной, неприемлемой. Семм Войдервег, из касты хулиганов, был заступником Транка, то есть уступал престижем только Иксону Мирексу, арбитру плота. Тем не менее Скляр Хаст мог назвать дюжину причин, по которым Мерин Рохан не должна была выходить замуж за Войдервега. Не смущаясь, изложил ей эти причины: «Войдервег — пожилой человек! А ты еще почти девочка! Скорее всего, он — восьмого поколения! Может быть, девятого».

«Не так уж он стар. Лет на десять старше тебя, насколько я понимаю. И он десятого поколения».

«Ну, а ты — одиннадцатого. И я — одиннадцатого».

Мерил Рохан покосилась на него, слегка наклонив голову набок, и Хаст неожиданно осознал несколько вещей, на которые никогда раньше не обращал внимания: чистоту ее словно светящейся кожи, ее роскошные темные локоны, вызывающее выражение лица — когда-то казавшееся мальчишеским нахальством, а теперь превратившееся... в нечто другое.

«Вот еще! — пробормотал Скляр Хаст. — Вы оба спятили, два сапога пара. Он — потому что решил жениться без испытания, а ты — потому что согласна связать себя с семьей кормильца крагенов. Ты же знаешь, какой он касты? Всего лишь хулиганов».

«Ты не проявляешь должного уважения! — воскликнула она. — Семм Войдервег — заступник!»

Хаст хмуро присмотрелся к ней, пытаясь понять, шутит ли она. Тон ее казался легкомысленным, словно сдерживающим какую-то насмешку, ему непонятную.

«Ну и что? — спросил он. — Учитывая все «за» и «против», краген — не более чем рыба. Большая рыба, не спорю. Тем не менее, глупо совершать столько церемоний ради рыбы».

«Если бы краген был обычной рыбой, твои слова имели бы смысл, — заявила Мерил Рохан. — Царь-Краген — не просто рыба, он — чрезвычайное существо».

Скляр Хаст горько усмехнулся: «И при этом ты, а не я, отправилась на Четырехлистник в гнездо лихоимцев! Что, по-твоему, подумает Войдервег о твоих необычных идеях?»

«Не знаю, — Мерил Рохан беззаботно встряхнула локонами. — Отец хочет, чтобы я вышла замуж. За заступника. У меня будет время работать над анализом Мемуаров».

«Отвратительно!» — обронил Хаст и ушел. Мерил пожала плечами и тоже пошла по своим делам.

Все утро Скляр Хаст размышлял об этом разговоре и позже обратился к Зандеру Рохану — старику, ростом не уступавшему ему самому, с огромной копной седых волос, аккуратной белой бородой, пронзительными серыми глазами и раздражительными, нагловатыми манерами. За исключением цвета глаз, Мерил никоим образом не напоминала своего родителя.

Хаст не умел притворяться или вести себя с преувеличенной любезностью. Он сказал: «Я говорил с Мерил. Она сообщила, что ты хочешь выдать ее за Войдервега».

«Да, — кивнул Зандер Рохан. — Что с того?»

«Он ей не подходит. Ты же знаешь Войдервега. Жирный, напыщенный дурак, самодовольный и упрямый...»

«Подожди-ка, подожди! — воскликнул Рохан. — Он — заступник Транка! Согласившись испытать мою дочь, он тем самым делает ей большую честь!»

«Гм! — Скляр Хаст поднял брови. — Мерил говорит, что он отказался от права на испытание».

«По этому поводу ничего не могу сказать. Если так, он окажет нам еще большую честь».

Хаст глубоко вздохнул и принял трудное решение. «Я женюсь на ней, — прорычал он. — И откажусь от права на испытание. Она не найдет себе лучшей пары».

Рохан отшатнулся, растянув губы в неприятной усмешке: «Если она может выйти за заступника, почему бы я отдал ее помощнику наперсточника? Причем помощнику наперсточника, воображающему, что он для нее слишком хорош?»

Хаст сдержал гнев: «Я — из касты наперсточников, так же, как она. Почему ты хочешь связать ее с хулиганом?»

«Какая разница? Он — заступник!»

«Я объясню, в чем тут разница, — сказал Хаст. — Все, что умеет Войдервег — кланяться и бормотать, ублажая жрущую рыбину. Тогда как я — не просто помощник наперсточника, а помощник мастера-наперсточника. Тебе известно, что я умею».

Зандер Рохан поджал губы и пару раз резко покачал головой: «Я знаю, что ты умеешь — и этого недостаточно. Если ты хочешь стать мастером своего ремесла, тебе следует точнее попадать по клавишам и меньше перефразировать символы. Когда тебе встретится символ, которым ты не сможешь мигнуть, дай мне знать — я покажу, как это делается».

Скляр Хаст крепко сжал зубы, чтобы с языка не слетело то, что он готов был сказать. При всей своей неотесанности он умел контролировать себя, когда того требовали обстоятельства — а теперь они этого требовали. Глядя прямо в глаза Рохану, он взвешивал ситуацию. По своему усмотрению он мог вызвать Рохана на соревнование и заставить старика защищать звание мастера. Возникало впечатление, что Рохан хотел, чтобы Хаст его вызвал, хотя Хаст никак не мог понять, почему — возможно просто потому, что Рохан невзлюбил Хаста. Такие соревнования когда-то были частыми, но теперь устраивались редко — чтобы сохранить достоинство, проигравший должен был сложить с себя полномочия. На самом деле Скляр Хаст не хотел смещать Рохана с должности и в то же время не хотел, чтобы выгнали его самого... Он повернулся спиной к мастеру-наперсточнику и ушел, игнорируя презрительное фырканье, послышавшееся вдогонку.

У основания башни Хаст остановился, угрюмо уставившись невидящими глазами на листву. Буквально в нескольких шагах был просторный трехкупольный коттедж Зандера Рохана, где под беседкой, увитой лозами с ароматными кисточками, Мерил Рохан сидела и пряла белую ткань — этим занимались в свободное время все женщины, даже девочки и старухи. Хаст подошел к низкому плетню из прутьев, отделявшему участок Рохана от общей тропы. Заметив его присутствие, Мерил слегка усмехнулась и продолжала прясть.

Скляр Хаст произнес со сдержанным достоинством: «Я поговорил с твоим отцом. Возразил против твоего брака с Войдервегом. Сказал ему, что готов жениться на тебе сам». Повернувшись, чтобы взглянуть на лагуну, он прибавил: «Без испытания».

«В самом деле? И что он ответил?»

«Отказал».

Не высказывая никаких замечаний, Мерил продолжала прясть.

«Возникла смехотворная ситуация, — говорил Хаст. — Типичная для нашего окраинного, отсталого плота. Над тобой смеялись бы до упаду на Смотрине и даже на Самбере».

«Если тебе здесь так не нравится, почему ты не переедешь на другой плот?» — тихо, насмешливо спросила Мерил.

«Переехал бы, если бы смог. Если бы смог, покинул бы все эти постылые плоты! Улетел бы к далеким планетам! Если бы я знал, что не все они населены сумасшедшими».

«Прочти Мемуары и узнай».

«Гм! Прошло двенадцать поколений, все могло измениться. Мемуары — убежище педанта. Зачем рыться в прахе прошлого? Лихоимцы так же бесполезны, как заступники. Хотя, если подумать, из тебя и Войдервега выйдет подходящая пара. Пока он призывает Царя-Крагена благословить плот, ты можешь составить новехонький сборник Аналектов».

Мерил остановила прялку и нахмурилась, глядя на руки: «Знаешь что? Я так и сделаю!» Поднявшись на ноги, она подошла к плетню: «Благодарю за совет, Скляр Хаст!»

Хаст с подозрением смерил ее взглядом: «Ты не шутишь?»

«Нет, конечно! Разве я когда-нибудь с тобой шутила?»

«Никогда не знаешь, следует ли воспринимать твои слова всерьез... Какую пользу принесет новый сборник Аналектов? И чем плохи старые?»

«Шестьдесят одну книгу сократили до трех. Разумеется, при этом пропустили огромное количество сведений».

«Расплывчатые, двусмысленные рассуждения, многословный самоанализ — кому это нужно?»

Мерил Рохан поджала губы: «Противоречия любопытны. Несмотря на преследования, которым подвергались Первоплаватели, все они выражают сожаление в связи с тем, что им пришлось покинуть Исходные Миры».

«Значит, среди сумасшедших попадались разумные люди, — задумчиво заметил Скляр Хаст. — Ну и что? Прошло двенадцать поколений, с тех пор все могло измениться. Мы сами изменились — и не к лучшему, надо сказать. Теперь нас интересуют только удобства и легкая жизнь. Мы умиротворяем, ублажаем, уступаем. Думаешь, Первоплаватели стали бы кланяться и танцевать перед морской тварью — так, как это делает твой суженый?»

Мерил смотрела куда-то за спину Хаста; Хаст оглянулся и увидел заступника Семма Войдервега. Тот стоял, заложив руки за спину и набычившись: зрелый мужчина в теле, вовсе не уродливый, с правильными чертами округлого лица. У него была чистая, свежая кожа, его темно-карие глаза невольно привлекали внимание.

«Ты непочтительно высказываешься о заступнических обязанностях! — укоризненно произнес Семм Войдервег. — Независимо от того, как ты относишься к заступнику лично, его должность заслуживает уважения».

«Должность? Чем ты занимаешься в этой должности?»

«Заступаюсь за обитателей Транка. Обеспечиваю благоволение Царя-Крагена».

Скляр Хаст оскорбительно расхохотался: «Мне всегда хотелось знать — веришь ли ты, на самом деле, в свои теории?»

«Теория — неподходящее слово, — заявил Войдервег. — Предпочтительно говорить о научном подходе или доксологии». Он продолжал ледяным тоном: «Факты неопровержимы. Царь-Краген правит океаном и охраняет нас. В обмен мы рады предоставлять ему долю нашего изобилия. Таковы условия Ковенанта».

Дискуссия привлекла внимание других островитян; несколько человек остановились, чтобы послушать. «Очевидно, что мы обленились и всего боимся, — возражал Скляр Хаст. — Первоплаватели отвернулись бы от нас с отвращением. Вместо того, чтобы защищаться, подкупаем морскую тварь, умоляя ее делать это за нас»

«Довольно!» — рявкнул Семм Войдервег, внезапно охваченный холодной яростью. Повернувшись к Мерил, он указал пальцем на коттедж: «Ступай внутрь! Нечего тебе слушать безответственную болтовню! Помощник мастера-наперсточника! Удивительно, что ему удалось занять такое высокое положение в гильдии!»

Растерянно улыбнувшись, Мерил повернулась и зашла в коттедж. Ее подчинение не только вызвало у Хаста раздражение — оно поразило его.

Бросив напоследок назидательно-возмущенный взгляд, Семм Войдервег последовал за девушкой.

Хаст повернулся к лагуне и собрался плыть к себе на островок. Один из остановившихся слушателей позвал его: «Минутку, Скляр Хаст! Ты действительно считаешь, что мы могли бы защищаться сами, если Царь-Краген нас покинет?»

«Конечно! — отрезал Хаст. — По меньшей мере должны попытаться! Но заступники не хотят перемен — их вполне устраивает положение вещей».

«Ты безобразник, Скляр Хаст! — послышался из-за спин собравшихся пронзительный женский голос. — Помню тебя с тех пор, как у тебя молоко на губах не обсохло! Ты всегда все делал не так, как другие!»

Хаст протиснулся сквозь обступившую его небольшую толпу, прошел к лагуне навстречу сгущающимся сумеркам и переплыл на коракле к своему островку.

Зайдя в хижину, он налил себе пиалу вина и вышел посидеть на скамью. Безоблачное небо и безмятежные воды успокаивали; он смог даже усмехнуться своей злости — пока не пошел взглянуть на шпалеры, обчищенные Царем-Крагеном, после чего раздражение вернулось к нему с новой силой.

Наблюдая за сигналами, он острее, чем когда-либо, ощутил нервный, прерывистый характер работы Зандера Рохана. Отвернувшись, Хаст заметил темный водоворот на краю заградительной сети и в нем — черную массу, окруженную блестящими отблесками озаренной звездами поверхности вод. Не было сомнений: молодой краген пытался проникнуть через сеть, окружавшую лагуну Транка!

Скляр Хаст пробежал по островку, вскочил в коракл и, с силой оттолкнувшись, подплыл к центральному плоту. Задержавшись лишь для того, чтобы привязать коракл к столбику, изготовленному из человеческой бедренной кости, он со всех ног поспешил к сигнальной башне. В полутора километрах на западе мигали решетки Тразнека — символы появлялись в безошибочно узнаваемом стиле Дердана Фарра, мастера-наперсточника Тразнека: «...тринадцать ...бушелей ...соли ...потеряны ...при ...затоплении ...баржи ...между ...Самбером ...и ...Эдельвайном».

Хаст взобрался по лестнице и ворвался в кабину. Зандер Рохан удивленно обернулся — и тут же враждебно набычился, как только узнал Хаста. Бледно-розовый оттенок его лица стал густо-розовым, он выпятил губы, копна седых волос взъерошилась и заблестела, словно гневалась сама по себе. Хасту на мгновение пришло в голову, что Рохан успел побеседовать с Войдервегом — и предметом их разговора несомненно был он, Скляр Хаст. Но теперь Хаст указал на лагуну: «Бродячий краген рвет сети. Только что его заметил. Зовите Царя!»

Зандер Рохан тут же забыл о возмущении и передал сигнал перерыва связи. Его пальцы пробежались по клавишам, нога опустилась на педаль, открывавшую лампады: «...Зовите ...Царя-Крагена! ...Бродяга ...в ...лагуне ...Транка!»

Дердан Фарр на Тразнеке передал это сообщение, его приняли на башне Бикла — и так далее, по цепочке островов вплоть до Сционы, крайнего западного плота, откуда таким же образом передали ответ: «...Царя-Крагена ...поблизости ...нет». Решетки перемигивались, символы передавались от башни к башне, и ответ был получен на Транке уже через двенадцать минут.

Скляр Хаст не ждал ответного сообщения. Спустившись по лестнице, он побежал обратно к лагуне. Краген проделал большую дыру в сети и теперь висел в дыре, обдирая губки с ближайшей шпалеры. Хаст протиснулся через толпу зевак, с ужасом и почтением наблюдавших за происходящим. «Ха! Хо! — закричал Хаст, громко хлопая в ладоши. — Пошла вон, мерзкая черная тварь!»

Краген игнорировал его; с оскорбительной самоуверенностью он продолжал срывать губки и отправлял их в пасть. Хаст подобрал тяжелый сучковатый кол, оставшийся от стебля морской поросли, швырнул его в головку крагена и попал в одну из трубок впередсмотрящих глаз. Краген отпрянул, возмущенно хлопая ластами. Люди, собравшиеся на краю лагуны, тревожно забормотали, но кое-кто радостно рассмеялся.

«Так и надо этим паразитам! — торжествовал Ирвин Бельрод, морщинистый старый вымогатель. — Врежь ему еще раз!»

Хаст подобрал еще один кол, но кто-то схватил его за руку — Семм Войдервег. Заступник резко произнес: «Что ты делаешь? Это предосудительно!»

Скляр Хаст вырвал руку: «Смотри — увидишь!» Он повернулся, чтобы швырнуть кол в крагена, но Войдервег загородил ему дорогу: «Это дерзость! Ты забыл Ковенант? Царя-Крагена известили, пусть он разберется с бродягой. Такова его прерогатива!»

«Ждать, пока эта тварь уничтожает сеть? Взгляни!» — Хаст протянул руку к темневшей над водой сигнальной башне Тразнека, продолжавшей передавать ответ: ««...Царя-Крагена ...поблизости ...нет».

Семм Войдервег сухо кивнул: «Я уведомлю других заступников, Царя-Крагена вызовут».

«Вызовут — как? Размахивая фонарями и крича в темноте?»

«Занимайся наперстничеством, — ледяным тоном отозвался Войдервег. — А Царем-Крагеном займутся заступники».

Хаст повернулся и швырнул в крагена второй кол, попавший твари в пасть. Краген — тварь метров пять длиной — раздраженно зашипел, бешено хлопая ластами, разорвал сеть еще шире, проскочил в лагуну и стал сновать по ней туда-сюда, бурча и шипя.

«Видишь, что ты наделал? — звенящим голосом возопил Семм Войдервег. — Доволен? Теперь уж точно сеть порвана!»

Все повернулись, наблюдая за крагеном, загребавшим ластами и продвигавшимся толчками по лагуне, как пародия на человека, плывущего брассом. Отблески звезд мелькали и танцевали на поверхности взбаламученной воды, позволяя различать скользящую черную массу. Скляр Хаст вскрикнул от ярости: тварь направлялась к его шпалерам, лишь недавно разоренным аппетитом Царя-Крагена! Хаст вскочил в коракл и поспешно переплыл на свой островок. Краген уже протянул щупальца в поиске губок, оставшихся на шпалере. Хаст искал какое-нибудь оружие, но под рукой не было ничего подходящего — всего лишь несколько предметов, изготовленных из человеческих костей и рыбьего хряща, деревянное ведерко, циновка из плетеного волокна.

На стену хижины опирался крюк для подтягивания лодок — тщательно выпрямленный, очищенный скребком и выдержанный трехметровый жесткий стебельный шест с привязанным к нему серповидным наконечником из человеческого ребра. Хаст схватил этот крюк. С центрального острова послышался укоризненный окрик Войдервега: «Скляр Хаст! Что ты делаешь?»

Хаст не обращал внимания на заступника. Он подбежал к краю островка и ткнул крюком в головку крагена. Крюк всего лишь скользнул по упругому хрящу. Краген махнул щупальцем и отбросил шест в сторону. Скляр Хаст изо всех сил ткнул крюком туда, где, по его мнению, находился самый уязвимый орган крагена: мягкая прослойка чувствительных окончаний непосредственно над пастью. Сзади доносились возмущенные протесты Войдервега: «Так нельзя! Перестань! Остановись!»

Краген задрожал от удара, повернулся, сосредоточив взгляд массивной головки на Хасте, и махнул передним ластом, чтобы смести обидчика в воду. Скляр Хаст отскочил — краген промахнулся буквально на пару сантиметров. Семм Войдервег выл на главном острове: «Не смей травмировать крагена! Это прерогатива Царя! Следует уважать полномочия Царя!»

Разъяренный Хаст отступил, а краген продолжал кормиться. Как если бы для того, чтобы отомстить Хасту за нападение, тварь подплыла ближе к шпалерам, потянула за лозы — и шпалеры, сплетенные из стеблей морской поросли, перевязанных волокном, обрушились. Скляр Хаст застонал.

«Ты сам этого хотел! — заявил Семм Войдервег отвратительно удовлетворенным тоном. — Ты воспрепятствовал Царю-Крагену в осуществлении его полномочий. Теперь твои шпалеры уничтожены. Такова справедливость».

«Справедливость? Черта с два! — взревел Хаст. — Где твой Царь-Краген? Мы кормим эту прожорливую тварь — почему его нет под рукой, когда он нужен?»

«Негоже возмущаться! — укоризненно увещевал его Семм Войдервег. — О Царе-Крагене не говорят таким тоном!»

Скляр Хаст пошарил руками в темноте и нашел шест — костяной крюк сломался, от него остался только остроконечный черенок. Хаст снова напрягся изо всех сил и воткнул этот обломок в глаз крагена. Острие соскользнуло с полусферической линзы глаза и воткнулось в окружавшую ее ткань. Краген сгорбился, перегнувшись почти пополам, выпрыгнул из воды, свалился, расплескивая фонтаны брызг, и с басистым ворчанием скрылся в глубине. По лагуне прокатились волны — отраженные от окружающих плотов, они постепенно успокоились. Наступила тишина.

Хаст спустился в свой коракл, оттолкнулся, переплыл к главному острову и присоединился к толпе, стоявшей на краю и глядевшей в воду.

«Он умер?» — спросил Морган Резли, пользовавшийся высокой репутацией махинатор.

«Нет, не повезло, — прорычал Хаст. — В следующий раз...»

«В следующий раз — что?» — угрожающе поинтересовался Семм Войдервег.

«В следующий раз я его убью».

«Как насчет Царя-Крагена? Только ему подобает такая честь».

«Царю-Крагену плевать, так или иначе, — отозвался Хаст. — Хотя его может обеспокоить одно обстоятельство: если мы заведем привычку убивать крагенов, можно будет подумать и о том, как бы нам избавиться и от самой большой из этих тварей».

Войдервег издал какой-то гортанный звук, воздел руки к небу и быстро ушел.

По Бельрод — его считали старшиной клана Бельродов несмотря на то, что Ирвин фактически был старше — спросил Хаста: «Можешь ли ты на самом деле убить крагена?»

«Не знаю, — ответил Скляр Хаст. — Пока что не думал об этом. Пока что».

«Жесткая, сильная тварь, — По Бельрод с сомнением покачал большой умной головой. — Кроме того, следует опасаться гнева Царя-Крагена».

«Об этом еще придется подумать», — повторил Хаст.

Тиммонс Вальби, жулик, сказал: «Как Царь-Краген узнает об этом? Он не может быть всюду одновременно».

«Он знает, он обо всем знает! — заявил нервный старик-поджигатель. — На плотах все идет своим чередом. Зачем обижать или огорчать кого-нибудь из гордости? Не забывайте наставление Килборна из Аналектов: «Гордыня чревата провалом!»»

«Да, конечно, но вспомни и наставление Бакстера: «Зло не постигнет справедливых, а греховодники полны лукавства!»»

Собравшиеся помолчали немного, глядя на лагуну; краген не возвращался.

«Он пробрался под сетью и уплыл», — сказал махинатор Морган Резли.

Толпа постепенно рассеялась — одни вернулись в хижины, другие направились в таверну «Транк» — продолговатое сооружение, снабженное столами, скамьями и стойкой. Там можно было выпить вина или сиропа, закусить пряным печеньем и перечной рыбой. Скляр Хаст присоединился к посетителям таверны, но угрюмо сидел в стороне, пока другие обсуждали события вечера. Все возмущались хулиганством бродячего крагена, но кое-кто критиковал метод его изгнания, использованный Хастом. Джонас Сербано, растратчик, считал, что Хаст поторопился: «Решая вопросы, связанные с Царем-Крагеном, следует советоваться со всеми. Мудрость совета предпочтительна скоропалительным действиям одного человека, независимо от серьезности провокации».

Все глаза обратились к Скляру Хасту, но тот ничего не ответил, хотя один из Бельродов помладше счел нужным заметить: «Все это хорошо и замечательно, но пока мы пререкались бы, защищая каждый свою точку зрения, краген сожрал бы все губки и уплыл восвояси».

«Лучше потерять шпалеру губок, чем разгневать Царя-Крагена! — язвительно парировал Джонас Сербано. — Море и все, что в нем происходит — прерогатива Царя-Крагена. Нарушая границы его полномочий, мы можем навлечь беду на свои головы!»

Молодой Гарт Гассельтон — из касты жуликов, хотя по профессии он стал съемщиком оболочки — воскликнул со свойственным юности лихорадочным идеализмом: «Если бы все было так, как должно быть, мы повелевали бы и плотами, и лагуной, и морем! Все губки были бы наши, нам не приходилось бы склонять голову ни перед кем!»

За столом в другом конце таверны сидел Иксон Мирекс, арбитр Транка, растратчик впечатляющей внешности; он пользовался огромным нравственным авторитетом. До сих пор Мирекс не принимал участия в споре, повернув в сторону огромную голову и тем самым показывая, что не желает, чтобы его беспокоили. Теперь он обратился к Гарту Гассельтону, сосредоточив на юноше довольно-таки мрачный взгляд: «Ты говоришь, не подумав. Разве мы настолько всесильны, что можем протянуть к морю руки и заставить его исполнять наши желания? Ты должен понимать, что изобилие и удобства не достаются даром от природы, что изначально у нас нет на них никакого права — мы приобрели их исключительно благодаря счастливому стечению обстоятельств. Другими словами, мы существуем по соизволению Царя-Крагена, не забывай об этом!»

Молодой Гассельтон моргнул и опустил голову, уставившись в пиалу с сиропом, но старого Ирвина Бельрода не так-то легко было поставить на место: «Позволь напомнить одну вещь, о которой ты забыл, арбитр Мирекс. Царь-Краген стал тем, что он есть, потому что мы его таким сделали. Сначала он был нормальным крагеном — ну, может быть, немного крупнее и смышленее других. Тем, чем он стал сегодня, он стал потому, что кто-то его ублажал. Ошибка допущена — действительно, теперь Царь-Краген достаточно опытен и проницателен, чтобы иногда оказывать нам услуги и разгонять бродячих крагенов помоложе. Но чем все это кончится?»

Уолл Брюс, старый разбойник, охромевший после падения с реи сигнальной башни Транка, выразительно поднял палец: «Не забывайте наставление Кардинала из Аналектов: «Желающих принять предлагаемый дар всегда более чем достаточно»».

В таверну зашли Семм Войдервег и Зандер Рохан. Они уселись рядом с Иксоном Мирексом: три самых влиятельных человека на плоту. Обменявшись приветствиями с Войдервегом и Роханом, Мирекс вернулся к Уоллу Брюсу: «Не цитируй мне Аналекты. Я могу ответить другим наставлением: «Самый смехотворный глупец — тот, кто не понимает, что живет хорошо!»»

«А это ты помнишь? «Начиная драку с руками в карманах, ты кончишь тем, что руки у тебя останутся теплыми, а из носа пойдет кровь!»» — отозвался Брюс.

Иксон Мирекс выпятил подбородок: «Я не намерен цитировать наставления весь вечер, Уолл Брюс».

«Значит, ты его не переспорил», — заметил Ирвин Бельрод.

«А я ни с кем и не спорил, никоим образом! — весомо заявил Мирекс. — Суть дела слишком очевидна: благополучие Транка и других плотов зависит от благоволения Царя-Крагена. По такому фундаментальному вопросу просто не может быть двух точек зрения!»

«Нет уж, извини! — возразил молодой лихоимец. — Твоя позиция не выдерживает критики! Все мы желаем дальнейшего благополучия и процветания. Но мы по-разному определяем, в чем заключается благополучие».

Иксон Мирекс воззрел на юнца свысока: «Благополучие Транка несложно определить. Все, что нам требуется — достаточное количество пищи и уважение к традициям, учрежденным мудрецами в прошлом».

Глядя в пространство, Семм Войдервег произнес, размеренно и назидательно: «Сегодня вечером совершены чрезвычайно предосудительные поступки — человеком, которому следовало бы это понимать. Для меня просто непостижимо умонастроение, позволившее ему так дерзко взять на себя решение, от которого зависит благополучие всего плота».

Наконец Скляр Хаст был достаточно уязвлен. Он презрительно усмехнулся: «Твое умонастроение более чем постижимо. Если бы не Царь-Краген, тебе пришлось бы работать — так же, как любому другому. Но ты добываешь пропитание болтовней и шарлатанством, а поэтому противишься любым, мельчайшим переменам, даже если существующее положение вещей причиняет разорение обитателям плота и заставляет их унижаться».

«Разорение? У нас всего более чем достаточно! Заставляет унижаться? Ты смеешь так говорить обо мне, об арбитре Мирексе или о мастере-наперсточнике Рохане? Уверяю тебя, эти люди никоим образом не унижаются и, насколько мне известно, твои дерзкие намеки возмущают их не меньше меня!»

Хаст ухмыльнулся: «Есть наставление, вполне применимое в данном случае: «Если сапоги тебе подходят, носи их!»»

Зандер Рохан вспылил: «Довольно, в конце-то концов! Скляр Хаст, ты позоришь свою касту и свою профессию! Никак не могу изменить обстоятельства твоего рождения, но, к счастью, я — мастер, глава гильдии. Уверяю тебя, твоя карьера наперсточника закончена!»

«Еще чего! — фыркнул Хаст. — На каком основании?»

«На основании твоего позорного, развращенного поведения! — взревел Рохан. — Как тебе известно, в уставе есть соответствующий пункт!»

Скляр Хаст смерил Зандера Рохана долгим, задумчивым взглядом. Вздохнув, он решился: «Устав предусматривает также, что человек остается главой гильдии, пока его профессиональные качества не начинают уступать качествам других. Я заявляю, что ты не имеешь права обо мне судить и не заслуживаешь называться главой гильдии!»

В таверне наступила тишина. Зандер Рохан сдавленно произнес: «Ты надеешься превзойти меня в наперстничестве?»

«В любое время, днем и ночью!»

«Почему же ты до сих пор не продемонстрировал столь завидные способности?»

«Если хочешь знать правду — потому, что не хотел подвергать тебя унижению».

Рохан ударил кулаком по столу: «Прекрасно! Посмотрим, кто кого унизит. Пойдем! На башню!»

Хаст удивленно поднял брови: «Ты куда-то торопишься?»

«Ты сам сказал: в любое время, днем и ночью».

«Как тебе угодно. Кто нас рассудит?»

«Арбитр Мирекс, разумеется. Кто еще?»

«Арбитр Мирекс? Он вполне подойдет — если будут присутствовать свидетели, регистрирующие скорость передачи символов и ошибки».

«Я назначаю свидетелем Семма Войдервега — он хорошо умеет читать символы».

Скляр Хаст указал на других присутствующих — людей с острым зрением, понимавших практически любые сигнальные символы: «Рубал Галлагер! Фрихарт Ноу! Эрлингер Шоуальтер! Назначаю вас свидетелями: считывайте символы, отмечайте ошибки».

Зандер Рохан не возражал; посетители таверны поднялись и направились к сигнальной башне.

Пространство под башней было огорожено стеной из прутьев и лакированной оболочки. Первый этаж служил чем-то вроде училища — здесь стояли тренировочные механизмы. На втором этаже башни хранились запасные наперстки, масло для лампад, соединительные жгуты и записи. На третьем и четвертом уровнях ютились ученики, дежурные помощники наперсточников и разбойники, обслуживавшие сигнальные решетки.

Зандер Рохан и Скляр Хаст прошествовали под навес первого этажа, сопровождаемые назначенными судьями, свидетелями и еще дюжиной других — всеми, кто мог поместиться. Зажгли лампады, отодвинули скамьи, подняли жалюзи окон, чтобы помещение проветривалось.

Рохан направился к новейшей из двух тренировочных машин, пробежался пальцами по клавишам, пнул пусковую педаль. Нахмурившись, Рохан выпятил губы, подошел к старой машине — ее компоненты двигались свободнее, требуя приложения меньших усилий, но отличались существенным люфтом. Новая, туго собранная машина позволяла быстрее набирать символы. Рохан подал знак ученикам, смотревшим вниз со второго этажа: «Масло! Смажьте соединения. Почему оборудование не обслуживается как следует?»

Ученики поспешили выполнить указание.

Скляр Хаст тоже попробовал клавиши обеих машин и решил использовать новую — если ему предоставят возможность выбора. Зандер Рохан отошел в дальний конец помещения и стал вполголоса совещаться с Мирексом и Войдервегом. Все трое оглянулись на Хаста, невозмутимо ожидавшего дальнейших событий. В воздухе чувствовалась тяжелая атмосфера враждебности.

Мирекс и Войдервег приблизились к Хасту: «Желаешь ли ты поставить какие-нибудь условия? Потребуются ли исключения?»

«Объясните, что вы предлагаете, — ответил Хаст. — Тогда я смогу решить, какие условия или исключения мне потребуются».

«Мы не предлагаем ничего особенного — по сути дела, хотели бы провести испытание, сходное с тем, какое устроили на турнире Омержа в год Вальдемарова Привода».

Хаст коротко кивнул: «Четыре выдержки из Аналектов?»

«Совершенно верно».

«Какие именно?»

«Удобнее всего было бы набирать упражнения для учеников — не думаю, что у мастера Рохана есть какие-нибудь предпочтения на этот счет».

«У меня их тоже нет. Ученические упражнения приемлемы».

«Предлагаю применять турнирные множители. Лучшая оценка умножается на пятьдесят, вторая на тридцать, следующая на двадцать и последняя на десять. Таким образом наилучшее достижение получает наибольший вес».

Скляр Хаст задумался. Множители, как правило, были выгодны нервничающему, чаще совершающему ошибки наперсточнику, но не размеренно, последовательно набирающему символы оператору. Тем не менее, в сложившихся обстоятельствах это не играло существенной роли — ни он сам, ни Зандер Рохан не отличались склонностью к внезапным приступам молниеносного проворства.

«Согласен. Как насчет ошибок?»

«Каждая ошибка, то есть неправильный набор символа, прибавляет три секунды к счету времени».

Хаст снова согласился. Оставалось обсудить еще несколько вопросов технического характера: что именно считалось ошибкой, как должны были регистрироваться ошибки и каким образом штрафные секунды следовало прибавлять к счету времени.

Наконец согласовали все возможные ситуации. Выбрали тексты: упражнения 61, 62, 63 и 64 — отрывки из Аналектов, в свою очередь представлявшие собой записанные сигнальными символами сокращенные цитаты из шестидесяти одного тома Мемуаров.

Перед тем, как согласиться с выбором упражнений, Зандер Рохан надел очки, которые носил с недавних пор — две линзы из прозрачной смолы, расплавленной и формованной, вставленные в оправу из прессованных прутьев — и внимательно прочел заданные тексты. Скляр Хаст сделал то же самое, хотя, будучи наставником учеников наперсточника, знал выдержки наизусть. Каждый участник соревнования мог пользоваться любой из двух тренировочных машин; оба выбрали новую. Они должны были набирать символы каждого упражнения по очереди, причем Рохан дал понять, что предпочел бы, если бы Хаст делал это первый.

Скляр Хаст сел за панель машины, расставил перед собой текст упражнения, размял загорелые пальцы, проверил функционирование клавиш и нажимных стержней. Напротив сидели судьи, а показания часов контролировал арбитр Мирекс. В этот момент отодвинулась дверь первого этажа, и в тренировочное помещение зашла Мерил Рохан.

Зандер Рохан повелительно указал ей на выход, но дочь проигнорировала его. Заступник Войдервег нахмурился и неодобрительно погрозил ей пальцем; его она даже не заметила. Скляр Хаст бросил на нее один-единственный взгляд. Встретившись с ее ясными глазами, он не смог понять, что именно прочел в этих глазах. Презрение? Отвращение? Насмешку? В конце концов, это не имело значения.

«Внимание!» — объявил Иксон Мирекс. Хаст чуть наклонился вперед, его сильные руки и напряженные пальцы нависли над клавишами. «Приготовиться! Начали!»

Пальцы Хаста ударили по клавишам, нога нажимала на пусковую педаль. Первое сочетание символов, второе, третье. Хаст работал аккуратно, мало-помалу расслабляясь, позволяя естественному мышечному ритму набирать скорость.

«...Даже если бы мы могли связаться с Исходными Мирами, не уверена, что теперь захотели бы это сделать. Невзирая на неизбежные преследования, каковые последовали бы за установлением такой связи (учитывая наш особый жизненный опыт) — вообще не рассматривая эту сторону вопроса — мы приобрели здесь нечто, чего никто из нас прежде не знал: ощущение достижения на уровне, превышающем то, что я назвала бы «социальной манипуляцией». В общем и в целом мы счастливы на плотах. Разумеется, многие ощущают тоску по дому, ностальгию, тщетные сожаления — как этого можно было бы избежать? И разве эти чувства были бы не столь же мучительны на Новом Оссининге? Все мы долго спорили по этому поводу, но окончательного решения так и не приняли. Фактически все мы, судя по всему, готовы смотреть в лицо новой действительности с решимостью и хладнокровием, о существовании которых в нас мы, пожалуй, раньше и не подозревали».

«Конец!» — воскликнул Скляр Хаст. Иксон Мирекс проверил часы: «Сто сорок шесть секунд».

Хаст отошел от машины. Хороший результат, хотя и не потрясающий — ни в коем случае не самая высокая скорость, на которую он был способен.

«Ошибки?» — спросил Хаст.

«Ошибок не было!» — объявил Рубал Галлагер.

Нормой для этого упражнения считались сто пятьдесят две секунды; в процентном соотношении результат Хаста пока что составлял 6/152, то есть на 3,95% превышал норму.

Зандер Рохан уселся перед машиной и по сигналу начал передавать сообщение в своей обычной несколько порывистой, нервной манере. Хаст внимательно наблюдал — возникало впечатление, что мастер-наперсточник работал несколько аккуратнее обычного.

Рохан закончил первое упражнение за сто сорок пять секунд; он не допустил никаких ошибок, и теперь его результат превышал норму на 4,21%. Он отошел в сторону с едва заметной усмешкой. Скляр Хаст покосился на Мерил — исключительно из любопытства. По крайней мере так он себе это объяснял. Ее лицо ничего не выражало.

Хаст поставил перед собой упражнение № 62. Иксон Мирекс подал сигнал; руки Хаста набрали первую пару сигналов. Теперь он работал легко, без напряжения, пальцы поднимались и опускались, как поршни.

Упражнение № 62, так же, как № 61, было выдержкой из мемуара Элеанор Морзе:

«Сотни раз мы обсуждали то, что, на мой взгляд, стало самым поразительным аспектом нашего нового сообщества на плоту: ощущение доверия, зависимости друг от друга, взаимной ответственности. Кто мог представить себе, что группа людей с таким разнообразным жизненным опытом, с такими изначальными недостатками (не возьмусь судить, следует ли считать эти недостатки врожденными или приобретенными) могла создать мирную, упорядоченную и жизнерадостную общину? Выбранный нами лидер — так же как и я, растратчик. Некоторые из наших самых неутомимых, самоотверженных работников — бывшие мародеры, хулиганы, громилы. Взглянув на них, никто не подумал бы о том, какую жизнь они вели в прошлом. Наши мнения, конечно, нельзя назвать единогласными, но прежние привычки и подходы в поразительной степени сменились положительным ощущением участия в чем-то большем, чем мы сами. К большинству из нас словно вернулась потерянная молодость — или, точнее говоря, молодость, которой мы никогда не знали».

«Конец!» — объявил Скляр Хаст.

Иксон Мирекс остановил часы: «Сто восемьдесят две секунды. Норма: двести секунд. Ошибок не было».

Теперь Хаст опережал норму на солидные 9%. Зандер Рохан набрал тот же текст нервным стаккато с молниеносной быстротой, но при этом допустил как минимум две ошибки. Рубал Галлагер и Эрлингер Шоуальтер утверждали, что заметили достаточное колебание одного из угловых наперстков, чтобы его можно было считать третьей ошибкой, но Фрихарт Ноу не заметил этого промаха, а Войдервег и Мирекс оба настаивали на том, что символ был набран достаточно четко. Тем не менее, за вычетом шести штрафных секунд время Рохана составило сто восемьдесят пять секунд, а его оценка — 15/200, то есть 7,50%.

К третьему упражнению Скляр Хаст подошел вдумчиво. Если бы ему удалось получить высокую оценку на третьем этапе, Зандер Рохан, уже достаточно нервничавший, мог не выдержать напряжения и полностью сорвать состязание.

Хаст сосредоточился. «Начали!» — воскликнул Иксон Мирекс. И снова пальцы Хаста ударили по клавишам. Третьим упражнением был текст из мемуара Уилсона Снайдера, Первоплавателя неизвестной касты:

«Прошло почти два года, и никак нельзя сказать, что мы — не изобретательная команда. Бдительность, находчивость, навыки, способность импровизировать: таковы наши свойства. Или, как сказали бы насмешливые критики, обезьянья смекалка. Что ж, пусть будет так. Для всех нас, к счастью, более или менее характерна еще одна черта: развитое, укоренившееся чувство покорности судьбе, подчинения не зависящим от нас обстоятельствам — может быть, это следовало бы называть фатализмом. Именно поэтому мы счастливее, чем в таких же условиях была бы группа, скажем, музыкантов, ученых или даже блюстителей порядка. Не то, чтобы эти профессии не представлены в нашей немногочисленной банде: Жора Альван — превосходный флейтист, Джеймс Брюне был профессором физики в Юго-западном Университете, Ховард Галлагер — высокопоставленный офицер полиции. А я сам? Нет, однако! Сдержу обещание, которое дал самому себе, и ничего не скажу о своем прошлом. Скромность? Хотел бы я, чтобы это объяснялось скромностью!»

«Конец!» Скляр Хаст глубоко вздохнул и отошел от машины. Он не смотрел в сторону Зандера Рохана; такой взгляд могли бы счесть проявлением хвастливого злорадства, так как он набрал символы с максимальной скоростью, на какую был способен тренировочный механизм. Ни один наперсточник не смог бы работать быстрее, в таком же мощном, напористом ритме.

Иксон Мирекс рассмотрел часы. «Сто семьдесят две секунды, — неохотно произнес он. — Норма... Здесь какая-то погрешность. Двести восемь секунд?»

«Двести восемь секунд — никакой погрешности, — сухо обронил Рубал Галлагер. — И ошибок тоже не было».

Мирекс и Войдервег угрюмо пожевали губами. Фрихарт Ноу объявил оценку: 32/208, то есть достопримечательные 17,3%!

Зандер Рохан достаточно храбро устроился перед панелью машины. «Начали!» — провозгласил Иксон Мирекс срывающимся от волнения голосом. И некогда уверенные пальцы Рохана утратили гибкость от страха и напряжения, его тщательный ритм сбился. Присутствующие смущенно напряглись.

«Конец!» — объявил Рохан.

Арбитр Мирекс огласил результат: «Двести одна секунда».

«Кроме того, были допущены две ошибки», — сказал Семм Войдервег. Рубал Галлагер начал было возражать, но придержал язык. Галлагер заметил как минимум пять погрешностей, которые придирчивый наблюдатель — такой, как сам Зандер Рохан — охарактеризовал бы как ошибки. Но исход состязания был очевидно решен. Двести одна секунда плюс две ошибки давали Рохану оценку 1/208 или 0,48%.

Четвертое упражнение содержало выдержку из мемуара Хедвиги Суин, которая, так же, как Уилсон Снайдер, предпочитала не сообщать о своей кастовой принадлежности.

Иксон Мирекс неохотно сбросил предыдущее показание часов и подал стартовый сигнал. Скляр Хаст набирал текст проворно, без малейшего усилия — сочетания символов появлялись быстро, уверенно, ритмично:

«Благосклонный, чудесный мир! Мир непревзойденного климата, неописуемой красоты, мир воды и неба — здесь, насколько мне известно, нет ни клочка суши. Вдоль экватора, где процветает морская поросль, океан, надо полагать, относительно мелководен, хотя никому еще не удалось измерить его глубину. Почти наверняка никто никогда еще не уродовал и не осквернял эту планету промышленной цивилизацией — что, конечно, только к лучшему. Тем не менее, говоря от своего имени, я приветствовала бы пару настоящих мысов, добротную гору со скалами и деревьями, вцепившимися корнями в почву, песчаный пляж, несколько лугов, полей и садов. Нищим, однако, не приходится выбирать — и по сравнению с тем миром, который ожидал нас первоначально, это райская планета».

«Конец!»

Иксон Мирекс сухо произнес: «Сто сорок одна секунда. Норма: сто шестьдесят».

Для Зандера Рохана все было потеряно. Чтобы победить, ему нужно было бы получить оценку 25%, 30% или даже выше. Он знал, что у него это не получится, и набирал символы безнадежно, без напряжения, в связи с чем получил самую высокую оценку на всем протяжении состязания, достойные уважения 12,05%. Тем не менее, Рохан проиграл — и теперь, согласно традициям гильдии, должен был уступить должность Скляру Хасту.

Он не мог заставить себя произнести надлежащие слова. Мерил развернулась на каблуках и покинула башню.

Наконец Рохан повернулся к Хасту. Он начал было хрипло провозглашать церемониальную формулировку передачи полномочий, но Семм Войдервег быстро подскочил к нему и, взяв под локоть, отвел в сторону.

Они о чем-то возбужденно спорили вполголоса; Хаст наблюдал за происходящим с язвительной усмешкой. Иксон Мирекс присоединился к разговору, с сомнением поглаживая подбородок. Зандер Рохан сутулился, что было для него необычно, копна его белых волос уныло поникла, даже борода слегка покривилась. Время от времени он тряс головой, безнадежно, но не слишком энергично возражая на настойчивые понукания Войдервега.

Но Войдервег возобладал и повернулся к Хасту: «В порядке проведения состязания допущено серьезное упущение. Боюсь, признать его результаты действительными невозможно».

«В самом деле? — спросил Скляр Хаст. — Почему же?»

«Известно, что ты работаешь с этими упражнениями ежедневно, наставляя учеников. Короче говоря, ты долго и упорно практиковался в наборе этих текстов, в связи с чем соревнование никак нельзя считать справедливым».

«Ты сам выбирал упражнения».

«Возможно. Тем не менее, ты обязан был предупредить нас о своем близком знакомстве с этими текстами».

«Правда состоит в том, — возразил Хаст, — что я не передавал эти тексты с тех пор, как сам был учеником».

Семм Войдервег покачал головой: «Не могу в это поверить. По меньшей мере лично я отказываюсь признать действительность результатов этого так называемого состязания и, насколько я понимаю, Иксон Мирекс испытывает такое же отвращение и возмущение».

В Рохане осталось достаточно добропорядочности, чтобы выдавить: «Пусть результаты останутся такими, какие есть. Я не могу оправдать свой проигрыш».

«Ни в коем случае! — воскликнул Войдервег. — Мастером-наперсточником должен быть человек безукоризненной честности. Неужели мы хотим, чтобы этот возвышенный пост занимал...»

Скляр Хаст ласково прервал его: «Будь осторожен со словами, заступник! За клевету, как может подтвердить арбитр Мирекс, предусмотрено суровое наказание».

«Клевета возможна только в отсутствие истины или при наличии злоумышленного побуждения. А меня беспокоит только благополучие Транка и сохранение традиционной системы нравственности. Разве можно назвать клеветой то, что я отвергаю тебя, как практически очевидного презренного обманщика?»

Скляр Хаст медленно шагнул вперед, но Рубал Галлагер удержал его за локоть. Хаст повернулся к арбитру Мирексу: «Что ты на это скажешь, арбитр?»

Лоб Иксона Мирекса вспотел: «Возможно, нам следовало использовать другие тексты. Даже несмотря на то, что ты не участвовал в их выборе».

Неподалеку стояли два или три представителя клана Бельродов, водолазы из касты вымогателей, добывавшие стебли и прутья; они отличались угрюмым нравом, грубостью и склонностью к вульгарным выражениям.

Один из них сказал: «Неужели, арбитр Мирекс, ты поддержишь очевидно лживую и безосновательную позицию? Вспомни: мы тебя выбрали, чтобы ты принимал решения по справедливости, а не на основе вымысла и нравоучений!»

Мирекс разъярился: «Ты сомневаешься в моей добросовестности? Заступник привлек мое внимание к злоупотреблению — его возражение, к сожалению, выглядит обоснованным. Посему я объявляю результаты состязания недействительными. Зандер Рохан остается мастером-наперсточником!»

Скляр Хаст начал было говорить, но снаружи донесся крик: «Краген вернулся! Краген в лагуне!»

Хаст протиснулся наружу и побежал к лагуне; за ним спешили все наблюдавшие за соревнованием.

В центре лагуны плавала, беспокойно взбаламучивая воду ластами, черная громадина. Впередсмотрящие глаза крагена скользнули по толпе, собравшейся на главном острове; затем тварь медленно двинулась вперед, многозначительно пощелкивая жвалами. Распознал ли краген Скляра Хаста, трудно было понять; тем не менее он поплыл туда, где стоял Хаст, после чего внезапно оттолкнулся мощным движением ластов и бросился вперед, окатив волной край острова. Уткнувшись в край, он взмахнул ластом — плоский конец его едва не скользнул по груди Хаста. Удивленный и шокированный, тот отшатнулся, наткнулся на куст и упал.

Стоявший поблизости Войдервег усмехнулся: «Не тот ли это краген, убить которого ты недавно грозился?»

Хаст поднялся на ноги и стоял, мрачно поглядывая на крагена. Отражения звезд поблескивали на маслянистой черной спине твари, как если бы она была обтянута атласной тканью. Краген повернулся и принялся энергично срывать губки с удобно расположенных шпалер, каковые, по случайности, принадлежали клану Бельродов. По Бельрод разразился горестными проклятиями.

Хаст посмотрел вокруг. Рядом толпилось не меньше сотни обитателей Транка. Хаст указал на крагена: «Мерзкая тварь грабит нас! Надо убить этого крагена — и любого другого, объедающего наши шпалеры!»

Семм Войдервег испустил высокий хриплый вопль: «Ты с ума сошел? Кто-нибудь, облейте водой этого маньяка-наперсточника! Он слишком долго следил за мигающими лампадами!»

В лагуне краген жадно пожирал отборные губки Бельродов; Бельроды отзывались громкими отчаянными стонами.

«Убейте эту тварь, говорю! — закричал Скляр Хаст. — Царь-Краген и так уже взимает с нас опустошительную дань. Неужели мы должны теперь кормить всех крагенов моря?»

Войдервег принялся возбужденно жестикулировать, но Пол Бельрод грубо оттолкнул его: «Заткнись и дай послушать, о чем говорит наперсточник. Как убить крагена? Это возможно?»

«Нет! — кричал Войдервег. — Конечно, невозможно! Кроме того, это безрассудно и непристойно! Вы что, забыли о Ковенанте с Царем-Крагеном?»

«Пропади он пропадом, твой Царь-Краген! — огрызнулся По Бельрод. — Дай послушать наперсточника. Так что же? Ты придумал способ расправиться с крагеном?»

Скляр Хаст с сомнением посматривал на черневшую в полутьме огромную массу: «Кажется, придумал. Но потребуются усилия многих мужчин».

По Бельрод указал кивком на собравшихся поглазеть на крагена: «Вот они стоят».

«Пойдем!» — позвал Хаст. Он направился обратно к центру плота. За ним последовали человек тридцать или сорок — главным образом махинаторы, вымогатели, громилы, жулики и разбойники. Остальные с сомнением держались поодаль.

Хаст привел сообщников к штабелю брусьев, приготовленных для строительства нового склада. Каждый брус, легкий и крепкий, семь с половиной метров в длину и пятнадцать сантиметров в диаметре, был изготовлен из склеенных продольно прутьев. Хаст выбрал брус еще толще — коньковую балку: «Положите это на козлы!»

Когда его требование выполнили, Хаст посмотрел по сторонам и подозвал Рудольфа Снайдера, пожилого человека девятого поколения, представителя отличавшейся долголетием касты поджигателей, монополизировавших индустрию приготовления волокна, витья веревок и плетения циновок: «Мне нужны метров шестьдесят каната, достаточно крепкого, чтобы поднять крагена. Если такого каната нет, нужно сложить веревку вдвое или вчетверо, чтобы она выдержала такой же вес».

Рудольф Снайдер взял с собой четверых помощников; они принесли веревку из склада.

Скляр Хаст работал с лихорадочной энергией, оснащая брус согласно своему замыслу. «Теперь поднимайте! Отнесите все это к краю лагуны!»

Возбужденные его настойчивостью, помощники взвалили брус на плечи, отнесли поближе к лагуне и, следуя указаниям Хаста, опустили так, чтобы одним концом брус упирался в твердое ребро плавучего острова. Другой конец, к которому привязали два каната, положили на козлы — он почти навис над водой.

«А теперь, — сказал Хаст, — мы убьем крагена». Он сделал петлю из каната и стал приближаться к крагену, следившему за ним смотрящими назад глазами головки. Хаст двигался медленно, чтобы не спугнуть морскую тварь — та продолжала срывать губки, презрительно игнорируя его.

Скляр Хаст подошел к краю лагуны. «Сюда, мерзавец! — подзывал он крагена. — Океанский разбойник! Подплывай сюда!» Хаст нагнулся и плеснул в крагена водой. Спровоцированный, тот ринулся к Хасту. Хаст подождал — и как раз перед тем, как краген махнул ластом, накинул петлю ему на головку: «Тащите!» Помощники натянули канат и потащили бьющегося крагена по воде. Скляр Хаст направлял канат так, чтобы тварь перемещалась к нависшему над водой концу бруса. Краген внезапно рванулся вперед; в темноте, в замешательстве люди, тянувшие канат, упали на спину. Хаст подхватил слабину и, увертываясь от убийственно хлеставшего переднего ласта, накинул на брус несколько витков каната. Оглянувшись, он позвал: «Давайте! Тащите, тащите! Оба каната! Тварь умрет!»

Двадцать человек взялись за пару канатов, привязанных к концу бруса. Брус приподнялся над козлами, петля туго затянулась на головке крагена. Люди перебирали канаты, упираясь пятками; основание бруса впилось в твердое ребро плота. Брус поднимался все круче. Мало-помалу громоздкую тушу бьющегося крагена подвесили в воздухе. Со стороны наблюдателей послышались восхищенные вздохи. Стоявший поодаль Семм Войдервег испуганно махнул рукой и поспешно удалился.

Арбитра Иксона Мирекса — по причинам, известным только ему самому, поблизости не было. Не видно было и Зандера Рохана.

Краген издавал булькающие глотающие звуки и протягивал ласты во все стороны, но тщетно. Скляр Хаст разглядывал эту тварь, не совсем понимая, что с ней делать дальше. Его помощники взирали на крагена с почтительным ужасом, смущенные своей дерзостью. Они уже тайком поглядывали на океан, идеально спокойные воды которого блестели отражениями пылающих созвездий. Скляр Хаст решил отвлечь их внимание. «Почините сети! — обратился он к зевакам. — Где хулиганы? Пусть починят сети, пока мы не потеряли всю рыбу! Что вы беспомощно стоите, как неживые?»

Несколько вязальщиков сетей, главным образом из касты хулиганов, вышли из толпы и отправились починять разорванную сеть.

Хаст вернулся к рассмотрению повисшего над плотом крагена. По его приказу канаты, державшие брус в наклонном положении, привязали к ребрам плавучего острова. Теперь наблюдатели осторожно окружили висящую тварь и обсуждали наилучший способ окончательно расправиться с ней. Может быть, она уже сдохла? Для того, чтобы проверить эту теорию, один из молодых Бельродов ткнул крагена отрезком стебля — и поплатился переломом ключицы: краген нанес ему молниеносный удар передним ластом.

Скляр Хаст стоял поодаль, изучая животное. У крагена была жесткая шкура; его хрящ был еще тверже. Хаст послал одного человека принести крюк для подтягивания лодок, а другого — за острым колышком, сделанным из бедренной кости. Из этих двух компонентов они соорудили копье.

Краген вяло висел на канатах, пошевеливая ластами и время от времени судорожно подергиваясь. Скляр Хаст осторожно приблизился, приложил острие копья к головке животного и навалился на копье всем весом. Острие проникло сквозь жесткую шкуру примерно на два сантиметра, после чего сломалось. Краген содрогнулся, хрюкнул, махнул ластом. Вовремя заметив внезапное движение, Хаст уклонился и почувствовал на лице ветерок — ласт едва его не достал. Краген отшвырнул древко копья в лагуну; ласт ударился по брусу, на котором висело животное, и расщепил несколько волокон.

«До чего упорная тварь! — пробормотал Хаст. — Принесите веревку — нужно удержать его от дальнейших выходок».

Со стороны послышался резкий окрик: «Сумасшедшие! Вы рискуете навлечь на нас гнев Царя-Крагена! Приказываю сейчас же прекратить это безобразие!»

Говорил появившийся наконец Иксон Мирекс. Скляр Хаст не мог игнорировать арбитра так, как игнорировал Войдервега. Еще раз взглянув на висящего крагена, он посмотрел вокруг, на лица помощников. Кое-кто колебался — с Мирексом шутки были плохи.

Хаст произнес — настолько спокойно, насколько мог, взывая к разуму арбитра: «Краген уничтожает наши шпалеры. Если Царь не выполняет свои обязанности, почему мы должны позволять...»

Голос Мирекса срывался от гнева: «Так нельзя говорить! Ты нарушаешь Ковенант!»

Хаст ответил еще вежливее: «Царя-Крагена нигде не видно. Заступник, претендующий на власть в таких обстоятельствах, бегает кругами и не знает, что делать. Нам приходится защищаться самим. Разве свобода воли и независимость — не основные права человека? Присоединись к нам, помоги убить прожорливую тварь».

Мирекс возвел к небу руки, дрожащие от возмущения: «Верните крагена в лагуну, чтобы затем...»

«Чтобы затем он уничтожил еще больше шпалер? — настаивал Скляр Хаст. — Я надеюсь на другой результат. И ты ничем не обосновал свой приказ. Кто для тебя важнее — люди, живущие на плоте, или краген?»

Этот аргумент вызвал сочувствие помощников Хаста, они закричали: «Да! Кто для тебя важнее? Мы или краген?»

«Люди правят на плотах. Царь-Краген правит океаном! — заявил Мирекс. — Тут нечего сравнивать, не о чем спорить».

«Лагуна находится во владениях людей, — возразил Скляр Хаст. — А краген сейчас находится на плоту. Где веревки?»

Арбитр Иксон Мирекс произнес строжайшим тоном: «Я истолковываю традиции плота Транк следующим образом: крагена надлежит вернуть в воду, и как можно скорее. Никакие другие действия не согласуются с нашими обычаями».

Люди, помогавшие вытащить крагена на плот, нервно переминались с ноги на ногу. Скляр Хаст ничего не сказал, но сделал петлю из принесенной веревки. Подобравшись на четвереньках поближе к крагену, он поймал петлей болтающийся ласт, отполз, поднялся на ноги и стал обходить массивную тварь, обвязывая другие висящие ласты. Таким образом краген постепенно потерял способность двигаться и мог только судорожно вздрагивать. Хаст подошел к животному сзади — так, чтобы оно не могло дотянуться до него щупальцами или жвалами — и крепко затянул веревочные петли.

«Теперь мерзкая тварь может только извиваться. Опустите ее на плот. Мы придумаем, как покончить с этим разбойником».

Растяжки переместили; наклонный брус повернулся — краген плюхнулся на плот и беспомощно лежал, слегка выпячивая и втягивая щупальца и жвала. Краген не проявлял особого волнения — судя по всему, он даже чувствовал себя вполне комфортабельно. Никто никогда еще не пытался определить чувствительность крагенов или то, в какой степени они способны были осознавать происходящее.

Восточный небосклон светлел — всходило сияющее скопление голубых и белых светил, известное под наименованием Котла Фокана. Океан мерцал свинцовым блеском. Люди, стоявшие на центральном плавучем острове, начали с опаской поглядывать на темный горизонт, бормоча и жалуясь. Некоторые подбадривали Хаста, рекомендуя применить к крагену самые суровые меры. Между ними и другими разгорелись яростные споры. Зандер Рохан теперь стоял бок о бок с Иксоном Мирексом и очевидно не одобрял поступки Хаста. Из всех кастовых старейшин Скляра Хаста и его нетрадиционные методы поддерживали только По Бельрод и Эльмар Пронейв, мастер-прутьеплет из касты самогонщиков.

Хаст не обращал внимания на споры. Он сидел и с отвращением смотрел на черную массу крагена, раздраженный своей нерешительностью — а также тем, что ввязался в столь рискованный проект. Чего, в конце концов, он добился? Краген разрушил его шпалеры. Он отомстил за себя и предотвратил дальнейшие разрушения. Все это замечательно, но тем самым он восстановил против себя самых влиятельных людей на плоту. Хуже того, он втянул в эту историю других доверявших ему людей, рассматривавших его как руководителя — людей, за которых он чувствовал себя ответственным.

Хаст поднялся на ноги. Ничего не поделаешь. Чем быстрее он покончит с тварью, тем скорее жизнь вернется на круги своя. Хаст подошел к крагену, осторожно осмотрел его. Жвала подернулись — крагену явно не терпелось разорвать обидчика пополам — Хаст опасливо отскочил в сторону. Как убить крагена?

Эльмар Пронейв тоже подошел, чтобы получше рассмотреть животное. Высокий человек со сломанным горбатым носом, черноволосый, он носил ушные плюмажи старой касты сводников, уже практически не существовавшей — за исключением нескольких агрессивных, державшихся обособленно индивидуумов, рассеянных по плотам и применявших такие символы, чтобы подчеркнуть свое эмоциональное отчуждение.

Пронейв обошел тушу, пнул задний ласт, нагнулся, чтобы посмотреть в один из выпученных глаз: «Если его разрезать, части могут пригодиться».

«Шкура слишком жесткая для наших ножей, — проворчал Скляр Хаст. — И у него нет шеи, его не задушишь».

«Есть другие способы его убить».

Хаст кивнул: «Можно было бы затопить его в океане — но что употребить в качестве груза? Кости? Слишком ценный материал. Мы могли бы наполнить мешки золой, но золы не так уж много под рукой. Даже если мы сожжем каждую хижину на плоту, вместе с сигнальной башней, вес может оказаться недостаточным. А чтобы сжечь крагена, потребуется целая гора прутьев, политых маслом».

Молодой разбойник, с энтузиазмом помогавший поймать крагена, сказал: «Яд! Дайте мне яд, я закреплю капсулу на палке и засуну ее этой твари в пасть!»

Эльмар Пронейв язвительно рассмеялся: «Верно, существуют яды, сотни ядов, полученных из морских растений и животных — но какие из них достаточно ядовиты, чтобы убить крагена? И где их возьмешь? Сомневаюсь, чтобы столько ядов нашлось ближе, чем на плоту Лампад».

Взошедшее созвездие Котла Фокана уже позволяло рассмотреть крагена во всех деталях. Скляр Хаст изучил четыре глаза головки, теперь казавшихся слепыми, а также сложное устройство жвал и щупалец вокруг пасти. Прикоснувшись к головке, он внимательно рассмотрел покрывавшую ее куполообразную шапочку из хитина. Сама по себе головка казалась слоистой, состоявшей из сросшихся хрящевых колец, а глаза выступали спереди и сзади, заключенные в неподвижные трубки складчатой жесткой ткани.

Другие начинали тесниться и толпиться вокруг крагена. Скляр Хаст бросился вперед, чтобы оттолкнуть молодого головореза-кораклостроителя, но опоздал. Краген вытянул щупальце и обхватил шею юноши. Хаст выругался, взялся за щупальце и попробовал его оторвать, но хватка крагена не ослабевала. Еще одно щупальце обвилось вокруг ноги Хаста. Хаст отбросил его пинком и отскочил назад, все еще пытаясь оттащить от морской твари корчащегося головореза.

Краген постепенно подтягивал к пасти головореза — как внезапно понял Хаст, животное надеялось приманить таким образом и его, Хаста. Хаст перестал держаться за юношу, но краген тут же выдвинул щупальце, схватившее жертву, как бы приглашая Хаста снова попытаться освободить молодого человека — Хаст опять попробовал оторвать щупальце.

Краген стал подтаскивать жертву к пасти вместе с державшимся за щупальце Хастом. Второе щупальце обвилось хлестким движением вокруг ноги Хаста. Скляр Хаст упал, перекатился с боку на бок и вырвался, хотя щупальце успело ободрать ему кожу. Краген раздраженным рывком подбросил юношу к жвалам, откусил ему голову и отшвырнул голову и тело жертвы.

Толпа зевак в ужасе ахнула. Иксон Мирекс взревел: «Скляр Хаст, человек расстался с жизнью из-за твоего дикого упрямства! Тебе придется за это ответить! Горе тебе!»

Хаст игнорировал угрозы. Он побежал на склад, нашел долота и молоток из твердого стебля морской поросли, добытого на глубине шестидесяти метров.[2] Лезвия долот были изготовлены из тазовой кости и заострены на шлифовальной доске с наклеенными на нее кремниевыми скорлупками фораминифер. Вернувшись к крагену, Хаст приложил долото к бледной прослойке между хитиновым навершием и кольцевыми складками головки. Он стал бить по долоту молотком — долото погружалось; ткань новой, растущей прослойки головки крагена была относительно мягкой, по консистенции сравнимой с вареным хрящом. Скляр Хаст продолжал стучать — долото глубоко разрубило прослойку. Краген вздрогнул.

Хаст вытащил долото и сделал новый разрез рядом с первым, потом еще и еще один, обрабатывая по окружности хитиновый купол примерно полуметрового диаметра. Краген извивался и содрогался — от боли или только от страха? Кто знает? Когда Хаст принялся обрабатывать передний край навершия, щупальца крагена пытались достать его, но Хаст прятался за головкой. Наконец ему удалось выдолбить прослойку купола по всей окружности головки.

Помощники Хаста молча, с почтением наблюдали за происходящим; другие мрачно ворчали, а подверженные суевериям дети время от времени всхлипывали от страха.

Канавка была выдолблена; Скляр Хаст передал долото и молоток Эльмару Пронейву, взобрался на спину крагену, опустился на колени, зацепился пальцами за край хитинового купола и потянул на себя. Купол оторвался — Хаст едва удержался на ногах. Хитиновое навершие откатилось в сторону. Теперь головка животного торчала как открытый сверху цилиндр; в цилиндре содержались петли и спирали чего-то напоминавшего грязно-серую веревочную бухту. Петли и спирали местами переплетались, соединялись в узлы, образовывали с двух сторон пару крутых выпуклых изгибов, а спереди — большой клубок таких же выпячивающихся петлеобразных изгибов.

Скляр Хаст с любопытством изучал внутреннее строение головки. К нему присоединился Эльмар Пронейв. «Очевидно, это мозг крагена, — заметил Хаст. — Здесь сходятся нервные узлы. Или, может быть, это всего лишь окончания мышц».

Пронейв взял молоток и ткнул рукояткой в один из узлов. Краген яростно содрогнулся.

«Ну-ну! — сказал Пронейв. — Действительно, любопытно». Он ткнул в еще одном месте, в третьем, четвертом. Каждый раз, когда он прикасался к обнаженному нервному узлу, краген содрогался. Скляр Хаст протянул руку и остановил помощника: «Обрати внимание! Справа — две длинные петли, такие же петли — слева. Когда ты прикоснулся к одной, вот здесь, дернулся передний ласт». Хаст взял молоток и принялся подталкивать рукояткой то одну, то другую петлю мозга крагена; при этом по очереди дергался каждый из ластов.

«Ага! — воскликнул Эльмар Пронейв. — Если заняться этим терпеливо, можно научить крагена танцевать джигу!»

«Лучше убить его, — ответил Хаст. — Скоро рассветет. Кто знает, что...» На плоту послышался неожиданный низкий стон, прервавшийся так, словно кого-то схватили за горло. Все столпившиеся вокруг туши крагена тревожно зашевелились; кто-то снова простонал глубоким, обреченным басом. Хаст, стоявший на спине крагена, оглянулся. Обитатели плота смотрели в открытое море; он посмотрел туда же — и увидел Царя-Крагена.

Царь-Краген плыл под поверхностью, над водой возвышалась только его головка. Глаза чудовища смотрели вперед, каждый сантиметров тридцать в поперечнике — линзы из жесткого кристалла, за которыми мигали молочно-белые пленки на фоне бледно-голубого блеска. Царь-Краген плыл вдоль дорожки отражений Котла Фокана — или, может быть, только что поднялся из глубин.

Метрах в двадцати от сетей лагуны над водой появилась его туша: сначала вся головка, потом черный цилиндр, окружавший пасть и пищеварительные органы, а затем уже и огромная плоская подошва, толщиной полтора метра, шириной десять метров, двадцать метров в длину. С обеих сторон выступали ласты, каждый толщиной в три человеческих туловища. Спереди Царь-Краген выглядел как гигантский урод, плывущий брассом. Впередсмотрящие глаза в роговых трубках сначала сосредоточились на плавучем островке Хаста, затем повернулись к изувеченной туше бродячего крагена на главном острове. Островитяне напряглись, как стебли морской поросли. Пойманный краген, поначалу казавшийся им огромным и опасным, теперь выглядел миниатюрной куклой, игрушкой. Заметив Царя смотрящими назад глазами, изувеченный краген испустил мелодичный свист — звук, полный растерянного отчаяния.

Скляр Хаст наконец обрел дар речи и произнес — гортанно, настойчиво: «Назад! Отступите к середине плота!»

Теперь возвысил голос заступник Семм Войдервег. Он обратился к чудищу дрожащим, умоляющим тоном: «Воззри, Царь-Краген, на людей плота Транк! Отныне мы отвергаем самонадеянную дерзость немногих еретиков! Воззри на нашу благополучную лагуну, на сочные, питательные губки, посвященные благополучию снисходительного Царя-Крагена...» Тонкий, срывающийся голос заступника замолчал — пошевелив ластами, Царь-Краген двинулся вперед. Выражение огромных глаз монстра невозможно было истолковать, но в глубине их линз, казалось, переливались и мелькали бледно-розовые и голубые блестки. Люди, стоявшие на плоту, отступали по мере того, как Царь-Краген приближался к защитной сети. Небрежным движением ластов он разорвал сеть; пошевелив ластами еще пару раз, превратил ее в клочья. Толпа на плоту отозвалась стонами страха: Царь-Краген не умиротворился.

Царь-Краген протиснулся в лагуну и подплыл к беспомощному меньшему собрату. Связанная тварь бешено трепыхалась, продолжая мелодично свистеть. Царь-Краген вытянул щупальце, схватил бродягу и поднял его в воздух — там он безвольно повис. Царь-Краген презрительно приблизил его к жвалам и быстро раскусил на несколько кусков серого хряща, покрытого черной шкурой. Куски он выбросил — они отлетели далеко в океан. Несколько секунд чудовище задумчиво дрейфовало по лагуне. Затем Царь-Краген набросился на плавучий островок Скляра Хаста. Одним ударом переднего ласта он снес хижину, другим глубоко расколол основу островка. Задние ласты разметали остатки шпалер. Обломки прутьев, куски губок всплывали в бурлящей воде. Царь-Краген нанес еще несколько ударов и взобрался всей тушей на островок, медленно прогнувшийся и утонувший под его весом.

Царь-Краген выбрался обратно в лагуну и принялся плавать взад и вперед, уничтожая шпалеры, разрывая сети, снося хижины на островках лагуны. Затем он обратил внимание на главный плот и подплыл к самому его краю. Некоторое время он разглядывал толпу, жалобно скулившую от ужаса. Царь-Краген взгромоздился на плот — скуление превратилось в хриплые крики и вопли. Люди бросались из стороны в сторону, бессмысленно бегали по всему острову.

Царь-Краген распластался на плоту, как жаба на листе кувшинки. Он ударил ластами; поверхность плота раскололась. Сигнальная башня — замечательное, тщательно спланированное, искусно сплетенное сооружение — накренилась. Царь-Краген снова подпрыгнул на ластах — башня рухнула на хижины, построенные вдоль северного края плота.

Царь-Краген барахтался, перемещаясь рывками поперек плота. Он разрушил житницу — бушели желтой пыльцовой муки, усердно соскобленной с пестиков морской поросли, потоками сыпались в воду. Он сокрушил и разметал стойки, на которых растянули сушившиеся стебли, прутья и волокна. Затем, словно в спешке, монстр развернулся и судорожно протолкнулся к южному краю плота. Несколько хижин, и вместе с ними тридцати два человека, главным образом старики и дети, были раздавлены или сброшены в воду и утонули.

Царь-Краген вернулся в открытое море. Он спокойно поплавал пору минут, подергивая щупальцами — выражал ли он таким образом какие-то неведомые эмоции? Затем его ласты зашевелились, и он исчез в мирных просторах океана.

Транк превратился в сцену опустошения, разрухи и скорби. Лагуна снова стала частью океана, вместо шпалер валялись разбросанные щепки, стаи съедобной рыбы рассеялись. Многие хижины были сплющены, сигнальная башня лежала на боку. Из четырехсот восьмидесяти обитателей плота сорок два человека погибли, примерно стольким же были нанесены увечья. Выжившие, опустив плечи, смотрели вокруг пустыми глазами, будучи неспособны сразу воспринять масштаб постигшей их катастрофы.

Через некоторое время люди воспрянули и собрались на дальней западной, наименее пострадавшей окраине плота. Иксон Мирекс искал глазами в толпе. Наконец он заметил Хаста, сидевшего на обломке упавшей сигнальной башни. Арбитр медленно поднял руку и указал на Хаста: «Скляр Хаст! Я осуждаю тебя! Зло, которое ты причинил Транку, невозможно выразить словами. Твоя самоуверенная наглость, твое бесчувственное безразличие к нашим мольбам, твое жестокое и дерзкое надругательство — как ты надеешься все это искупить?»

Хаст не обращал внимания на арбитра. Его взгляд сосредоточился на Мерил Рохан, стоявшей на коленях у тела Зандера Рохана — роскошная взъерошенная копна седых волос старика потемнела от крови.

Иксон Мирекс пронзительно провозгласил: «Будучи уполномоченным арбитром плота Транк, я объявляю тебя и всех твоих сообщников отвратительными преступниками! В том числе нельзя не упомянуть Эльмара Пронейва! Эльмар Пронейв! Покажи бесстыдное лицо! Где ты прячешься?»

Но Эльмар Пронейв утонул — он не ответил.

Мирекс вернулся к Хасту: «Мастер-наперсточник погиб и не может осудить тебя сам. Я выступлю от его имени: ты больше не помощник мастера-наперсточника. Отныне ты изгнан из касты и лишен профессии!»

Заступник Семм Войдервег тоже возвысил голос: «Одних обвинений недостаточно! Изгнания из касты недостаточно! Лишение профессионального ранга — несущественная мелочь! Царь-Краген, обрушивший на нас ужасный, но справедливый гнев, хотел, чтобы умерли основные виновники трагедии. Объявляю, что по воле Царя-Крагена Скляр Хаст и все его сообщники должны быть преданы смерти посредством удушения или ударами дубины по голове!»

«Не спеши! — сказа Хаст. — На мой взгляд, все мы находимся в замешательстве. Два крагена, один очень большой, другой поменьше, нанесли нам ущерб. Я, Скляр Хаст, и мои друзья надеялись защитить плот от хищнического ограбления. Мы не преуспели. Но мы — не преступники, мы просто не так сильны, как Царь-Краген, или не так порочны и злобны, как он».

«Неужели тебе неизвестно, — гремел Войдервег, — что Царь-Краген взял на себя обязанность защищать нас от меньших крагенов? Неужели ты не понимаешь, что, нападая на крагена, тем самым ты нанес оскорбление Царю?»

Скляр Хаст задумался: «Насколько я понимаю, нам нужны более эффективные средства обороны, чем веревки и долота — средства, позволяющие убить Царя-Крагена».

Семм Войдервег отвернулся — он не мог найти слов. Люди апатично смотрели на Хаста. Очень немногие, по всей видимости, разделяли возмущение старейшин.

Иксон Мирекс почувствовал общее настроение отчаяния и усталости: «На препирательства и взаимные обвинения нет времени. Предстоит много работы, — в его голосе появилось искреннее выражение глубокой скорби. — Наши замечательные сооружения придется строить заново, сигнальную башню надо привести в порядок, нужно снова плести защитные сети». Он помолчал немного, и в какой-то мере в нем разгорелась прежняя ярость: «Но преступление Хаста нельзя оставить без должного наказания. Я созываю Всеобщий Собор! Он состоится через три дня на Смотрине. Пусть судьбу Хаста и его банды решает совет старейшин».

Хаст перестал слушать арбитра и подошел к Мерил Рохан — та сидела, закрыв лицо ладонями, по ее щекам текли слезы.

«Мне очень жаль, что твой отец погиб, — неловко произнес он. — Мне очень жаль всех погибших — но тебе я особенно сочувствую».

Мерил смерила его взглядом, выражение которого Хаст не понял. Он продолжал — скорее хрипло бормотал, а не говорил: «В один прекрасный день невзгоды Транка уступят место более счастливому будущему... Теперь я знаю, что мне суждено убить Царя-Крагена. Больше меня ничто не беспокоит».

Мерил Рохан внятно, тихо сказала: «Хотела бы я знать с такой же уверенностью, как ты, в чем заключается мой долг. Я тоже должна что-то сделать. Должна искоренить или помочь искоренить зло, причинившее сегодняшнюю беду. В чем заключается это зло? В Царе-Крагене? Или в Скляре Хасте? Или в чем-то другом, чего я еще не понимаю?» Теперь она размышляла вслух, ее глаза уставились в пространство — так, будто она забыла о лежавшем перед ней теле отца и о стоявшем рядом Хасте: «Зло существует, это неоспоримо. У зла есть источник. Так что моя задача — в том, чтобы найти источник зла, понять его природу. Победить врага можно только тогда, когда знаешь, кто он».

Никто никогда не сумел измерить глубину океана. В шестидесяти-семидесяти метрах под водой — а глубже не могли нырять водолазы, нарезавшие стебли и собиравшие стручки — путаница стеблей морской поросли еще не кончалась. Некто Бен Мермен, вымогатель шестого поколения, человек одержимый и отчаянный, спустился на девяносто метров и видел в иссиня-черном сумраке стебли, пропадавшие в смутной бездне и словно сливавшиеся в перспективе в один необъятный ствол. Попытки промерить дно с помощью каната, утяжеленного мешком рубленых костей, оказались безуспешными. Каким образом, спрашивается, удерживались на дне такие длинные стебли? Иные предполагали, что поросль была древним растением, возникшим еще тогда, когда уровень воды был гораздо ниже. Другие считали, что дно океана постепенно опускалось; третьи довольствовались тем фактом, что такая способность была наследственной характеристикой морской поросли.

Из всех плотов Смотрина была крупнейшим и одним из первых населенных плавучих островов. Площадь центрального скопления поросли там составляла больше трех с половиной гектаров, а вокруг лагуны расположились больше тридцати островов поменьше. На Смотрине традиционно проводился — как правило, ежегодно — Всеобщий Собор. В нем участвовали активные и ответственные взрослые обитатели архипелага, в другое время редко отлучавшиеся от родных плотов — широко распространенное поверье гласило, что Царь-Краген не одобрял дальние плавания. Царь-Краген игнорировал кораклы махинаторов и плоты, груженые стеблями или прутьями, иногда пересекавшие проливы между плавучими островами, но время от времени топил лодки и кораклы, которым, по его мнению, нечего было делать вдали от дома. Кораклы, перевозившие участников Собора, он никогда не трогал, однако. Царь-Краген, судя по всему, знал о проведении Собора и нередко наблюдал за совещаниями с расстояния примерно четырехсот метров. То, каким образом Царь-Краген узнавал о происходящем, оставалось великой тайной. Кое-кто утверждал, что на каждом плоту жил человек, который только притворялся человеком, а внутренне был олицетворением Царя-Крагена. Согласно этому суеверию, благодаря такому «информатору» Царь-Краген знал о любых событиях на любом плоту.

На протяжении трех дней, предшествовавших Собору, сигнальные башни непрерывно перемигивались. О разрушении Транка сообщали во всех подробностях, так же как об обвинении Скляра Хаста арбитром Иксоном Мирексом и об опровержении этого обвинения Хастом. На каждом из плотов теперь велись напряженные дискуссии, в той или иной мере сопровождавшиеся ожесточенными конфликтами. Так как в большинстве случаев арбитр и заступник плота выступали против Хаста, невозможно было говорить о каком-либо организованном движении в его защиту.

Рано утром в день Собора, еще до того, как небо стало голубым, полные людей кораклы стали сновать между плотами. В числе первых пустившихся в путь были выжившие после катастрофы уроженцы Транка, в большинстве своем нашедшие убежище на Тразнеке и Бикле, а также обитатели Альмака и Сционы, крайних западных плотов.

Все утро кораклы плавали от одного плота к другому; вскоре после полудня первые группы участников Собора стали прибывать на Смотрину. Каждая группа демонстрировала отличительные эмблемы родного острова, а придававшие большое значение кастовой принадлежности носили также традиционные прически, таблички на лбу и продольные ленты на груди и на спине. Во всем остальном обитатели плотов одевались примерно одинаково: на них были рубахи и панталоны из грубого сукна, пряденого из волокон морской поросли, сандалии из кожи ковровой рыбы, церемониальные рукавицы и эполеты из блесток, вырезанных из сердцевины моллюсков полуживотного, полурастительного происхождения.

По мере прибытия народ собирался в знаменитой старой таверне «Смотрина», где посетители рассаживались за общим столом, подкрепляясь пивом, пыльцовым печеньем, перечной рыбой и маринованными палечниками, после чего расходились по участкам плота в соответствии с традиционными кастовыми различиями.

В центре плота возвышалась трибуна, окруженная скамьями — на них занимали места влиятельные лица: мастера гильдий, старейшины каст, арбитры и заступники. Любой желающий выступить мог в любое время занять трибуну, если его рекомендовал кто-нибудь из старейшин или мастеров. По традиции, прежде всего на Соборе слово предоставляли старейшинам, наставлявшим молодежь на путь профессионального мастерства и нравственной доблести. Так было и на этот раз. Через час после полудня на трибуну поднялся первый оратор — дородный пожилой поджигатель с плота Манделинда, уже открывавший таким же образом пять предыдущих Соборов. Он обращался за рекомендациями и автоматически получал их — к тому времени его пространные речи уже рассматривали как неизбежное зло. Взобравшись на трибуну, поджигатель начал говорить. У него был звучный, вибрирующий, далеко разносившийся голос, он выражался многословно, избитыми фразами, не содержавшими никаких достопримечательных наблюдений или выводов:

«Вот мы и встретились снова! Рад видеть вокруг столько лиц, которые за многие годы стали знакомыми и даже любимыми — хотя, увы, некоторых мы больше не увидим: тех, кто отлетел от нас в Иные Пределы, нередко безвременно, в том числе тех, кто понес наказание лишь несколько дней тому назад, когда навлек на себя гнев Царя-Крагена, вызывающего трепет у каждого из нас. Ужасные проступки спровоцировали могущество сей Фундаментальной Реальности — это не должно было случиться и никогда не случилось бы, если бы все мы подчинялись древним наставлениям. Почему бы мы стали презирать мудрость предков? Мудрость благородных героев, посмевших восстать против тирании безумных рабов! Они захватили Космический Корабль, перевозивший их туда, где они были обречены на жестокое заключение, и нашли убежище на нашей благословенной планете! Нашим предкам известны были преимущества порядка и дисциплины, они сформировали касты и назначили им профессии, соответствовавшие навыкам, усвоенным Первоплавателями, судя по всему, еще в Исходных Мирах. Именно поэтому махинаторам поручили выуживать рыбу из моря, наперсточникам — открывать и закрывать мишени сигнальных решеток, поджигателям, к числу каковых я с гордостью отношу себя — вить веревки, а из среды растратчиков вышли многие заступники, обеспечившие нам благоволение и защиту Царя-Крагена.

Подобное порождает подобное; характеристики передаются по наследству и оттачиваются. Почему же тогда наши касты распадаются и уступают место безалаберному смешению? Я взываю к сегодняшней молодежи: читайте Аналекты, изучайте экспонаты Музея, возобновляйте в себе приверженность системе, установленной предками! У нас нет более драгоценного наследия, нежели отождествление с кастовой принадлежностью!»

Старый поджигатель говорил в том же роде еще несколько минут. Его сменил еще один долгожитель — бывший наперсточник, пользовавшийся высокой репутацией и работавший, пока из-за помутнения в глазах он уже не мог отличить один символ от другого. Так же, как пожилой поджигатель, он призывал к благочестивой приверженности традиционной системе ценностей: «Я порицаю праздность нынешней молодежи! Мы превращаемся в расу лентяев! Нам повезло — Царь-Краген предохраняет нас от прожорливости меньших крагенов. Что, если тираны из космоса обнаружат нашу планету и снова захотят поработить нас? Как мы защитимся? Ныряя под плоты в надежде, что противники последуют за нами и утонут? Предлагаю сформировать на каждом плоту хорошо подготовленное ополчение, вооруженное дротиками и копьями, изготовленными из самых твердых, самых прочных стеблей!»

За дряхлым наперсточником последовал заступник плота Самбер, благочестиво предположивший, что в случае нападения тиранов из космоса Царь-Краген нанесет им незабываемый ущерб, и что перед лицом такого непреодолимого отпора тираны поспешно покинут планету в ужасе и никогда не вернутся. «Царь-Краген велик, Царь-Краген мудр и проявляет благосклонность, если никто не оскорбляет его достоинство так, как было сделано в ходе достойного сожаления инцидента на Транке, где самоуверенность нетерпимого вольнодумца и отщепенца привела к трагедии для большинства! — тут заступник смиренно опустил голову. — У меня нет такой привилегии, мне не подобает предлагать достойное наказание за упомянутое гнусное преступление. Но я хотел бы выйти за рамки этого конкретного правонарушения, чтобы указать на послужившее его причиной явление, а именно на показную дерзость некоторых, возомнивших себя вправе критиковать общепринятый уклад жизни, служивший нам верой и правдой на протяжении многих поколений...»

Наконец заступник спустился с трибуны. Его место занял угрюмый человек крепкого телосложения в обычной, ничем не примечательной одежде. «Меня зовут Скляр Хаст, — сказал он. — Я — тот самый «нетерпимый вольнодумец и отщепенец», о котором только что упомянул заступник. Я мог бы многое сказать, но красноречием не отличаюсь. Скажу прямо, начистоту. Царь-Краген — вовсе не мудрый и благосклонный защитник, каким его пытаются изобразить заступники. Царь-Краген — прожорливое чудовище, и с каждым годом становится все более чудовищным и прожорливым. Я пытался убить меньшего крагена, разрушавшего шпалеры. Каким-то образом Царь-Краген узнал о моих попытках и отреагировал на них с безумной злобой».

«Молчи! — кричали снизу заступники. — Стыд и позор!»

«Почему Царь-Краген обозлился на меня? В конце концов, он убивает меньших крагенов, когда замечает их поблизости. Все это просто, все это очевидно. Царь-Краген не хочет, чтобы люди убивали крагенов, потому что боится, что они попытаются убить его самого. Именно это я предлагаю сделать. Отбросим унизительное пресмыкательство перед морской тварью — сделаем все возможное, чтобы уничтожить Царя-Крагена!»

«Безответственный маньяк! Глупец! Неблагодарный нечестивец!» — восклицали заступники.

Скляр Хаст ждал, но протесты заступников не смолкали. Наконец Файрал Бервик, арбитр плота Смотрина, взошел на трибуну и поднял обе руки: «Тихо! Дайте Хасту говорить! Он на трибуне, он имеет право сказать все, что хочет».

«Почему мы должны выслушивать омерзительную ересь? — выкрикнул Семм Войдервег. — Этот человек разрушил Транк, а теперь внушает свое фанатическое безумие остальным!»

«Пусть внушает! — заявил Файрал Бервик. — Ты не обязан ему подчиняться».

Скляр Хаст сказал: «Конечно же, заступники сопротивляются тому, что я предлагаю. Их благополучие зависит от Царя-Крагена, причем они утверждают, что умеют каким-то образом сообщаться с ним. Может быть, умеют. Почему еще Царь-Краген приплыл бы к Транку в самый удачный для заступника момент? Это важное обстоятельство, я хотел бы его подчеркнуть. Если мы решим освободиться от тирании Царя-Крагена, заступники не должны знать о наших планах — иначе мы понесем лишний ущерб. В глубине души каждый из вас понимает, что я говорю правду. Царь-Краген — хитрая, ненасытная бестия, а мы — его рабы. Вы это знаете, но боитесь в этом признаться. Выступавшие раньше ссылались на наших предков, на людей, захвативших корабль тиранов, везущий их на каторжную планету. Что сделали ли бы предки на нашем месте? Подчинились бы прожорливому чудищу? Конечно, нет.

Как убить Царя-Крагена? С решением этого вопроса придется подождать, пока не будет заключено соглашение, пока мы не проявим желание действовать сообща — в любом случае, о наших методах и планах нельзя сообщать заступникам. Если кто-то из вас со мной согласен, дайте мне знать — время настало».

Хаст спустился с трибуны. На плоту наступило молчание. Лица застыли. Хаст смотрел по сторонам — никто не хотел встречаться с ним глазами.

На трибуну взобрался дородный Семм Войдервег: «Вы слышали, что сказал убийца. У него нет ни стыда ни совести. На Транке его осудили на смерть за злонамеренные преступления. Воспользовавшись обычаем, он потребовал, чтобы ему предоставили право говорить на Соборе. Ему предоставили такое право. Сознался ли он в своем ужасном преступлении? Скорбит ли он об огромной беде, постигшей Транк? Нет! Он разглагольствует о намерении совершать дальнейшие преступления! Он выходит за рамки всякой порядочности, поминая предков в попытке обосновать свои нечестивые предложения! Пусть Собор утвердит приговор, вынесенный на Транке — пусть каждый, кто чтит Царя-Крагена и пользуется преимуществами его недреманной бдительности, поднимут сжатые кулаки, требуя смерти преступнику!»

«Смерть!» — завопили заступники, поднимая сжатые кулаки. Но в большинстве своем слушатели не спешили следовать их примеру, они колебались. Глаза их бегали — многие с опаской поглядывали на море.

Войдервег разочарованно крутил головой: «Хорошо понимаю ваше нежелание применять насилие по отношению к ближнему, но в данном случае следует отбросить всякую щепетильность, — он протянул длинный белый палец, указывая на Хаста. — Неужели вы не видите, что этот человек — средоточие преступной, ничем не оправданной порочности? Позвольте пояснить. Как раз перед тем, как он совершил преступление, за которое его осудили, он совершил другое правонарушение против своего благодетеля и руководителя, мастера-наперсточника Зандера Рохана. Но его трусливая подлость, его попытка обманом победить в состязании с мастером-наперсточником и таким образом занять его должность была замечена арбитром Транка, Иксоном Мирексом — а также мной — и его план провалился».

Скляр Хаст взревел: «Как ты смеешь? Разве здесь, на Соборе, дозволяется откровенная клевета? Почему я должен терпеть подобные порочащие выдумки?»

«Ты можешь возразить, — сказал ему Файрал Бервик. — Это очень просто. Пусть заступник выскажется — после чего, если ты сможешь доказать, что он тебя оклеветал, клеветнику придется понести надлежащее наказание».

Войдервег отреагировал со всей серьезностью: «Хотел бы напомнить, что правда и клевета — разные вещи. Доказательством клеветы может служить только злонамеренное побуждение. А у меня нет и не может быть таких побуждений. Таким образом, я продолжаю...»

Но Хаст воззвал к арбитру Смотрины: «Прежде чем он продолжит, я хотел бы, чтобы вопрос о клевете был решен окончательно. Я желаю доказать, что этот человек обвиняет меня, руководствуясь личной ненавистью».

«Ты можешь это доказать?»

«Да, могу».

«Хорошо! — Файрал Бервик повернулся к Войдервегу. — Тебе придется подождать с дальнейшими замечаниями, пока не будет доказано или опровергнуто обвинение в клевете».

«Достаточно всего лишь заручиться свидетельством арбитра Мирекса, — возразил Войдервег. — Он подтвердит, что я ни в чем не исказил факты».

Файрал Бервик кивком разрешил Хасту выступить: «Если можешь, докажи, что тебя оклеветали».

Скляр Хаст указал на второго помощника-наперсточника, Вика Кейверби: «Будь так добр, подойди».

Кейверби, низкорослый субъект с волосами песочного оттенка и кривой физиономией — его сломанный нос был свернут на сторону — неохотно выступил вперед. Хаст сказал: «Войдервег утверждает, что я победил в состязании с мастером-наперсточником Роханом потому, что выучил заранее тексты упражнений, которые мы набирали во время состязания. Правда ли это?»

«Нет, неправда. Этого просто не может быть. Ученики тренировались, пользуясь текстами упражнений от первого до пятидесятого. Когда арбитр Мирекс выбирал упражнения для состязания, я принес хранившиеся в шкафу сложные тексты, не применявшиеся при обучении. Арбитр и заступник Войдервег сами выбрали эти тексты».

Скляр Хаст указал на арбитра Мирекса: «Правда это или нет?»

Иксон Мирекс глубоко вздохнул: «Правда, если рассматривать вопрос буквально. Но у тебя все равно была возможность заранее упражняться в наборе этих текстов».

«Такая же возможность была у мастера Рохана, — мрачно усмехнувшись, парировал Хаст. — Не говоря уже о том, что я ничего подобного не делал».

«Все понятно, — сухо заключил Файрал Бервик. — Но в том, что касается злонамеренного побуждения, послужившего причиной клеветы...»

Скляр Хаст указал кивком на Кейверби: «Он может объяснить и это».

Кейверби произнес — еще неохотнее, чем прежде: «Заступник Войдервег хотел жениться на дочери мастера-наперсточника. Сначала он обсудил это желание с мастером-наперсточником, и только потом — с самой Мерил Рохан. Я не мог не слышать, о чем они говорили. Мерил ему отказала наотрез. Заступник спросил, почему она так решила, и Мерил Рохан сказала, что намерена выйти замуж за первого помощника мастера-наперсточника, Скляра Хаста — если тот когда-нибудь начнет рассматривать ее как нечто большее, чем педаль машины для набора символов. Услышав эти слова, заступник Войдервег страшно разозлился».

«Вот еще! — воскликнул заметно покрасневший Войдервег. — Кто теперь распространяет клевету?»

Хаст обвел взглядом толпу. Его глаза встретились с глазами сидевшей среди слушателей Мерил Рохан. Та не стала ждать приглашения и поднялась на ноги: «Меня зовут Мерил Рохан. Второй помощник мастера-наперсточника дал, в целом и в общем, достоверные показания. В то время я намеревалась выйти замуж за Скляра Хаста».

Хаст повернулся к арбитру Смотрины: «Вот и доказательство».

«Ты достаточно убедительно обосновал обвинение. Я объявляю заступника Семма Войдервега виновным в клевете. Какого наказания требует Скляр Хаст?»

«Никакого. Это мелочь, не заслуживающая последствий. Я всего лишь хотел бы, чтобы на Соборе вопросы решались в зависимости от убедительности доводов, а не на основе не имеющих отношения к делу заявлений заступника Войдервега».

Файрал Бервик повернулся к Войдервегу: «Ты можешь продолжить выступление, но тебе придется воздержаться от дальнейшей клеветы».

«Я больше ничего не скажу, — глухо, напряженно отозвался Войдервег. — В конечном счете справедливость восторжествует». Он спустился с трибуны, прошествовал к скамье и уселся радом с арбитром Мирексом. Тот довольно-таки демонстративно отвернулся от него.

Высокий темноволосый человек в роскошной мантии, расшитой белыми, алыми и черными узорами, попросил допустить его на трибуну — Баркван Блаздель, заступник Смотрины. Он отличался трезвостью, непринужденностью и достоинством, придававшими его словам гораздо больше веса, чем излишнее возбуждение — возгласам Войдервега.

«Как признаёт сам обвиняемый, вопрос о клевете имеет лишь отдаленное отношение к делу, и я предлагаю полностью забыть о нем. Помимо некоторой неопределенности, вызванной этим вопросом, все совершенно ясно. Ситуация нелицеприятна — можно даже сказать, поразительно очевидна. Ковенант требует, чтобы полномочия по пресечению беспорядка на море предоставлялись Царю-Крагену. Скляр Хаст безрассудно, намеренно и сознательно нарушил Ковенант, что привело к гибели сорока трех мужчин и женщин. С этим невозможно спорить, — Баркван Блаздель презрительно пожал плечами. — Не хочется говорить о смертной казни, но придется. Поднимайте кулаки! Смерть Скляру Хасту!»

«Смерть!» — снова закричали заступники, высоко вытянув руки со сжатыми кулаками, поворачиваясь направо, налево и назад, призывая остальных присоединиться к ним.

Умеренный призыв Барквана Блазделя оказался более убедительным, нежели страстные обвинения Войдервега; тем не менее, присутствующие еще колебались — как если бы чувствовали, что не выслушали все, что можно было сказать по этому поводу.

Баркван Блаздель вопросительно наклонился над трибуной: «Как это понимать? Вы не желаете вынести приговор? Я не мог обосновать свою позицию яснее».

Файрал Бервик, арбитр Смотрины, поднялся на ноги: «Хотел бы напомнить Барквану Блазделю, что он уже дважды призывал вынести смертный приговор Скляру Хасту. Если он сделает это еще раз и снова не заручится поддержкой большинства, Скляр Хаст будет оправдан».

Блаздель озарил толпу улыбкой, повернулся, бросив быстрый, почти боязливый взгляд в сторону Хаста, и без дальнейших слов спустился с трибуны.

Теперь трибуна пустовала. Никто не желал выступить. Наконец сам Файрал Бервик поднялся по ступеням: плечистый седой человек со скуластой физиономией, ледяными голубыми глазами и коротко подстриженной седой бородой: «Скляр Хаст призывает убить Царя-Крагена. Семм Войдервег и Баркван Блаздель призывают убить Хаста. Скажу вам, что я думаю по этому поводу. Намерение убить Царя-Крагена вызывает у меня серьезные опасения. Намерение убить Хаста вызывает у меня сильнейшее отвращение. Не знаю, что делать. В связи с призывом Хаста, однако, прав он или нет, мы обязаны принять решение. Нужно внимательно, не торопясь рассмотреть все стороны возникшей проблемы».

Баркван Блаздель вскочил: «При всем моем уважении вынужден настаивать на том, чтобы рассматривалась исключительно степень вины Скляра Хаста в связи с трагедией, постигшей Транк».

Бервик коротко кивнул: «Мы соберемся снова через час».

Скляр Хаст протиснулся в толпе к тому месту, где сидела Мерил Рохан, но та уже ушла. Пока он стоял и вертел головой в поисках девушки, мужчины и женщины с разных плотов, представители всевозможных каст, гильдий и поколений окружили его с осторожным любопытством, чтобы просто посмотреть на него или поговорить с ним. Некоторые, движимые болезненными психическими побуждениями, протягивали руки, чтобы прикоснуться к нему; другие проклинали его хриплыми, сдавленными голосами. Высокий рыжий субъект из касты мародеров, с искусно раскрашенной пятицветной эмблемой, возбужденно наклонился к Хасту: «Ты говоришь, Царя-Крагена можно убить. Как это сделать?»

Скляр Хаст сдержанно ответил: «Не знаю. Но надеюсь узнать».

«А если Царь-Краген возмутится такими намерениями и опустошит каждый из плотов по очереди? Что тогда?»

«Кому-то, возможно, придется пострадать. Зато наши дети и внуки вырастут свободными».

Вмешалась женщина, крепко сжимавшая зубы, слушая Хаста: «Если это значит, что мне придется тяжело работать, страдать или умереть, я хотела бы, чтобы такая же судьба постигла всех, кому свобода дороже всего».

«Все зависит от точки зрения, конечно», — вежливо ответил Хаст. Он попытался ускользнуть, но его задержала другая женщина, в синем с белыми полосками широком кушаке наставницы хулиганов. Она покачала пальцем перед носом первой женщины: «Как насчет двухсот Первоплавателей, сбежавших от тиранов? Думаешь, они боялись риска? Нет! Они пожертвовали всем, чтобы избавиться от рабства, чтобы их потомки могли жить хорошо. По-твоему, опасности и самопожертвование — уже не для нас?»

«Пусть так! — воскликнула первая женщина. — Но зачем навлекать на себя опасности зря?»

Заступник с одного из крайних плотов выступил вперед: «Царь-Краген — наш благодетель! Зачем говорить глупости об опасностях, рабстве, самопожертвовании? Говорить нужно о благодарности, вознося хвалу и поклоняясь благодетелю».

Рыжий мародер, наклонившийся к Хасту, замахал руками на заступника: «Почему бы вам, заступникам и всем, кто вам верит, не убраться вместе со своим Царем-Крагеном на какой-нибудь дальний плот и не поклоняться ему там, сколько вашей душеньке угодно? А всех остальных оставьте в покое!»

«Царь-Краген служит всем! — напыщенно, с достоинством ответствовал заступник. — Лишив остальных его защиты, мы тем самым поступили бы неблагородно».

Наставница хулиганов стала возражать, но к тому времени Хасту удалось отступить в сторону, и теперь он заметил неподалеку Мерил — под навесом лавки, где она прихлебывала из кружки чай. Снова протиснувшись через толпу, он присоединился к ней. Мерил подтвердила ледяным кивком, что заметила его присутствие.

«Послушай! — сказал Хаст, взяв ее за руку. — Давай отойдем куда-нибудь в сторонку, где нам не помешают. Мне нужно тебе многое сказать».

«Не хочу с тобой говорить. Считай это детским капризом, если хочешь».

«Именно это я хотел с тобой обсудить!» — заявил Хаст.

Мерил Рохан бледно улыбнулась: «Лучше придумай какие-нибудь аргументы, чтобы спасти свою шкуру. Собор вполне может решить, что ты прожил достаточно долго».

Скляр Хаст поморщился: «А ты как проголосуешь?»

«Мне наскучили все эти формальности. Скорее всего, я вернусь на Четырехлистник».

Понимая, что настаивать было неудобно, Хаст удалился, попрощавшись настолько вежливо, насколько умел.

Он присоединился к Рубалу Галлагеру, сидевшему в увитой лозами беседке таверны.

«Плот разрушен, ты нажил себе врагов — но твоей жизни еще ничто не угрожает, — сказал Галлагер. — По меньшей мере таково мое мнение».

Хаст угрюмо хмыкнул: «Иногда я сомневаюсь: стоило ли все это затевать? Тем не менее, предстоит много работы. Так или иначе, придется заново строить сигнальную башню. И мне нужно подумать о своей должности».

Рубал Галлагер ухмыльнулся: «Тебе вряд ли удастся безмятежно выполнять свои обязанности, учитывая, что Семм Войдервег остается заступником, а Иксон Мирекс — арбитром».

«Они-то меня беспокоят меньше всего, — сказал Хаст. — Допуская, конечно, что я покину Собор с головой на плечах».

«На это, я думаю, ты можешь рассчитывать, — кивнул Галлагер, хотя в его голосе прозвучала мрачноватая нотка. — Конечно, многие хотят твоей смерти — но многие не хотят».

Поразмышляв немного, Скляр Хаст с сомнением покачал головой: «Даже не знаю, что сказать. На протяжении двенадцати поколений обитатели плотов жили в согласии, а теперь мы считаем дикарем любого, кто пригрозит другому кулаком... Хочу ли я быть причиной раздора? Хочу ли я, чтобы наши потомки помнили меня, как человека, поссорившего плоты?»

Рубал Галлагер рассматривал его с вопросительно-насмешливым выражением: «Никогда раньше не замечал в тебе склонности к философским рассуждениям».

«Не сказал бы, что мне нравятся подобные размышления, — отозвался Хаст, — но в последнее время возникает впечатление, что мне их навязывают вопреки моей воле». Он взглянул туда, где под навесом сидела Мерил Рохан, завязавшая беседу с незнакомым Хасту человеком, занявшим место на скамье напротив: тощим юношей с напряженным, вызывающим, угловатым лицом. Юноша подчеркивал свои слова нервной жестикуляцией. Он не носил никаких эмблем касты или гильдии, но, судя по зеленому орнаменту на воротнике, происходил с плота Санкстон.

Размышления Хаста прервались — Файрал Бервик вернулся на трибуну.

«Теперь мы продолжим рассмотрение дела. Надеюсь, все выступающие воздержатся от излишнего волнения и неподобающих выражений. Мы — вдумчивое собрание разумных и спокойных людей, а не толпа поддающихся минутным порывам фанатиков. Прошу присутствующих помнить об этом. Если участники будут раздражаться и кричать друг на друга, тем самым собрание потеряет всякий смысл, и мне придется снова объявить перерыв. Кто желает говорить первым?»

Из толпы послышался мужской голос: «У меня вопрос!»

Файрал Бервик указал на говорившего пальцем: «Выйди вперед, назови имя, касту и профессию, а потом задавай свой вопрос».

Это был тот самый тощий юноша с напряженным лицом, который только что беседовал с Мерил Рохан. Он сказал: «Меня зовут Роджер Кельсо. Я происхожу из касты разбойников, но отошел от обычаев и примкнул к лихоимцам. Мой вопрос можно сформулировать так. Скляра Хаста обвиняют в том, что его действия привели к катастрофе на Транке, и Собор должен определить меру его ответственности за эту трагедию. А для этого мы прежде всего должны определить непосредственную причину происшедшего. Таков существенный элемент традиционного права. Если кто-нибудь так не считает, могу процитировать мемуар Лестера Макмануса — он описывает теоретические принципы судопроизводства в Исходных Мирах. Это текст не включен в Аналекты и поэтому малоизвестен. Достаточно сказать, что человек, создавший условие, предшествовавшее преступлению, не обязательно виновен в преступлении — для того, чтобы ответственность могла быть возложена на него, он должен фактически, непосредственно и однозначно совершить преступление».

Баркван Блаздель прервал его беззаботным, почти покровительственным тоном: «Но именно в этом и заключалось действие Скляра Хаста: он нарушил Ковенант, взял на себя полномочия Царя-Крагена и тем самым причинил последовавшее ужасное, но справедливое наказание плота».

Роджер Кельсо выслушал заступника, явно заставляя себя сдерживаться вопреки своему нраву — он беспокойно вертелся на месте, его темные глаза блестели: «Если так будет угодно достопочтенному заступнику, я продолжу изложение своего вопроса».

Блаздель вежливо кивнул и уселся.

«Когда выступал Скляр Хаст, он затронул проблему, которую совершенно необходимо решить: а именно, призвал ли Семм Войдервег Царя-Крагена к Транку? Ответить на этот вопрос непросто. Многое зависит не только от того, вызвал ли Войдервег Царя-Крагена, но и от того, когда именно он это сделал. Если он вызвал Царя-Крагена, как только был замечен бродячий краген-разбойник, все хорошо и замечательно. Но если он вызвал Царя-Крагена после того, как Хаст попытался убить крагена-разбойника, тем самым Войдервег виновен в катастрофе, постигшей его плот, в гораздо большей степени, чем Хаст, потому что заступник несомненно предвидел последствия своего поступка. Каково, на самом деле, положение вещей? Умеют ли заступники тайно сообщаться с Царем-Крагеном? Мой конкретный вопрос заключается в следующем: вызвал ли Семм Войдервег Царя-Крагена к Транку, чтобы тот наказал Скляра Хаста и его помощников?»

«Вот еще! — воскликнул Баркван Блаздель. — Ты отвлекаешь внимание, это диалектический трюк!»

Поразмыслив немного, Файрал Бервик сказал: «На мой взгляд, поставлен достаточно определенный вопрос. Лично я не могу на него ответить, но думаю, что он заслуживает ответа — хотя бы для того, чтобы прояснить ситуацию. Семм Войдервег, что ты можешь сказать?»

«Я ничего не скажу».

«Не упрямься, — доходчиво настаивал Бервик. — Ты — заступник по профессии. Ты несешь ответственность перед людьми, которых представляешь и за которых заступаешься. Конечно же, ты не несешь ответственности за Царя-Крагена, каким бы благочестивым ни было твое к нему почтение. Уклонение, умолчание, упрямство могут только вызвать негодование и воспрепятствовать справедливости. Не сомневаюсь, что ты это понимаешь».

«Все это понятно, — язвительно отозвался Войдервег, — но даже в том случае, если я вызвал Царя-Крагена — а правилами нашей гильдии запрещается давать определенные ответы на такие вопросы — я руководствовался исключительно благородными побуждениями».

«Так вызвал ты его или нет?»

В поисках поддержки Семм Войдервег взглянул на Блазделя, и заступник Смотрины счел нужным снова подняться на ноги: «Арбитр Бервик, я вынужден возразить — мы рассматриваем тупиковую ветвь разбирательства, не имеющую непосредственного отношения к его основной цели».

«В чем тогда заключается основная цель разбирательства?» — поинтересовался Файрал Бервик.

Баркван Блаздель удивленно развел руками: «Какие могут быть сомнения? По признанию самого Скляра Хаста, он нарушил законы Царя-Крагена и давние обычаи наших плотов. Остается только определить надлежащую меру наказания, не более того».

Файрал Бервик начал было говорить, но уступил это право Роджеру Кельсо, тоже вскочившему на ноги: «Должен указать на фундаментальное противоречие в словах достопочтенного заступника! Законы Царя-Крагена — не человеческие законы. С каких пор инакомыслие стало преступлением? Если так, преступники — очень многие из нас, не только Скляр Хаст».

Блаздель сохранял невозмутимость: «Противоречие совсем не в этом. Законы, о которых я упомянул, проистекают из Ковенанта, заключенного между нами и Царем-Крагеном: он защищает нас от ужасов моря, но взамен требует, чтобы мы признавали его суверенитет в море. А в том, что касается ортодоксального образа мыслей, то он всего лишь проявляется в уважении к общему мнению арбитров и заступников всех плотов, обученных рассудительности, предусмотрительности и соблюдению приличий. Таким образом, теперь нам предстоит измерить, в точности, тяжесть правонарушения, допущенного Скляром Хастом».

«Совершенно верно! — заявил Роджер Кельсо. — И для этого мы должны знать, вызвал ли Семм Войдервег Царя-Крагена к своему плоту».

В голосе Барквана Блазделя появилась, наконец, металлическая резкость: «Не подобает подвергать сомнению действия заступника, выполняющего свои обязанности! Кроме того, ему запрещено разглашать тайны гильдии заступников!»

Файрал Бервик знаком призвал Блазделя к молчанию: «В такой ситуации, когда рассматриваются фундаментальные вопросы, профессиональные тайны гильдий имеют второстепенное значение. Не только я, но и все островитяне хотят знать правду, в связи с чем сопротивление разбирательству должно быть сведено к минимуму. Перед лицом Собора не может быть тайн. Таково мое постановление. Итак, Семм Войдервег! Вызвал ли ты Царя-Крагена к Транку той ночью, когда имела место катастрофа?»

Даже воздух, казалось, сгустился; все глаза сосредоточились на Войдервеге. Тот прокашлялся, поднял глаза к небу. Тем не менее он ответил без смущения: «Поставлен исключительно изобретательный вопрос. Как бы я смог выполнять обязанности заступника, если бы у меня не было никакого способа сообщать Царю-Крагену о нашем доверии, о нашей преданности? Как еще я сообщал бы ему о срочной потребности в его присутствии? Как только появился бродячий краген, мой долг заключался в том, чтобы вызвать Царя-Крагена. Я его вызвал. Каким образом? Это несущественно».

Баркван Блаздель кивнул, выражая полное одобрение — даже, пожалуй, облегчение. Файрал Бервик постучал пальцами по трибуне. Несколько раз он открывал рот, чтобы что-то сказать, и каждый раз закрывал его. Наконец он спросил, довольно-таки неуверенно: «И ты вызываешь Царя-Крагена только в таких случаях?»

Семм Войдервег всем своим видом изобразил оскорбленное достоинство: «Зачем эти вопросы? Я — заступник. А преступник — Скляр Хаст!»

«Не волнуйся! Эти вопросы помогают выяснить масштабы заявленного преступления. Например, позволь спросить: приходилось ли тебе когда-либо вызывать Царя-Крагена в лагуну, где он кормится, чтобы он наказал или предупредил о наказании обитателей твоего плота?»

Войдервег моргнул: «Мудрость Царя-Крагена непостижима. Он способен угадывать нарушения, дает знать о своем присутствии...»

«Конкретно — вызвал ли ты Царя-Крагена к Транку, когда Хаст пытался убить бродячего крагена?»

«Мои действия никак не относятся к делу. Не вижу причины, по которой я должен отвечать на этот вопрос».

Блаздель величественно выпрямился во весь рост: «Я хотел бы отметить то же самое».

«И я! И я!» — откликнулись другие заступники.

Файрал Бервик тревожно обратился к толпе: «По-видимому, практически невозможно установить, когда именно Семм Войдервег вызвал Царя-Крагена. Если он это сделал после того, как Скляр Хаст напал на бродячего крагена, тогда, на мой взгляд, заступник Войдервег, а не Хаст, несет основную ответственность за катастрофу на Транке, и подвергать Хаста какому-либо наказанию было бы извращением правосудия. К сожалению, судя по всему, нет никакого способа решить этот вопрос».

По Бельрод, старейшина вымогателей, поднялся на ноги и покосился на сидевшего поблизости Войдервега: «Я мог бы кое-что объяснить по этому поводу. Я своими глазами видел все, что происходило. Когда краген-бродяга появился в лагуне, Семм Войдервег пришел посмотреть на него вместе со всеми. Он не отходил от края лагуны, пока Скляр Хаст не начал убивать эту тварь. Уверен, что другие видели то же самое. Войдервег не пытался скрыть свое присутствие».

Несколько свидетелей подтвердили показания По Бельрода.

Заступник плота Смотрина, Баркван Блаздель, снова взошел на трибуну: «Арбитр Бервик, настоятельно прошу вас сосредоточиться на главном вопросе. Факты таковы: Скляр Хаст и его банда совершили действия, недвусмысленно запрещенные арбитром плота Транк Иксоном Мирексом и заступником того же плота Семмом Войдервегом. Последствия проистекали из этих действий; Скляр Хаст неоспоримо виновен».

«Баркван Блаздель, — сказал Файрал Бервик. — Вы — заступник Смотрины. Вам когда-нибудь приходилось вызывать Царя-Крагена к Смотрине?»

«Как уже неоднократно указывали Семм Войдервег и я, обвиняемый преступник — Скляр Хаст, а не добросовестные заступники плотов. Хасту никоим образом нельзя позволить избежать наказания. Нельзя безнаказанно противиться Царю-Крагену! Даже если не все на этом Соборе поднимут кулаки, чтобы нанести удар Хасту, я говорю вам: он должен умереть. Серьезность этого дела невозможно переоценить».

Файрал Бервик сосредоточил взгляд бледно-голубых глаз на Блазделе: «Если Собор сохранит жизнь Скляру Хасту, я умру прежде, чем его убьют».

«И я!» — выкрикнул По Бельрод. «И я!» — послышался голос Роджера Кельсо. Теперь все, кто помогал Хасту убивать разбойника-крагена в лагуне Транка, подошли к трибуне, громко заявляя о своей готовности присоединиться к Хасту и в жизни, и в смерти; их примеру последовали некоторые обитатели других плотов.

Баркван Блаздель поспешил взобраться на трибуну, развел руки в стороны и наконец добился того, чтобы его выслушали: «Перед тем, как принять решение — взгляните на море! Царь-Краген наблюдает за нами. Он хочет знать: кто остался ему верен и кто ему изменил?»

Все собравшиеся, как один, обернулись к морю. В сотне метров от плота вода лениво плескалась вокруг головки Царя-Крагена. Хрустальные глаза чудовища были направлены, как телескопы, на Смотрину. Через некоторое время головка погрузилась под поверхность. Синяя вода забурлила, потом разгладилась и стала почти зеркальной.

Скляр Хаст вышел вперед и стал подниматься на трибуну, но Блаздель остановил его: «Трибуна не предназначена для самовольных выступлений. Жди, пока тебя не вызвали!»

Но Хаст оттолкнул заступника, поднялся на трибуну и повернулся лицом к толпе. Указав на глянцевые воды спокойного океана, он сказал: «Вы видели отвратительную тварь, нашего врага! Зачем обманывать себя? Заступники, арбитры, все! Давайте забудем расхождения, объединим навыки и ресурсы! Если мы это сделаем, мы можем придумать, как убить Царя-Крагена! Мы — люди. Почему мы должны унижаться перед кем-либо или чем-либо?»

Баркван Блаздель негодующе задрал нос и сделал шаг к Хасту — так, словно собирался его схватить, но повернулся к слушателям: «Этот сумасшедший воззвал к вам — уже дважды! Но в то же время вы заметили, насколько бдителен Царь-Краген — каждому из вас известно его могущество! Поэтому выбирайте! Следует ли подчиниться подстрекательству безудержного маньяка — или соблюдать древние традиции доверия к благосклонности великого Царя-Крагена? Этот вопрос нужно решить раз и навсегда. Полумеры недопустимы! Скляр Хаст должен умереть! А теперь поднимите повыше кулаки — все как один! Заставьте замолчать лихорадочно вопящий рот Скляра Хаста! Царь-Краген близко, он не дремлет! Смерть Скляру Хасту!» Блаздель высоко поднял руку со сжатым кулаком.

«Смерть Скляру Хасту!» — вторили заступники.

Неохотно, нерешительно остальные тоже стали поднимать кулаки — сначала одни, потом другие. Некоторые передумывали и опускали руки; иные, наоборот, сжимали кулаки и поднимали их; третьи поднимали кулаки, но соседи тут же заставляли их опустить руку. Люди вздорили и кричали по всему плоту; споры сливались в сплошной хриплый рев.

Внезапно встревоженный, Блаздель наклонился вперед, призывая к порядку. Хаст тоже хотел было обратиться к толпе, но сдержался — его слова уже ничему не помогли бы. Налицо было необъяснимое, почти магическое превращение: мирное собрание стало всеобщей свалкой. Мужчины и женщины яростно хватались друг за друга с воплями и ругательствами, с ревом и визгом. Запас эмоций, накопившийся с детства и до сих пор старательно подавлявшийся, вырвался наружу — страх и ненависть одних вызывали такую же реакцию у других.

К счастью, обитатели плотов не захватили почти никакого оружия: у некоторых нашлись дубинки, сделанные из стеблей, в наличии были пара топоров, полдюжины кольев и примерно столько же ножей. Волна схватки прокатилась по всему плоту до самого края — людей уже сбрасывали в воду. Обычно хладнокровные самогонщики и ответственные шарлатаны старались утопить друг друга. Вымогатели, позабыв о своем низком статусе, бросались на растратчиков. Ортодоксы-заступники пинались, царапались, молотили кулаками и кусались не хуже какого-нибудь замызганного лаком контрабандиста. Когда драка достигла кульминации, Царь-Краген снова всплыл на поверхность — на этот раз в полукилометре к северу от плота — и вновь обратил безразличный взор огромных глаз на Смотрину.

Схватка замедлилась и затихла — отчасти в связи с измождением дерущихся, отчасти благодаря усилиям самых ответственных участников Собора, разнимавших противников. К тому времени в лагуне уже плавали пять или шесть тел; еще столько же погибших лежали на плоту. Теперь впервые можно было заметить, что противников Хаста было по меньшей мере вдвое больше, чем сторонников; кроме того, к числу его сторонников относились главным образом самые трудолюбивые и опытные ремесленники, хотя лишь немногие из них были мастерами гильдий.

Баркван Блаздель, все еще остававшийся на трибуне, воскликнул: «Горе нам, горе! Скляр Хаст! Видишь, какой раздор разгорелся из-за тебя?»

Хаст, запыхавшийся от драки и удрученный скорбью, взглянул на заступника Смотрины. Струйки крови текли по его лицу из раны на лбу, нанесенной ножом; одежда его была разорвана на груди. Игнорируя Блазделя, он занял трибуну и обратился к обеим группам противников: «В одном я согласен с Блазделем — для всех нас настал горестный день! Но не заблуждайтесь! Люди должны править морскими тварями — или им придется стать рабами моря! Теперь я вернусь на Транк — там предстоит восстановить все, что разрушил краген. Как сказал заступник Блаздель, дороги назад нет. Так тому и быть. Пусть каждый, кто хочет стать свободным человеком, последует за мной на Транк, там мы посоветуемся о том, что нужно сделать дальше».

Блаздель издал хриплый, исключительно неприятный звук — язвительный возглас, гортанный, сдавленный от ненависти. Непринужденность и достоинство покинули его, он напряженно наклонился над оградкой трибуны: «Так ступай же на опустошенный Транк! И вы, неверные, нечестивые отступники — плывите вместе с Хастом, туда вам и дорога! Пусть Транк станет вашим домом, и пусть имя вашего плота станет символом преступлений, злобной вони, отвратительных болезней! Только не взывайте о помощи к Царю-Крагену, когда вас будут разорять морские разбойники, обнаглевшие в отсутствие непобедимого Царя, когда они сожрут ваши губки, разорвут ваши сети, утопят ваши кораклы!»

«Бродячие крагены, сколько бы их ни было, не так прожорливы и пагубны, как один Царь-Краген, — отозвался Хаст. — Не прислушивайтесь, однако, к угрозам и проклятиям заступника. Плот Транк разрушен и сможет прокормить лишь немногих, пока не будут сплетены новые сети, пока не будут построены и засеяны новые шпалеры. Поэтому в данный момент многолюдная миграция, о которой говорит Блаздель, практически нецелесообразна».

Рыжий мародер возвысил голос: «Пусть заступники сами мигрируют на крайние плоты со своим обожаемым Царем-Крагеном! Это всех устроит как нельзя лучше!»

Блаздель не ответил на это — спрыгнув с трибуны, он промаршировал по плоту к своему личному плавучему островку.

Несмотря на драку — или, может быть, потому, что происшедшее уже казалось им невероятным, почти вытесненным из памяти эпизодом — большинство обитателей Транка решило вернуться на родной плот. Некоторые, донельзя огорченные обстоятельствами, временно устроились на других плавучих островах, в хижинах собратьев по касте или по гильдии; тем не менее, остальные осмелились вернуться на Транк, говоря себе: «Будь что будет!» Туда они поплыли, молча работая веслами кораклов, растирая синяки, промывая кровоподтеки, перевязывая раны и не глядя по сторонам — никто не хотел встречаться глазами с другом или соседом, которого они только что чуть не задушили.

Так они отправились в печальное плавание, когда уже сгущались серо-фиолетовые сумерки — мимо вереницы плотов, каждый из которых отличался неповторимой атмосферой или другими свойственными только ему особенностями: например, на плоту Омерж вошли в употребление характерные для его обитателей выражения, а искусную резьбу по стеблю можно было безошибочно распознать как работу мошенника с плота Лоймар. А теперь Транк был разрушен — единственный из всех плотов, только Транк. Этого было достаточно, чтобы слезы скорби и отчаяния наворачивались на глаза уроженцев Транка. Для них все изменилось, былая жизнь безвозвратно ушла в прошлое. Оскорбления могли забыться со временем, обида могла притупиться, но дружба уже никогда не стала бы такой непринужденной, как прежде, взаимное доверие никогда не стало бы безусловным и полным. Тем не менее Транк оставался их домом. Им больше некуда было податься.

На Транке они не нашли почти никакого утешения. От трети хижин остались одни щепки. Житница была уничтожена, вся драгоценная мука погибла. Некогда гордая сигнальная башня рухнула и развалилась на части. По всему плоту прослеживалась широкая просека разрушения — след, оставленный Царем-Крагеном.

На следующее утро после возвращения с Собора островитяне собирались группами и беспорядочно пытались работать, бросая искоса угрюмые молчаливые взгляды на тех, кого знали всю жизнь. К некоторому удивлению Хаста заступник Войдервег тоже вернулся на Транк, хотя его собственный коттедж был раздавлен Царем-Крагеном и теперь представлял собой груду разломанных прутьев и рваной оболочки. Семм Войдервег безутешно разглядывал этот мусор, подбирая или перемещая то одно, то другое, вытаскивая всякую утварь — горшок, ведро, предметы одежды — а также том Аналектов, насквозь промокший, когда его захлестнула волна из разлома в плоту. Почувствовав на себе взгляд Хаста, заступник раздраженно повел плечами и прошествовал к неповрежденному коттеджу арбитра Мирекса, в гостях у которого он поселился.

Тем временем Хаст приблизился к коттеджу покойного мастера-наперсточника, тоже разрушенному, хотя, пожалуй, в меньшей степени, чем жилище заступника. Мерил Рохан уже трудилась вовсю, разбирая обломки, откладывая в сторону еще пригодные к использованию прутья и куски лакированной оболочки. Скляр Хаст стал молча помогать ей — она не противилась.

Наконец Мерил нашла то, что искала — сохранившиеся под опрокинутым буфетом тома Мемуаров — шестьдесят одну книгу в гибких переплетах из кожи серорыбицы. Хаст сложил книги на скамье и прикрыл их большим куском оболочки на случай внезапного ливня. Мерил снова направилась было к развалинам хижины, но Скляр Хаст взял ее за руку и подвел к скамье. Она уселась без возражений; Хаст сел рядом с ней: «Мне не терпелось с тобой поговорить».

«Это меня не удивляет».

Ее сдержанность приводила Хаста в замешательство: чем было вызвано такое спокойствие? Любовью? Ненавистью? Безразличием? Фригидностью?

Девушка не преминула объяснить свое поведение: «Ты всегда вызывал у меня противоречивые чувства. Меня восхищает твоя энергия. Твоя решительность — даже, можно сказать, безжалостность — вызывает тревогу. Твои побуждения очевидны и делают тебе честь. Но твое безрассудство, твоя непредусмотрительность — не делают».

Скляр Хаст не мог не возразить: «При чем тут безрассудство? Как правило, я вполне предусмотрителен. Но в чрезвычайной ситуации приходится действовать, а не размышлять. Нерешительность приводит к провалу».

Мерил указала кивком на развалины коттеджа: «А как ты это называешь?»

«Это не провал. Это ущерб, несчастье, трагедия — но как этого можно было избежать? Допуская, конечно, что мы намерены освободиться от Царя-Крагена».

Мерил Рохан пожала плечами: «Не могу ответить на твой вопрос. Но решения, которые ты принимал один, должны были быть приняты всеми вместе».

«Нет! — упорствовал Хаст. — Чего мы добьемся и как быстро сможем реагировать, если нам придется совещаться каждый раз, когда нужно действовать? Подумай о возмущенных воплях Мирекса и Войдервега, о препятствиях, которые чинили они и, если уж на то пошло, твой отец! Ничего нельзя будет сделать, мы завязнем в спорах!»

Мерил Рохан беспокойно потирала и разминала руки. Наконец она сказала: «Хорошо. Это понятно. Кроме того, это согласуется с мемуаром Лестера Макмануса. Не помню цитату дословно, но он заметил, что все мы — люди, а так как большинство людей предпочитает стремиться к добру, мы постоянно ищем идеалы. Мы не хотим, чтобы наши поступки оставляли грязный след, и внутренне противимся действиям, в чем-то безнравственным».

«К сожалению, — произнес Хаст, — очень немногие поступки можно назвать идеально нравственными. Если речь не идет о пассивной бездеятельности — у меня нет определенного мнения по этому поводу. Но чем решительнее, чем энергичнее мы действуем, тем больше вероятность того, что эти действия нельзя будет назвать идеально нравственными».

Мерил усмехнулась: «Твои рассуждения напоминают мне о «принципе неопределенности», упомянутом в мемуаре ученого, Джеймса Брюне. Для меня, однако, этот принцип непостижим... Вполне может быть, что ты прав — с твоей точки зрения. Но ни в коем случае не с точки зрения Войдервега».

«Или Царя-Крагена».

Мерил кивнула, бледно улыбнувшись — и, глядя на нее, Хаст удивился тому, что ему вообще пришло в голову испытывать других девушек, потому что на всем плоту его на самом деле привлекала только одна. Он ненавязчиво изучал ее внешность, пытаясь понять, в чем именно заключалась такая привлекательность. Ее никак нельзя было назвать пышнотелой, хотя ее фигура, несомненно, отличалась женственностью. У Мерил было не такое красивое лицо, как у некоторых других девушек, но едва заметные неправильности и неожиданные тонкости, а также мимолетные выражения, то появлявшиеся, то исчезавшие на ее подвижном лице, завораживали сами по себе.

Теперь лицо Мерил стало задумчивым; она сидела, глядя на восточный морской горизонт, куда удалялись один за другим плавучие острова — вереницей, изгибавшейся к северу настолько, что можно было видеть все плоты: Тразнек, Бикл, Самбер, Эдельвайн, Зеленый Фонарь, Флёрной, Омерж, Квинкункс и Фей — последние сливались с дымкой горизонта, а дальнейшие выглядели уже не более чем сиренево-серыми пятнышками на поверхности темно-синего океана. Над вереницей плотов вздымалась огромная наковальня белого кучевого облака.

Скляр Хаст угадал кое-какие мысли девушки и глубоко вздохнул: «Да... это прекрасный мир. Если бы только в нем не было Царя-Крагена».

Она порывисто придвинулась к нему, взяла за руку: «На востоке и на западе есть другие плоты. Почему бы нам не отправиться туда и не оставить Царя-Крагена позади?»

Хаст угрюмо покачал головой: «Царь-Краген нас не пустит».

«Мы могли бы подождать, пока он не окажется далеко на западе, у Альмака или Сционы, и уплыть на восток. Он никогда об этом не узнает».

«Мы могли бы так сделать — и Царь-Краген остался бы владыкой наших плотов. Думаешь, Первоплаватели уступили бы ему таким образом?»

Мерил задумалась: «Не знаю... В конце концов, они бежали от тиранов — и не вернулись, чтобы отомстить им».

«У них не было выбора! Космический Корабль затонул».

Мерил покачала головой: «Они не хотели никому мстить. Сбежали и считали, что им повезло... Честно говоря, в Мемуарах столько мест, приводящих в замешательство! Там множество непонятных намеков и ссылок — особенно по поводу тиранов».

Скляр Хаст подобрал со скамьи составленный Мерил алфавитный указатель содержания Мемуаров, открыл его, пролистал несколько страниц. Рукописный текст с трудом поддавался прочтению — его глаза привыкли распознавать символы на решетках сигнальных башен — но он отыскал раздел под заголовком «Краген».

Заметив найденное им слово, Мерил сказала: «Ссылки на крагенов тоже трудно назвать недвусмысленными». Девушка быстро провела пальцем по указателю и открыла три тома Мемуаров: «Вот что пишет Элеанор Морзе. «Здесь все так мирно и безмятежно! Исключение составляет только одно довольно-таки кошмарное морское животное — рыба? Насекомое? Иглокожее? Классификация бессмысленна, разумеется. Мы решили называть его «крагеном»». Пол ван Блее пишет: «Можно сказать, что у нас осталась только одна азартная игра: мы следим за крагеном и делаем ставки, пытаясь угадать, кого из нас он сожрет первым. Мы замечали особей чудовищной величины, до шести-семи метров в длину. Неудивительно, что водные виды спорта здесь непопулярны!» Джеймс Брюне, ученый, сообщает: «Вчера Джо Камю загарпунил острой палкой мягкого молодого крагена, не больше полутора метров в длину. Из крагена сочилась синяя кровь — если это можно назвать кровью: она похожа на жидкость, текущую в сосудах земных лангустов и крабов. Интересно, свидетельствует ли это о сходстве внутреннего химического состава? Гемоглобин содержит железо, хлорофилл, магний и гемоцианин, а в синей крови лангуста много меди. Мощное животное, этот краген — и, могу поклясться, разумное». Вот примерно и все, что говорится о крагенах в Мемуарах».

Хаст кивнул: «Мне не дает покоя одна загадка: если заступники умеют связываться с крагеном — даже если они могут только вызывать его — как они это делают? С помощью мастера-наперсточника? Неужели рыба распознает какой-то особенный символ? Никогда не слышал, чтобы наперсточники вызывали крагенов».

«Я тоже», — довольно-таки недружелюбно отозвалась Мерил.

«Откуда тебе знать? — пожал плечами Хаст. — Ты не наперсточница».

«Я знаю, что отец никогда не вызывал Царя-Крагена к Транку».

«А Войдервег признался в том, что он это сделал. Но как?» Хаст поднялся на ноги, посмотрел вокруг: «Что ж, мне пора работать вместе со всеми». Он подождал несколько секунд, но Мерил не выразила никакой поддержки. «Может быть, тебе что-нибудь нужно? — спросил он наконец. — Не забывай, что я теперь — мастер-наперсточник, а ты находишься под моей защитой. Так что если тебе что-нибудь потребуется, обращайся ко мне».

Мерил Рохан неприязненно кивнула.

«Так ты выйдешь за меня замуж без испытания?» — почти робко спросил Хаст.

«Нет». Настроение девушки снова изменилось, она выглядела отчужденной. Хаст не понимал, почему. «Мне ничего не нужно, — прибавила Мерил. — Спасибо».

Скляр Хаст отвернулся и пошел помогать тем, кто разбирал остатки старой сигнальной башни. Он говорил себе: «Я действую слишком поспешно, слишком неуклюже». Зандер Рохан умер всего лишь несколько дней тому назад — Мерил еще не оправилась от горя и вряд ли интересовалась предложениями замужества.

Он заставил себя не думать о ней и присоединился к наперсточникам и разбойникам, собиравшим те остатки старой башни, какие еще могли пригодиться. Ломаные прутья и обрывки оболочки относили на мусорный плот, плававший в лагуне, и сжигали — таким образом следы разрушений вскоре исчезли.

Тем временем хулиганы подняли разорванную сеть и чинили ее. Задержавшись, чтобы понаблюдать за их работой, Хаст завязал разговор с лихоимцем Роджером Кельсо, прибывшим на Транк, руководствуясь собственными соображениями: «Что, если подвесить над лагуной сеть из толстых канатов? Представь себе: Царь-Краген заплывает в лагуну, ему не терпится нажраться. Сеть падает, Царь-Краген запутывается в ней...» — Хаст не закончил.

«И что дальше?» — с язвительной усмешкой поинтересовался Роджер Кельсо.

«Дальше? Можно крепко связать его, оттащить в открытое море и попрощаться с ним».

Кельсо кивнул: «Можно — в оптимальных условиях. Два препятствия, однако. Во-первых, жвала. Краген может легко раскусить сеть спереди, собрать другие части сети щупальцами поближе к пасти и освободиться. Во-вторых, заступники. Они увидят подвешенную сеть, догадаются о ее назначении и либо предупредят Царя, либо пригласят его приплыть и наказать преступников, замысливших с ним покончить».

Хаст безусловно согласился: «Какой бы способ мы ни придумали в конце концов, заступники ничего не должны об этом знать».

Мастер-разбойник, Ролло Барнак, слышал этот разговор и вмешался: «Я тоже думал о том, как можно было бы прикончить Царя. И мне пришло в голову одно приспособление, невинное на первый взгляд. Если все получится — имейте в виду, никаких гарантий не может быть — но если все пойдет по плану, Царя-Крагена можно убить. Прежде всего, однако, нельзя вызывать никаких подозрений у Войдервега».

«Очень любопытно! — заинтересовался Хаст. — Расскажи-ка, что за приспособление пришло тебе в голову?»

Ролло Барнак начал было говорить, но, заметив приближение арбитра Мирекса, заступника Войдервега и нескольких их единомышленников, придержал язык.

Арбитр Мирекс выступил от имени всей группы — четко выговаривая слова, уверенным и спокойным тоном; его обращение явно обсуждалось заранее и даже репетировалось: «Скляр Хаст, мы хотели бы поговорить с тобой — не обязательно как союзники, но по меньшей мере в духе компромисса».

Хаст недоверчиво кивнул: «Говорите».

«Ты не можешь не согласиться с тем, что хаос, разброд, разрушения и раздоры должны прекратиться полностью, раз и навсегда, что необходимо восстановить прежнее состояние и прежнюю репутацию плота Транк». Мирекс смотрел на Хаста, ожидая ответа.

«Продолжай», — сказал Хаст.

«Ты не ответил», — пожаловался Иксон Мирекс.

«А ты не задавал вопросов, — отозвался Скляр Хаст. — Ты всего лишь выступил с неким утверждением».

Мирекс раздраженно махнул рукой: «Ты согласен с тем, что я сказал?»

«Конечно, — сказал Хаст. — А ты ожидал, что я буду возражать?»

Мирекс пропустил вопрос мимо ушей: «Значит, мы не можем не сотрудничать. Нормальные условия существования нельзя восстановить, если каждый не приложит соответствующие усилия и... как бы это выразиться... не пойдет на определенные уступки». Он снова прервался, но Хаст опять не высказал никаких замечаний.

«По существу, абсурдно и парадоксально было бы предоставить тебе, с твоими фанатичными нетрадиционными взглядами, должность, пользующуюся большим влиянием и престижем. В интересах всего населения плота было бы, если бы ты добровольно отказался от этой должности».

«Неужели? А на какие уступки готовы пойти вы?»

«Мы договорились, что в том случае, если ты проявишь ответственность, сложишь с себя полномочия главы гильдии и при этом искренне и серьезно заявишь о своей приверженности традициям, мы забудем о твоих проступках и больше не будем вменять их тебе в вину».

«Подумать только, какое великодушие! — Скляр Хаст презрительно фыркнул. — Вы принимаете меня за блеющего морского барана?»

Иксон Мирекс коротко кивнул: «Мы опасались того, что ты ответишь подобным образом. Для нас насилие столь же отвратительно, как для любых других островитян, и поэтому мы не будем тебе угрожать. Но мы требуем, чтобы ты обязался никогда больше не совершать поступки, противоречащие традициям, никогда не брать на себя полномочия Царя-Крагена».

«Что, если я не возьму на себя такие обязательства?»

«Тогда мы попросим тебя покинуть Транк».

«И куда, по-вашему, я поплыву?»

Семм Войдервег больше не мог сдерживаться. Он указал дрожащим бледным пальцем на море: «Мы предлагаем тебе и твоим единомышленникам удалиться! Есть другие плоты — о них упоминается в Аналектах. Первоплаватели видели их, когда Космический Корабль спускался на планету. Живи на каком-нибудь другом плоту и дай нам жить так, как мы жили прежде. Оставь нас в покое!»

Губы Хаста покривились: «Как насчет Царя-Крагена? Похоже на то, что ты пренебрегаешь его полномочиями, предлагая мне плыть в открытое море. Вам так не кажется?»

«Если Царю-Крагену не понравится, что ты уплыл в открытое море, тебе придется самому с ним разбираться. Это не мое дело».

«Что, если Царь-Краген последует за нами к новому плоту и никогда не вернется к старым? Чем тогда будут заниматься заступники?»

Войдервег моргнул. Такая перспектива очевидно оказалась для него неожиданной: «Будь уверен, мы как-нибудь справимся, если эта проблема возникнет».

Скляр Хаст приготовился вернуться к работе: «Я не откажусь от своего права занять должность мастера-наперсточника. Я не беру на себя никаких обязательств, относящихся к поклонению Царю-Крагену. И не уплыву в открытое море».

Войдервег начал было говорить, но Иксон Мирекс поднял руку. «В чем тогда заключается твой план?» — спокойно спросил он.

Хаст долго смотрел на арбитра — в нем боролись противоречивые побуждения. Предусмотрительность и благоразумие требовали, чтобы он притворялся, соблюдал обычаи для вида или по меньшей мере проявлял внешнее безразличие, пока не придумает верный способ уничтожить Царя-Крагена. Но что, если попытка убить чудовище закончится неудачей? В таком случае Транк снова будет опустошен, и пострадают — может быть даже погибнут — люди, не желавшие иметь ничего общего с его проектом. Только справедливо было бы заранее объявить о своих намерениях и тем самым заранее предоставить возможность спастись тем, кто не одобрял его намерения.

Но такое предупреждение заставило бы Иксона Мирекса и Семма Войдервега постоянно держаться настороже, гарантировало бы их враждебность и, скорее всего, привело бы к их нежелательному вмешательству. Здравый смысл и логика вещей, необходимые любому разумному руководителю, подсказывали Хасту, что ему следовало притвориться и тем самым успокоить подозрения Мирекса и Войдервега. Что, если погибнут несколько невинных людей? Без этого не обходится ни одна битва. Скляр Хаст пытался придумать уклончивые фразы, способные умиротворить противников, но не сумел это сделать — от природы он неспособен был надеть подходящую маску и поэтому злился на себя.

«На вашем месте, — грубовато произнес он, — я покинул бы этот плот и держался подальше от него. Потому что здесь вполне возможны дальнейшие нарушения традиций, как вы их называете».

«В какой мере?» — сухо поинтересовался Мирекс.

«У меня еще нет никаких планов. И в любом случае я не стал бы вас о них извещать. Но теперь — вопреки разумной предусмотрительности — я предупредил вас».

Семм Войдервег опять хотел что-то сказать, но Мирекс снова призвал его к молчанию: «Вижу, что всякие попытки примирения между нами напрасны. Ты предупредил меня — я предупреждаю тебя в свою очередь. Любая попытка нападения на Царя-Крагена, любое оскорбление его достоинства будут рассматриваться как преступление, заслуживающее смертной казни. Таково мое распоряжение арбитра плота Транк! Ты восстановил себя против власти и величия традиций. Остерегись же! Твоя дерзость не сулит тебе ничего, кроме горя!»

Заговорил другой — Джиан Рекарго, старейшина растратчиков — исключительно учтивый, добропорядочный и всеми уважаемый человек: «Скляр Хаст! Неужели ты не сознаешь свою безответственность? Ты подвергаешь риску имущество и жизнь других людей, не желающих принимать участие в твоих безрассудных махинациях. У тебя нет ни стыда ни совести?»

«Я долго думал о сложившейся ситуации, — ответил Хаст. — И пришел к выводу, что в этом мире существует великое зло, и что привычка и страх настолько обременяют вполне достойных в других отношениях людей, таких, как ты, что вы подчиняетесь злу. Кто-то должен взять на себя огромный риск, даже если он угрожает другим. Это не безответственность — это тяжкое бремя, которое я предпочел бы на взваливать на себя. К такому решению пришел не я один — я не маньяк-одиночка. Многие трезвые и вполне ответственные люди считают, что Царю-Крагену необходимо нанести поражение. Почему бы вам не присоединиться к нам? Когда морское чудище будет уничтожено, все мы освободимся. Разве ради этого не стоит рискнуть? Мы сможем пользоваться океаном по своему усмотрению! Нам не нужно кормить прожорливую пасть! Да, заступники лишатся синекуры, им придется работать так же, как всем остальным — это приводит их в отчаяние. Поэтому они мне противятся. Но таково будущее, оно неизбежно!»

Джиан Рекарго молчал. Иксон Мирекс раздраженно подергивал бороду. На какое-то время наступила напряженная тишина. Семм Войдервег нетерпеливо уставился на своих единомышленников: «Почему вы не опровергнете эти нелепые фантазии?»

Джиан Рекарго отвернулся, глядя на лагуну. «Об этом нужно крепко подумать, — пробормотал он. — Не хотелось бы, чтобы кто-то подвергал сомнению мое мужество».

«Чепуха! — нервно отозвался арбитр Мирекс. — Прежде все было хорошо. Кому охота плавать по океану? И не так уж много губок съедает Царь-Краген — мы вполне можем позволить себе такую дань».

Войдервег взмахнул кулаком: «Все это не имеет отношения к делу! Мы говорим об отвратительной дерзости Скляра Хаста, о его нечестивом неуважении к великому Царю-Крагену!»

Джиан Рекарго развернулся на каблуках и медленно удалился. Войдервег продолжал гневно жестикулировать. Иксон Мирекс постоял некоторое время, задумчиво посматривая то на остатки сигнальной башни, то на лагуну, то на Хаста и тех, кто внимательно прислушивался к спору. Наконец арбитр неопределенно хмыкнул и прошествовал прочь.

Наперсточники и разбойники вернулись к работе. Скляр Хаст, вместе с Роджером Кельсо, стали совещаться в сторонке с Ролло Барнаком — они хотели знать, в чем заключался предлагаемый Барнаком способ уничтожения Царя-Крагена. Оба согласились с тем, что в подходящих условиях, если все будет сделано вовремя и если можно будет подыскать достаточно крепкие материалы, Царя-Крагена вполне можно было убить.

Последствия катастрофы постепенно устранялись; на Транке мало-помалу возобновился обычный распорядок жизни. Остатки хижин и расщепленные стебли сожгли на мусорном плоту, а золу бережно сохранили, чтобы впоследствии приготовлять мыло, белильную известь. обожженный кирпич, протравку для одежды, грузила, осветлитель лака. Останки погибших, на протяжении двух недель выдержанные в специальных емкостях, где маленькие пластинчатые черви очищали кости от плоти, отнесли в дальний конец плота; самые крепкие кости удалили и сохранили, а остальные пережгли на известь: эту работу традиционно поручали исключительно вымогателям.

Прутья нарезали и подсушили; из них построили новые хижины, обтянутые лакированной оболочкой морской поросли; соорудили также новые шпалеры для губок — их засеяли нитевидными личинками и погрузили в ярко-голубые воды лагуны.

В последнюю очередь восстановили сигнальную башню — самое тяжелое и сложное сооружение. Новая башня была выше и массивнее прежней; ее разместили ближе к лагуне, чем раньше.

На этот раз применили новый метод строительства башни, что вызвало постоянные пересуды среди обитателей Транка. Как правило, каждую из опор башни опускали в отверстие, проделанное в толще плота, и заякоривали в развилке крепкого подводного стебля. Четыре опоры новой башни, однако — огромные тридцатиметровые столбы, изготовленные из прослоенных лаком переплетенных прутьев — закрепили на низкой квадратной платформе шириной семь с половиной метров. Дополнительную жесткость опорам придавали укосины и перекладины; опоры постепенно сходились кверху и заканчивались квадратной рамой со стороной примерно два метра.

Нетрадиционная конструкция башни — ее пропорции, массивность столбов и сравнительно небольшие размеры опорной платформы — привлекали всеобщие любопытство и критику. Однажды Иксон Мирекс пожурил Ролло Барнака, мастера-разбойника, за отклонение от традиций.

«Никогда не видел такую башню! — пожаловался арбитр. — Причем нет никакой необходимости в столь громоздком сооружении. Сверху столбы такие же толстые, как снизу: почему?»

«Это придает башне дополнительную прочность», — весело подмигнув, заявил Ролло Барнак.

«Прочность прочностью, но у башни недостаточно широкое основание — это опасно. Сильный порыв ветра может ее опрокинуть в лагуну!»

«Ты действительно так думаешь? — серьезно спросил Барнак, отойдя на несколько шагов и взирая на башню так, словно он впервые ее увидел.

«Я не разбойник, — продолжал Иксон Мирекс, — и плохо разбираюсь в строительстве, но возникает такое впечатление. Башня потеряет устойчивость — особенно когда будут обустроены верхние этажи и сигнальные решетки на реях, вместе с наперстками и лампадами! Подумай о соотношении сил, о равновесии!»

«Ты совершенно прав, — сказал Ролло Барнак. — Придется обеспечить устойчивость башни растяжками».

Арбитр недоуменно качал головой: «Почему вы не построили ее так, как это делали раньше, с широко расставленными опорами? Тогда не понадобились бы никакие растяжки. Все это кажется мне слишком сложным».

«Зато теперь башня занимает гораздо меньшую площадь на плоту, — отметил Барнак. — А это существенное преимущество».

Не вполне убежденный, Иксон Мирекс снова покачал головой, но больше не протестовал.

Установили растяжки. Затем добавили верхнюю кабину с механизмом управления; соорудили огромную рею для сигнальных решеток. Рею изготовляли с особенной тщательностью из самых плотных доступных отрезков стеблей. Мирекса, снова осмотревшего сооружение, поразила масса этой перекладины. Ролло Барнак объяснил, что такая рея предотвращала вибрацию и обеспечивала более уверенное и безошибочное управление наперстками: «Не беспокойтесь, арбитр. Каждая деталь конструкции внимательно продумана».

«Так же, как растяжки, надо полагать? — язвительно поинтересовался Мирекс. — Не говоря уже о способе крепления опор к платформе — они просто привязаны! Веревками! Разве так устанавливается надежная сигнальная башня?»

«Мы надеемся, что она послужит своей цели, — сказал Ролло Барнак. — Если так, нас это вполне устроит».

И снова Иксон Мирекс ушел, качая головой.

На Смотрине созвали Всеобщий Собор. Баркван Блаздель, заступник Смотрины, говорил первый. Как и ожидалось, его замечания и манеры носили самый мрачный, ожесточенный характер. Он долго возносил хвалу Семму Войдервегу, оплакивал погибших на Транке, Тразнеке и Бикле, подробно описывал хаос и разрушения, выразил сомнения по поводу возможности дальнейшего соблюдения Ковенанта: «Вполне оправданная ярость Царя-Крагена еще не утолилась — но наказаны ли виновные? Нет. Сегодня утром Царь-Краген напал на кораклы четырех махинаторов с Видмара и утопил их. Кто может винить его в этом? Он приплыл, полностью доверяя соблюдению Ковенанта, чтобы получить то, что ему причитается, ему был обещан щедрый прием, его приветствовал заступник — и что же? На него совершили предательское нападение! Не разрушив каждый плот архипелага, Царь-Краген проявил удивительную сдержанность!

Само собой, гнусные заговорщики, замыслившие это нападение, должны быть наказаны. Последний Собор закончился мятежом и кровопролитием. На этот раз мы должны сдержаться, проявить предусмотрительность — но действовать решительно. Заговорщики должны умереть».

Блаздель не призывал поднимать кулаки, так как обвиняемые не выступили в свою защиту.

Файрал Бервик — арбитр Смотрины и, таким образом, координатор Собора — посмотрел вокруг: «Кто еще желает выступить?»

«Я! — вперед вышел Джиан Рекарго, старейшина растратчиков Транка. — Я не участвовал в заговоре как таковом. Сначала я придерживался ортодоксальных взглядов, но потом изменил мнение. И с тех пор уже не менял его. Верно, что действия так называемых «заговорщиков» причинили разрушения на трех плотах и гибель многих людей. Они скорбят об этом не меньше, чем кто-либо другой. Но эти разрушения и смерть были неизбежны, потому что я теперь согласен со Скляром Хастом: Царя-Крагена необходимо убить. Так что не будем поливать грязью людей, чья изобретательность и смелость почти уничтожили Царя-Крагена. Они сделали все, что могли. Хаст рисковал жизнью, пытаясь спасти Войдервега. Но Царь-Краген убил заступника».

Баркван Блаздель вскочил на ноги и принялся высмеивать защиту Джианом Рекарго того, что он назвал «нечестивой безответственностью заговорщиков». Вслед за ним выступил Арчибель Верак, заступник Квинкункса; после него — Парензик Крот, арбитр Вайболта; затем, по очереди, высказались другие арбитры, заступники, старейшины и мастера гильдий.

Согласия очевидно не было. Судя по всему, примерно треть присутствующих предпочитала подвергнуть заговорщиков самому суровому наказанию; другая треть, сожалея о причиненном ущербе и гибели людей, еще больше сожалела о том, что замысел заговорщиков не удался. Тем временем еще примерно треть собравшихся пребывала в замешательстве и опасливо склонялась то к одному, то к другому выводу.

По совету Джиана Рекарго Скляр Хаст не выступал; он только напряженно наблюдал за происходящим и с каменным лицом выслушивал оскорбления, которыми его осыпали Блаздель и прочие.

Вечерело, терпение спорщиков начинало истощаться. Баркван Блаздель решил подвести итог. Мертвенно-спокойным голосом он перечислил прегрешения Хаста, после чего, настойчиво возвысив голос, призвал к голосованию: «Мир и Ковенант! Все, кому они дороги — поднимите кулаки! Мы обязаны избавиться от губительной заразы! И позволю себе заметить, — тут он наклонился вперед и угрожающе обвел взглядом собравшихся вокруг, — что, если Собор не осудит убийц надлежащим образом на смертную казнь, нам, правильно мыслящим, благочестиво верующим людям, придется организоваться и проследить за тем, чтобы справедливость восторжествовала! Это исключительно важный, серьезный, фундаментальный вопрос! Преступление не должно избежать наказания! Мы колебались раньше — и смотрите, к чему это привело! Так что говорю вам: осудите убийц на смерть — или суровое правосудие возьмут в свои руки гневные поборники традиций. Итак! Поднимайте кулаки! Осудите Скляра Хаста и заговорщиков!»

Кулаки взметнулись в воздух. Но примерно столько же рук остались опущенными, хотя многие из них принадлежали тем, кто находился в замешательстве и не принял окончательного решения. Уже слышались бормочущие споры — подобные тем, что привели к кровопролитию на предыдущем собрании.

Скляр Хаст вскочил на ноги и взошел на трибуну: «Совершенно очевидно, что мы не можем согласиться. Одни желают служить Царю-Крагену, другие не желают. Мы на грани ужасного конфликта, и его следует по возможности предотвратить. Это очень просто. Есть другие плавучие острова, такие же плодородные, как эти. Предлагаю покинуть Родные плоты и начать новую жизнь в другом месте. Разумеется, я приветствую всех, кто пожелает ко мне присоединиться, хотя никому не навязываю такое решение. Мы будем свободны. Мы не будем служить Царю-Крагену. Наша жизнь будет принадлежать только нам. Несомненно, сначала придется претерпеть лишения, но мы их преодолеем и будем жить так же хорошо, как здесь, дома — может быть, даже лучше, потому что нас не станет грабить никакое тираническое морское чудище. Кто желает уплыть и найти себе новое пристанище?»

Поднялись несколько рук, потом и другие, потом еще больше — в общей сложности желающие эмигрировать составили примерно треть присутствующих.

«Вас больше, чем я ожидал, — заметил Хаст. — Так что вернитесь на свои плоты, нагрузите кораклы инструментами, кухонной утварью, лаком, канатами — всеми полезными вещами, какие можете взять с собой. А потом возвращайтесь сюда, в лагуну Смотрины. Мы будем ожидать благоприятного времени и отплывем, когда станет известно, что чудовище находится около Сционы, если поплывем на восток — или у Транка, если поплывем на запад. Само собой, наш маршрут и время отплытия должны оставаться в тайне. Нет необходимости объяснять, почему, — Хаст бросил иронический взгляд в сторону Блазделя, сидевшего, как вырезанная из дерева статуя. — Печально покидать родину предков, но еще хуже оставаться и подчиняться тирании. Первоплаватели приняли такое же решение, и совершенно очевидно, что по меньшей мере некоторые из нас остались верными идеалам предков».

Баркван Блаздель произнес, не понимаясь на ноги, что было оскорблением само по себе: «Не рассуждайте об идеалах — просто убирайтесь. Мы будем рады распрощаться с вами и пожелаем вам всего наилучшего. Ваше отсутствие не станет для нас потерей. И не вздумайте вернуться, когда банды бродячих крагенов, осмелевших в отсутствие Царя, сожрут ваши тощие губки, порвут ваши сети и потопят ваши кораклы!»

Хаст игнорировал его: «Таким образом — мы встретимся через два дня со всеми, кто желает покинуть несчастные Родные плоты. Затем посовещаемся и назначим время отплытия так, чтобы о нем не знали другие».

Баркван Блаздель рассмеялся: «Не бойтесь, мы не будем вмешиваться. Плывите когда угодно. По сути дела, мы даже поможем вам оставить нас в покое».

Скляр Хаст задумался на пару секунд: «Вы не сообщите Царю-Крагену о нашем отплытии?»

«Нет. Конечно, он может узнать о вашем отплытии сам».

«Тогда наш план заключается в следующем. Вечером третьего дня, как только с востока подует попутный ветер, мы отплывем — если, конечно, поблизости не появится Царь-Краген».

Заступник Смотрины Баркван Блаздель, его супруга и шесть его дочерей занимали обособленный плавучий островок к северу от основного плота Смотрины. Это был, пожалуй, самый изысканный, самый приятный островок комплекса Смотрины, расположенный так, чтобы Блаздель мог считывать сообщения сигнальных башен Смотрины, Четырехлистника и Полосчатого плота на востоке, а также Гранольта на западе. На островке Блазделя радовали глаз цветущие насаждения всевозможных кустов и лоз; на одних вызревали смолистые стручки, на других — семенные коробочки, полные ароматного сока, хрустящие съедобные усики и побеги. Иные кустарники позволяли получать красители и пигменты; эпифит с багровой листвой содержал сочную питательную мякоть. Другие насаждения носили чисто декоративный характер, что нельзя было назвать обычным явлением на плотах, где свободного пространства всегда было мало и все, что на них росло, оценивалось в первую очередь с точки зрения практической полезности. Немногие участки архипелага могли сравниться красотой, разнообразием растительности, изолированностью и безмятежным покоем с островком Барквана Блазделя.

Поздно вечером на второй день после Собора Блаздель вернулся к себе. Набросив фалинь коракла на причальный столбик из резной кости, он задумчиво смотрел на запад. Солнце только что зашло, небо разгорелось закатными сполохами — лучезарно-зелеными и голубыми, а в зените — утонченно-сиреневыми. Океан, покрытый первой робкой рябью вечернего бриза, отражал небеса. Блаздель ощущал себя купающимся в оттенках, погруженным в спектр...

Он отвернулся и, посвистывая сквозь зубы, прошествовал к своим пенатам. В лагуне Смотрины собрались пятьсот — или даже шестьсот — кораклов, нагруженных утварью и материалами: имуществом самых крамольных, самых подстрекательских элементов сообщества. Завтра они должны были отплыть — никто о них больше ничего не узнает. Никогда. Насвистывание Блазделя стало медленным и слегка тоскливым.

Несмотря на то, что жизнь, казалось, шла своим чередом, заступник Смотрины ощущал общую атмосферу беспокойства и неудовлетворенности, проявлявшуюся в сотнях различных признаков. Барквана Блазделя вовсе не так потрясло и удивило покушение на жизнь Царя-Крагена, как он старался внушить другим — для него неожиданностью стало скорее то, что покушение почти удалось. Лукавый, неразборчивый в средствах субъект, этот Скляр Хаст! Упрямый, непокорный, скептически настроенный и чрезвычайно энергичный человек. Блаздель с нетерпением ждал той минуты, когда наконец избавится от него.

Все было к лучшему, однако. Действительно, что могло быть лучше? Проблема решалась сама собой спокойно и бескровно — он сам не смог бы спланировать более удачный поворот событий! В одночасье все недовольные, все вечные неудачники, все скрытные и откровенные выскочки и нахалы — все они исчезнут одним махом и никогда больше не будут угрожать устоявшемуся, традиционному, спокойному укладу жизни!

Баркван Блаздель почти жизнерадостно шагал по тропе, ведущей к его жилищу: группе из пяти почти раздельных хижин, прикрытых садом со стороны главного плота, что создавало ощущение полной уединенности существования Блазделя, его жены и их шести дочерей. Блаздель остановился. На скамье у входной двери сидел человек. В сумерках трудно было разглядеть его лицо. Блаздель нахмурился, присмотрелся. Он не приветствовал чужаков на своем частном островке.

Блаздель сделал несколько решительных шагов вперед. Ожидавший его человек поднялся со скамьи и поклонился — это был Файрал Бервик, арбитр Смотрины.

«Добрый вечер! — сказал Бервик. — Надеюсь, я тебя не слишком побеспокоил».

«Никоим образом!» — суховато отозвался Блаздель. Ранг Бервика не уступал рангу заступника — его невозможно было игнорировать, хотя на двух последних Соборах двусмысленное поведение Бервика выходило из ряда вон, и Блаздель не мог заставить себя проявить более чем формальную вежливость. Он сказал: «К сожалению, я не ожидал посетителей и не могу предложить никаких закусок или напитков».

«В данный момент это несущественно, — заявил Бервик. — Мне не нужны ни закуски, ни напитки». Он обвел взмахом руки личный островок Блазделя: «Ты живешь в красивом месте, Баркван Блаздель. Многие тебе завидуют».

Блаздель пожал плечами: «Я строго соблюдаю традиции. Это защищает меня от недоброжелателей. Но какое срочное дело привело тебя сюда? Боюсь, сегодня я вынужден обойтись без предварительных любезностей: мне скоро предстоит подняться на сигнальную башню, чтобы принять участие в кодированном совещании заступников плотов».

Бервик ответил успокоительным жестом: «Мое дело не имеет большого значения. Но я не хотел бы задерживать тебя снаружи в сумерках. Не зайти ли нам внутрь?»

Блаздель недовольно хмыкнул, но открыл дверь и позволил Бервику пройти в хижину. Заступник достал из стенного шкафа люминесцентное волокно, скрутил его, чтобы оно засветилось, и установил на подставке. Покосившись на Бервика, он сказал: «Откровенно говоря, я порядком удивился, увидев тебя здесь. Насколько я помню, ты пламенно поддерживал инакомыслящих, задумавших исход».

«Могло возникнуть такое впечатление, — согласился Бервик. — Но ты должен понимать, что мнение, выраженное в пылу спора, когда накалились эмоции, впоследствии иногда приходится в какой-то мере пересматривать с трезвой, разумной точки зрения».

Блаздель коротко кивнул: «Верно. Подозреваю, что многие другие неблагодарные отступники дважды подумают, прежде чем присоединиться к опрометчивой экспедиции Хаста». На самом деле Блаздель надеялся на поголовный исход диссидентов.

«В частности, именно поэтому я к тебе пришел», — сказал Бервик. Он посмотрел вокруг: «Любопытное помещение! Тебе принадлежат десятки ценных экспонатов. Где же вся твоя семья?»

«В жилых постройках. Здесь — мое уединенное убежище, мой рабочий кабинет, здесь я размышляю».

«В самом деле! — Бервик рассматривал стены. — Действительно, любопытно! Кажется, я узнаю кое-какие из реликвий, оставшихся от предков!»

«Так оно и есть, — подтвердил Блаздель. — Этот небольшой плоский предмет сделан из материала, называемого «металлом», он очень крепкий и твердый. Самый острый костяной нож не может его поцарапать. Назначение металлического предмета остается загадкой. Я получил его в наследство. Эти книги — точные копии Мемуаров. Увы! В Мемуарах для меня тоже много загадочного. Больше здесь нет ничего особенно интересного. На полке — мои церемониальные головные уборы, ты их уже видел. Вот телескоп. Он очень старый, корпус покоробился, линзы из смолы выгнулись и потрескались. Смола не была достаточно доброкачественной с самого начала; но мне редко требуется более совершенный инструмент. У меня не так уж много имущества. В отличие от некоторых заступников и арбитров, — тот он бросил на Файрала Бервика многозначительный взгляд, — я не окружаю себя, как сибарит, мягкими подушками и корзинками со сладостями».

Бервик горько рассмеялся: «Ты наступил на больную мозоль. Возможно, страх голода и других лишений заставляет меня слишком беспокоиться об удобствах».

«Ха-ха! — к Блазделю вернулось благодушие. — Начинаю тебя понимать. Прохвосты, собравшиеся бежать на дикие плоты, не могут ожидать ничего, кроме тягот и лишений: дикая рыба, ороговевшие губки, не желающий сгущаться водянистый лак... Короче говоря, им придется вернуться к жизни дикарей. Им придется терпеть ограбления и нападения со стороны бродячих крагенов — разбойники быстро соберутся туда, где можно найти пропитание. Может быть, со временем...» Голос заступника замер, на лице его появилось задумчивое выражение.

«Ты что-то хотел сказать?» — Файрал Бервик хотел бы услышать продолжение.

Блаздель отозвался ни к чему не обязывающим смехом: «Мне пришла в голову забавная, но притянутая за уши фантазия. Возможно, со временем один из бродячих крагенов-разбойников победит и выгонит остальных. Когда это произойдет, у тех, кто бежал от нашего Царя-Крагена, будет свой собственный повелитель, который в конечном счете...» Блаздель снова замолчал.

«Который в конечном счете может стать соперником Царя-Крагена, достаточно большим и сильным? Вполне разумная гипотеза — хотя Царь-Краген уже достиг чудовищных размеров благодаря обильному кормлению, и нет никаких признаков того, что его рост когда-нибудь прекратится».

Пол хижины едва заметно задрожал. Блаздель подошел к двери и выглянул наружу: «Мне показалось, что причалил коракл».

«Может быть, это просто порыв ветра, — сказал Бервик. — Но перейдем к делу. Как ты уже, наверное, догадался, я пришел не любоваться реликвиями и не высказывать замечания по поводу твоего коттеджа. Дело вот в чем. Больше двух тысяч диссидентов покидают Родные плоты, и мне кажется, что никто, даже самый фанатичный, самый бешеный заступник не хотел бы, чтобы эмигранты повстречались с Царем-Крагеном посреди океана. Как тебе известно, Царь-Краген раздражается, даже гневается, когда замечает людей, плывущих в открытом море. А теперь он раздражительнее, чем когда-либо. Возможно, он опасается появления второго Царя-Крагена — как раз того, о чем мы только что говорили. Поэтому я пришел поинтересоваться нынешним местонахождением Царя-Крагена. Вечером ветер дует с востока, то есть скорее всего Царь-Краген плавает где-то поблизости от Транка или Тразнека?»

Блаздель многозначительно кивнул: «Все это, конечно, зависит от случая и удачи — несомненно, мигрантам придется испытать судьбу. Если завтра вечером Царь-Краген будет поджидать их на западе и заметит их флотилию, он действительно может разгневаться, что поставит под вопрос успех всей экспедиции».

«А где Царя видели в последний раз?» — спросил Бервик.

Баркван Блаздель нахмурил мохнатые черные брови: «Насколько я помню, передавали сообщения о том, что его видели к востоку от Эдельвайна, плывущим к Самберу. Впрочем, я мог ошибиться, считывая символы — заметил их всего лишь краем глаза — но у меня возникло такое впечатление».

«Превосходно! — заявил Бервик. — Хорошие новости. Значит, эмигранты смогут отплыть безопасно и беспрепятственно».

«Надеюсь! — отозвался Блаздель. — Но Царь-Краген, разумеется, подвержен непредсказуемым капризам и причудам».

Бервик дал понять знаком, что собирается сказать нечто по секрету: «Иногда — ходят такие слухи — он отзывается на сигналы, таинственным способом переданные заступниками. Скажи мне, Баркван Блаздель: так ли это? Мы оба пользуемся высокой репутацией и разделяем ответственность за благополучие Смотрины. Следует ли доверять слухам? Правда ли, что заступники сообщаются с Царем-Крагеном?»

«Послушай, арбитр Бервик! — сказал Блаздель. — Вряд ли подобает задавать такие вопросы. Если я отвечу «да», тем самым меня можно будет обвинить в разглашении секрета гильдии. Если я отвечу «нет», возникнет впечатление, что заступники похваляются несуществующей способностью. Так что тебе придется довольствоваться гипотезами, которые ты считаешь самыми удобными».

«Вполне справедливый ответ, — согласился Бервик. — Тем не менее — исключительно между нами — должен сообщить об одном любопытном обстоятельстве. Как тебе известно, на обоих последних Соборах я в какой-то мере поддерживал позицию Скляра Хаста и его сообщников. Поэтому меня допустили на их тайные совещания. У меня есть все основания уведомить тебя... Но могу ли я рассчитывать на твое молчание? Ни в коем случае не хотел бы предавать Хаста или поставить под угрозу его экспедицию!»

«Конечно, разумеется. Я закрою рот так, словно он заклеен четырнадцатилетним лаком».

«Ты ни в каких обстоятельствах не разболтаешь, не сообщишь, не намекнешь и даже не будешь подразумевать в присутствии любого другого человека ничего из того, что я тебе скажу — в том числе в письменном виде, с помощью башенных символов или каким-либо иным способом?»

Баркван Блаздель отозвался смущенным высоким смешком — почти хихикнул: «Твои условия не только на удивление тщательно сформулированы — они в высшей степени чреваты неприятными последствиями».

«Но ты согласен соблюдать такие условия?»

«Несомненно! Я уже заверил тебя в моей сдержанности!»

«Хорошо, поверю на слово. Вот в чем заключается любопытная тактика Скляра Хаста: он устроил дело так, чтобы его группу сопровождали несколько влиятельных заступников. Если все пойдет хорошо, заступников оставят в живых. Если нет, они — так же, как остальные — будут разорваны на куски жвалами Царя-Крагена». Отступив на шаг, Файрал Бервик внимательно наблюдал за реакцией Блазделя: «Что ты об этом думаешь?»

Блаздель напрягся, поглаживая пальцами черную бороду, бросил на Бервика быстрый взгляд: «Кого из заступников похитят?»

«Ага! — отозвался Бервик. — Это — так же, как ответ на мой вопрос, заданный тебе — секрет гильдии. Сомневаюсь, что эмигранты захватят незначительных людей — если бы я был заступником Омержа, Самбера, Четырехлистника или даже Смотрины, думаю, у меня были бы основания принять меры предосторожности».

Блаздель неподвижно смотрел на Бервика — подозрения явно боролись в нем с беспокойством: «Ты предупреждаешь меня таким образом? Если так, я предпочел бы, чтобы ты выражался не столь неопределенно. Лично я не боюсь нападения. Не далее, чем в тридцати метрах отсюда три крепких парня испытывают моих старших дочерей. Кроме того, громкий окрик немедленно привлечет помощь с главного плота — из сада до него можно добросить палку».

Бервик понимающе кивнул: «Таким образом, по-видимому, ты в полной безопасности».

«Мне пора спешить, однако, — сказал Блаздель. — Меня ждут на сигнальной башне — предстоит совещание заступников всех плотов, а я уже запозднился».

Бервик поклонился и отступил в сторону: «Само собой, ты не забудешь, что поклялся никому не сообщать того, что я тебе рассказал — даже не намекать на это косвенно, никак не подразумевать этого — по сути дела, не ссылаться на это никоим образом».

Блаздель нетерпеливо отмахнулся: «Не скажу ничего, кроме того, что собирался сказать сначала — а именно, что Скляр Хаст не имеет никакого представления об умеренности и сдержанности, и что влиятельным людям и мастерам-ремесленникам следует принять меры предосторожности, чтобы оградить себя от попыток диссидентов отомстить им в последний момент».

Бервик нахмурился: «Не думаю, что следует заходить так далеко. Пожалуй, можно было бы выразить это по-другому. Примерно таким образом: «Скляр Хаст и его верные помощники отплывают сегодня утром. Желающие могут к ним присоединиться; тем не менее, надеюсь, что заступники останутся на своих постах»».

«Вот еще! — возмутился Баркван Блаздель. — Тогда я не смогу никого ни о чем предупредить! Скажу, что Хаст — отчаянный человек, и что, если он решит захватить заложников, заблуждения извращенного ума заставят его выбрать похищение заступников как самый удачный вариант!».

Бервик никак не мог согласиться: «По-моему, это нарушило бы условия, которые я поставил. Я поручился честью и не позволю тебе делать заявления, изображающие возможность как неизбежность. Если ты всего лишь шутливо посоветуешь не слишком многим заступникам присоединяться к эмигрантам, все будет хорошо. Это посеет в умах подозрение — ты выполнишь свой долг и в то же время это не приведет к нарушению каких-либо обязательств».

«Ладно, ладно! — воскликнул Блаздель. — Согласен, целиком и полностью. Но мне пора на сигнальную башню, время не ждет. Пока мы тут спорим, Скляр Хаст и его бандиты захватывают заступников в заложники!»

«А чем это плохо? — тихо спросил Бервик. — Ты сам сказал, что Царя-Крагена видели плывущим на запад мимо Эдельвайна. Значит, заступникам не угрожает опасность, и Хаст, надо полагать, позволит им вернуться, когда убедится в том, что Царь-Краген не нападет на эмигрантов. В противном случае, если заступники предадут Хаста и сообщат о флотилии Царю-Крагену, чтобы тот ожидал эмигрантов далеко к западу от Сционы, они заслужат смерть вместе с остальными. По всей справедливости, здесь должно существовать незыблемое равновесие».

«В том-то и проблема, — пробормотал Блаздель, пытаясь пройти мимо Бервика к двери. — Не могу поручиться за молчание других заступников. Что, если кто-нибудь из них предупредит Царя-Крагена? Это приведет к огромной трагедии».

«Любопытно! Значит, ты на самом деле умеешь вызывать Царя-Крагена по желанию?»

«Да-да — но имей в виду, что это секрет. А теперь...»

«Значит, ты всегда можешь узнать, где находится Царь-Краген? Каким образом?»

«Объяснять нет времени — достаточно сказать, что существуют надлежащие средства».

«Здесь? В твоем рабочем кабинете?»

«Разумеется. А теперь отойди. После того, как я передам предупреждение, я все объясню. Отойди же наконец!»

Бервик пожал плечами и позволил Блазделю выйти из коттеджа — тот поспешил по садовой дорожке к краю плавучего островка.

У самой воды Блаздель резко остановился. Его коракл исчез. Причем там, где раньше на фоне сумеречного неба виднелись листва главного плота Смотрины и сигнальная башня, простирались открытое море и небо. Островок плыл в океане, подгоняемый вечерним восточным бризом; Смотрина давно осталась позади.

Блаздель издал нечленораздельный звук, полный ярости и отчаяния. Он обернулся — Бервик стоял у него за спиной.

«Что случилось?» — спросил Блаздель.

«По всей видимости, пока мы говорили, вымогатели разрубили стебель твоего острова. По меньшей мере, таково мое допущение».

«Да-да! — прохрипел Блаздель. — Это очевидно. Что еще ты можешь сказать?»

Бервик пожал плечами: «Возникает впечатление, что мы с тобой волей-неволей стали участниками великой миграции. Если это так, меня радует, что у тебя есть возможность определить местонахождение Царя-Крагена. Давай воспользуемся твоим средством и убедимся в том, что нам ничто не угрожает».

Блаздель хрипло, гортанно крякнул. Он пригнулся, словно приготовившись к прыжку; на мгновение казалось, что он собирается наброситься на Бервика. Из-под тенистой листвы появился еще один человек. Бервик указал на него: «Насколько я понимаю, это Скляр Хаст собственной персоной».

«Ты меня надул! — простонал сквозь зубы Баркван Блаздель. — Ты совершил бесстыдный поступок и пожалеешь об этом!»

«Я ничего подобного не делал, хотя, по всей видимости, ты мог неправильно понять мою точку зрения. Но сейчас не время для взаимных обвинений. Перед нами стоит одна и та же задача: необходимо избежать нападения Царя-Крагена. Предлагаю немедленно узнать, где он находится».

Блаздель без дальнейших слов повернулся, направился к коттеджу и зашел в рабочий кабинет; Бервик и Хаст следовали за ним по пятам. Блаздель прошел к противоположной входу стене и поднял панель — открылся проход во внутреннее помещение. Заступник принес туда дополнительные светильники; все зашли во второе помещение. В его полу, в толще островка, зияло сквозное отверстие, покрытое черным лаком, не позволявшим стенкам отверстия срастаться. Через отверстие в воду была спущена труба из крепкого желтого стебля, диаметром сантиметров десять.

«Под островом, — сухо сказал Блаздель, — подвешен горн определенной формы, тщательно изготовленный из особого материала. На раструб горна, больше метра в диаметре, натянута мембрана из выдержанной лакированной оболочки. Царь-Краген издает звук, с которым резонирует эта чрезвычайно чувствительная мембрана». Заступник подошел к трубе, приложил к ней ухо, прислушался, медленно повернул трубу вокруг оси: «Ничего не слышно. Это значит, что Царя-Крагена нет в радиусе как минимум пятнадцати километров. Если бы он был ближе, я услышал бы его. Сегодня рано утром он плыл на запад. Надо полагать, сейчас он где-то поблизости от Видмара или Лоймара — может быть, уже около Многолюдного Фонда».

Хаст тихо засмеялся: «Привлеченный туда заступниками?»

Блаздель угрюмо пожал плечами: «По этому поводу ничего не могу сказать».

«Как же ты вызываешь Царя-Крагена?»

Блаздель указал на торчащий в полу стержень, на верхнем конце которого была закреплена рукоятка: «Под водой подвешен барабан. Внутри барабана — колесо. Когда рукоятку вращают, колесо крутится в смоле и трется о барабан, испуская скрежет. Царь-Краген слышит этот звук на большом расстоянии — но опять же не больше пятнадцати километров. Например, если он находится около Санкстона, а его нужно вызвать к Биклу, заступник Полосчатого плота вызывает его, а когда Царь-Краген оказывается в шести-семи километрах от этого плота, его вызывает в свою очередь заступник Четырехлистника — и так далее, пока Царь-Краген не оказывается в радиусе действия барабана заступника Бикла».

«Понятно, — сказал Скляр Хаст. — Именно таким образом Семм Войдервег вызвал Царя-Крагена к Транку. После чего Царь-Краген разрушил наш плот — погибли сорок три человека».

«Так оно и было».

«И ты, лицемер, смеешь называть нас убийцами?»

Блаздель снова пожал плечами и промолчал.

Файрал Бервик сказал: «Возможно только к лучшему, что Семм Войдервег мертв. Его выбрали бы заложником, чтобы он сопровождал экспедицию, и его ожидала бы незавидная участь».

«Но это несправедливо! — страстно возмутился Баркван Блаздель. — Он добросовестно следовал своим убеждениям так же, как это делает Скляр Хаст! В конце концов, Войдервегу не доставило никакого удовольствия разрушение Транка. Там был его дом. Многие из погибших были его друзьями. Но он верой и правдой служил Царю-Крагену. А Царь-Краген его за это убил».

Хаст резко повернулся к заступнику: «Как насчет тебя?»

Блаздель скорбно покачал головой: «Я способен мыслить на многих уровнях».

Хаст с отвращением отвернулся и сказал Бервику: «Что мы сделаем с этими устройствами? Уничтожим? Или сохраним?»

Бервик задумался: «Время от времени полезно было бы подслушивать Царя-Крагена. Сомневаюсь, что мы когда-нибудь пожелаем его вызвать».

Скляр Хаст язвительно вскинул голову: «Кто знает? Может быть, мы позовем его, чтобы расправиться с ним». Он повернулся к Блазделю: «Сколько людей на твоем острове, не считая нас?»

«Моя жена — во второй по счету хижине отсюда. Три девочки плетут кружева к празднику Проклятия Звезд. Дочерей постарше испытывают три здоровяка. Все они даже не подозревают, что мой островок плывет в открытом море». Голос заступника задрожал: «Никто из них не хотел переселяться на далекие дикие плоты».

Хаст сказал: «Никто из нас тоже не хотел переселяться — нас заставили, у нас не осталось выбора. Мне нисколько не жаль ни их, ни тебя. У нас будет много работы — пригодится каждая пара рук. В самом деле! Мы могли бы сформировать новую гильдию — охотников на крагенов. Если доверять слухам, океан кишит крагенами».

Он вышел из хижины под ночное небо. Блаздель продолжал напряженно стоять, оглушенный внезапной переменой обстоятельств. Он медленно повернулся и смерил Файрала Бервика ненавидящим взором; тот хладнокровно встретился с ним глазами. Блаздель раздраженно фыркнул, понимая свою полную беспомощность. Он снова приложил ухо к трубе, соединенной с горном, после чего тоже вышел из хижины.

Бервик последовал за ним и опустил панель, скрывавшую внутреннее помещение. Оба они присоединились к Хасту на краю островка, где теперь пришвартовались несколько кораклов. В саду стояли человек двенадцать. Скляр Хаст повернулся к Блазделю: «Позови супругу, дочерей и тех, кто их испытывает. Объясни им ситуацию, соберите пожитки. Вечерний бриз относит нас к западу. Мы поплывем на восток».

Блаздель удалился в компании Бервика. Скляр Хаст и другие зашли в рабочий кабинет заступника и перенесли все сколько-нибудь полезное и ценное в кораклы — в том числе небольшую металлическую реликвию, шестьдесят один том Мемуаров, горн для подводного прослушивания и барабан, вызывающий Царя-Крагена. Затем все они отплыли на кораклах, покинув островок Барквана Блазделя, одиноко дрейфующий посреди океана.

В океане наступило утро, бриз подул с запада. Подняли паруса, гребцы смогли отдохнуть. Плоты исчезли за горизонтом; океан распростерся во всех направлениях, как подернутое морщинами голубое зеркало. Скляр Хаст опустил горн Блазделя в воду и прислушался, но ничего не услышал. Баркван Блаздель сделал то же самое и согласился — Царя-Крагена поблизости не было.

Флотилия состояла из примерно шестисот кораклов; в каждом плыли от трех до шести человек, захвативших с собой максимальное возможное количество инструментов, домашней утвари и запасов, в том числе пищи и питьевой воды.

Через два-три часа после восхода солнца наступил штиль; паруса убрали, теперь кораклы продвигались только веслами. К полудню солнце стало жечь спины гребцов, и мигранты соорудили навесы, создававшие тень.

Позже в тот же день впереди и к северу от флотилии были замечены несколько небольших плавучих островов. Родные плоты и Царь-Краген были еще слишком близко, чтобы постоянное заселение этих островов представлялось желательным или целесообразным, но скоро должен был начаться вечерний бриз, способный отнести кораклы обратно на запад, и флотилия направилась к диким плавучим островам, чтобы пришвартоваться и не заставлять гребцов бороться со встречным ветром. Мигранты провели сутки в кораклах и более чем приветствовали возможность выйти на остров и пройтись, чтобы размять ноги.

Когда солнце уже склонялось к западному горизонту, озаряя согбенные спины гребцов, кораклы приблизились к незнакомым плавучим островам. Внешним видом они напоминали Родные плоты, но здесь, конечно, ничто не было приведено в порядок, а кустарники буйно разрослись настолько, что листва вокруг шпиля центрального стебля напоминала пирамиду. Вечерний бриз, дувший со стороны островов, поразил Скляра Хаста своим запахом. Он окликнул Роджера Кельсо, работавшего веслами в соседнем коракле: «Ты чуешь то, что я чую?»

Кельсо понюхал воздух, поднял брови: «Не знаю, чем пахнет. Что-то странное... Может быть, какой-то мусор или гнилая рыба».

«Может быть». Стоя в коракле, Хаст всматривался в чащу кустарника, но ничего не замечал. Другие мигранты тоже почуяли необычную вонь, исходившую от плавучего острова, и так же тревожно посматривали на плотную листву. Но там ничто не двигалось, оттуда не доносились никакие звуки. Первый коракл ткнулся носом в край дикого острова; молодой человек выпрыгнул на берег с колышком и фалинем в руках. Другие последовали его примеру, и через некоторое время все кораклы пришвартовались к острову или один к другому.

Не все вышли на берег, а те, кто это сделал, не отходили далеко от кораклов. Вскоре один из молодых людей обнаружил источник вони: участок, заваленный отбросами. Неподалеку было обуглившееся кострище — угли еще тлели в пепле, на них были разбросаны дымящиеся куски кожуры губок. Значит, здесь кто-то жил.

«Но кто они? — прошептала Мерил Рохан. — Кто это может быть?»

Повернувшись к чаще и приложив ладони ко рту, Скляр Хаст позвал: «Выходите! Покажитесь! Мы не сделаем вам вреда!»

Наступило молчание — только ветер шелестел листвой. Солнце зашло, над островом сгущались сумерки.

«Смотрите!» — воскликнул молодой мошенник, осмелившийся отойти подальше. Он вернулся бегом; у него в руках был какой-то предмет, который он отдал Файралу Бервику: ожерелье — или, по меньшей мере, кольцевой жгут с нанизанными на него блестящими красноватыми кусочками металла.

Скляр Хаст снова взглянул на заросли кустарника: «Выходите! Мы хотели бы поговорить с вами!»

Ответа не было.

«Дикари — скорее всего грязные и голые, — пробормотал Бервик. — Но у них есть то, чего у нас нет: металл. Где они его добывают?»

Из чащи послышался визг: ужасный дрожащий звук, полный ярости и угрозы. В тот же момент с неба посыпались палки.

«Нам здесь не рады, — заметил Хаст. — Это очевидно. Вернемся к лодкам».

Мигранты снова залезли в кораклы — гораздо проворнее, чем вылезали на берег. Из чащи снова раздался визг, на этот раз выражавший торжество и насмешку, а затем — безумные вопли, от которых у людей, сидевших в кораклах, волосы становились дыбом.

Скляр Хаст снова осторожно приблизился на коракле к краю острова, но его опять приветствовала лавина палок — он поспешно отплыл.

Наступила ночь; люди в кораклах ждали утреннего бриза. На острове кто-то разжег огонь; на фоне пляшущих языков пламени появились несколько человекообразных фигур.

Роджер Кельсо окликнул Хаста: «Где-то я читал о группе второго или третьего поколения, совершившей непозволительные поступки. Их изгнали, то есть заставили уплыть прочь. Если так, и если они уплыли в этом направлении, надо полагать, дикари — их потомки».

«Между дикостью этих людей и нашим образом жизни — потрясающая разница, — заметил Хаст. — Тем не менее у них есть медь, а у нас — нет».

«Как это может быть? — спросил Рубал Галлагер. — Где они берут медь?»

На его вопрос никто не мог ответить; все смотрели на дикий остров, теперь черневший полосой на фоне темного неба.

Сумерки кончились — на небе зажглись созвездия; ветер полностью затих, и флотилия снова двинулась на восток по безмятежной морской глади. Всю ночь одни гребли, пока другие спали, пока, наконец, первое янтарное зарево на востоке не принесло с собой долгожданный попутный ветер. Подняли паруса; кораклы понеслись навстречу рассвету по сияющему пустынному морю.

Второй день плавания был примерно таким же, как первый, но рано вечером некоторое время шел проливной дождь, что позволило пополнить запасы питьевой воды в кувшинах. Махинаторы поймали множество съедобных морских тварей и, хотя кораклы были нагружены съестными припасами, отступники убедились в том, что по мере необходимости могли прокормиться посреди океана; многие стали весело напевать и обмениваться шутками с мигрантами в соседних лодках.

Утром третьего дня заметили небольшого крагена. Он приблизился с севера, передвигаясь рывками, напоминавшими человеческое плавание брассом, остановился в сотне метров от флотилии и наблюдал за ее перемещением. Подергивая ластами, краген бросился вперед, как если бы хотел напугать мигрантов, но тут же нырнул. Через несколько секунд махинаторы, смотревшие под воду через погружной короб, видели, как краген проплыл под кораклами — огромная, широкая, шевелящаяся тень. Краген вынырнул в полукилометре на юге, неподвижно полежал на воде, а затем исчез.

К концу четвертого дня плавания впереди появилась вереница плавучих островов, таких же плодородных и привлекательных, как Родные плоты — хотя, пожалуй, их было в два раза меньше. Мигранты радостно бормотали. Скляр Хаст поднялся на ноги и жестами созвал совещание; кораклы сгрудились вокруг него, образуя таким образом нечто вроде дрейфующего, покачивающегося на воде покрова из лодок.

Хаст сказал: «Вот первые встретившиеся нам плавучие острова — не считая плотов дикарей. Мы плывем медленно. Царь-Краген может плыть в три раза быстрее. Если это придет ему в голову и если он будет знать, где мы остановились, он может прибыть сюда за полтора дня и найти нас. Я считаю, что нам нужно рассмотреть возможность дальнейшего плавания — до тех пор, пока мы не найдем по меньшей мере еще один архипелаг».

Судя по ворчанию мигрантов, они были разочарованы — после четырех суток, проведенных в открытом море, новые плоты с их буйной черной, зеленой, оранжевой и золотистой растительностью казались райским видением.

Состоялось обсуждение, разгорелись споры; некоторые ворчливо утверждали, что Царь-Краген не вздумает плыть так далеко ни из любопытства, ни побуждаемый мстительной яростью. Файрал Бервик занял сторону Хаста; так же поступило большинство старейшин каст и мастеров гильдий, и в конце концов — с тихими возгласами, полными сожаления — мигранты оставили неизвестные плоты позади.

В полдень шестого дня появилась еще одна вереница плавучих островов; на этот раз все поняли, что здесь им предстояло поселиться. Теперь они были рады тому, что пренебрегли первой возможностью. Эти острова были такими же обширными, как Родные плоты, но их было даже больше, причем их окружали тысячи маленьких островков, на которых семьи могли строить хижины и разводить плантации по своему усмотрению.

Флотилия причалила к большому острову неподалеку от центра архипелага. Судя по всему, здесь еще никто никогда не жил — ни дикари, ни какие-нибудь другие существа. Кораклы разгрузили и переместили в бухту так, чтобы их нельзя было заметить с моря.

Вечером устроили праздничный ужин; мастера гильдий и старейшины каст собрались на совет.

«Помимо неизбежного труда, который потребуется, чтобы обосноваться на этих плотах удобно и безопасно, — сказал Файрал Бервик, — нас ожидают две неотложные задачи: мы должны решить судьбу заложников и организоваться. Обе задачи не так уж просты. Организация общественной структуры, пожалуй — простейшая из двух проблем. Тем не менее, взгляните вокруг: среди нас по меньшей мере восемь мастеров-наперсточников, шестеро мастеров-разбойников, шестнадцать мастеров-вымогателей и так далее. Разумеется, не все они смогут стать мастерами. Предлагаю мастерам разных гильдий посовещаться отдельно и выбрать из своей среды одного «гроссмейстера» гильдии — по жребию, по старшинству или по какому-нибудь другому признаку. После этого мы сможем функционировать достаточно решительно и последовательно. Нужно по меньшей мере предусмотреть какую-то временную организацию, пока мы не поселимся на разных плотах.

Во-вторых: что делать с теми, кого мы привезли с собой? Что с ними будет? Заложники сослужили свою службу — что теперь? Мы не можем их убить, не можем содержать их в загоне и не можем позволить им вернуться на Родные плоты — по меньшей мере пока что. Этот вопрос заслуживает внимательного рассмотрения».

Все повернулись, глядя на группу заступников, сидевших поодаль вместе с семьями. Сами заступники выражали, в той или иной степени, угрюмое недовольство. Их жены и дети, судя по всему, беспокоились гораздо меньше, а самые маленькие, игравшие и кувыркавшиеся вместе со сверстниками, вели себя исключительно жизнерадостно.

Заметив, что обсуждается его судьба, Баркван Блаздель начал было вставать, но решил воздержаться и пробормотал что-то на ухо заступнику Парнаса Люку Робине.

Роджер Кельсо сказал: «Если бы мы могли доверять их обещанию оставить нас в покое, проблема не существовала бы. Мы могли бы предоставить им кораклы и припасы, пожелав счастливого пути домой. Тем не менее, невозможно сомневаться в том, что, как только они прибудут на Родные плоты, снова начнутся интриги и заговоры. Блаздель, например, только и мечтает о том, чтобы напустить на нас Царя-Крагена и наказать нас».

«Мерзкую тварь необходимо уничтожить!» — не допускающим сомнений тоном заявил Скляр Хаст.

«Это проще сказать, чем сделать. Насколько я понимаю, пройдет много лет, прежде чем Царь-Краген снова осмелится подплыть под сигнальную башню».

«Тем временем заступники не могут вернуться домой, — продолжал Файрал Бервик. — Неприятнейшая ситуация. Ограничение свободы других людей противоречит нашим самым драгоценным традициям — но в данном случае это неизбежно. Остается вопрос: как наложить эти ограничения, не прибегая к жестокости?»

Проблема обсуждалась долго. Наконец приняли решение. Большинство кораклов надлежало пришвартовать к далекому плавучему острову и спрятать там, где заступники не могли их найти. Число оставшихся у населенного плота кораклов должно было удовлетворять потребностям рыбаков-махинаторов, громил, сооружавших шпалеры, и хулиганов, вязавших сети. Эти кораклы следовало переместить в заводь, к которой заступникам было бы запрещено подходить под страхом заключения в клетке из прутьев. Для того, чтобы предотвращалась возможность похищения коракла ночью, весла и паруса следовало хранить в закрытых на замок, охраняемых сундуках. Кроме того — эту идею вполголоса предложил Роджер Кельсо так, чтобы его не слышали заступники — к килю каждого коракла следовало прикрепить подводный канат, пропущенный под толщей плота и соединенный с каким-нибудь средством сигнализации. Пользуясь кораклом, махинаторы должны были тайком отсоединять такой канат и снова подсоединять его по возвращении. Скляр Хаст предложил поручить четырем или пяти молодым махинаторам охрану кораклов и проверку надлежащего соединения сигнализационных канатов в то время, когда кораклы не использовались.

Таким образом внедрили систему, накладывавшую на заступников наименьшие возможные ограничения. Когда им объяснили эти запреты, Баркван Блаздель возмутился: «Сначала вы похитили нас и заставили плыть по кишащему опасностями океану, а теперь унижаете, запрещая появляться на различных участках плота! Чего вы от нас ожидаете?»

«Сотрудничества, — самым сухим тоном отозвался Скляр Хаст. — И работы. Здесь, на новых плотах, все будут работать, в том числе заступники — потому что здесь нет никакой необходимости в заступничестве».

«В тебе не больше смирения или духовности, чем в морском угре с шестью шипами», — размеренно произнес Блаздель.

Хаст пожал плечами: «Рано или поздно мы убьем Царя-Крагена, после чего ты можешь плыть на все четыре стороны и предаваться смирению и духовности где угодно — но до тех пор, пока туша этого отвратительного чудовища не опустится на дно морское, тебе придется держаться подальше от наших кораклов».

Блаздель смотрел на Хаста неподвижно и долго — не меньше десяти секунд: «Ты все еще угрожаешь жизни Царя-Крагена?»

«Кто знает, чему быть, а чему не бывать?» — отозвался Хаст.

Через три дня в окрестностях заметили крагена — тварь существенных размеров, метров шесть или семь в длину. Краген плыл вдоль края плота и, увидев людей, остановился. Двадцать минут он почти неподвижно дрейфовал, пошевеливая четырьмя ластами. Затем медленно повернулся и продолжил путь вдоль вереницы плавучих островов.

Прошел месяц; жизнь в колонии становилась в какой-то мере удобной. Удалось нарезать, очистить скребками и сложить штабелями большое количество стеблей и прутьев. Обустроили волокушу для витья веревок и стали плести веревки из корневых усиков. Под руководством Скляра Хаста с края до середины острова вырезали три больших участка — образовалась обширная лагуна со сравнительно мелководным устьем. Соорудили шпалеры, засеяли их нитевидными личинками губок и погрузили их в воду.

На протяжении всего этого времени рядом проплыли четыре крагена, причем четвертое появление, по всей видимости, стало повторением первого. На этот раз краген задержался и внимательно осмотрел лагуну. Он попробовал ткнуться в только что установленную защитную сеть, но отступил и в конечном счете уплыл.

Хаст наблюдал за этим крагеном, после чего пошел проверить состояние недавно нарезанных стеблей, уже достаточно выдержанных. Он разложил стебли в определенном порядке и приступил к работе. Прежде всего соорудили широкое основание рядом с узким устьем лагуны; подводная конструкция основания соединялась с центральным стеблем плота. На основании возвели решетчатую двадцатиметровую вышку в форме буквы «А» из клееных прутьев, с придающими жесткость укосинами и перекладинами; весь этот каркас туго обмотали крепким канатом и покрыли лаком. Построили еще одну такую же вышку, нависшую над океаном. Перед тем, как успели закончить установку той или иной вышки, сквозь защитную сеть прорвался небольшой краген, чтобы полакомиться не созревшими еще губками.

«В следующий раз тебе не повезет! — пригрозил ему Скляр Хаст. — А пока пусть незрелые губки вызовут у тебя несварение желудка!»

Краген лениво проплыл вдоль вереницы островов, нисколько не обеспокоенный угрозами. Через два дня он вернулся. На этот раз вышки уже закрепили растяжками, но еще не оснастили. И снова Хасту осталось только разразиться проклятиями и оскорблениями в адрес морской твари. Теперь краген проявил большую разборчивость, выбирая только те губки, кожура которых уже растрескалась, как оболочка жареной кукурузы. В этот день люди работали до поздней ночи, устанавливая подпорку, служившую рычагом, позволявшим прилагать большое усилие с помощью закрепленной на вершине оттяжки, когда вышка наклонялась над водой.

На следующий день краген снова вернулся и заплыл в лагуну с оскорбительной самоуверенностью — животное поменьше того, которое Скляр Хаст поймал на Транке, но тем не менее внушительных размеров. Стоя на краю плота, плечистый старый махинатор закинул веревочную петлю на головку крагена, после чего пятьдесят человек промаршировали по плоту от лагуны с толстым канатом на плечах. Изумленного крагена подтащили к наклонившейся над водой вышке, подняли в воздух и повернули вышку так, чтобы краген повис над плотом. Болтающиеся ласты перевязали веревками, и крагена опустили на плот.

Как только туша животного свалилась, торжествующе кричащие зеваки бросились к ней, пританцовывая у самых щелкающих жвал. «Назад, дураки! — взревел Скляр Хаст. — Назад! Чего вы хотите добиться таким образом? Разойдитесь!»

Пристыженные мстители отошли подальше. Хаст взял долото с молотком и, так же, как он это делал на Транке, принялся рубить долотом кольцевую прослойку, крепившую купол головки. К нему присоединились еще четверо. Паз скоро вырубили, и дюжина рук оторвала купол. Толпа снова бросилась к крагену с мстительными воплями. Теперь попытки Хаста остановить ее оказались тщетными. Нервные узлы и волокна животного вырвали из головки — краген содрогался, трепыхался, трещал жвалами. Головку начисто опорожнили, в ней не осталось ни нервных окончаний, ни других органов; краген безжизненно распластался на плоту.

Хаст с отвращением отвернулся. На спину животного вскочил Ролло Барнак: «Остановитесь! Довольно рвать его на куски! Это бессмысленно! Кости крагена могут быть тверже человеческих, их следует сохранить, они пригодятся. Кто знает, что можно сделать из туши крагена? У него жесткая шкура, его жвала крепче самого плотного стебля. Подумайте своей головой, в конце концов!»

Скляр Хаст стоял чуть поодаль и наблюдал за тем, как толпа изучала мертвое животное. Краген больше не интересовал его. Запланированный эксперимент сорвался, как только охваченная ненавистью толпа бросилась вперед. Но можно было поймать других крагенов. Хаст надеялся, что это удастся сделать с помощью второй вышки, наклонившейся над морем, прежде, чем краген успеет заплыть в лагуну. В будущем крепко сколоченные лодки или баржи, оснащенные такими вышками, могли бы даже выходить в открытое море и охотиться на крагенов... Он снова подошел к туше животного, заглянул в пустую головку — теперь в ней скопилась лужа вязкой темно-синей крови. Это о чем-то ему напомнило, вызвало реакцию, поиск какой-то ссылки в памяти. Аналекты? Хаст вспомнил: у каких-то земных морских тварей тоже была синяя кровь — у лангустов и мечехвостов. Хаст не имел представления о внешности или размерах животных, которых так называли.

Кельсо тоже проявил интерес к темно-синей крови. Он принес ведерки и вычерпал ими эту жидкость, сливая ее в бочку побольше. Хаст с интересом наблюдал за ним: «Что ты намерен сделать?»

«Еще точно не знаю. Собираю разные вещества. Дикари где-то нашли металл. Если у меня будет достаточно разных материалов, я попробую всякие методы извлечения металла из всех этих веществ — может быть, получится то, что получилось у дикарей».

«Дикари послужили замечательным источником вдохновения, — заметил Хаст. — Хотел бы я знать, каким еще фокусам они могут нас научить?»

«Заступникам можно дать полезное поручение, — намекнул Ролло Барнак. — До сих пор они не проявляли особого энтузиазма по поводу нашей новой жизни».

«Смерть крагена их страшно огорчила! — весело воскликнул Уолл Брюс. — Эй, заступники! Что вы думаете теперь?»

Заступники, возмущенно наблюдавшие издали за умерщвлением крагена, с отвращением отвернулись. Скляр Хаст подошел туда, где они стояли и разговаривали вполголоса: «Вы все еще думаете, что нам следует опасаться мести Царя-Крагена?»

Люк Робине ответил голосом, дрожащим от ненависти: «Вы поймали маленькую тварь, это вам не Царь-Краген. В один ужасный день Царь-Краген найдет вас и накажет за нарушение Ковенанта. И тогда вас не спасут все ваши канаты, шкивы и вышки!»

Хаст горестно кивнул: «Да, это было бы очень печально. Царя-Крагена нужно было прикончить с первой попытки — так же, как мы прикончили морскую тварь сегодня. Подумайте, насколько проще и легче для всех была бы жизнь в таком случае! А вместо этого вы кормили его и пресмыкались перед ним — и теперь он угрожает нам всем».

Баркван Блаздель отозвался сдержанным, беззаботным тоном: «Ты лишен всякой чувствительности, Скляр Хаст. Ты видишь не дальше собственного носа, тебе неизвестны духовные преимущества смирения».

«Совершенно верно! — согласился Хаст. — Боюсь, в этом отношении я человек безнадежно ущербный».

Заступник Вайболта, тощий старик с пламенными глазами и взъерошенной копной седых волос, прохрипел: «Язвительные насмешки и дерзкие отговорки не помогут тебе, когда Царь-Краген потребует расплаты!»

Хаст заметил, что некоторые заступники смущенно переминались с ноги на ногу и морщились: «Как, по-твоему, он найдет нас, чтобы отомстить?»

Заступник Вайболта игнорировал признаки тревоги, проявленные коллегами — или, может быть, заметив эти признаки, ответил не совсем так, как хотел бы: «Что будет, то будет. Невозможно допустить, что Царь-Краген бросит своих заступников в беде».

«Эта тварь понятия не имеет, что с вами случилось, и плевать на вас хотела!» — Хаст усмехнулся, чтобы спровоцировать заступника Вайболта и заставить его выболтать что-нибудь из того, о чем сговорились его сообщники.

Баркван Блаздель махнул рукой — широким, почти благодушным жестом: «Пустой разговор! Сейчас все преимущества на твоей стороне. Но рано или поздно твои несчастные спутники устанут от бесчувственного материализма и отвергнут все, что ты собой представляешь. До тех пор нам придется проявлять терпение». Скользнув по лицам других заступников быстрым назидательно-предупреждающим взглядом, Блаздель удалился к своей хижине и скрылся в ней.

Скляр Хаст пошел дальше — на другой конец плота, где Мерил Рохан устроила нечто, что она называла «школой» для обучения детей. Подобные учреждения не были совершенно неизвестны на Родных плотах — по сути дела, Академия на Четырехлистнике, где готовили лихоимцев, пользовалась высокой репутацией — но образованием детей обычно занимались гильдии.

Хаст, пробравшись через все еще плотные заросли лоз, нашел Мерил сидящей на скамье — она смотрела в открытое синее море. Приблизившись, Хаст сел рядышком: «О чем ты думаешь?»

Помолчав, она ответила: «О наступающих временах — о том, что будет с нами».

Хаст рассмеялся: «Не могу позволить себе размышлять о таких вещах. Сиюминутные проблемы слишком неотступны. Если бы я задумывался о том, к чему все это приведет, это мешало бы действовать».

Мерил не ответила, но медленно кивнула — так, как если бы его слова подтвердили какое-то ее внутреннее убеждение.

«И к чему тебя приводят размышления?» — спросил Хаст.

«Ни к чему определенному. Мы — дети одиннадцатого поколения. Подрастают двенадцатое и тринадцатое. Возникает впечатление, что на протяжении всех этих лет мы блуждали во сне. На плотах так легко жить, они настолько плодородны, что никому никогда не приходилось на самом деле тяжело работать, думать или страдать. Или драться».

Хаст мрачновато кивнул: «Ты права, конечно — но теперь обстоятельства заставили нас драться, мы деремся. Сегодня мы одержали первую победу».

«Но какую дешевую победу! И зачем она? Только для того, чтобы краген не жрал наши губки, чтобы мы могли бесконечно вести мирную сонную жизнь... Я не горжусь собой. Мне до смерти надоел Царь-Краген. Мы сбежали с Родных плотов. И правильно сделали — но разве к этому сходятся все наши стремления? К жизни вокруг лагун под солнечными лучами — там, где даже Царь-Краген нас не потревожит? Почему-то меня пугает такая перспектива, я спрашиваю себя: пройдет ли таким образом вся моя жизнь — день за днем, без всяких достижений, без настоящих побед, без смысла?»

Скляр Хаст нахмурился: «Никогда не думал об этом с такой точки зрения. Всегда возникали новые проблемы, настоятельно требовавшие решения».

«Надо полагать, так будет всегда — независимо от того, насколько тривиальны эти проблемы. В своем мемуаре Элеанор Морзе пишет о своих «целях» и о том, как эти цели отодвигались все дальше и дальше, из-за чего она решила наконец стать растратчицей. Для нас это практически ничего не значит — кроме того, что стремления заставляют людей совершенствоваться. Так что я пытаюсь сформулировать какие-нибудь цели, достигнуть которых я могла бы надеяться».

«И в чем они состоят?»

«Ты не будешь надо мной смеяться? Или издеваться?» — Мерил взглянула на него очень серьезно.

«Не буду», — Хаст взял ее за руку.

Мерил посмотрела вокруг, на ряды грубо сколоченных скамей: «Я посещала Академию лихоимцев на Четырехлистнике. Там устроены четыре просторных помещения, удобных для преподавания, трапезная и два спальных общежития. Я хотела бы основать такую академию здесь. Не только для лихоимцев — академию для распространения всех знаний. В Мемуарах содержатся намеки на то, чему можно научиться... Такова моя цель: основать академию, где все молодые люди могли бы усваивать навыки гильдий, изучать Мемуары и, что важнее всего, учиться ощущать неудовлетворенность собой — такую, какую ощущаю я — и тоже ставить перед собой цели».

Хаст молчал. Наконец он сказал: «Я тебе, конечно, в этом помогу... И ты пристыдила меня. Я спрашиваю себя: в чем состоят мои цели? К сожалению должен признать, они были достигнуты — по меньшей мере отчасти — когда крагена подняли из воды на вышке. О дальнейших целях я просто не думал. Хотел бы, разумеется, чтобы этот плот процветал, чтобы на нем все радовались жизни... — он снова нахмурился. — Нет, у меня есть цель. Даже две цели. Во-первых, я хочу на тебе жениться. Мне больше никто не нужен, кроме тебя. Во-вторых, я хочу уничтожить Царя-Крагена». Он взял ее другую руку: «Что ты на это скажешь?»

«Уничтожай Царя-Крагена, сколько хочешь».

«А как насчет первой цели?»

«Я сказала бы, что она... достижима».

Для того, чтобы ему никто не мешал работать, чтобы случайно проходящие мимо люди не задавали вопросы, и чтобы пожилые мастера гильдий не приставали с непрошеными советами, Кельсо занялся исследованиями на соседнем западном плоту, который ввиду характера его экспериментов прозвали «Орущим». В качестве помощников и сотрудников Кельсо завербовал несколько десятков самых сообразительных молодых людей и девушек, трудившихся с энтузиазмом, удивлявшим их самих.

Два плота разделал пролив шириной всего триста метров, и Скляр Хаст, работая веслами по пути к лаборатории Кельсо, уже представлял себе, как сигнальные башни будут обмениваться сообщениями между двумя плотами. При этом ему пришло в голову, что пора было уже соорудить тренировочные механизмы, чтобы опытные наперсточники не утратили навыки и обучали помощников — искусство наперсточничества нельзя было забывать.

По прибытии на Орущий плот он привязал коракл к примитивному причалу, построенному по просьбе Кельсо. Тропа вела вокруг купы высоких знаменных кустов к участку вокруг центрального шпиля, тщательно очищенному от растительности — здесь поверхность плавучего острова приобрела багрово-коричневый оттенок сырой печени.

Кельсо прилежно трудился, сооружая некое сложное устройство, назначение которого Хаст затруднялся угадать. На три метра в воздух поднималась кубическая рама из стеблей; она поддерживала параллельно поверхности плота кольцо двухметрового диаметра из плетеных прутьев. На кольцо наклеили широкий лист высококачественной оболочки морской поросли, которую очищали скребками, натирали и смазывали маслом, пока она не стала почти идеально прозрачной. Под оболочкой Роджер Кельсо установил короб с золой. Пока Хаст наблюдал за Роджером, тот размешал в воде некоторое количество рыхлой массы, достаточное для приготовления серой глины, каковую Кельсо размял пальцами и костяшками кулаков так, чтобы в глине образовалось углубление в форме блюдца.

Солнце поднималось к зениту; Кельсо подал знак двум помощникам. Один взобрался по мосткам, другой подавал первому ведра с водой. Первый помощник опорожнял ведра на прозрачную пленку, прогнувшуюся под массой жидкости.

Скляр Хаст молча наблюдал за происходящим, не вмешиваясь с лишними глупыми вопросами. Мембрана, заполненная водой до краев, казалось, готова была вот-вот порваться. Кельсо, удовлетворенный наконец приготовлениями, присоединился к Хасту: «У тебя это устройство вызывает недоумение. Но все очень просто. Ведь у тебя есть телескоп?»

«Есть. Полезный инструмент — хотя смола уже помутнела».

«Даже чистейшая, многократно расплавленная и отфильтрованная смола теряет прозрачность, и даже изготовленные самым тщательным образом линзы дают искаженное, неравномерно увеличенное изображение. В Исходных Мирах, по словам Брюне, линзы делали из материала под названием «стекло»».

Солнце достигло зенита; внимание Хаста привлекло нечто необычное, происходившее в коробе с влажной золой. Там появилось раскаленное добела пятно: зола начала шипеть и дымиться. Удивленный, Хаст подошел ближе.

«Стекло, по всей видимости, было бы полезным материалом, — продолжал Кельсо. — Брюне описывает его как смесь веществ, содержащихся в золе, которые он называет «флюсами», с соединением, именуемым «кремнеземом», тоже входящим в состав золы, но обильным также в раковинах морской слизи, которую Брюне называет «планктоном». Тут у меня смесь золы и морской слизи; я соорудил водяную линзу, чтобы сосредоточить солнечный свет. Таким образом я пытаюсь изготовить стекло...»

Он заглянул в короб и слегка приподнял его — так, чтобы изображение солнца максимально сфокусировалось. Раскаленная зола становилась красной, оранжевой, желтой; внезапно она, казалось, осела в коробе. Пользуясь прямым прутом, Кельсо стал продвигать в центр больше золы, пока не задымился весь изготовленный из стеблей короб, после чего Кельсо отодвинул короб в сторону и нетерпеливо присмотрелся к расплавленному материалу в центре: «Что-то твердеет. Что именно, увидим, когда материал остынет».

Он сходил к верстаку и принес другой короб, наполовину заполненный порошковым углем. В центральном углублении покоилась спеченная черно-коричневая лепешка.

«А это что такое?» — спросил Скляр Хаст, уже впечатленный изобретательностью Кельсо.

«Спеченная кровь. Я и мои помощники буквально истекли кровью. Болезненная операция. Когда пускают кровь, люди кричат. Поэтому мой плот называют «Орущим»».

«Но зачем ты пускал себе кровь?» — недоумевал Хаст.

«Опять же, вспомни слова ученого Брюне. Он пишет, что красный цвет человеческой крови объясняется содержанием в ней вещества, которое называется «гемоглобином». Гемоглобин состоит в основном из углерода, кислорода и водорода, но содержит также одну частицу железа. Углерод — главный ингредиент угля, кислород придает воздуху живительную силу, а соединение кислорода с водородом — вода. Но сегодня мы пытаемся получить только небольшое количество железа. Поэтому мы используем кровь. Я выжгу из нее различные неустойчивые жидкие, газовые и вязкие составляющие, чтобы посмотреть на остаток. Если все пойдет хорошо, нам снова удастся получить не испаряющееся железо». Кельсо подвинул короб под линзу. Спеченная кровь раскалилась и задымилась, а затем вспыхнула; распространился тошнотворный запах. Кельсо прищурился, взглянув на солнце: «Линза хорошо работает только тогда, когда солнце светит прямо над головой — времени осталось немного».

«Вместо воды можно было бы использовать прозрачную затвердевшую смолу и поворачивать линзу вслед за солнцем, пока оно движется по небу».

«К сожалению, смола не так прозрачна, как вода, — горестно отозвался Кельсо. — Сок свечного эпифита — желтый. А из ядоскалки сочится жидкость, затуманенная чем-то голубым».

«А если смешать два сока и просветлить желтый пигмент голубым? Может быть, тогда оба пигмента можно было бы отфильтровать или выпарить. Или, вероятно, воду можно загустить отваром костей».

«И то и другое возможно», — согласился Кельсо.

Они повернулись, наблюдая за происходящим со спеченной кровью, теперь превратившейся в нечто вроде тлеющей губки, распадавшейся на угольки. Затем кровь, казалось, неожиданно полностью испарилась с поверхности пылающего угля. Кельсо выхватил свой плетеный тигель из-под водяной линзы.

«Похоже на то, что твоя кровь не особенно богата железом, — критически заметил Скляр Хаст. — Может быть, полезнее было бы пустить кровь Барквану Блазделю и другим заступникам, они выглядят достаточно упитанными».

Кельсо нахлобучил на короб крышку: «Мы увидим, чем все это кончилось, когда угольный порошок охладится и почернеет». Вернувшись к верстаку, Роджер принес третий короб. В нем, в углублении посреди порошкового угля, лежала еще одна спеченная лепешка, на этот раз черная.

«А это, — сказал Кельсо, — кровь крагена, выпаренная вчера вечером. Если человеческая кровь содержит железо, чем богата кровь крагена? Теперь мы узнаем». Роджер подвинул короб под линзу. Так же, как лепешка из человеческой крови, кровь крагена раскалилась и стала тлеть, испуская дым еще более вонючий, чем в предыдущем случае. Постепенно лепешка расслоилась и распалась на поверхности угля. Так же, как раньше, Кельсо удалил короб и закрыл его сверху. Подойдя к первому коробу, он покопался в угольках острым обломком кости и вытащил застывшую лужицу расплавленного материала. Он положил этот продукт на верстак: «Стекло. Осторожно, оно еще горячее!»

Пользуясь двумя кусочками кости, Скляр Хаст приподнял застывший объект: «Так вот оно какое, стекло. Гм! Оно не кажется подходящим для изготовления телескопа. Но ему, наверное, найдется другое полезное применение. Оно кажется плотным и твердым — в самом деле, почти металлическим».

Роджер Кельсо разочарованно покачал головой: «Я рассчитывал, что оно будет прозрачнее. Вероятно, в золе и в раковинах морской слизи содержатся многочисленные примеси. Надеюсь, их можно удалить, промывая золу или обрабатывая ее кислотой — что-нибудь в этом роде».

«Но для получения кислоты требуется электричество — ведь так, кажется, ты сам говорил».

«Я всего лишь цитировал Брюне».

«А электричество получить можно?»

Кельсо поджал губы: «Посмотрим! У меня есть кое-какие догадки на этот счет. На первый взгляд получить электричество только из золы, прутьев, воды и морской живности невозможно, но мы еще посмотрим. Прежде всего взглянем, однако, на то, что получилось в коробе с железом...»

Выход оказался небольшим: выщербленная серая гранула металла размером в половину горошины — такая же, как та, которую Кельсо показал Хасту днем раньше. «На это ушло три фляги крови, — сокрушенно заметил Роджер Кельсо. — Если выпустить всю кровь каждому человеку на плоту, может быть, у нас будет достаточно железа, чтобы отлить маленький горшочек».

«Само по себе это не так уж невозможно, — возразил Скляр Хаст. — На протяжении нескольких месяцев каждый мог бы собирать флягу крови — две, может быть, даже три. Подумать только! Мы могли бы извлекать металл исключительно из себя!»

Кельсо скептически разглядывал железную гранулу: «Жечь кровь под линзой несложно. Если жителям плота пускать кровь каждые десять дней, в конце концов плот утонет под весом накопившегося железа». Он снял крышку с третьего короба: «Смотри-ка, что у нас тут получилось! Мы зря проклинали крагенов! Полезнейшие твари, достойные похвалы!»

На поверхности порошкового угля лежала небольшая застывшая лужица красновато-золотистого металла, раза в три больше железной гранулы: «Это, конечно же, медь или один из медных сплавов. Брюне называет медь темно-красным металлом, чрезвычайно полезным, потому что он хорошо проводит электричество».

Скляр Хаст вытащил застывшую лужицу меди из угля и стал перекидывать ее с ладони на ладонь, пока она не остыла: «У дикарей были кусочки меди побольше этого. Неужели они убивают крагенов и жгут их кровь? Это было бы невероятно! Неуклюжие, пугливые полулюди?»

Кельсо задумчиво пожевал губу: «Вероятно, краген потребляет медь из того же источника. Надо полагать, дикарям известен источник».

«Металл! — с почтением пробормотал Хаст. — Всюду металл! Никлас Райл рубит крагена на куски, чтобы добыть его кости. При этом он выбрасывает внутренние органы, черные, как нюхательный цветок. Пожалуй, эти органы было бы полезно сжечь под линзой».

«Привези их сюда, я их сожгу. Кроме того, когда мы извлечем медь из печени крагена — уж не знаю, какие у него там органы — мы могли бы спалить и нюхательные цветы на всякий случай. Кто знает? Вдруг во всех черных организмах содержится медь, а во всех красных — железо? Хотя Брюне не делает таких далеко идущих обобщений».

Баркван Блаздель, его супруга, две старшие дочери и их любовники, вместе с Люком Робине и Видалом Ричем, пропали, похитив надежный коракл. Их дерзкий план был тщательно продуман и безукоризненно осуществлен. Несколько недель они тайком запасали провизию в заросшем кустарником дальнем уголке плота, неподалеку от школы Мерил Рохан. Кроме того, они тайно изготовили весла, мачту и парус. Затем они ждали поимки второго крагена, правильно допустив, что этим событием будет отвлечено всеобщее внимание.

Два молодых человека, супруги дочерей Блазделя, угнали коракл. Даже когда краген висел на канатах в воздухе, присутствие Блазделя в коракле сразу вызвало бы подозрения, но двух юношей в лодке никто не заметил. Отвязав коракл, они проплыли к южной стороне плавучего острова. На борт погрузили припасы, беглецы залезли в лодку, гребцы взялись за весла, и коракл поспешно отдалился от Нового плота. Лишь по счастливой случайности беременная женщина, чувствовавшая себя нехорошо, когда все остальные были заняты умерщвлением крагена, отошла к дальнему краю плота и заметила, как коракл беглецов огибал Орущий плот.

Файрал Бервик сразу отправил вдогонку десять кораклов, но к тому времени уже вечерело, причем поднялся необычно свежий ветер. У беглецов был парус, все они лихорадочно работали веслами — обнаружить их коракл в сумерках среди десятков необитаемых плотов было практически невозможно. Кроме того, Блаздель мог направиться даже на север или на юг, чтобы скорее скрыться.

Поиски продолжались всю ночь. Восемь кораклов сновали черными призраками по озаренным звездами проливам вокруг плавучих островов, а две лодки помчались на запад с максимальной скоростью, какую могли обеспечить самые сильные гребцы из махинаторов. Когда море озарилось жемчужным рассветом, преследователи уже едва видели новые плоты на восточном горизонте, но в открытом океане больше никого не было. Коракл Барквана Блазделя исчез. Поиски вокруг новых плотов тоже оказались тщетными. Все участники погони вернулись на Новый плот, пользуясь утренним бризом.

Созвали совет старейшин и мастеров, чтобы обсудить возникшую ситуацию. Некоторые сожалели о снисхождении, оказанном беглым заступникам. «Зачем мы позволили состраданию нанести нам поражение? — жаловался Робин Мэграм. — Надо было положить конец этой мерзости и задушить их всех!»

Файрал Бервик терпеливо кивнул: «Возможно, ты прав. Но я не мог заставить себя совершить убийство — даже несмотря на то, что это было бы явно в наших интересах».

Мэграм ткнул большим пальцем в сторону хижин, где ютились оставшиеся на плоту заступники: «Как насчет этих? Каждый из них желает нам зла. Каждый замышляет не меньшую подлость, чем Блаздель. Убьем их сейчас — тихо, спокойно, беззлобно — но покончим с ними раз и навсегда!»

Скляр Хаст недружелюбно возразил: «Теперь это ничему не поможет. Кроме того, это сделает нас убийцами в буквальном смысле слова. Дело сделано, потерянного не вернешь. По сути дела, лучше было бы освободить заступников — отдать им коракл и попрощаться с ними».

«Не спеши с этим! — возмутился Ролло Барнак. — Вполне может быть, что Блаздель не доберется до Родных плотов!»

«Ему достаточно плыть под парусом, пользуясь вечерним бризом, и грести на запад, — сказал Хаст. — Так и быть, однако. Подождем, пока не станет ясно, к чему приведет этот побег».

«Если Блаздель вернется на старые плоты, — прорычал Робин Мэграм, — нет никаких сомнений в том, к чему приведет его побег. Придется ожидать нападения. Этот человек пышет ненавистью».

«Не обязательно, — возразил Файрал Бервик. — Не забывай, что жители Родных плотов, в общем и в целом — разумные люди, наши собратья по кастам, друзья, родственники. Почему бы им было выгодно на нас напасть?»

«Мы сбежали от Царя-Крагена, мы не признаём его власть, — пессимистически заметил Хаст. — Унижением порождаются зависть и ненависть. Заступники могут разжечь эти эмоции, довести их до безрассудной ярости». Он изобразил увещания заступников издевательским гнусавым фальцетом: «Нечестивые предатели! Как они смеют не выполнять обязательства перед Царем-Крагеном? Как они смеют возмутительно надругаться над меньшими крагенами? Все в кораклы! Накажем инакомыслящих!»

«Возможно, так оно и будет, — сказал Кельсо. — Но влияние на плотах оказывают не только заступники. Арбитры вряд ли согласятся с такими призывами».

«По сути дела, — заключил Файрал Бервик, — мы не располагаем достаточными сведениями и рассуждаем на пустом месте. Баркван Блаздель может потеряться в океане и никогда не вернуться на старые плоты. Он может столкнуться со всеобщей апатией. Он может спровоцировать всеобщее возбуждение. Мы не знаем, о чем говорим. Мне кажется, следует принять меры, позволяющие добыть фактическую информацию о положении дел — короче говоря, послать на старые плоты шпионов, чтобы они вернулись и сообщили о происходящем».

В конечном счете все согласились с предложением Бервика. Решили также, что оставшихся на плоту заступников следует охранять бдительнее — пока не станет точно известно, сумел ли Блаздель вернуться на старые плоты. Если так, местонахождение Нового плота перестало быть тайной — никто не возражал против того, чтобы в таком случае позволить остальным заложникам тоже вернуться домой, если таково будет их желание. Робин Мэграм, однако, продолжал считать такое решение чрезмерно снисходительным: «Неужели вы думаете, что они обошлись бы с нами таким же образом в подобной ситуации? Не забывайте: они замышляли натравить на нас Царя-Крагена!»

«Совершенно верно, — устало отозвался Аррель Праведник, — но что с того? Остается либо убить их, либо сторожить, либо отпустить домой, причем последний вариант — самый простой и самый добросовестный».

Мэграм больше не протестовал, и совет занялся обсуждением подробностей разведывательной операции. Ни один из имеющихся кораклов не сочли подходящим для этой цели — решили построить коракл особой конструкции: длинный, легкий, низкобортный, с двумя парусами, способными улавливать малейшие дуновения ветра. Шпионами назначили трех человек; все они были уроженцами плота Альмак, небольшого дальневосточного плавучего острова, находившегося рядом со Сционой, крайним плотом вереницы. Никого из этих трех не знали на Смотрине, что сводило к минимуму вероятность их распознания.

Коракл построили немедленно. Легкий киль из нескольких слоев клееных прутьев изготовили с помощью столбиков, вбитых в толщу плавучего острова; согнули и обвязали веревками ребра коракла; к поперечным ребрам присоединили диагональные, после чего всю конструкцию покрыли четырьмя слоями лакированной оболочки морской поросли.

Поздно утром на четвертый день после побега Блазделя коракл, напоминавший каноэ, отплыл на запад, легко и быстро скользя по озаренным солнцем водам. Шпионы взяли с собой горн, экспроприированный в хижине Блазделя на островке около Смотрины.

Три часа коракл разведчиков стремительно плыл вдоль вереницы новых плотов, каждый из которых, окруженный семьей маленьких островков, увенчивался шапкой синей, зеленой, багровой, оранжевой и черной растительности под дугообразными каскадами листвы, окружавшей центральный шпиль. Коракл миновал последний остров архипелага, и разведчики направились в открытое море на запад, вспенивая длинными веслами искристую воду.

Наступил вечер; нахмурились, понеслись по небу грозовые тучи, волочащие темные хвосты дождя. После дождя солнце стало заходить, устроив великолепное зрелище среди обрывков облаков. Подул вечерний бриз. Подняли паруса; гребцы сложили весла и отдохнули. Коракл мчался на запад, с шипением разрезая воду носом и оставляя за собой пузырящуюся струю. Наступили красновато-сиреневые сумерки; в небе зажглись созвездия. Спустилась ночь — звезды пылали, отражаясь в гладком черном море. Разведчики спали по очереди, и ночь прошла. Перед рассветом подул встречный ветер; стараясь экономить силы, гребцы работали медленно — лишь для того, чтобы коракл не относило на запад.

Второй день прошел примерно так же. За кормой, чуть к северу, осталась вереница «диких» плотов, первая встретившаяся флотилии мигрантов. Дикари не появлялись; по-видимому, населенные ими плавучие острова коракл миновал ночью. Перед рассветом четвертого дня разведчики опустили горн в воду и прислушались.

Ни звука.

Разведчики поднялись на ноги, глядя на запад. Учитывая быстроту их движения, впереди скоро должен был показаться Транк. Но горизонт был чист.

В полдень разведчики, теперь уже полные тревожных сомнений, перестали грести и снова обыскали горизонт. Как прежде, они не смогли ничего увидеть, кроме линии, отделявшей темно-синее море от ярко-голубого неба. К тому времени старые плоты давно должны были оказаться в поле зрения. Неужели они отклонились слишком далеко на север или на юг?

Посовещавшись, разведчики предположили, что, хотя они взяли курс прямо на запад, первоначальный курс флотилии мог несколько сместиться на юго-восток. Подтверждением этому допущению служил тот факт, что по пути мигранты миновали промежуточную вереницу плавучих островов с южной стороны. Поэтому старые плоты, скорее всего, следовало искать за северным горизонтом. Три шпиона решили грести четыре часа на север и, если там ничего не найдется, вернуться на юг.

Когда дело уже шло к вечеру и начали собираться дождевые облака, показались далекие расплывчатые очертания плавучих островов. Теперь разведчики остановились, опустили в воду горн — и услышали поразительно громкий скрежет призывного барабана. Поворачивая трубу, они определили, откуда исходил этот звук — с севера. Пригнувшись, они прислушивались, готовые поспешно уплыть, если скрежет станет громче. Но он, пожалуй, становился тише, а его источник постепенно перемещался на восток. Через некоторое время звук стал едва различимым, и коракл снова двинулся на север.

Очертания вереницы островов, тянувшейся с востока на запад, становились четкими. Вскоре можно было уже распознать характерные контуры отдельных плотов, а затем и сигнальные башни. Прямо впереди находился Омерж, а к западу от него — Смотрина.

Разведчики поплыли вдоль архипелага, минуя плоты со знакомыми, любимыми именами, где жили и умирали их предки: Омерж, Квинкункс, Фей, Хейстингс, Четырехлистник (плот необычной формы, в плане напоминавший клеверный лист, с небольшой группой внешних островков), за ним — Полосчатый плот, а дальше, за полуторакилометровым проливом, Смотрину.

Солнце зашло, сигнальные башни стали перемигиваться, но издали невозможно было распознать символы. Разведчики подплыли ближе к Смотрине. Шапка растительности начала загораживать небо; над водой распространялись звуки и запахи Родных плотов, вызывавшие приступы ностальгии у каждого из трех гребцов. Они причалили в укромной бухточке, расположение которой объяснил Файрал Бервик, и прикрыли коракл листьями и мусором. Двое остались у коракла, а третий шпион, по имени Генри Бастафф, направился к центральному пустырю Смотрины, где проводились собрания и устраивали рынок.

Наступил приятный вечер — там собрались сотни людей, но Генри Бастаффу их общее настроение показалось утомленным и даже слегка унылым. Он приблизился к древней таверне «Смотрина»; считалось, что это было самое старое сооружение на плотах — продолговатый навес с потолочными балками из покривившихся от времени стеблей, о которых говорили, что они вырезаны на потрясающей глубине ста метров. Внутри стоял длинный вощеный сервант из клееных полос, желтовато-коричневый, блестящий от длительного пользования. На полках противоположной входу стены выстроились кувшины и трубчатые сосуды с араком, пивом и горячительными соками, а также различные деликатесы и сладости. Перед входом, в тени широкого навеса, покрытого длинными сухими листьями гарворта, расставили несколько десятков столов со скамьями — здесь отдыхали путешественники, здесь любовники назначали свидания. Генри Бастафф уселся там, где он мог наблюдать как за сигнальной башней Смотрины, так и за башней Четырехлистника на востоке. Подошла служанка таверны; Бастафф заказал пиво и ореховые вафли. Пока он пил и ел, он прислушивался к разговорам за соседними столами и считывал сообщения, мигавшие на решетках башен вдоль вереницы плотов.

Разговоры не содержали конкретных сведений; сообщения сигнальных башен представляли собой обычные сводки объявлений, корреспонденцию и просто болтовню. Затем посреди одного из сообщений внезапной вспышкой открылись все восемнадцать лампад — это означало, что предстояла передача чрезвычайно важного объявления. Генри Бастафф выпрямился на скамье.

«...Важные ...новости! ...Сегодня ...вечером ...несколько ...заступников, ...похищенных ...мятежниками, ...вернулись ...на ...плоты ...Баркван Блаздель ...с ...женой ...и ...несколькими ...домочадцами ...Видал Рич ...с ...Самбера ....Люк Робине ...с ...Парнаса ...Они ...рассказывают ...ужасные ...вещи ...Мятежники ...поселились ...на ...плоту ...на ...востоке ...Безжалостно ...и ...злобно ...убивают ...крагенов ...Планируют ...войну, ...чтобы ...уничтожить ...население ...Родных ...плотов ...Заступники ...сбежали ...Совершив ...долгий ...трудный ...путь ...по ...неведомым ...просторам ...океана, ...сегодня ...вечером ...причалили ...к ...Зеленому Фонарю ...Баркван Блаздель ...немедленно ...созвал ...Собор ...чтобы ...рассмотреть ...меры ...против ...мятежников, ...дерзость ...которых ...возрастает ...с ...каждым ...днем».

По прошествии шести дней Генри Бастафф отчитался перед советом Нового плота:

«Нам трудно было найти Родные плоты, так как первоначальный курс заставил нас далеко отклониться от них на юг. В следующий раз нужно грести к северу от промежуточной вереницы диких островов, что значительно упростит плавание. Судя по всему, кораклу Блазделя пришлось еще хуже, так как они достигли Зеленого Фонаря уже после того, как мы причалили к Смотрине. Возможно, они задержались на одном из наших плотов перед тем, как решили, что мы отказались от преследования. Я сидел в старой таверне, когда передали новости; они вызвали большое возбуждение у посетителей. Реакцию окружающих, однако, можно скорее назвать любопытством, нежели мстительным порывом; казалось, они даже восприняли возвращение заложников с некоторой тоской. Не слышал никаких разговоров о Царе-Крагене, за исключением одного осторожного замечания о том, что жители Родных плотов приветствовали бы попытку мятежников расправиться с неким местным крагеном. На следующий день созвали Собор. Я подумал, что Мэйблу и Барвэю лучше было не показываться, потому что на Собор должны были явиться представители Альмака. Я раскрасил лицо на манер махинаторов, почти полностью сбрил брови, начесал волосы на лоб и надел махинаторский капюшон. По многим признакам, однако, я не слишком походил на махинатора — скорее на помесь громилы с вымогателем. На Соборе я встретился глазами с братом моего отца Фодором, лущителем прутьев, но он даже не взглянул на меня дважды.

Собрание тянулось долго, все спорили. Барквана Блазделя без колебаний восстановили в ранге заступника Смотрины, даже не спросив, хочет ли он этого. Насколько я понял, Вринк Смейт, заменявший Блазделя, не обрадовался его возвращению. Смейт сидел в третьем ряду, облаченный в рясу и с церемониальной пластинкой на носу, хмурился и часто моргал, пока говорил Блаздель — а Блаздель говорил почти все время.

Блаздель серьезно призывал организовать карательную экспедицию. Он обзывал покинувших Родные плоты «инакомыслящими», «выродками» и «вульгарными подонками», которых все порядочные люди обязаны утопить в океане.

Кое-кого ему удалось подзудить — главным образом тех, кого я как раз назвал бы «подонками общества» — людей без престижа и без навыков, ни в чем особенно не разбирающихся и завидующих тем, кто заслужил лучшую репутацию. В целом, однако, Блазделя приняли не слишком тепло. Никто из влиятельных лиц не выразил желания поддержать его проект. В частности, наименьший энтузиазм проявили новые заступники. Они явно боялись потерять свои нынешние должности в случае возвращения прежних жрецов.

Заметив, что его злоключения не вызывают особенной симпатии, Баркван Блаздель почти вышел из себя — что для него весьма необычно. Он обвинил тех, кто не поддержал карательную экспедицию, в трусости и самодовольстве, что только обострило недоброжелательное к нему отношение. Всем известна несдержанность Имачо Фероксибуса, старейшины растратчиков с Четырехлистника. Он строго придерживается традиций, но трусом его никак не назовешь. Он резко посоветовал Блазделю не распускать язык: «Никто не подвергает сомнению твое рвение, но пусть оно послужит более конструктивным целям! Какую пользу принесет уничтожение эмигрантов? От того, что диссиденты уплыли, мы только строже придерживаемся древних обычаев! Лично я не хочу больше слышать подстрекательские разглагольствования!»

Должен заметить, что такие попытки осадить его нисколько не подействовали на Блазделя. Он сказал: «Можно сколько угодно выжидать и тянуть время, причем никому не нравится пускаться в трудное и неудобное предприятие. Тем не менее мы имеем дело с нераскаявшимися порочными мерзавцами!»

Фероксибус рассмеялся ему в лицо: «Если они настолько порочны, почему они оставили тебя в живых? Почему не утопили?»

Блаздель опешил, но тут же возразил: «Это нетрудно понять. Они боятся, что их найдет Царь-Краген, и на тот случай, если это случится, решили запастись заступниками».

Имачо Фероксибус больше не спорил; не спорил и Баркван Блаздель — собрание разошлось, хотя никакие окончательные решения не были приняты.

Но таков был всего лишь общедоступный Собор. Сомневаюсь, что Блазделя удивило отсутствие отклика у присутствующих. Под конец выступления он созвал отдельное совещание заступников в коттедже Вринка Смейта — оно должно было состояться вечером того же дня.

Я вернулся к нашему кораклу и посоветовался с Мэйблом и Барвэем. Барвэй — водолаз. Учитывая это обстоятельство и представив себе типичное расположение помещений в хижине заступника, мы придумали, как можно было бы получить дополнительные сведения. Барвэй сможет лучше рассказать о дальнейшем».

Теперь с выступил Барвэй. Младше Генри Бастаффа на пару лет, он слыл опытным гребцом и водолазом, способным долго оставаться на большой глубине. Вымогатель по кастовой принадлежности, Барвэй женился, однако, на дочери поджигателя и в целом пользовался высокой репутацией. Он говорил сдержанно, даже скромно.

«Мы запланировали дальнейшие действия, когда солнце еще не зашло. Я определил направление к хижине Смейта, надел подводные очки и нырнул под плот. Не знаю, приходилось ли вам плавать под плотом, но там открывается великолепное зрелище. Над темно-синей толщей воды белеет нижняя оболочка поросли, а стебли тянутся вниз, постепенно пропадая в глубине.

Хижина Смейта — примерно в семидесяти пяти метрах от края плота. Такое расстояние я могу легко проплыть под водой. Но проплыть семьдесят пять метров, а потом вернуться на такое же расстояние для меня невозможно. Не хватило бы воздуха, и я утонул бы под плотом, если бы не нашел отверстие — типа того, какое мы нашли в хижине Блазделя. Я привязал к ноге длинную веревку, чтобы меня можно было вытащить и оживить, если я не найду хижину.

Но все оказалось проще. В семидесяти пяти метрах от края плота я заметил темное отверстие над головой и торчащий из него горн. Я поднялся к отверстию. Пробку в хижине удалили, и я смог дышать.

В потайном внутреннем помещении никого не было. Из внешней комнаты слышались голоса — один, судя по всему, принадлежал Вринку Смейту, другой — его супруге. Оба жаловались, их огорчало возвращение Блазделя. По сути дела, жена устроила выговор Смейту за то, что тот безропотно подчинился решению восстановить Блазделя в должности, причем прибегала к выражениям, не подобающим уважающей себя растратчице — а она, насколько мне известно, принадлежит к этой касте.

Я не стал задерживаться. Крепко привязал веревку к горну, чтобы после наступления темноты я мог найти дорогу под плотом. После этого вернулся к кораклу.

Мы подождали до вечера. Генри Бастафф снова навестил таверну «Смотрина» и послушал разговоры посетителей, но не узнал ничего существенного. Как только мы заметили, что заступники заходят в хижину Смейта, я нырнул и подплыл вдоль протянутой веревки к отверстию во внутреннем помещении Смейта».

При этих словах все слушавшие Барвэя члены совета слегка вздрогнули, так как перспектива находиться ночью под водой, особенно под плотом, вызывала у них суеверный страх, внушенный с детства страшными сказками.

Барвэй продолжал: «Я приплыл слишком рано. Заступники продолжали прибывать — я ждал. Вринк Смейт вышел, чтобы прислушаться к горну, в связи с чем мне пришлось нырнуть поглубже. Воздуха было недостаточно, я начинал чувствовать напряжение. Смейт поворачивал горн, и мне пришлось отплыть подальше, когда горн повернулся ко мне. Горн остановился; я понял, что Смейт слышит биение моего сердца. Я отплыл, чтобы находиться по другую сторону отверстия, и заглянул в отверстие снизу. Смейт слушал, приложив ухо к трубе и глядя в сторону. Я поднялся, набрал воздуха и снова нырнул». Барвэй рассмеялся. Члены совета отозвались сочувственными гримасами. Все они понимали, что Барвэй преуменьшал опасность ситуации.

«Смейт отошел от горна. Я всплыл и слышал, как он сказал: «Показалось на мгновение, что я слышал какой-то глухой повторяющийся стук: «тумп-тумп-тумп». Но стук исчез». Кто-то предположил, что стук был вызван, скорее всего, чьими-то прыжками на плоту, и Смейт согласился. А затем в хижину зашел Блаздель».

На безымянной планете не было времен года, климат никогда не менялся — по меньшей мере в одних и тех же широтах. В зоне экваториальных штилей, где морская поросль образовала вереницы и группы плавучих островов, каждый следующий день напоминал предыдущий, а о прошествии года можно было судить только благодаря наблюдениям за звездным небом. Несмотря на то, что островитяне не испытывали особой нужды в измерении течения времени, каждый день нумеровали, а каждый год называли в честь того или иного знаменательного события. Период продолжительностью двадцать два года называли «волной», и каждому такому периоду тоже присваивали порядковый номер. Таким образом, тот или иной день могли называть, например, триста сорок девятым днем «Года рекордного погружения Мальвинона» Десятой волны. Регистрация времени была почти исключительной прерогативой лихоимцев. Для большинства людей повседневная жизнь была такой же безупречно ясной, понятной и безмятежной, как полуденное синее море, поросшее островами.

Нападение Царя-Крагена на Транк пришлось на конец года, который впоследствии называли «Годом наказания Транка». Допускалось, что следующему году присвоят наименование «Года исхода инакомыслящих».

Дни следовали за днями, прошло уже почти полгода, но Баркван Блаздель не позволял притупиться памяти о своем похищении и напоминал себе о нем с неистощимой ненавистью. Каждый вечер сигнальные башни плавучих островов перемигивались, передавая очередное напоминание Блазделя: «Сохраняйте бдительность! Отщепенцами руководят энергичные злодеи! Они оскорбляют величие Царя-Крагена! Они презирают тех, кто соблюдает древние традиции — и в первую очередь заступников. Их необходимо наказать и научить смирению. Если они нападут — что вполне могут замышлять эти маньяки, обуреваемые манией величия — мы должны сбросить их в море! С этой целью формируются элитные дружины Царя-Крагена!»

На конклаве влиятельных лиц Блаздель выступил с настойчивой речью, приписывая мятежникам самые угрожающие намерения. Его горячо поддержали заступники, освобожденные мятежниками и вернувшиеся на Родные плоты.

«Хотим ли мы, чтобы нечестивый образ мыслей распространился повсюду? — гремел Баркван Блаздель. — Тысячу раз — нет! Элитные дружины Царя-Крагена, все как один, остановят вторжение мятежников и уничтожат их — или, если будет утверждена политика профилактических мер, сотрут с лица океана гнездо этой заразы!»

Неистовство Блазделя не вызвало резонанса у Имачо Фероксибуса, старейшины растратчиков с Четырехлистника. «Пусть живут! — ворчал он. — Я долго имел дело со многими из так называемых «мятежников» — вполне добропорядочными представителями высших каст. Совершенно очевидно, что они не планируют напасть на Родные плоты и захватить их. Абсурдное предположение! А если они нас не трогают, почему мы должны их тревожить? Никто не хочет утонуть, подчинившись такому безрассудному призыву».

Готовый взорваться Блаздель сдержался и терпеливо объяснил: «На самом деле проблема гораздо сложнее. Существует группа людей, сбежавшая, чтобы не платить Царю-Крагену причитающуюся дань. Если мы позволим им процветать, извлекая прибыль благодаря предательству, другие могут спросить себя: почему бы нам не сделать то же самое? Если грех убийства крагенов станет популярным развлечением толпы, куда денется должное почтение? Каковы последствия? Что будет с подчинением высшей власти?»

«Все это может быть и так, — заявил Промысл Дрингл, мастер-наперсточник с плота Многолюдный Фонд. — Тем не менее, на мой взгляд, в данном случае лекарство хуже болезни. Рискну сказать — пусть меня назовут еретиком — что выгоды высшей власти уже не соизмеримы с ценой, которую мы за них платим».

Шокированный Блаздель резко повернулся к Дринглу — его примеру последовали другие заступники: «Могу ли я поинтересоваться, что именно ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, что Царь-Краген ежедневно потребляет от шести до семи бушелей отборных губок. Верно, он отгоняет других крагенов от архипелага, но почему бы мы стали бояться меньших крагенов? Ты сам засвидетельствовал, что отщепенцы разработали эффективный метод уничтожения крагенов».

Блаздель произнес ледяным, угрожающим тоном: «Не могу не заметить, что твои замечания ничем не отличаются от нечестивого бреда инакомыслящих, каковых надлежит истребить!»

«Не надейся на мою помощь», — обронил Промысл Дрингл.

«И на мою тоже! — вмешался Имачо Фероксибус. — Должен заметить также, что до сих пор этот плот содержал одного заступника, а теперь их двое — не говоря уже о подразделениях головорезов в униформах, которых вы обучаете насилию».

«Мне очень жаль видеть, — тихо и печально сказал Баркван Блаздель, — что некогда успешный и способный поборник традиций внезапно опустился до разглагольствований, свидетельствующих о старческом слабоумии. Но продолжай, Имачо Фероксибус, говори! Будь уверен: мы выслушаем тебя с уважением, приличествующим твоему почтенному возрасту и — увы! — уходящей в прошлое блестящей карьере. Говори, мы слушаем!»

Фероксибус побагровел от ярости: «Велеречивый мерзавец! Если бы не мое отвращение к насилию, я запросто надавал бы тебе крепких тумаков, несмотря на мой почтенный возраст!»

Вскоре после этого конклав пришлось распустить.

Генри Бастафф изложил происходившее на Соборе молчаливому совету Нового плота:

«Оппозиция не смогла сплотиться, не проявила твердости. Старый Имачо Фероксибус умер. Морзе Суина утащили неизвестно куда. Люди были поражены, оцепенели. Ситуация представлялась им слишком невероятной. Никто не знал, что делать — смеяться, вопить, рвать дружинников на куски голыми руками? И никто ничего не сделал. Все разошлись по хижинам».

«И теперь Баркван Блаздель правит плотами», — заключил Файрал Бервик.

«Требуя при этом неукоснительного исполнения своих распоряжений».

«Значит, нам следует ожидать еще одного нападения».

Генри Бастафф согласился: «В этом не может быть сомнений».

«Но каким образом они нападут? Не собираются же они повторить ошибку!»

«По этому поводу ничего не могу сказать. Они могут построить лодки со щитами, отражающими огненные стрелы — или придумать какой-нибудь способ пускать такие стрелы со своей стороны».

«Огненные стрелы нам не повредят, — заметил Скляр Хаст. — Мы можем обтянуть лодки шкурой крагенов, а не оболочкой морской поросли. Так что огонь нам не угрожает... Не могу представить, каким образом Блаздель намерен атаковать. Однако он строит какие-то планы, конечно же».

«Придется продолжать наблюдение, — сказал Файрал Бервик. — Ничего не поделаешь». Он взглянул на Генри Бастаффа: «Ты не возражаешь против возвращения на Смотрину?»

Бастафф колебался: «Риск слишком велик. Блаздель знает, что мы за ним шпионим. Дружинники начнут искать разведчиков... Скорее всего, самую надежную информацию можно получить, ныряя под плот и прослушивая хижину заступника. Если Барвэй и Мэйбл вернутся, я составлю им компанию».

На следующий день внесли изменения в процесс причащения Царя-Крагена. Раньше, когда Царь-Краген приближался к лагуне, намеренный полакомиться губками, шпалеры, сплошь поросшие губками, продвигали на поплавках к защитной сети лагуны, и Царь-Краген срывал губки щупальцами. Теперь вымогатели заранее собрали губки; плоды нагрузили кучей на большой плавучий поддон, размещенный между двумя кораклами. Когда поддон установили в требуемом положении, Баркван Блаздель прошел в хижину Вринка Смейта и, не обращая внимания на томившегося там Генри Бастаффа, направился во внутреннее помещение, чтобы прислушаться к подводному горну. Царь-Краген плавал неподалеку: можно было отчетливо различить скрип его хитиновой брони. Блаздель стал вертеть рукоятку барабана, издававшего призывный скрежет. Скрип брони Царя-Крагена прекратился, после чего зазвучал снова, становясь громче — Царь-Краген приближался.

Чудовище появилось с востока: головка и массивный цилиндрический торс поднялись над поверхностью моря, огромная прямоугольная основа скользила под водой, продвигаемая небрежными движениями ластов.

Впередсмотрящие глаза заметили поддон с губками. Царь-Краген подплыл к поддону, осмотрел его и стал загребать губки в пасть передними щупальцами.

Наблюдатели серьезно следили за происходящим с берега. Баркван Блаздель вышел вперед, к самому краю воды, чтобы раскланяться и приветствовать Царя-Крагена ритуальной жестикуляцией.

Поддон опустел. Царь-Краген не проявлял никакого желания удалиться. Блаздель позвал одного из «неистовых» дружинников: «Губки — сколько их ему пожертвовали?»

«Семь бушелей. Царь-Краген обычно не ест больше».

«Сегодня он, по-видимому, проголодался. Уже собрали другие губки?»

«Только для обмена на рынке, еще пять бушелей».

«Их придется отдать Царю-Крагену. Скупиться не подобает».

Пока Царь-Краген неподвижно дрейфовал перед устьем лагуны, кораклы затащили на плот. На поддон навалили еще пять бушелей губок, после чего плавучий поддон снова подтолкнули к Царю-Крагену. Тот снова принялся жрать, оставив не больше пары бушелей. Насытившись, гигантский краген погрузился так, что над водой торчала только головка. Но он не уплыл, а остался на месте, лениво продвигаясь на несколько метров то вперед, то назад.

Год, который впоследствии стали называть «Годом дружинников», подошел к концу. Вскоре после начала нового года три махинатора, рыбачивших неподалеку от восточного берега Транка, заметили флотилию, приближавшуюся с востока. Два махинатора помоложе бросились было вытаскивать сети, но старший удержал их: «Наше дело — рыбачить, остальное нас не касается. Пусть себе плывут, нас они не тронут».

Махинаторы опустились на скамьи коракла и наблюдали за проплывающей мимо флотилией. Она состояла из двенадцати галер с довольно высокими надводными бортами, обтянутыми матовой черной мембраной. Команда каждой галеры состояла из тридцати человек, сидевших на низко установленных скамьях и работавших веслами, пропущенными через отверстия в бортах — таким образом они были защищены от дротиков и пик. На гребцах были каски и корсеты из того же черного материала, которым обтянули корпуса галер, а рядом с каждым гребцом лежали лук, дюжина стрел с воспламеняющимися шарообразными насадками, а также длинное копье с наконечником из оранжевого металла.

Галеры сопровождала странная прямоугольная баржа, установленная на трех плавучих корпусах. Площадки на носу и на корме баржи поддерживали пару массивных предметов, закрытых парусиной; рядом с каждым из этих предметов стояла бадья. В корпусах под баржей виднелись ряды приземистых стеклянных двухлитровых фляг — двести десять сосудов в общей сложности; каждую флягу на две трети заполняла бледная жидкость. Так же, как галеру, баржу перемещали гребцы, сидевшие на низких скамьях внутри корпусов и защищенные от вражеского обстрела экраном черной мембраны.

Дружинники на Транке заметили флотилию; сигнальные башни стали тревожно перемигиваться: «...Возвращается ...флот ...отщепенцев ...Они ...приплыли ...на ...странных ...черных ...каноэ ...и ...на ...еще ...более ...странной ...черной ...барже ...Они ...не ...скрывают ...своих ...намерений».

Обратное сообщение было кодировано — его не поняли находившиеся на борту галер. Теперь они уже видели новые баржи Блазделя, пришвартованные к причалам Транка; по берегу подтаскивали броню, которую надлежало закрепить на баржах, чтобы выстроить огнеупорный щит. Причалы кишели дружинниками, готовыми защищаться от любой попытки снова уничтожить баржи. Но флотилия инакомыслящих проплыла мимо, и сигнальные башни снова принялись мигать: «...Отщепенцы ...плывут ...на ...запад ...Миновали ...Транк ...Трудно ...угадать ...их ...намерения».

Флотилия продолжала плыть вдоль вереницы островов — Тразнека, Бикла, Зеленого Фонаря, затем Фея и Четырехлистника. Наконец она приблизилась к Смотрине.

В море около устья лагуны прохлаждался Царь-Краген — чудовищно раздувшаяся тварь, по сравнению с которой галеры флотилии казались крошечными.

Царь-Краген заметил галеры. Он повернулся, его гигантские ласты создавали шумные водовороты. Глаза с мелькающими в них бледными пленками уставились на черную мембрану, покрывавшую галеры и баржу — вероятно, Царь распознал шкуры крагенов. Он раздраженно, оглушительно фыркнул и подернул ластами — океан снова покрылся всасывающими воздух водоворотами.

Баржа повернулась бортом к Царю-Крагену. Парусину сорвали с площадок на носу и на корме; под ней обнаружились массивные механизмы — своего рода арбалеты, изготовленные из клееных слоев стеблей и хитина крагенов, с натяжными тросами, свитыми из нарезанной на полосы шкуры крагенов. Две бригады стали поворачивать вал лебедки, передвигавшей назад большие поперечные перекладины. В пазы арбалетов вложили гарпуны из железа, добытого ценой человеческой крови. В трюмах другие бригады опустили четыре тысячи пластин железа и меди в стеклянные сосуды.

Царь-Краген чувствовал угрозу: почему бы люди так осмелели? Он пошевелил ластами, продвинулся чуть вперед — до баржи оставалось метров тридцать. Затем чудовище бросилось в атаку. Ласты вкопались в воду; с режущим уши визгом Царь-Краген надвинулся на баржу, щелкая жвалами.

Люди, стоявшие у арбалетов, побледнели белее морской пены, их пальцы дрожали. Скляр Хаст повернулся к ним, чтобы закричать: «Огонь!» Но у него перехватило дыхание — то, что должно было прозвучать как решительная команда, превратилось в испуганный сдавленный возглас. Тем не менее его команду поняли. Левый арбалет разрядился с глухим стуком; гарпун с привязанным к концу черным кабелем погрузился в головку Царя-Крагена; Царь-Краген зашипел.

С таким же глухим стуком разрядился правый арбалет. В головку чудовища вонзился второй гарпун. Скляр Хаст подал знак людям, стоявшим в трюме: «Контакт!» Эмигранты соединили медь с медью. В трюме хранились двести десять гальванических элементов; каждый содержал десять катодов, состоявших из тонких прослоек, и десять таких же анодов, соединенных параллельно по семьдесят штук, а эти цепи, в свою очередь, были соединены параллельно. Электрический разряд передавался к гарпунам по медным кабелям, обернутым изоляцией из лакированной оболочки морской поросли. Энергия разрядилась в головку Царя-Крагена — тот оцепенел, выставив ласты перпендикулярно туловищу. Скляр Хаст расхохотался — накопившееся напряжение взрывообразно высвободилось: «Царь-Краген нам подчинился — так же, как меньшие крагены!»

«Никогда в этом не сомневался!» — заявил Роджер Кельсо.

Хаст, Кельсо и еще двадцать человек нырнули в воду. Они подплыли к Царю-Крагену, взобрались на его жесткую подводную кайму. Вооруженные молотками и медными долотами, они атаковали прокладку между куполом и стенкой головки.

На Смотрине собралась огромная толпа. Один человек бегал взад и вперед — Баркван Блаздель. Он вскочил в коракл и, выкрикивая лихорадочные приказы, повел дружинников против флотилии диссидентов. Огненные стрелы прочертили широкие дуги в небе; семь кораклов вспыхнули, дружинники стали прыгать в воду. Другие повернули в сторону. Блаздель выкрикивал самые настойчивые приказы, но дружинники не посмели напасть снова.

Оцепеневший Царь-Краген неподвижно висел в воде, выпучив глаза и вытянув щупальца. Диаметр его головки составлял не меньше десяти метров, но двадцать два человека, энергично работавших медными долотами, смогли разрубить прокладку. В прорезь вставили рычаги, на рычаги налегли всем весом. Купол с треском оторвался от головки, соскользнул набок и, падая, захватил один из гарпунов. Цепь разомкнулась. Царь-Краген пришел в себя.

Секунду или две он тихо лежал и дрожал, все еще наэлектризованный. Затем монстр испустил отчаянный вопль — звук, заставивший толпу на плоту опуститься на колени.

Царь-Краген вырвался из воды. Людей, рубивших долотами его головку, далеко разбросало во все стороны — кроме тех, кто успел забраться в головку и схватиться за узловатые серые нервные волокна. Одним из последних был Скляр Хаст. Пока Царь-Краген бросался из стороны в сторону и бился в бешеных судорогах, Хаст рубил нервные узлы железным ножом. Царь-Краген опять завопил и бросился в открытый океан. Вода заливала головку — двух человек смыло. Зацепившись за волокна руками и ногами, только Хаст остался внутри головки. Заливая обнаженный мозг, соленая вода причиняла Царю-Крагену дополнительную боль — монстр выпрыгнул из моря, перегнулся пополам. Хаст рубил и резал; ласты, щупальца, жвала дергались, сокращались, перекручивались, хлестали по воде. С каждым ударом ярость Царя-Крагена ослабевала; теперь он дрейфовал и постанывал, его ласты бессильно повисли. Кое-кто из тех, кого он отшвырнул в момент первой конвульсии, снова подплыли к нему. Состоялось кошмарное торжество: нервные узлы Царя-Крагена вырывали из головки и швыряли в море.

Царь-Краген умер; плавала только его безжизненная туша. Люди вылезли из головки и бросились в море, чтобы смыть синюю кровь и остатки мозга, после чего поплыли обратно к барже. Флотилия диссидентов постепенно приближалась к Смотрине. Скляр Хаст стоял на передней палубе баржи. Баркван Блаздель воззвал к жителям плота: «К оружию! Хватайте колья, долота, молотки, ножи, дубины! Сокрушите нечестивцев!»

Хаст обратился к той же толпе: «Царь-Краген мертв! Что скажете?»

Наступило молчание. Затем послышались робкие торжествующие возгласы, они становились громче. Наконец толпа разразилась радостными воплями.

Хаст протянул руку, указывая на Блазделя: «Этот человек должен умереть. Он организовал дружины. Он убил Генри Бастаффа. Он скармливал вашу провизию отвратительному чудовищу. И продолжал бы это делать, пока Царь-Краген не перерос бы ваш плот!»

Баркван Блаздель приказал дружинникам: «Пики наперевес! Убивайте всех, кто на вас нападет!»

Хаст сказал дружинникам: «Бросьте оружие! Вам конец. Царь-Краген умер. Кому вы служите? Жрецу мертвой морской твари?»

Блаздель торопливо озирался. При виде многочисленных бойцов на галерах мятежников дружинники не проявляли желания драться. Блаздель резко расхохотался, отвернулся и собрался уйти.

«Стой! — закричал Морзе Суин, арбитр Смотрины. — Баркван Блаздель, вернись! Ты должен предстать перед Собором, тебе вынесут приговор!»

«Никогда! Только не мне!» Блаздель пытался протиснуться через толпу — и тем самым совершил ошибку, потому что эта попытка вызвала противодействие, желание остановить его. Тех, кто прикасался к нему, он бил кулаками — и это тоже была ошибка, потому что за его ударами последовали ответные удары, и вскоре Барквана Блазделя буквально разорвали на куски. Теперь толпа обратилась против дружинников, и все бойцы, не успевшие добежать до кораклов и отплыть, разделили судьбу Блазделя. Пытавшимся ускользнуть на кораклах преградили путь черные галеры — дружинников заставили сгрудиться борт о борт. Они сдались.

«Сойдите на берег, люди с Новых плотов, отдайте нам дружинников! Все они заслужили одну и ту же участь!» — кричал кто-то с берега.

Послышался другой голос: «Идите к нам, чтобы приветствовать старых друзей, давно опечаленных разлукой!»

Третий обещал: «Сегодня арак польется рекой — идите к нам, мы не поскупимся на угощение! Сегодня мы зажжем желтые фонари, будем играть на дудках и плясать — приходите плясать вместе с нами при свете желтых фонарей!»

Скляр Хаст поразмышлял немного и ответил: «Мы сойдем на берег и выдадим пленных. Пусть больше не будет безумного кровопролития, однако. Пусть те, кого обвиняют в преступлениях, предстанут перед Собором и будут наказаны или освобождены согласно древним обычаям. Договорились? Иначе мы вернемся на Новые плоты!»

Морзе Суин выкрикнул: «Договорились! Мы согласны — целиком и полностью! Довольно крови, довольно!»

«Тогда мы сойдем на берег, чтобы радоваться вместе с вами!»

И черные галеры Новых плотов причалили к Смотрине. Их команды вышли на берег, чтобы встретиться со старыми друзьями, собратьями по касте и по гильдии.

Туша Царя-Крагена одиноко дрейфовала в океане. Уже сгущались сумерки, сигнальные башни оживленно перемигивались — новости передавали от Транка на востоке до Альмака и Сционы на дальнем западе. Заступники горестно смотрели в море. Дружинники избавлялись от униформ и смущенно смешивались с толпой тех, кем они только что надменно понукали. Над ними насмехались, их проклинали и оскорбляли, но больше не избивали — люди были слишком полны радостного возбуждения. Перед каждой хижиной зажегся желтый фонарь, вынесли самый выдержанный арак, самые приятные горячительные соки — старые друзья пили вместе. Всю ночь продолжалось веселье под белыми созвездиями — все радовались и благодарили судьбу за то, что никому на плавучих островах больше никогда не придется служить Царю-Крагену или другому чудовищу.