В Музее Вооруженных Сил СССР есть небольшой стенд. Его экспонаты рассказывают о московских девушках-снайперах Наташе Ковшовой и Маше Поливановой, павших смертью храбрых в бою с фашистами и посмертно удостоенных звания Героя Советского Союза.

Летом 1959 года в музей поступили ранее неизвестные письма Н. Ковшовой. В то время я работал в редакции газеты «Московский комсомолец» и готовил эти письма к печати. В них упоминались и друзья девушек – студенты Московского автодорожного института, добровольцы Московской Коммунистической дивизии. Впоследствии я узнал, что в 1941-1942 годах Наташа и Маша вместе со студентами-добровольцами вели общий дневник. Мне удалось познакомиться с ним, прочесть простые, порой совсем еще ребячьи записи, в которых в то же время ярко отразилось все напряжение первых дней и месяцев войны. С дневника и началась работа над повестью об отважных молодых патриотах.

Много интересного рассказали мне ветераны Московской Коммунистической дивизии, немало существенного добавили архивы. Постепенно перед глазами стали оживать образы московских девушек и парней, ставших снайперами и пулеметчиками и погибших на войне. Погибших – и оставшихся в нашей памяти навсегда молодыми, веселыми, отважными. Все, к чему они стремились, о чем мечтали, они доверили нам... Так сложилась эта повесть о любви к Родине. О любви к друзьям. О любви друг к другу – первой, невысказанной, неожиданной среди огня и крови войны... О мечтах. В основном несбывшихся романтических мечтах о путешествиях, плаваниях, полетах. И о главной, сбывшейся, мечте – мечте о Победе над врагом, мечте всенародной.

– Батальон! Выходи строиться!

Мокрый, липкий снег падал на лица, облеплял шапки, холодным ужом проскальзывал за воротники. Ежась от ветра и сырости, вставали в свой первый военный строй вчерашние студенты Московского автодорожного института. Их было человек сорок – добровольцев, влившихся в Отдельный Коммунистический батальон Коминтерновского района.

А снег все шел и шел, заваливая крыши невысоких домов, окружавших Трубную площадь, – это в середине-то октября! Словно он хотел этими белыми завалами отделить от парней их родной город, внезапно сделать его неузнаваемым. Чтобы легче было прощанье, что ли?

– Напра-во! Повзводно – шагом марш!

Батальон, вытянувшись в походную колонну, тронулся с места. Перемешивая ногами коричневую снежную жижу, каждый в этом строю мысленно прощался с прошлым. Каждому казалось, что было это прошлое у него своим, особенным, никому другому неведомым. Но для всех этих ребят, покидавших Москву, оно было в целом схожим...

Позади оставались знакомые, точно собственная комната, улицы, полутемные подъезды родных домов, исписанные на все лады мелом, ребячьи «лифты» – отполированные ладонями и штанами лестничные перила, дворы, видевшие и футбол, и салочки, и бои «испанских республиканцев», и первые свидания.

А теперь бои идут уже на подступах к Москве. Настала пора взять в руки настоящее оружие.

– Слышали? Москва объявлена на осадном положении, – первым нарушил молчание Женя. – Фашисты взяли Вязьму, прут на Можайск, на Калинин, целятся на Серпухов... Окружить Москву хотят! Ну, ничего, мы этой гидре огнедышащей башки посшибаем.

– Чувствуется, заговорил поэт! – В голосе Бориса, который был старше Жени на год и на курс, не звучало обычного дружелюбия: он очень уж не любил выспренности. – Бросай лирические стихи и берись за былины.

– И возьмусь – время такое! А тебе, фанатику туризма, что в поэзии нужно? Лишь одно: чтобы нашлись рифмы к словам «котелок», «рюкзак», «палатка». Это сварганить немудрено.

– Бросьте, нашли время... – поморщился Сергей и повернулся к соседу по строю: – Ленька, успокой ты их, что ли!

Но тот шел молча. Он старался все хорошенько запомнить, снова и снова приглядываясь к Москве – такой близкой и такой неузнаваемой Москве сорок первого года.

Перечеркнутые крест-накрест белыми полосками окна. Развалившиеся на бульварах слоновьи туши аэростатов воздушного заграждения. Нервные зигзаги указателей бомбоубежищ.

Леня взглянул на ребят. Неожиданно показалось, что рядом идут какие-то незнакомые люди – раздражительные, резко осунувшиеся. А ведь это были закадычные друзья по учебе и турпоходам, сессиям и спортивным тренировкам. У каждого за плечами трудовой фронт, а впереди – фронт боевой.

Пулеметная рота, в которую попали студенты, оказалась в хвосте колонны. За ней двигался только санитарный взвод и какие-то девушки, державшиеся отдельно. Одеты они были странно: в ватные куртки, брюки и... туфельки на каблучках. Одна особенно привлекла Ленино внимание – синеглазая, с черными бровями и светло-русыми кудрявыми волосами, выбивавшимися из-под шапки. Впрочем, не он один загляделся в ту сторону...

Борис, понимающе глянув на Леню, подтолкнул его:

– Чего молча топаем? Давай, запевала, нашу! «Нашей» была популярнейшая предвоенная «Эскадрилья». Леня не заставил себя долго упрашивать и звонко завел тенорком:

Борис подхватил густым баритоном:

Припев, вырвавшийся из доброй сотни глоток, взметнулся над колонной:

В припев – Леня явственно это услышал – вплелся девичий голос. И ему сразу же подумалось, что пела та самая – синеглазая, курчавая...

Справа по пути колонны показалось Химкинское водохранилище. Сколько раз сюда ездили купаться, загорать, ловить рыбу! И Лене вдруг вспомнилась последняя рыбалка с отцом. Сейчас казалось, что была она бог знает как давно... А ведь отправились они на нее ранним воскресным июньским днем. Всего четыре месяца назад!

...Тогда над водохранилищем висели разрумяненные восходом облачка. На берегу было тихо, ветерок легонько трепал кисею тумана. Только кузнечик в кустах что-то быстро обтачивал звонким напильником. Птичка с желтой грудкой и черной головкой села на ветку и закачалась на ней. Потом посмотрела одним глазом-крапинкой на Леню, насмешливо свистнула и улетела. А ветка еще покачивалась, и рядом с ней шевелились другие ветки. Вроде бы потягивались после ночного сна...

– Что задумался, Малайка? – спросил отец.

Он когда-то руководил конным парком на Пятницкой и очень любил одного жеребчика, резвого и игривого, по кличке Малай. Посмеиваясь, отец и маленького Леньку стал так величать, тем более что проказил наследник изрядно.

Чего стоили одни баталии двор на двор из-за фруктового садика близ Ленькиного домика в Стремянном переулке! Плодов этот садик не давал, мальчишки оббивали с веток не только завязь, но даже и цветы. Но за право хозяйничать в этом садике шла ожесточенная ребячья борьба, в которой не было окончательно побежденных...

Отец упоенно возился с премудрой снастью – кружками. По торцу больших пробочных кружков вырезалась бороздка, по ней наматывалась леска. В центре кружка, в отверстие, вставлялся маленький штырь, сверху – красный, снизу – белый. Под кружком располагался крючок с насаженным на него живцом – небольшим карасиком.

Любо-дорого было посмотреть, когда вся отцовская «флотилия» – штук восемнадцать кружков, – покачивая красными штырями, колыхалась на утренней ряби воды!

Уговор был святым – первую поклевку тащит отец, вторую Леня. И так по очереди. Не прошло и десяти минут, как один из кружков перевернулся, задрав вверх белый конец штыря. Леня подогнал лодочку, отец быстро подсек и вытащил полуметрового щуренка. А потом клев прекратился...

Зорька уже разгорелась вовсю. Туман ушел вниз по водохранилищу и растаял. Кружки плавали, покачиваясь с боку на бок, и ни один не желал переворачиваться.

– Вот так всегда, как моя очередь настает, – заворчал Леня.

– Не пойму: время, что ли, прошло, жор кончился? – отозвался отец.

И вдруг они увидели перевертку, да какую! Опрокинувшийся кружок крутился вьюном. Отец с загоревшимися глазами взялся было за него, но Леня закричал, что очередь его, что он целую вечность этого дожидался. Потом долго мучился, выводя подсеченную здоровенную рыбину, и в конце концов вытащил такую щуку, что дома она оказалась длиной от пола до тарелки на столе и весила около шести килограммов.

В то лето он с группой институтских друзей собирался в большой байдарочный поход по реке Чусовой, начиная с ее верховьев. Они замусолили в библиотечном атласе карту Урала, в энциклопедии – соответствующую статью. На шумных собраниях были составлены подробные планы, намечен маршрут похода. Подготовка к нему выглядела как бег со многими препятствиями. И в самом деле: обычные занятия – посещай, летнюю практику – заранее отработай, весеннюю сессию – заранее сдай. А одна практика чего стоит!

Четыре с лишним месяца продолжалась эта двойная нагрузка, и будущие путешественники даже почувствовали некоторое превосходство над своими сокурсниками, которым все эти испытания еще предстояло пройти.

Одним словом, двенадцатого июня сорок первого года зачет по практике был сдан. Двадцать второго намечался выезд на Чусовую. А начиная с понедельника, с пятнадцатого, автодорожники азартно принялись за подготовку к походу. Слова «Чусовая», «верховье», «байдарки» слышались на всех этажах института.

Леня считался тогда «богачом»: получил персональную стипендию имени пятнадцатилетия ВЛКСМ – целых триста рублей! Деньги эти, конечно, с его доброго согласия, были «арестованы» на общее дело.

Двадцать второго с утра отец собирался в больницу к захворавшей матери и готовил что-то на кухне. А Леня, выспавшись как следует на дорогу, включил радиоприемник «СИ-235» – предмет семейной гордости – и принялся под музыку тщательно укладывать рюкзак. Приемник немного поиграл, потом замолчал, потом, с десяти часов, стали предупреждать о каком-то важном сообщении.

Объявление о речи Молотова и сама его речь ошеломили и Леню, и прибежавшего с кухни отца. Все смешалось: гнев, изумление, горечь... Только у каждого по-разному.

– Смотри ты! На нас, дураки, полезли! – воскликнул Леня.

– Война это... Ох, какая война!.. – покачал головой отец.

– Да мы им так вложим – быстро пощады запросят!

– Эх, Малаюшка, если бы ты знал, что это такое... Тяжелая и серьезная штука – война...

– Не суди по мировой да по гражданской. Теперь все будет по-другому!

– Точно сказал. Все теперь будет по-другому... Совсем по-другому... – задумчиво протянул отец, махнул рукой и заторопился. – Ну, надо к матери поскорее да на завод. А там, глядишь... Да и ваше путешествие, видать, лопнуло... Другие ожидают походы...

Колонна дошла до Покровского-Стрешнева. Там состоялся летучий митинг, на котором приняли обращение к защитникам Ленинграда и Ханко. Все повторяли лозунг: «Ляжем костьми, но не отступим!»

На следующий день лозунг, прозвучавший на митинге, был напечатан в «Комсомолке» вместе с письмом добровольцев Коминтерновского и Ростокинского районов.

«...Ляжем костьми, но не отступим, добьемся победы, чтобы подступы к любимой Москве стали могилой для коричневых бандитов. Верьте в силы великого русского народа, в силы верных сынов нашей Родины и красной столицы – Москвы!» – говорилось в письме.

Повторяя эти гордые слова, ребята все же не могли в те дни представить себе до конца, что они станут реальностью для большинства из них...

Вечером в Щукине, собравшись в одном из кирпичных аккуратных домиков – в недавнем прошлом отделении милиции, будущие пулеметчики ужинали. Все продукты у них были сложены в один «коммунальный» ящик.

– Товарищи! – вылез вперед Женя. – Предлагаю как самого скупого и скаредного избрать «наркомящиком» вот этого моего тезку. – И ткнул пальцем в одного из студентов.

Обидевшийся тезка полез было выяснять отношения.

– Да тише вы, не ворочайтесь! И так не разгорается, – с досадой сказал Сережа, раздувавший сырые лучинки в топке старенького титана.

– Мальчики, можно нам чайку налить?

Студенты обернулись. Да это те самые девушки, что шли с санвзводом!

– Хотите чаю, садитесь ждать, пока закипит, – пригласил их Леня.

Гостьи сели. Женя с шуточками и подковырками представил им ребят.

– Вам необыкновенно повезло, военные девы. Перед вами – будущие автомобильные боги, а ныне – геройские пулеметчики. Что ни человек – кремень, любимец юных столичных жительниц и гроза деканата. Вот этот, Леонид, у нас на должности лирического героя: голубоглазый блондин, поет тенором, романтически порывист. Теперь взгляните на этого могучего рокового брюнета. Думаете, что по контрасту он исполняет роль злого гения? Ничуть! Борис в нашей компании – заботливый папаша, умудренный опытом старшего курса и добродушно поругивающий своих легкомысленных подопечных. А вот этот огненноволосый херувим, которого солнышко припудрило веснушками, – Сережа. Он – наша ходячая совесть и скромность. Ну а в заключение я – утомленный скиталец, бард и менестрель.

Девушки вежливо посмеялись над этим претенциозным монологом. Потом коротко представились. Кудрявая Наташа и ее подружка, круглолицая молчаливая Маша, оказались снайперами.

– Ай да девчонки! – восхитился Женька. – А мы подумали, что вы – из санвзвода...

– Еще чего! – выпалила Наташа. – Нам уже не раз такое говорили. Прямо предлагали: давайте, мол, в санвзвод – самое женское дело. Но не тут-то было!

– Мы в санвзвод ни за что не пойдем... – тихонько, но очень упрямо сказала Маша. – Даром, что ли, школу снайперов кончали?

Видно было, что девушки все время об этом думали.

– А вы проситесь, чтобы вас причислили к нашей роте. Вместе будем песни петь, а?

«Хозяева» и «гости» допоздна засиделись в тот вечер: вспоминали о доме, о близких, оставшихся в Москве.

– Девчата, а вам не страшно? – вдруг спросил кто-то.

Маша только пожала плечами и улыбнулась. А Наташа задорно тряхнула копной коротко стриженных кудряшек, прищурила посветлевшие глаза:

– Хотите, я вам расскажу про мою маму?.. В пятнадцать лет она вступила в партию и Красную гвардию. Ростом – с винтовку, шинель – до пят, а шла наравне со всеми. Послали ее как-то в ночной патруль на околицу села. Так она больше смерти боялась, что вдруг бандиты отнимут винтовку. Как потом на товарищей смотреть?

А однажды белоказаки окружили отряд. Заняли красногвардейцы оборону в здании школы. Было их тридцать семь человек. Всех надо кормить, поить... Колодец же и дрова – во дворе. А он – как на ладони и простреливается насквозь.

Идет она за водой и думает: «Сейчас подстрелят, словно зайца!» Крутит ручку ворота, веревка кажется бесконечно длинной и ведро – неимоверно тяжелым. Но подымать приходится медленно, чтобы не расплескать воду. И от этого еще страшнее... Раз она так перетрусила, что захотелось бросить все и убежать. И вот тогда, рассказывала мама, на нее нашел великий гнев. «Ах, ты трусишь? Боишься? Так крути назад!» – приказала она себе и опустила полненькое ведро обратно в колодец.

Товарищи крикнули: «Что ты делаешь?» «Ведро неполное!» – ответила она и начала не спеша доставать его. Так сама наказала себя за трусость...

Знаете, ребята, я этот случай ох как запомнила! – задумчиво продолжала Наташа. – Когда начались налеты на Москву, вызвалась я дежурить на крыше учреждения, где работала. Ну, сами знаете: через плечо – противогаз, на голове – каска здоровенная, в руках – тяжелые щипцы. Обрядишься и становишься такой неповоротливой! А сказать по правде, боязно там было по ночам: лучи прожекторов по небу мечутся, «юнкерсы» хрипят, бомбы рвутся... А то вдруг вспыхнет их осветительная, и так станет неприятно – до дрожи! Будто голая стоишь...

Дома мама спросила меня как-то: «Страшно небось тебе? Дрейфишь, наверное?» А я ей в ответ: «Мне когда страшно, я говорю себе, как ты тогда: «Боишься? Так крути назад!» И выхожу на самую середину крыши!

– Тебе хорошо! – шутливо протянул Женя. – Тебе мама помогает со страхом бороться. А кто же нам, бедным, поможет?

– Сами, сами... Вон вы какие – сила!

– Студенты не подведут! – подал от титана голос Сережка.

Все повернулись к нему, и парень покраснел от смущения: он был не только самый рассудительный, но и самый стеснительный. В Автодорожном институте преподавала математику мать Сергея – Елена Николаевна, и он считал, что в глазах товарищей выглядит этаким великовозрастным маменькиным сынком. Преображался только на лыжне – шел резко, энергично, по-спортивному зло.

Титан наконец-то расшумелся вовсю. Запрыгала крышка чайника.

– Заваркой командую я! – безапелляционно изрек Женя. – Применяю особый, флотский способ. Век не забудете!

– А почему флотский? – тихонько полюбопытствовала Маша.

– Наш поэт-фантазер спит и видит себя морским волком, капитаном дальнего плавания, – усмехнулся Борис. – Земные автодороги он в любую минуту готов променять на великие морские пути.

– Ой-ой, сколько иронии, – отозвался Женя, колдуя с пачкой заварки, кипятком и своей шапкой, прикрывавшей крышку и носик чайника, из которых сочился пар. – Тебя, маловера, я в плаванье не возьму, это уж точно! А вас, девушки, непременно приглашу...

– Спасибо, но мы влюблены в авиацию, – развела руками Наташа.

– Ну что ж, насильно мил не будешь. В таком случае прошу хоть чайку отведать...

Леня смотрел на ребят и удивлялся, что еще сутки назад все они были в своем институте. Директор, к которому заглянули попрощаться, послал их на физкультурный склад. Там им выдали лыжные костюмы, ботинки, белые свитеры. Все тут же обрядились и пошли улицей Горького.

В Елисеевском на все деньги купили трюфелей и печенья. Машин на улице не было, и друзья шагали по самой середине, жевали сладости, пряча за шутками волнение. Потом Леня и Женя затянули всем знакомую песню из радиоспектакля «Три мушкетера»:

Самым трудным было прощание с родными. Сборы, напутствия, пожелания... И, конечно, слезы, слезы. Куда от них денешься?

После этих сцен путь на «Трубу» показался совсем коротким! Борька, нагнавший их, рассказал, что творилось у него дома при расставании – ну, чисто по Шолом-Алейхему! Отец и мать все отлично понимали: страна в опасности, ее необходимо защищать и их сын естественно, самый красивый, вместилище абсолютно всех талантов, конечно, должен идти на фронт. Но, как только тот направлялся к двери, они с криками вцеплялись в него. Еле вырвался!

Потом был ночлег на Трубной, в Доме крестьянина... Темнота, продырявленная огоньками папирос... Тишина, раздвигаемая взволнованным шепотом...

А теперь близится первый походный ночлег!

Девушки поднялись и стали прощаться.

– Спасибо за флотский чай, за беседу... Может, мы когда-нибудь соберемся вот так же и станем вспоминать про наши бои и походы? – мечтательно сказала Наташа. – Ну, те, что нам предстоят... Все тогда будет важно! Каждый пустяк!

Леня смотрел на нее, слушал и думал: «Где я мог видеть эту девушку? Вроде бы мы первый раз встретились! Но что-то есть в ней неуловимо знакомое: не то в лице, не то в голосе...»

Так и не вспомнив, Леня покопался в своем вещмешке и вытащил толстую тетрадь в красной обложке.

– Вот, отдаю на общее благо. Думал свой кондуит вести, но вместе интереснее. Станем коллективным Пименом-летописцем, а? Чтобы ни одна мелочь не забылась.

Идея понравилась. Но осуществлять ее взялись лишь в Тушино, куда части прибыли на обучение. И то не сразу. Там пулеметчики получили наконец «максимы» и приступили к стрельбам.

А в свободное время приспосабливали к житью доставшееся им помещение клуба. Строить нары принялись Сережа и Леня, руководить вызвался Борис. Они и так и эдак комбинировали, перекладывая на полу сцены длинные и короткие доски, толстые бруски, а язвительный Женька от души потешался над ними.

– Борь, что у тебя было по сопромату? Если не с первого захода сдал, лучше отступись! Не то погубишь наши молодые жизни еще до фронта...

– Эй вы, архитекторы! Чертеж сделали? Как же вы без кульмана? Рисуйте тогда у Борьки на спине: она у него – что столешница!

– Серега, смотри, пальцы расплющишь! Кто же так молоток держит, горюшко мое?

– Ленька, Ленька, что ты нагородил? Это же не нары для советских бойцов, а какая-то ночлежка! Думаешь, если на сцене доски сколачиваешь, так надо декорации к «На дне» сооружать?

Под эти бесконечные вопли, которые явно пришлись по вкусу всей роте, нары в конце концов были построены. Для испытания прочности на них взгромоздился взвод, а вниз, под нары, были посажены двое – Борис, «автор проекта», и тот, кто больше всех мешал, – Женька.

Он, правда, сопротивлялся, кричал, что только его «действенная критика» помогла завершить все вовремя, что гонение на нее – последнее дело... Но ничего не помогло.

К счастью, нары выдержали испытание, и Борис с Женькой обменялись торжественным рукопожатием.

Тут же, в Тушино, было избрано комсомольское бюро батальона, куда вошли Наташа, Леня, Женя. Двадцатого ноября полк принял присягу.

Со своего места в строю Наташа хорошо видела четкие шеренги пулеметной роты. Ее зоркий, снайперский взгляд сразу же выхватил на правом фланге четыре знакомых фигуры, прошелся по лицам... На секунду Наташа зажмурилась, припомнив парней сидящими вокруг титана. Задумчивый прищур Лениных голубых глаз, его растрепавшуюся золотистую шевелюру... Большеголового, стриженного «ежиком» Женьку – крупные черты лица, маленькие озорные глазки, в которых бесенятами метались, блики огня из открытой проржавевшей дверцы... Широкоплечего, смуглолицего Бориса с дегтярно-черными завитками кудрей... Рыжеволосого, румянощекого Сережу... Таких разных и по облику, и по натурам ребят!

Открыв тут же глаза, Наташа поразилась тому, какими они теперь стали похожими. Точно родные братья! И роднила их, конечно, не только одинаковая форма, но и строго сведенные брови, и печать взволнованности, рожденной простыми и суровыми словами присяги.

Спустя несколько дней по требованию Лени все принялись наконец за тетрадь в красной обложке. Женька, конечно, не преминул пройтись насчет особой торжественности момента. Но эту реплику дружно проигнорировали.

Право открыть дневник было предоставлено автору идеи.

– Я сделаю эту запись общей, ведь тетрадь-то общая! – улыбнулся Леня.

И на первой странице появились аккуратные строки:

– Ух, как напыщенно! – сморщился Женька, читавший из-за Лениного плеча. – Может, ты и впрямь себя Пименом вообразил?

– Так ведь это вроде вступления, чтоб понятно было, – смутился Леня. Потом разозлился: – А ты за свое бесконечное зубоскальство будешь вторым летописцем. Подай пример – напиши что-нибудь алмазной прозой.

Тот долго отнекивался, пытаясь перевалить все на Сережу и бубня, что неспособен изменить стихам. Но Леня был неумолим, и через несколько дней Женя все-таки склонился над тетрадью в красной обложке. Вот о чем поведали его каракули:

Учебное стрельбище батальона находилось между каналом имени Москвы и Тушинским аэродромом. Естественным заграждением служила насыпь проходившей там железной дороги. Вдоль насыпи и устанавливались мишени.

В стрельбе из личного оружия девушки, конечно, превосходили ребят: сказывалась серьезная подготовка, полученная ими в школе снайперов. Но вскоре они так же отлично овладели и ручным пулеметом. Это страшно оконфузило пулеметчиков. Женька прямо негодовал:

– Что же это мы, мужики, в отстающих ходим? Девчонки нас обставляют! И в чем – в военном деле! Да я дневать и ночевать на стрельбище буду, все мишени издырявлю, а позор этот ликвидирую!

– Они же снайперское образование имеют, – урезонивал его Сережа.

– Ну и пусть! Все равно матриархат давно и безвозвратно прошел! – не унимался Женька.

Ребята усмехались. А Леня испытывал странное, какое-то смешанное чувство. Как и всем, ему было и обидно, и завидно. Но кроме того, он гордился Наташей, ее мастерством, любовался ее точными, уверенными действиями на огневом рубеже.

Как-то после очередных стрельб Леня отправился к ней: захотелось повидать, поговорить. Он шел и терзался угрызениями совести – ребята чистят пулемет, надо бы им помочь... Но очень уж тянуло к синеглазому снайперу!

Вдвоем они полюбовались закатом, посмеялись над Женькиными выходками.

– Он всегда так себя ведет? – спросила Наташа.

– Ну что ты! Женька – преданнейший друг, дружбу ставит на первое место в человеческих отношениях. – Леня стал серьезным: – Но, видать, стесняется этого, вот и прикрывается насмешками, лихостью суждений, а порой изображает этакого романтического скитальца. Женя – сибиряк, единственный из нашей братии жил в общежитии. Так он запросто мог поделиться с товарищами стипендией, посылкой из дома. Если кто-нибудь отправлялся на свидание, мог вручить ему единственный пиджак. Так что наш Женя – довольно сложное явление. – Помолчали. Потом Леня полез за отворот шинели и вытащил мятый конверт.

– А у меня вот что есть! – по-ребячьи похвастался он. – Письмо от матери получил, про нее и про отца теперь все узнал...

– Счастливчик! – вздохнула Наташа. – А я от своей мамки не успела ответ получить. – И тут же укорила его: – Что же ты так измял письмо от мамы? Ох, какие все мальчишки неряхи!

Позже, в расположении пулеметчиков, Леня выслушивал недвусмысленные рассуждения об индивидуализме и эгоизме «некоторых отдельных товарищей». Выслушивал, вздыхал и писал в дневнике:

А положение под Москвой становилось все более грозным. Фашистам удалось подойти вплотную к Можайскому рубежу обороны. Поэтому на волоколамское, калужское, можайское и малоярославское направления выдвигались стрелковые дивизии, артиллерийские части, противотанковые средства... Наряду с кадровыми соединениями к фронту подтягивались добровольческие части москвичей.

Однажды Леня проснулся еще до команды «Подъем!». Будто его подтолкнул кто... Он полежал минуту, вспоминая то ли сон, то ли явь. И вдруг понял, где он видел Наташу раньше, еще в мирное время.

Память вернула на комсомольскую конференцию Коминтерновского района. Сидели студенческой братвой, зубоскалили, готовили эпиграммы и шаржи для стенгазеты конференции...

– Смотрите, ребята, – сказал кто-то, – объявили, что выступать будет делегат от «Оргавиапрома», а делегата этого почти не видно!

И вправду – над трибуной торчала только кучерявая голова. Говорила представительница оргавиапромовцев тоже чудно: очень страстно, с каждой фразой все взволнованнее, все быстрее и писклявее, так что к концу в ее голосишке буквально звенели слезы.

Ну, тогда посмеялись и забыли. А теперь вот вспомнилось... Да, это была Наташа. Он не мог ошибиться!

Спустя пару дней Леня, улучив момент, спросил девушку:

– Послушай-ка, это не ты на последней районной комсомольской конференции от «Оргавиапрома» выступала? Так горячо, что аж до слез, а?

– Я, – со вздохом призналась Наташа. И добавила: – Ничего с собой поделать не могу – не выходит у меня выступать на больших собраниях! Заносит все время куда-то. Я уж стараюсь отмалчиваться...

Вскоре Леня и Наташа получили увольнительные в Москву. То-то было радости!

Правда, их близкие уже эвакуировались, но очень уж тянуло к родному дому, к знакомым улицам.

– Ты, конечно, знаешь наш Сретенский бульвар и сами Чистые пруды... – задумчиво сказала Наташа. – Но просто знать, где они находятся, просто мимо пройти – мало. Ах, как летним вечером в темной воде звезды отражаются! Как птицы поют... Понимаешь, над ними, над звездами! И не верится, что вокруг – большой город. А зимой, когда залит каток, весь лед – в рыжих, качающихся отблесках ламп. Я люблю так разогнаться, что дух захватывает и кажется – непременно брякнусь. Но в самый последний момент раз – и торможу чудом каким-то.

А дворы у нас какие большие! Днем – шумные, многолюдные, а поздним вечером – темные, таинственные. Бывало, такое нафантазирую про них – сердце чаще бьется и сна ни в одном глазу. Нет, мой район – самый лучший, это точно...

– Ишь ты, самый лучший! – перебил ее Леня. – А у нас, по Серпуховке, ходила? Видела, какие там закоулки старинные? Мы с ребятами всю округу облазили. Я могу тебя там часами водить и тоже рассказывать всякие интересные вещи...

– Мы так в часть опоздаем... – засмеялась Наташа, потрепав Леню по руке своей маленькой ладошкой. – Нет уж, давай-ка ты – в свое Замоскворечье, а я – к себе, на Сретенский. А потом встретимся, знаешь где? У Центрального телеграфа. Только точно!

И вот Стремянный... Вот и родной Лёнин домик... Тихо вокруг, даже странно – ни души! Видать, и соседи эвакуировались... Он обошел дом, заглянул во все окна, потоптался в садике, подобрал с земли почерневший лист... Порыв ветра выдернул его из пальцев и погнал по улице...

Леня побрел следом, вышел на Серпуховскую площадь и вдруг услышал:

– Чертушка, какими судьбами?

Группа школьных товарищей, в основном одноклассниц, окружила, затормошила взгрустнувшего было парня.

Расспросам, казалось, не будет конца. И Леня не заметил, как миловало время, условленное для встречи с Наташей. Только случайно подняв глаза на уличные часы, охнул, наскоро попрощался и ринулся вперед, точно на состязаниях по спринту...

Наташа уже стояла на площадке у входа в телеграф, склонив набок голову и укоризненно глядя на запыхавшегося Леню.

– Ай-яй-яй, товарищ рыцарь! Где же ваша пунктуальность – вежливость королей?

– Прости, Наташенька, – взмолился Леня. – Дружки школьные задержали. Не ожидал встретить!

– Что ж, тебе повезло... Извинение принимается. А я вот своим домашним телеграммы разослала с новым адресом... Слушай, а ведь у нас еще есть время! Сто лет не была в кино, хочу ужасно. Куда пойдем?

– На Тверской.

– Правильно, ближе всего. И с Пушкиным заодно попрощаемся. Я к нему раньше часто бегала, цветы носила, даже советовалась мысленно. А в военной форме он меня еще не видел...

– Ох, и романтик ты, Наташка!

– Так жить интереснее, сухарь несчастный! Ну, побежали, а то вдруг на сеанс опоздаем...

Но они успели. Фильм шел старый, правда, один из самых любимых – «Истребители». В маленьком зале было совсем немного зрителей, и Леня, поколебавшись, взял Наташину руку в свою.

Когда с экрана Бернес затянул: «В далекий край товарищ улетает...», Наташа повернулась к Лене и заговорщически улыбнулась, качнув головой. А потом, в самые напряженные минуты, ее ладонь сжималась в кулак, и Леня даже шепнул:

– Чего это ты? Ведь знаешь, как кончится! Видела не раз!

Выйдя на улицу, Наташа прошла несколько шагов, опустив голову и задумавшись.

Потом быстро сбоку глянула на Леню.

– Понимаешь, я всегда заново переживаю! Да тут еще про мое увлечение – авиацию. Ведь здорово: «Любимый город может спать спокойно...» Счастливцы летчики, которые сейчас имеют право так сказать!

– Не горюй, твоя авиация впереди! Вот разгромим фашистов, снова пойдет учеба...

– Тогда-то, конечно, пойдет! Но для победы надо больше летчиков сейчас, сегодня!

– Снайперы тоже нужны.

– И пулеметчики... И Волга впадает в Каспийское море...

– Не задирайся, Наташка!

– Слушаюсь, товарищ член комсомольского бюро!

Шестнадцатого ноября началось новое наступление на Москву. Фашисты заняли Клин, Солнечногорск, обойдя Тулу, вышли к Кашире.

В эти дни Леня все чаще и чаще думал о вступлении в партию. Это отразилось и в дневнике:

Леня не ошибся насчет Наташиных планов. Да и не были они секретными.

– По-моему, самое нам время подумать о том, чтобы стать коммунистами: страна в опасности, мы защищать ее собираемся. Верно, Машуня? – рассуждала как-то вслух Наташа. – У нас издавна в семье так повелось. В гражданскую все мои – и дедушка с бабушкой, и братья мамины, и мама – стали большевиками, участвовали в боевых действиях. Я поэтому тоже должна...

– Правильно, – отозвалась Маша. – Мой папа всегда повторял: «Держись за партийными, они тебя на верный путь выведут». Братья мои раньше меня добровольцами пошли. Тоже, верно, на фронте в партию вступать будут... И я за ними!

Из Москвы Наташа привезла документ, которым очень гордилась. В выписке из протокола бюро Коминтерновского райкома комсомола говорилось, что ее рекомендуют для вступления кандидатом в члены ВКП(б) «как активного комсомольского работника и замечательную патриотку».

– Только это слишком сильно про меня сказано: «Замечательная патриотка», – сказала она Маше.

– Скромничаешь ты! А на самом деле такая и есть, – убежденно произнесла Маша. – И смелая, и патриотка. Тебе рекомендация на всю жизнь дается, и в ней должно быть сказано: не зря, мол, этот человек в партию идет и для партии он нужный...

– Значит, ты считаешь, что я смелая?

– Еще какая! И настырная. И друг-товарищ хороший. И снайпер настоящий.

– Ну, спасибо, Машенька, – засмеялась Наташа. – Если в себе засомневаюсь, только к тебе обращусь.

– А я разве что выдумываю? Любой, кто тебя знает, это подтвердят...

Наташа действительно всегда была смелой, упорной, прямой. Водилось это за ней с детства.

...Выбрались они однажды с мамой после трудового дня (дочь училась в школе, а мать – в Тимирязевке) на прогулку в Останкинский парк. Аттракционы были облеплены ребятней, но Наташа потащила маму мимо, к парашютной вышке. Вымолила разрешение, поднялась наверх, вышла на площадку, отыскала глазами маму, махнула ей рукой и, не задерживаясь, не колеблясь, прыгнула. Когда подбежала к маме, глаза ее упоенно сияли!

Всегда, когда она радовалась, веселилась, глаза ее были ярко-синими. А в минуты волнения они отливали серовато-стальным оттенком...

Как-то раз ее классный руководитель пришел на урок крайне раздраженным. Он прерывал ответы ребят, делал ненужные замечания, и плохие оценки градом сыпались в классный журнал.

– Ну-ка попробуйте ответить вы, – обратился он к Наташе. – Весь класс плохо подготовился, посмотрим, как обстоят дела у старосты.

– Я вам сегодня отвечать не буду, – отчеканила Наташа. – Вы сегодня... несправедливы!

– Выйди вон из класса! – крикнул учитель и яростно ткнул пером в чернильницу, отыскивая глазами в журнале ее фамилию.

Дома Наташа переживала, корила себя, хотя и понимала, что учитель действительно был неправ. Но ведь она – староста, вожак... А какой пример показала?

Весь вечер прошел в переживаниях, а наутро Наташа сразу же попросила у учителя прощения. Тот помолчал, а потом тоже извинился перед Наташей, перед всеми ребятами.

Оказалось, что он провел несколько бессонных ночей у постели тяжело больного сына. Устал, замучился и на уроке потерял контроль над собой...

Случилось раз, жильцы соседней квартиры, выйдя на лестницу, нечаянно захлопнули за собой дверь.

– Сейчас я им помогу, – сказала Наташа подружкам, пришедшим в гости, и распахнула окно.

Девочки ужаснулись:

– Ты сошла с ума!

– Это же четвертый этаж!

– У тебя закружится голова!

Но Наташа, закусив губу, уже вылезла в окно. Она встала на узенький карниз, вцепившись побелевшими пальцами правой руки в раму своего окна. Осторожно переступила, прижавшись к стене, потянулась и левой рукой ухватилась за раму открытого соседского окна.

Еще шажок – и она, перегнувшись, влезла в окно, хлопнула в ладоши и громко засмеялась, А затем вприпрыжку поскакала открывать дверь изнутри.

– Чем я хуже Пьера Безухова? – шутила Наташа потом. – Он, правда, вылез в окно на спор! Ну, а я без спора... – И в глазах ее светилось такое удовлетворение, что было ясно: девчонка полезла по карнизу еще и для того, чтобы испытать себя, чтобы пересилить страх, доказав самой себе, на что способна.

Зачем ей хотелось быть смелее, сильнее своих сверстников? О, конечно, ради большой цели! Недаром одним из самых любимых ее героев был Валерий Чкалов. Недаром уже с семи лет она твердо решила: «Стану летчицей».

В ее комнате в доме на Сретенском бульваре – три узких окна «фонарем». Что из них видно? Горбящиеся крыши соседних домов... Перешептывающиеся кроны деревьев...

А она видела еще и льды Северного полюса, и зеленую тайгу, и голубую океанскую пустыню, видела все это под крылом своего самолета...

Совсем еще маленькой, ученицей младших классов, она дожидалась, пока мама уйдет на кухню или в магазин. А тогда двигала стол, ставила на него стул и, пыхтя, залезала на старенький, потрескавшийся гардероб.

Пахло пылью, но ей казалось, что это запах бензина и масла, что шум деревьев за окном – шум заведенного двигателя, а три узких оконца впереди – стекла кабины пилота.

Суждено ли было сбыться ее мечтам? Она, во всяком случае, старалась изо всех сил. В восемнадцать лет, предварительно договорившись с матерью о том, что после окончания школы будет поступать в геологоразведочный институт, все-таки пыталась попасть в аэроклуб. Истины ради надо сказать, что мама тогда находилась далеко от Москвы – на курорте. И туда было отправлено длинное, ласковое и шутливое письмо, в котором Наташа писала:

Не зря Наташа прятала за шутками опасения. Хоть и занималась она гимнастикой, бегала на лыжах, все-таки медицинская комиссия нашла какие-то отклонения в работе ее, может быть, излишне быстрого и горячего сердца. Видимо, сказались ранние заболевания – и туберкулезный процесс в легких, и отеки на гландах...

Очень это расстроило девушку, и она с яростным упорством занялась спортом. А чтобы год, вроде бы потерянный для авиации, проходил с толком, поступила на работу в трест «Оргавиапром» и заодно на подготовительные курсы МАИ.

– Не дали стать летчиком, так я стану инженером, научусь строить боевые самолеты, – сердито говорила Наташа. – А уж тогда летать на них мне ни один доктор не помешает...

В июне сорок первого она успешно сдала экзамены за подготовительные курсы.

«Ведь сейчас такое время...» – писала Наташа маме.

Это время начало свой отсчет еще в тридцать седьмом году, со сводок о ходе боев испанских республиканцев с фашистами, о зверских расправах с патриотами гордой Испании. Тогда во дворе дома номер шесть по Сретенскому бульвару, как и повсюду в нашей стране, слышалось:

– Но пасаран!

– Смерть фашизму!

– Мадрид... Гвадалахара... Уэска... Эбро...

На головах всех ребятишек красовались красные испанки с кисточками. Приветствием служил сжатый по-рот-фронтовски кулак у плеча.

Мама купила Наташе книжку английского журналиста – антифашиста Кестлера «Беспримерные жертвы». Ее автор побывал в Испании, попал в плен к фалангистам и чудом избежал расстрела. На обложке книги – черные самолеты с крестами на крыльях пикировали на раненого испанского ребенка.

Наташа, багровая от гнева, читала книгу, качала головой. Потом захлопнула и повернулась к матери:

– Это и с нами они собираются расправиться так же?

– Да. И еще хуже! Если мы дадимся, конечно...

– Но мы им не дадимся!

– Для этого надо, дочка, чтобы у нас каждый умел стрелять, чтобы смог с оружием в руках защитить Родину. А ты вот Родину любишь, а стрелять не умеешь...

– Я научусь, обязательно научусь!

И она – первая в классе – получила значок «Ворошиловский стрелок», первой встала на лыжи. Когда ее избрали в комитет комсомола школы, Наташа взялась за военно-физкультурную подготовку ребят. Затеяла лыжный поход в подшефный колхоз, все отлично организовала, вот только... снега не смогла обеспечить.

Но ведь «поход состоится при любой погоде!». И ребята шли пешком, а часть пути – в противогазах.

Контрольные стрельбы... Наташа всматривалась в мишень: с нее в девушку целилась поясная фигура в каске.

Надо опередить врага! Но не рвать спусковой крючок, а наводить точно, плавно, удерживая дыхание... Так. Еще раз. Еще! Еще!!

Кисловато пахнет порохом...

Теперь можно осмотреть мишени. Вот он, интервент, убийца... Но ему уже не суждено убивать! Одна Наташина пуля раздробила ему челюсть, вторая пробила плечо, третья угодила точно в сердце, четвертая – прошила грудь...

Берегись, охотник завоевать нашу Родину, как ты завоевываешь другие страны Европы! Пули этой синеглазой кудрявой девушки не уходят в «молоко». И «мишень №2 РККА КС» – только начало!

Драться с врагами, не щадить себя учила ее вся история семьи...

Уже в 1918 году дедушка и бабушка, три маминых брата и сама мама Наташи, тогда пятнадцатилетняя девочка, были большевиками, красногвардейцами. Дед и два маминых брата погибли, замученные белыми. Третьего брата, совсем еще юношу, скосила эсеровская пуля. Сама мама едва не погибла, выбираясь из белоказачьего окружения и выводя из него маленькую сестру Надюшу – любимую Наташину тетку. Обо всем этом девочке с детства рассказывала бабушка, старая большевичка.

– Мамочка! Ты была солдатом революции? – спросила как-то школьница Наташа.

– Была, дочурка. Кстати, ты знаешь, что солдаты революции никогда не плачут, не трусят, не обманывают и не ленятся?

Наташа кивала головой, загибала пальцы на ручонке и казалась очень серьезной, сосредоточенной. С тех пор, если ей случалось в чем-нибудь провиниться, самым горьким для нее упреком были слова: «Эх, ты! А еще хочешь стать солдатом революции!»

...Стать солдатом революции... Уже школьницей Наташа понимала: нет цели выше! Поэтому любимой ее песней была песня про юного барабанщика:

Но когда герой песни – юный барабанщик – падал, сраженный пулей, на сырую землю, голос Наташи дрожал, а на глаза навертывались слезы...

А потом в нее словно вселялось десять бесенят, и она куролесила, дурачилась, выдумывала шумные, веселые игры, втягивала в них окружающих. Именно в таком состоянии она писала матери на курорт:

«У меня сейчас целые дни замечательное настроение! ...Я хожу по Москве, и все меня радует, забавляет. Я очень часто чувствую себя не восемнадцатилетней, взрослой дочерью, а маленькой восьмилетней Туськой. В такие минуты, даже если я одна дома, я танцую, пою, дурачусь, и мне нисколько не скучно».

Это умение веселиться, заражать весельем других очень пригодилось ей, когда летом, перед десятым классом, она поехала вожатой в Болшевский пионерский лагерь к ослабленным и больным детям.

С утра и до самого вечера звенел ее бодрый, «командирский» голос:

– На прогулку! Да не так вяло! Представьте себе, что вы в разведке. Нет, спешить не надо! Смотри, ты уже задыхаешься... Кто же торопится в разведке? Главное – сделать все тихо, незаметно, главное – внимательно за всем наблюдать. Ясно?.. А теперь садитесь в кружок. Я объясню вам, как устроена винтовка... Ну и что, что ты болеешь? Здесь вас лечат, и все вы обязательно станете сильными, крепкими. А сильные и крепкие должны быть готовы защищать Родину... Ну-ка пошли со мной, я почитаю вам очень интересную книгу...

И читала им «Как закалялась сталь», попутно рассказывая про Николая Островского, про то, как он пересилил свой недуг и совершил подвиг. А на следующий день с Наташиной помощью к ребятам приходили герои Гайдара, потом – мужественные люди из рассказов Джека Лондона... Пушкин и Горький, Жюль Верн и Марк Твен помогали юной вожатой ободрить своих подопечных, закалить их волю, разбудить энергию.

Были у нее два помощника – ее зверята: кот Тигряшка и ручной белый крысенок со звучным именем Крыс Пузикович Голохвостов, любопытный, пронырливый усач. Они прибыли в Болшево вместе со своей непоседливой хозяйкой.

Ребята буквально смотрели Наташе в рот, кидались выполнять любое ее поручение. А когда, угомонившись, они засыпали, вожатая усаживалась на крылечке, глядела на подмигивающие ей ранние звезды и говорила подруге, вожатой другого отряда:

– Ты никогда не задумываешься, кем станут твои девчата и мальчишки? Я – часто. Может, среди них – будущий Пушкин или новый Чкалов? Кто-нибудь, я верю, обязательно станет настоящим героем, даже, наверное, многие... Интересно, правда? И именно мы можем их чуть-чуть подтолкнуть, расшевелить. Слушай, вот было бы здорово написать про них сейчас, а потом про то, что с ними будет! Представляешь, а?

Она очень любила маленьких. У себя во дворе не давала их в обиду, помогала в играх, мирила поссорившихся, разнимала драчунов. И не раз обидчикам малышни перепадало ее крепеньким кулачком.

Когда родилась младшая двоюродная сестренка, Наташа подолгу простаивала у ее кровати: пыталась уловить изменение выражения на крохотном личике, наблюдала, как ее мать, тетя Надя, пеленает малышку.

От своих пустяшных денег, выданных на школьные завтраки, она ухитрялась долгое время откладывать какую-то часть и однажды пришла в гости к тете Наде очень довольная, со сверточком под мышкой.

– Я вот тут для Милочки купила кое-что, – небрежно сказала она и вытащила несколько распашонок.

При всей своей непоседливости Наташа увлекалась и таким кропотливым делом, как рукоделие. Сделав уроки, сразу же бралась за вышивание и корпела над ним подолгу. А потом вдруг вскакивала и кидалась звонить подругам, у которых дома был телефон: тогда это встречалось не часто.

– Алло, девчонки! Что-то закисли мы! Давайте-ка в волейбол сыграем!

В один из весенних дней они приехали в парк, но не смогли достать мяч. Помочь им взялись парни, игравшие по соседству. Раздобыли же они... футбольный мяч. Может, им и вправду не повезло, но скорей всего просто решили подшутить над девчонками: посмотрим, мол, как они будут свои нежные пальчики утруждать тяжеленным мячом!

Но Наташа, не растерявшись, выскочила вперед:

– И на этом спасибо! Что ж, не выходит у нас волейбол – в футбол сыграем. Разбивайтесь, девчонки, на две команды! Что мы – хуже их?

Особого энтузиазма это не вызвало. Девочки смущались, играли вяло и робко. Только Наташа яростно бросалась к мячу, стремилась посильнее ударить или отпаснуть своему игроку. Если мяч летел по воздуху, она подпрыгивала, норовя боднуть его своей кучерявой головой. Словом, ее команда повела в счете, и противницы заворчали:

– Наташка там, как черт, мотается, а у нас команда слабее... Так нечестно! Пусть она к нам перейдет, а мы вам любую отдадим, какую выберете...

Наташка перебралась в слабую команду, и не прошло десяти минут, как та уже начала выигрывать, На следующий день участницы «исторического матча» охали, жаловались на боль в ногах, а Наташа только посмеивалась:

– Эх вы! Футбол – отличная штука. Я вот у себя во дворе с мальчишками будь здоров как гоняла!

Футбол она действительно очень любила. И отчаянно болела за московских спартаковцев.

Когда многие друзья и подруги Наташи, учившиеся на класс старше, заканчивали десятилетку, она азартно включилась в подготовку грандиозного выпускного вечера. Организовала целый самодеятельный спектакль, усадила подруг за изготовление костюмов, а сама настрочила целый сценарий. Были в нем и серьезные, и шутливые стихотворения, были расписаны роли, вмонтированы песни.

Время наступало грозовое, военное. И это, конечно, отразилось в сценарии.

Наташа что-то набрасывала своим отработанным, чуть склоненным влево, четким почерком, потом решительно зачеркивала написанное, секунду-другую покусывала ручку и снова принималась быстро писать.

– Стихи, конечно, будут паршивенькие, – призналась она девчонкам, – но я все же, как и Пушкин, «чувства добрые» своей «лирой» пробуждаю...

Сочиненные наспех, стихи и впрямь не отличались особыми достоинствами. Но встретили их горячо, много хлопали, и вечер удался на славу.

За поэзию Наташа и до этого принималась не раз. Правда, оттачивать строки, вынашивать образы, короче – заниматься этим делом по-настоящему у нее никогда не хватало терпения. Да, пожалуй, и способностей. Проза – другое дело: живые описания, сценки, картинки природы удавались ей куда лучше. В них Наташа была сама собой, в стихах – нет.

И все же, когда чувства переполняли ее, когда ей хотелось петь, она снова и снова пыталась передать это в поэтический форме:

Вот с каким радужным настроением вступала Наташа – вместе с миллионами своих сверстников – в годы, от которых вовсю тянуло порохом.

В первые же дни войны Наташа, член пленума Коминтерновского райкома комсомола, пошла в военкомат. Но там ей вежливо и твердо отказали в отправке на фронт. Она попытала судьбу еще раз: попросилась в 3-ю Московскую Коммунистическую дивизию.

– Ты же почти ребенок, – устало и грустно сказал ей командир дивизии. – Только школу закончила! Куда тебе на фронт?

Наташа обиделась и расстроилась. На следующий день пошла к комиссару дивизии. Чего только она ему не наговорила! Залпом, не позволяя перебить себя, возразить. И про то, что она хорошо стреляет, ходит на лыжах – вот значки и удостоверения, и про революционное прошлое семьи, которому она не должна изменять, и про то, что всем комсомольцам надо обязательно выступить против врага: что же это за комсомольцы, которые отсиживаются дома, когда стране угрожает опасность?

– ...В общем, вы не можете, не имеете права отказать мне! – заявила она под конец.

И все-таки комиссар отказал.

– Единственное, что я могу сделать, – сказал он напоследок, – это послать тебя в школу снайперов.

Там Наташа и подружилась с Машей. Они и раньше знали друг друга по работе в «Оргавиапроме». Но именно в военной обстановке обнаружилось, что их противоположные характеры отлично дополняют друг друга. Машина молчаливость, скромность уравновешивали порывистую, резкую Наташу. К тому же Маша была помоложе, и Наташа сразу же решила, что ее надо опекать. Но часто получалось наоборот...

– Ой, гречневая каша... – огорчилась Наташа за одним из первых обедов на курсах. – А я ее не люблю! Дома никогда не ела...

– Ну и зря. В ней – сила! – очень серьезно и рассудительно ответила Маша.

– Что ты говоришь? – засмеялась Наташа. – Ну раз сила – попробую. А то мы намаялись сегодня: два раза на стрельбище и обратно... Смотри, пожалуйста, действительно неплохо!

– Маслица добавь...

– Спасибо, кормилица-поилица! – И Наташа потрепала Машу по круглой румяной щеке. – Я еще гороховый суп не люблю, так что ты продолжай меня перевоспитывать...

Девушки учились выбирать огневые позиции, намечать ориентиры, скрытно выходить на рубеж и так же незаметно оставлять его. Потом шла теория – устройство оптического прицела, схемы ведения огня.

Наташа завела большую записную книжку, в которую аккуратно, как в школе, вносила данные прицела, различные схемы, решение огневых задач. А рядом, точно пробуя чернильный карандаш, как-то написала в столбик:

Не раз, видать, после уставного армейского обращения хотелось вспомнить, как ее называли родные и друзья.

Но разве только к этому приходилось привыкать в армии? Сколько неудобств, например, доставляли ей огромные армейские ботинищи! Наташа не жаловалась, лихо топала в них. Но после дождя становилось совсем невмоготу – на подошвы налипали, наверное, тонны грязи! Тогда она, чертыхаясь, ставила ногу на пенек и, как заправский пехотинец, счищала грязь щепочкой. Счищала, чтобы через пять минут снова чертыхаться, снова искать подходящий пенек и щепку...

И все-таки ей нравилась плохая погода! Когда хлестал ливень, она радостно говорила Маше:

– Вот красотища! Сейчас фашистам куда труднее... Пусть льет, пусть у них вся техника завязнет, пусть солдатня из болот ног выдернуть не сможет... Тут их наши и стукнут!

По дороге на стрельбище девушек встречали колхозницы. Останавливали, старались чем-нибудь угостить – огурцами, вишней...

– Дочушки, да неужто вы тоже с ружьями воевать пойдете? – спросила однажды седенькая старушка. – Война – это вовсе мущинское дело. Эвон вы какие махонькие!

– Вот и хорошо, бабусенька, – улыбаясь, ответила Наташа. – Значит, нас враг и не заметит!

– Ишь ты, какая бойкая... На вот поешь огурчика. Нечем больше попотчевать!

– Спасибо. Мы вам сейчас заплатим, у нас деньги есть.

– Как тебе, дочка, не стыдно! Я сама их растила, воду для них таскала, старая... Что же ты угощенье мое рублем меряешь?

Однажды, после особенно удачных стрельб, девушки почистили винтовки, и Наташа о чем-то задумалась, поглаживая лоснящийся от смазки затвор.

– Ты чего? – забеспокоилась Маша. – По дому тоскуешь?

– Нет-нет... Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось? Чтобы сейчас было двадцать девятое января тысяча восемьсот тридцать седьмого года. И чтобы я с этой винтовкой сидела бы в засаде на берегу Черной речки...

– Где это такая речка?

– Забываешь, забываешь историю, Машуня! Это же там у Пушкина была дуэль с Дантесом! Ох, я бы тогда не сплоховала... Пока тот хлыщ к барьеру бы шествовал, я бы навела спокойно и в лоб ему, мерзавцу, так бы и влепила. С одного патрона! Представляешь, остался бы Пушкин жив, сколько бы он еще создал... – И, помолчав, добавила: – Я здесь часто вспоминаю, как он писал «Клеветникам России»: «Так высылайте ж к нам, витии, своих озлобленных сынов: есть место им в полях России, среди нечуждых им гробов...» Правда, здорово? И все сходится! Как будто сегодня сказано...

Двадцать пятого июля на Сретенском бульваре упала и взорвалась бомба. Старый дом со стенами метровой толщины уцелел, но стекла все вылетели, дверь в комнату Наташи вырвало, рамы перекосило, мебель повалило взрывной волной.

Жить здесь стало невозможно, и Наташина мама перебралась к своей сестре. Там и ждала писем от Наташи.

А та взяла да и заявилась сама, окончив снайперские курсы. Двадцать шестого августа раздались два энергичных звонка в Надину дверь – так звонила только она!

– Здравствуйте, мои хорошие... Как я по вас соскучилась! Ой, мамуленька, я там приучилась есть гречневую кашу. Какая дура была раньше – столько в жизни потеряла!

Снова Москва – затаившаяся, готовая к отпору... Налеты фашистских стервятников, хищных ночных птиц... И опять Наташа – в каске, с противогазом на боку и щипцами в руках – дежурит на крыше...

– Понимаете, – рассказывала родным, – злюсь во время налетов ужасно. Стою и ругаюсь, сжимаю кулаки от ярости, когда появляются в небе проклятые фашисты.

Сил больше нет торчать в тылу. Ведь я же снайпер, мое место на фронте!

И вот шестнадцатого октября мама проводила дочь на сборный пункт Московской Коммунистической дивизии. Наташа видела, что мама изо всех сил крепится, что вся – как натянутая струна. Но не позволила себе ни слезинки, ни вздоха.

Правда, перед расставанием мама долго стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, смотрела на бульвар, на Чистые пруды, будто старалась угадать, пройдет ли ее дочка этим знакомым путем обратно с войны живой и невредимой.

Прощаясь, Наташа изо всех сил обняла маму:

– Мамусенька, будь молодчиной и жди меня с победой. Не волнуйся, ничего со мной не случится. А я нашу боевую семью не подведу! Так и передай бабушке. Вот и стала твоя Туська снайперенком...

Обмундирование Наташа получила хорошее, теплое: ватную стеганку, брюки. А вот с обувью вышла заковырка. И пришлось ей отправляться на сборный пункт в своих туфлях. Сапоги обещали выдать только в части.

...Позади еще один день, пропахший пороховой гарью стрельб. После учений, которые, как известно, и должны быть тяжелыми, до чего славно хоть немного посидеть у титана, выпить кружку чая фирменной Женькиной заварки.

– Спасибо, пулеметчики! – откланялась Наташа. – Теперь мы вас в гости ждем. У нас, конечно, такого пузатого чайника нет, да и заварка вышла, но кипяточек обеспечим...

– А мы хвою заварим! Хвойная водичка витаминная... Ждите – заявимся!

Заявились ребята довольно быстро – на следующий день к вечеру. И что же они обнаружили? Наташа была в наряде – стояла на посту. Службу несла она, как заправский армеец, – строго и четко, попытки заговорить с ней ни к чему не привели.

– Ну и угодили... Чай да сахар! – Женька даже присвистнул с досады.

– Ладно тебе! Мы же не предупредили, – сказал Борис. – А что до твоего сахара, так все равно песок у тебя в кисете пополам с махоркой.

Леня смотрел на Наташу. Ну конечно же она их заметила. Но пока в наряде, к ней даже подойти нельзя. Значит, в этот вечер встреча не состоится... А ведь Наташа явно скучает! Ее одинокая фигурка грустно маячит сквозь падающий снежок...

– Братцы! А ну давайте развеселим отдельных скучающих товарищей! Борис, Женя, Сережа, становитесь потеснее и поближе. Споем, а?

И Леня негромко, но так, чтобы Наташе было слышно, запел «Эскадрилью». Ребята дружно подхватили.

Спели еще несколько песен, а закончили Лениной любимой «Никогда, никогда не унывай!».

Аплодисментов устроители концерта, конечно, не ждали, но получили нечто большее: их единственная слушательница не выдержала и, явно нарушая устав, помахала рукой, а потом прижала ее к сердцу – поблагодарила...

Смеркалось, когда ребята возвращались в свою часть. На западе уже отчетливо полыхали орудийные зарницы и явственно громыхала канонада.

– Короткими перебежками – вперед! – И тут же: – Ложись! Окопаться!

Дыхание еще прерывисто, еще так жарко, что хочется сбросить с себя снаряжение, а нужно плюхнуться в талый снег, который под тобой сразу же превращается в лужу, а начать маленькой лопаткой долбить крепкий грунт. А когда насыпан бруствер, необходимо врыться в землю как можно глубже, чтобы она, родимая, укрыла от вражеских пуль и осколков.

Марш-бросок... Кажется, он бесконечен! Сколько ни пройдено, все никак не кончаются намеченные семь километров...

Но когда ноги уже отказываются не только бежать, а даже идти, Борис, сложив руки рупором, зычно орет:

– А ну, братва, даешь по-студенчески! Что нам семь километров, когда мы кроссы по десять бегали!

Именно тогда приходит второе дыхание. Еще рывок – и конец. А Женька, отдуваясь, тут же заявляет:

– Марш-бросаться – как стихи писать: главное – не сбиться с ритма!

Так бойцы Коммунистического батальона, студенты-добровольцы, готовились к боям...

Пальцы, привыкшие записывать лекции и делать лабораторные работы, научились заряжать на морозе пулемет. Глаза стали точно определять расстояние до цели. Плечи свыклись с прикладами винтовок.

Вечерами Леня записывал в тетради с красной обложкой:

И девушки тоже не теряли даром времени. Они учились метать гранаты и менять позиции под огнем, стрелять из автомата и пулемета, бегать на лыжах, ориентироваться на местности.

Редко теперь собиралась их компания. Но когда все же удавалось, ребята наперебой старались развеселить подружек.

Домовитая Маша сразу же бралась присматривать за чаем – сначала за стареньким титаном, потом за здоровенным пузатым чайником, а Наташа задумчиво перелистывала томик лермонтовских поэм, найденный в Щукине. Знакомые кавказские вещи – «Беглец», «Мцыри», «Исповедь» – здесь, ранней зимой, как-то по-особому волновали ее.

– А я еще не успела побывать на Кавказе, – задумчиво сказала она однажды. – И вообще, так хочется поездить, попутешествовать!

– Где, интересно? – полюбопытствовал Женька.

– Да все равно. Знаешь, я люблю закрыть глаза и пальцем раз – в карту! Что выпадет...

– И что же тебе выпадало?

– А вот что, будущий мореплаватель: слышал ли ты что-нибудь о Проливе десятого градуса?

– Ты мне название скажи. А то что это за координата непонятная?

– Это и есть название: Пролив десятого градуса. Он – между Андаманскими и Никобарскими островами и соединяет Андаманское море с Индийским океаном.

– Ишь чешет! – восхитился Женька.

– А как же? Я над этим проливом, может, трассу для своего полета прокладывала...

– Вы опять про путешествия? – спросил, входя, Леня. – Наташа, попроси Женю прочесть стихи о странствиях. Есть у него такие...

Женька не стал ломаться. Он хлопнул ладонями по коленям, прищурился на трепещущий язычок пламени керосиновой лампы и чуть нараспев, как настоящий поэт, начал декламировать глуховатым голосом:

Тут Женька поперхнулся, кашлянул в кулак и смущенно закончил:

– Ну, дальше там ерунда, личное...

– Молодец, Женя! – искренно похвалила Наташа. – Смотри, пожалуйста...

– Могу кое-что дополнить, – по-школьному поднял руку Леня. – Думается мне, что какая-то роковая встреча была во время каникул в Сибири. Провел наш Женечка в обществе таинственного друга вечер, потом пришел домой и предался размышлениям. Взгрустнулось ему: каникулам конец, наступает расставанье... И вообще: что впереди? Вот и началось гадание: возможно, то, возможно, это...

И надо сказать, что действительно возможно все! Особенно в плане боя... А вот насчет капитанства, наверно, ты все-таки опоздал...

– Еще посмотрим, – хмуро возразил Женя. И, немного помолчав, добавил: – А про все остальное более-менее угадал, Шерлок Холмс чертов...

– Слышь, Жень, – тактично перевел разговор Леня, – я чего-то вдруг подумал: вот разобьем мы фашистов, вернемся в Москву со своим пулеметом, доставим его на Самотеку в институт, закатим в двести первую аудиторию и тех, кто вместе с нами тогда в райком пошел, а перед сборным пунктом сбежал, спросим: «Ну, как тут у вас идет учеба? Как совесть – не мучает? Как сон – не беспокойный ли?»

...Тогда, после митинга в институте, ребята двинулись в райком комсомола большой компанией. Взволнованно разговаривали, спорили и только у райкома обнаружили, что было их сначала восемнадцать, а стало... пятнадцать. И не раз потом вспоминали друзья сбежавших, негодовали, поражались тому, что нашлись среди студенческой братии шкурники и трусы!..

– Это можно... – охотно согласился Женька. – Дело за малым – фашистов разбить!

– Неужели думаешь, война затянется?

– А ты не видишь этого? Или не хочешь видеть?

– Да оставь свой скепсис! Наша оборона их измотает, а потом свежие силы как дадут – и погонят!

– Знаете, мальчишки, – быстро вмешалась Наташа, – я все время думаю о своих ребятах, у которых была вожатой. Я тогда мечтала, что кто-то из них станет поэтом, кто-то ученым, кто-то обязательно героем. И вот теперь фашисты, может, убивают тех девчонок, которые меня тормошили, играли со мной. Сколько детей, сколько мирных жителей погубили эти кровососы... Ох, скорей, скорей на фронт!

– Я слышал, что до Нового года нас продержат здесь, – сказал Леня. – Ведь идет накопление сил и техники! Теперь после Ельни мы их точно погоним.

Ребята вытащили кисеты, сшитые из парашютного шелка, свернули самокрутки, задымили...

– Небо коптите? – Наташа помрачнела. – Я теперь как на него гляжу, когда воздушный бой наблюдаю, так прямо из себя выхожу: не могу переносить, когда наш самолет сбивают. Словно мое собственное сердце падает и разбивается. Устроить бы так, чтобы наши самолеты в любом случае дотягивали до своих! Может, какой-то дополнительный двигатель поставить или что-то еще... А то стоишь, смотришь, и ногти в ладони врезаются оттого, что ничем не можешь помочь.

Леня понимающе кивнул: он знал об авиамечтах, об экзаменах в МАИ... Поэтому отлично чувствовал, что происходит у Наташи в душе. Вообще, ему как-то день ото дня становилось все ближе, все роднее то, что она говорила, что делала, как смотрела, улыбалась... А улыбалась она очень здорово! В продолговатых глазах загорались искорки, уголки губ поднимались вверх...

Наташа как-то рассказывала о выпускном вечере в школе, о своем платье – белом с синими крапинками. И Леня ловил себя на том, что часто пытается представить ее не в гимнастерке и шинели, а именно в этом платье. И еще ловил себя на ежедневном придумывании для нее ласковых уменьшительных имен и прозвищ. В день ее рождения – двадцать шестого ноября – Леня подарил Наташе новинку – только что вышедшую книгу академика Тарле о Суворове.

Леня старался почаще навещать их с Машей. И чувствовал, что его визитам рады. Когда однажды, будучи поблизости, он не смог забежать, Наташа прислала ему разносную записку и в конце ловко – как она умела! – нарисовала поросенка с хвостиком-завитушкой. Леня ответил покаянным письмом и изобразил единственно, что умел сносно, – кошку. А потом они встретились, посмеялись друг над другом и от души погоняли на лыжах в большом заснеженном овраге, ну, так, словно это было в мирной Москве, в каком-нибудь Измайлове. И Наташа звонко смеялась, а щеки ее полыхали от мороза... А может, и не только от него?..

А потом – опять учеба, напряженная боевая учеба. Их части по-прежнему стояли близ Тушино, на берегу канала. Здесь был создан оборонительный рубеж – бетонные колпаки ДОТов, пулеметные гнезда...

Глядя на них, Леня думал, что тут врагу не пройти. Ведь позади – Москва! Фашисты бахвалились, что они уже разглядывают ее в бинокли. В армейской газете, доставленной пулеметчикам, в ответ появилась карикатура: посиневший от холода Гитлер сидит на сугробе снега и смотрит в геббельсовские сводки, скрученные наподобие бинокля, а перед ним – огромный кукиш.

Вскоре ребята узнали о подвиге рядового Сосновского – одного из защитников Москвы.

...Его часть контратаковала, но несла большие потери из-за сильного вражеского огня с фланга. Это грозило срывом наступления. Сосновский пополз к вражескому дзоту, пытаясь уничтожить его связкой гранат. Но взрыв лишь слегка повредил дзот, фашистский пулемет продолжал поливать атакующих свинцовым дождем. И тогда Сосновский бросился на амбразуру, телом своим закрыв ее. Длинная очередь пробила его грудь. Но очередь эта была последней, пулемет врага замолчал, и гитлеровцы были выбиты...

С севера и с юга на Москву надвигались крупные танковые группировки врага, шли тяжелейшие бои.

Однажды ночью полк подняли по тревоге.

– Занять оборону! – приказал командир полка капитан Довнар.

– Неужели фашисты прорвались? – размышлял вслух Женя. – Тогда надо танки артиллерией встречать!

– Ладно-ладно, полководец, – неожиданно прикрикнул на него Сережа. – Смотри лучше, куда какие гранаты кладешь! Не путай: вот сюда – лимонки, а сюда – противотанковые. С ними и будешь танки встречать, если артиллерия не успеет...

Пулеметный расчет устроился в одном из бетонных колпаков на берегу реки Сходня. Все было готово – винтовки и гранаты, «максим» и ленты, набитые обычными и зажигательными патронами. И тут-то пулеметчики почувствовали, что ночь выдалась весьма морозной.

– Это под колпаком бетонным так студено... – сказал друзьям Леня.

– А нам что – от этого знания теплее? – резонно спросил Борис. – Давайте лучше сообразим, как согреться. Иначе в случае опасности руками двигать не сможем.

– Тут, пониже по берегу, деревья поваленные есть. Можно дровишек принести, – предложил ушлый Женька.

– Ты что, костер собираешься разводить? – удивился Леня. – Нельзя – демаскировка.

– Так это на открытом месте нельзя! А я предлагаю в блиндаже, позади колпака. Дверь закроем, а дым выведем вбок. Лады?

Костерок разгорался как-то нехотя. Неохотно уходил и дым: много его оставалось внутри. Резало глаза, першило в горле, но все же стало немного теплее. Вскоре все до того прокоптились, что на черномазых лицах выделялись лишь зубы и глаза.

Леня организовал дежурство у пулемета, а остальные засели в блиндаже. Прошло около часа. Вдруг сверху донесся какой-то шумок.

– Затопчите костер! – крикнул Леня и выскочил наружу.

Поверху к колпаку приближалась группа военных, которую сопровождали командир полка и лейтенант – комвзвода. Леня обернулся, посмотрел на свой расчет – черт возьми, – негры натуральные! Но делать уже было нечего...

Он вскочил на бруствер и шагнул к первому военному, сразу узнав в нем генерала Артемьева.

– Пулеметный расчет занимает огневой рубеж. К бою готовы!

Артемьев глянул все понимающими глазами на молодого командира, на его расчет, легонько улыбнулся и ничего не сказал. Прошел вокруг колпака, заглянул внутрь, проверил сектор обстрела и... остался доволен.

– Вот только замаскировать надо точку получше и перекрыть ход сообщения, – обратился он к лейтенанту. – А так все в порядке. Как самочувствие, расчет? Нормальное? Ну, несите службу. Пошли дальше, товарищи... – И начальство двинулось мимо прокопченного блиндажа.

Отбой объявили через сутки. И снова начались учения. А в это же время – ребята знали – разворачивалось гигантское сражение за Москву, и весь состав Коммунистической дивизии, естественно, рвался в бой.

Действительно, дивизия в те дни получила задание провести разведку боем в районах Солнечногорска, Наро-Фоминска, Истры, Волоколамска.

Восемнадцатого ноября одна из групп разведчиков изучала систему огня противника вблизи Солнечногорска. У деревни Литвиново разведчики разделились на группу прикрытия и ударный отряд.

– Встречаемся у Есиново. Если нас будут преследовать, постарайтесь отсечь их фланговым огнем, – сказал командир взвода, входящего в ударный отряд.

Забрезжил рассвет. Короткими перебежками, от дома к дому разведчики миновали окраину Солнечногорска.

Тишину нарушало только легкое похрустывание снега под ногами.

– Стой! – шепотом скомандовал командир взвода. – Отсюда уже можно засекать. Вон зенитная батарея.

– А слева, за домами, – еще одна!

– Жаль, что не видно площади... Придется продвинуться вперед. Фашисты сами нам такую возможность предоставляют: часовых нет. За мной!

Танки они заметили, не доходя площади.

– Еще ближе! – приказал командир. – Пойдете вдвоем: один – прямо, другой – справа...

Немецкий часовой обходил колонну танков. Он шел вдоль машин, махал руками, стучал ногой об ногу, греясь, – словом, чувствовал себя вне опасности. Но, когда вышел на открытое место, снял винтовку с плеча и внимательно оглядел площадь, вдруг заметил тень, мелькнувшую от дома к дому. Часовой вскинул винтовку, выстрелил. Но тут же второй разведчик, вынырнувший сбоку, свалил его ударом штыка.

– Назад! – крикнул командир. – Ложись!

Разведчики укрылись за домами и приготовились к схватке. Они ждали тревоги, бешеного огня, окружения... Но вокруг по-прежнему было тихо.

– Крепок, видать, зоревой сон у фашистов, – усмехнувшись, сказал командир. – Ну и слава богу.

Фашисты обнаружили отряд только по выходе из города. Застрочили пулеметы и автоматы, по шоссе к деревне Есиново помчались мотоциклисты, чтобы преградить разведчикам путь отхода. Но у обочины шоссе из заснеженных кустов по мотоциклистам стеганули очереди автоматов – это в бой вступила группа прикрытия.

Соединившись, разведчики отбили первый натиск преследователей. А затем резко свернули с шоссе и по западному берегу Клязьмы спустились к водохранилищу.

Двое разведчиков, прикрывавших отход у Есиново, погибли. Командир взвода был тяжело ранен. Но добытые такой ценой сведения о скоплении танков, о расположении вражеской артиллерии оказались очень нужными командованию.

Через пять дней, двадцать третьего ноября, на этом же направлении разведку боем произвели более крупные подразделения: два стрелковых батальона, усиленные двумя артиллерийскими батареями и противотанковым истребительным дивизионом.

На подступах к Солнечногорску при переходе железнодорожного полотна фашисты встретили разведчиков орудийным огнем.

– Батарея, к бою! Осколочными!.. – раздалась в ответ команда. Началась артиллерийская дуэль.

Фашисты стремились не только создать непроходимую огненную преграду, но и оттеснить разведку от города и уничтожить ее. Перешла в атаку вражеская пехота, которую поддерживали танки.

– Орудия – вперед, на прямую наводку! Бронебойными! – скомандовал командир батареи.

По щитам звонко били пули и осколки, то и дело ударялись комья мерзлой земли, вывернутые разрывами. Но артиллеристы продолжали вести огонь прямой наводкой по фашистским танкам.

У панорамы первого орудия упал на станину наводчик. Осколок снаряда исковеркал его каску. Убитого оттащили, и к прицелу стал командир орудия сержант Маланин. К тому времени он уже был ранен в грудь, но, пересиливая боль, продолжал бить но танкам прямой наводкой. Вот один танк дернулся и замер... Еще одно попадание – и снесена башня... У другого лопнула и разметалась по снегу гусеница...

Поблизости опять разорвался вражеский снаряд. Ничком упал заряжающий. Осколок сорвал кожу с виска Маланина. Сержант вытер кровь, заливавшую глаз, и снова приник к панораме, крича:

– Снаряд! Подносчик, давай снаряд!

Пока батарея отбивала атаку немецких танков, ударная группа двух батальонов ворвалась с севера в Солнечногорск и разгромила заранее засеченные зенитные батареи, облегчив тем самым действия нашей авиации.

На следующий день артиллерийский истребительный дивизион отразил натиск фашистских танков и мотопехоты. А второго декабря группа разведчиков вместе со взводом танков смелым рейдом захватила четыре населенных пункта. В их руках оказались три фашистских танка, тридцать пять автомашин с боеприпасами, двадцать пять мотоциклов, много оружия...

Вот как на деле выглядело то самое «соприкосновение с противником», о котором записал в дневнике Леня.

Конечно, к разведке боем допускались лишь самые опытные из числа бойцов и командиров Коммунистической дивизии. В разведывательные группы отбирались те, кому уже довелось повоевать с японскими интервентами, с белофиннами, или по крайней мере прошедшие срок службы в армии.

Но молодые пулеметчики, бывшие студенты, тоже рвались в бой. Как же так: идет битва за Москву, а их, москвичей-добровольцев, не допускают участвовать в ней? Почему преимущество за теми, кто уже имеет военный опыт? Разве этот опыт приобретается не в бою?

И однажды, почувствовав себя совсем обделенными, Леня, Борис, Женя, Сережа и их товарищи пришли к политруку роты – старому коммунисту Петрухину.

– Думаете, одни в бой рветесь? Вся дивизия стремится на передовую! – строго сказал им Петрухин. – Но раз нас держат на этом рубеже, значит, так нужно. Пора привыкать к дисциплине и перестать мальчишествовать... – И мягко, по-отечески добавил: – Как вас таких сразу в бой бросить? Пропадете ведь без толку!

– Как это без толку? – вскинулся Женька.

– Представь себе! Вы бы лучше вот о чем подумали: обстановка тяжелейшая, бои смертные на подступах к столице, каждый штык на счету, а нас – добровольческую дивизию – все-таки до поры тут выдерживают... Еще стрельбы, еще учения... в такое-то время! Стремятся получше подготовить вас к боям... О чем это говорит? О заботе. Цены такой заботе нет! И еще – не только о сегодняшнем дне там думают. Значит, есть твердая уверенность в том, что под Москвой фашистам от ворот поворот дадут. Подумайте-ка над всем этим и вы...

И опять потянулись будничные дни, туго, как обойма патронами, заполненные черновой работой. Поздно вечером третьего декабря Леня отметил в дневнике:

И, не удержавшись, приписал:

Днем пулеметчики слышали гром боев, проходивших впереди. По ночам на горизонте полыхали зарева сражений. Мимо расположения дивизии безостановочно двигались вереницы войск, шла боевая техника.

Десятого декабря по полку разнеслась радостная весть: фашистские войска разгромлены под стенами столицы.

– Как будто гора с плеч! – ликовал Борис. – Теперь и жить, и воевать будет легче, раз Москва в безопасности!

– Ох, штатские вы люди! Когда же военная косточка все-таки даст себя знать? – воскликнул Женька. – «В безопасности! » – так бухгалтер-пенсионер рассуждать может. А ты – боец, военный человек и должен представлять, какой ценой победа эта оплачена, сколько наших на том рубеже последнем полегло. Ты понимать обязан, что неспроста столько дивизий фашистских под Москвой сломили. Я от души восхищаюсь нашим контрнаступлением, нашим ударом по группировке «Центр», чтоб ей в аду центральное место нашлось. Понял?

– Понял, – миролюбиво отозвался Борис. – Вот только жаль, без нас на сей раз обошлись...

– Ничего. Нам же разъяснил Петрухин, что к чему. И наши «максимы» дадут еще веером по врагу, недалек час!

– Молодец! Налицо явный рост сознательности, – шутливо похвалил Женьку Леня.

– Ну спасибо. Это параллельно с ростом результатов в стрельбе, – возгордился Женька.

Вечером к пулеметчикам забежали Наташа и Маша. Смеющиеся. Радостные.

– Я сразу папе с мамой написала, – доложила Маша. – Может, кто из братьев уже откликнулся... А то писем от них долго не было.

– Мальчики, давайте устроим вечер воспоминаний, – предложила Наташа. – Пусть каждый расскажет что-то интересное из своей мирной жизни...

Вечер воспоминаний открыл Борис. Он очень смешно изобразил, как играл со своим младшим братишкой Мишей, как тот во всем пытался обязательно подражать ему.

Сережа описал свой класс в школе, товарищей, и как-то так в его рассказе получалось, что самое интересное происходило с кем-нибудь из них, а не с ним...

В этот вечер, к удивлению всех, знавших об авиационном пристрастии Наташи, выяснилось, что и Маша болеет летным делом.

– ...Ой, как увижу в небе самолет, так у меня в груди замирает все, – чуть нараспев говорила Маша, глаза ее при этом округлялись, и лицо принимало какое-то испуганно-восторженное выражение. – Кажется, ничего на свете не пожалела бы, только бы самой испытать такой полет, самой повести машину. Ночей не спала – переживала из-за этой мечты своей. Боялась матери сказать. Братья у меня с техникой дело имели, папа – тоже рабочий человек. За них я не сомневалась. А мама всю жизнь над нами тряслась, как наседка, выводок свой пестовала и, конечно, могла воспротивиться...

Так оно поначалу и вышло. Сказала маме, а она в панику: «Что это ты надумала? Разве девичье дело – самолеты в небе водить? Страсть-то какая! Ну, мужчины – сильные, храбрые, выученные для этого дела... Им положено летать. А ты, пигалица малая, еще убьешься...» – Маша улыбнулась своим воспоминаниям. – А я в ответ: «Буду готовиться. Вот кончу школу рабочей молодежи и непременно в летную буду поступать. Ты же знаешь, мама, слово у меня твердое! Если надумаю, так и сделаю».

Так надо же было беде случиться! Через несколько дней и по радио, и в газетах сообщение: погибли в испытательном полете Серов и Осипенко. Я переживаю, реву, а тут мама ко мне подступает с газетой в руках. «Видишь, – говорит, – уж какие были летчики, мастера, надо думать, а погибли молодыми, на свете не успели пожить. Смотри, дочка, не случилось бы и с тобой такого! Не ходила бы ты в эти самые летчики. Мало ли на свете другого хорошего дела?»

Я ее так и этак переубеждала: и про подвиги говорила, и про то, что первые в любом деле всегда на риск идут, чтобы остальным легче было... Вижу, вроде, понимает, а до конца согласиться – вот именно насчет дочки своей – не может... – Маша вздохнула так по-ребячьи, что все улыбнулись. – Но судьба по-своему рассудила: не вышло со школой летчиков. Тогда поступила я работать в трест «Оргавиапром», там и Наташу повстречала! – Маша с улыбкой положила руку на плечо подруги. – Ну а потом уж другая была школа – снайперская... Только я с мечтой своей не распростилась, нет! Я ее просто до поры до времени отложила. А вот кончится война, мы с Наташей вместе на летчиц выучимся. Верно я говорю, Наташенька?

Наташа молча кивнула. Она в этот вечер была непривычно грустной.

А наутро снова были тактические учения. Пришлось ползти с пулеметом по триста-четыреста метров, потом стрелять. После такой «снежной пахоты» прерывалось дыхание и дрожали руки. Но потом как-то приноровились, и стрельба пошла.

Командир роты отметил комсомольский расчет в числе передовых. Леня в связи с этим возликовал.

– Отдыхайте, герои! – крикнул он друзьям. – А я вам щец горяченьких расстараюсь. Давайте котелки...

В обратный путь, чтобы щи не остыли, Леня двинулся напрямик – через железнодорожные пути, которых была тьма-тьмущая. Шагал в каком-то подобии ритма: шаг – через рельсу, еще – опять через рельсу, потом два шага обычных и снова – через рельсу, через рельсу...

От котелков поднимался аппетитный парок. Леня шел и вспоминал грустный Наташин взгляд, прощальную ее улыбку...

Но стоило чуть задуматься, как он выпал из ритма, не обратил внимания на последнюю рельсу, не так шагнул – и полетел в снег, роняя котелки. Выплеснувшиеся крутые щи обварили ему щеку.

Леня вскочил, чертыхаясь, подхватил котелки с остатками щей и заторопился к своим. «Растяпа! Обалдуй!» – ругал он себя, яростно скрипя снегом.

– Вы уж извините, братцы! – смущенно сказал Леня товарищам. – Расплескал я часть... Но вам-то, наверное, хватит, мне есть совсем что-то не хочется...

– Ну-ка бери ложку! – прикрикнул на него Женька.

– Постой, а что у тебя со щекой? – спросил Сережа.

– Да упал я и обварил ее малость... – нехотя признался Леня.

– Ничего себе – малость... А ну, топай к санинструктору! – распорядился Борис. – Давай-давай... не сопротивляйся!

Санинструкторша, увидев Ленино лицо, заохала, захлопотала... Потом отыскала какую-то мазь, обработала щеку и старательно забинтовала всю голову, навернув на нее, пожалуй, целый километр бинта.

– Куда столько! – сопротивлялся Леня. – Что я – тяжело раненный?

– Не спорьте, товарищ пострадавший! – официальным тоном ответила девушка. – Хотите, чтобы поскорее прошел ожог – подчиняйтесь. Я вас перевязываю по всем правилам.

– Ну ладно, практикуйся, – сдался Леня. А про себя тоскливо подумал: «Эх-ма, я ведь хотел к Наташе заглянуть сегодня. Куда же я пойду таким чучелом?»

Ребята встретили его веселым гоготом.

– Ну ты и хорош! – забавлялся Женька. – Не то султан турецкий, не то дьячок из чеховской «Хирургии»!

– На тебе теперь самая большая каска болтаться не будет! – подключился Борис.

И даже деликатный Сережа смеялся, глядя на Леню извиняющимися глазами.

Леня и сам понимал, что выглядит нелепо, поэтому не сердился на друзей.

– Все бы вам поржать, зубоскалы! – буркнул он и криво, в одну сторону, улыбнулся: в другую было больно. Немного посидел, покурил, глядя, как тает сизый махорочный дымок, потом решительно встал.

– Куда? – строго спросил Женька. – Другой фасон тюрбана захотел?

– Уймись, дай отдохнуть своему фонтану, – буркнул Леня и вышел.

«Ну и пусть девчонки посмеются, – думал он, быстро шагая знакомым маршрутом. – Это даже лучше: настроение у них подымется! Буду сегодня, точно клоун в цирке...»

– Что это с тобой, Леня? – изумилась Маша. – Обморозился или зубы болят?

А Наташа только посмотрела – внимательно и участливо. Словно одновременно и спросила, и пожалела.

– Ранен я, доблестные снайперы, – изрек Леня. – А кем, в жизни не догадаетесь! Представьте себе – щами. И попадание точнехонькое – в самую щеку.

Маша прыснула. Наташа усмехнулась, но тут же нахмурилась:

– Брось дурака валять! Что случилось?

– Объясняю: спикировал я на котелок с горячими щами, – пытался выдержать взятый тон Леня. Но, видя, что публика не смеется, сник. – Ну, нес ребятам щи и упал.

– Небось мыслями был где-то в тридевятом царстве, вот и упал, – сказала Наташа.

– И не в тридевятом, а гораздо ближе, – возразил Леня, чувствуя, что краснеет под слоем бинтов. Но заметил, что и Наташа смущенно зарумянилась.

– Ладно, щами раненный, посумерничай с нами, – предложила она.

– Продолжаете воспоминания?

– Нет, совсем наоборот. Мы с Машенькой фантазировали насчет будущих боев...

– Представляю! Кукушек фашистских небось, как орехи, щелкали?

– Конечно. А тебя мы воображали чапаевской Анкой-пулеметчицей. Подпускаешь ты атакующих гитлеровцев поближе и...

– Ясно-ясно. Только почему меня надо Анкой представлять?

– Щи тебе поубавили чувство юмора, Ленечка, – рассмеялась Наташа.

И снова был чудесный вечер, когда за каждой, даже шутливой, фразой таилось столько важного, до поры не сказанного, что кружилась голова.

Вернулся Леня поздно, в великолепнейшем настроении. Даже щека болела меньше! Женя опять пытался шутить, многозначительно подмигивал, но Леня его не видел и не слышал. В его голове почему-то, точно пластинку заело, крутилась фраза из оперетты: «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось?..»

Двадцать восьмого декабря на исходе ночи сыграли боевую тревогу. В шесть утра полк двинулся колонной на запад.

– Ну, на этот раз точно на фронт, – сказал Женька.

– Пора б! – согласился Леня. У него к утреннему возбуждению, к предчувствию боевых действий примешивалось только одно: где там девушки, к какой роте их прикомандировали, идут ли они вообще с ними? Конец его терзаниям положил Борис. Командир роты посылал его с каким-то донесением к комбату. Вернувшись, Борис на ходу рассказал:

– Комбат наш идет вместе с командиром полка. Ох, и бравый же мужик капитан Довнар! Подтянутый, весь в ремнях, в венгерочке своей. Сразу видно – кадровый командир. А за ним движется комендантский взвод и снайперши наши. – И снизив голос: – Я узнал, что идем в район Нахабино, по направлению к Истре...

– Немцы были в Нахабино? – спросил Леня.

– Нет, не дошли...

«Раз девчонки в нашей колонне, – значит, еще увидимся», – успокоился Леня.

На привале командир роты объявил пулеметчикам:

– Товарищи бойцы! В дивизии начинаются особо ответственные военные учения. Условия будут непосредственно приближены к фронтовым. Маневры, стрельбы, ночевки в лесу... Необходимо показать в лучшем виде все, чему вы научились,

– Эх ты, пророк! – бросил Борис Женьке. – «На этот раз точно...»

– Да не кипятись! – Женя не растерялся. – Мы с вами, друзья, как по ступенькам, приближаемся к фронту. Может, эти учения – как раз последняя ступень!

Тридцатого декабря Леня узнал, что девушки-снайперы остановились в Дедове. Вот обида: все время были вместе, каждый вечер он видел Наташу, а Новый год придется встречать врозь!

Ночью Лёне снился какой-то нескончаемый пеший переход. А потом все исчезло, и вдруг появилась Наташа. Улыбается, протягивает обе руки...

Прозвучала команда «Подъем!», а он никак не мог полностью очнуться от сна. Сонно тряхнул головой, протер лицо снегом. Едва зажившую щеку остро кольнуло холодом. Леня сразу пришел в себя.

– Что у нас с утра? – спросил Бориса.

– Подготовка матчасти.

– Братцы, выручите меня, а? Я на часок отлучусь. Говорят, в Дедове почта работает. Я своим телеграмму отобью, ведь сегодня тридцать первое!

– Дуй! – милостиво разрешил Женька. – Да не тащись пешком, возьми лыжи.

Леня хорошо разогнался и вовсю пошел одновременным, далеко вперед выбрасывая палки и налегая на них. Он взмок, но быстро домчал до Дедово, быстро разыскал почту. Оказалось, что та еще не работает.

А вот снайперов он не смог найти нигде. Обошел село вдоль и поперек, уходил и снова возвращался, спрашивал встречных. Увы!.. А ему так хотелось повидать Наташу, поздравить с Новым годом.

Чувствуя, что уже прилично запаздывает, Леня поспешил назад, решив про себя: «Эх, уж, видно, я неудачливый такой на свет родился!»

В дневнике вечером он записал:

В первых числах января появилась еще одна запись:

Экзамен пулеметчики сдали хорошо: студенческая братва к сессиям привычна! Но выматывались здорово.

Учения шли трудные, одно сменялось другим... Видеться друзьям удавалось все реже. И наступила эпистолярная пора – пора писем и записок, посланий домой и записей в красной тетради – общем дневнике.

В монотонный перестук колес неожиданно вплелась песня. Из теплушек неслось дружное: «Стоим на страже всегда-всегда...»

– Что это за песня? – спросил Сережа. – Напев какой-то старинный вроде, а слова – современные...

– Салажонок ты все-таки, Серега, как говорят бывалые моряки! – Женька хлопнул друга по плечу. – Хоть ты тогда только в школу собирался, но знать-то должен! Лень, а ты знаешь, что это за песня?

– Времен конфликта на КВЖД, что ли?

– Точно. Когда в двадцать девятом белокитайцы на нас полезли, Краснознаменная Дальневосточная им так врезала – костей не собрали. Про то и песня... Слышишь?

И Женька подхватил новый куплет:

Припев пели уже все вместе:

На полустанках поезд замедлял ход, и бойцы разглядывали шедшие навстречу по проселкам обозы.

На расшатанных телегах ютились детишки, закутанные в одеяла. Старые и молодые женщины шли рядом с телегами, подталкивали их, помогая исхудавшим лошаденкам. Кое-где на телегах «командирски» восседали старики. По раздрызганному колесами и копытами снегу гнали скот...

Это уходили на восток поднятые вражеским нашествием мирные жители.

Стоило поезду приостановиться – притормаживал и очередной обоз. Морщинистые, смуглые от солнца и земли, старушечьи руки покрывали широким крестным знамением теплушки с бойцами. Ребятишки вылезали из-под одежек, с любопытством разглядывая тех, кто скоро пойдет на войну и разобьет всех фашистов. Многие женщины ударялись в слезы – видно, уже успели потерять на фронте отца или мужа, брата или сына. Но все так смотрели на молодых бойцов, будто хотели сказать: «Ребята дорогие! Ох, силен враг! Сможете ли вы одолеть его? Смотрите! Не сробейте! Да живыми постарайтесь остаться – ведь совсем еще молоденькие, жизни-то не видали...»

– Вот черт, как глядят, – пробурчал Женька, отводя глаза.

– Чего ты удивляешься, чудак? – пожал плечами Леня. – Нам еще только предстоит испытать опасность, а они уже войны нахлебались досыта.

– Мы, когда рвы копали, тоже побывали под бомбежкой.

...Это произошло в первые дни войны. Для начала комитет комсомола института направил ребят покрепче на работу: около одного завода нужно было срочно вырыть котлован и наполнить его водой.

Потом понадобилось проложить к заводу кабель от трансформаторной будки, и они долбили асфальт и камни. Работа была тяжелая, а оказалась всего лишь тренировкой перед тем, что ждало их в следующие месяцы на спецработах – строительстве оборонительных сооружений.

Леня тогда забежал попрощаться с родителями, лихо наврал матери, что вместе с другими комсомольскими активистами едет эвакуировать школьников.

На ипподроме их построили по районам. Каждый район стал ротой, а Леня – неожиданно для себя – командиром роты коминтерновцев. Очевидно, где-то в списках было указано, что он член ревизионной комиссии райкома.

Что ж, рота так рота! В ней – сто три человека, два взвода: в одном – своя братва, студенты, в другом – сезонные рабочие.

– Рота! На погрузку шагом марш! – И это тем самым тенорком, которым привычно было песенки студенческие заводить, да и то лишь в своей компании.

С Белорусского вокзала повезли их в сторону Смоленска. А когда привезли к месту назначения, началась неразбериха: железнодорожники свое дело сделали – и обратно, местное начальство знать ничего не знает. Командиры рот собрались и наскоро обсудили, как связаться с военным командованием, как получить задания и продовольствие. Леня старался не горячиться, держаться солидно, а про себя думал: «Вот бы родитель удивился, что его Малайка серьезным делом занимается!»

Постепенно все наладилось, и роты начали копать. Как говорится, бери больше, кидай дальше... Им предстояло вырыть противотанковые рвы. На чертежике все выглядело просто и даже изящно: шесть метров – ширина вверху, три метра – внизу, один склон под углом – шестьдесят градусов, другой – тридцать.

Но когда ребята срезали наточенными лопатами дерн и вгрызлись в землю, начались мучения городских жителей. Ладони покрылись волдырями и трещинами, поясницу ломило... Но работали на совесть. Неподалеку виднелся речной мост, лениво плескалась река, и как-то не верилось, что враг может добраться сюда...

Он добрался сюда через день. Из серой тучи, затянувшей горизонт, с воем вывалились черные самолеты с крестами на крыльях. Люди врассыпную кинулись в лес, а на том месте, где они только что были, уже рвались бомбы и прошивали землю очереди пулеметов.

Навстречу «юнкерсам» вылетел один-одинешенек наш «ишачок» с пушечкой, стрелявшей через пропеллер. Он как-то ловко сманеврировал и пристроился в хвост ближнему фашисту. Леня, как и многие другие, вскочил, заорал: «Давай-давай! Бей его, гада!»

«Ишачок» дал одну очередь, другую, но «юнкерс» почему-то не падал. Тут же все услышали мощные выстрелы – видно, у немецкого стрелка-радиста пушка была покрупнее, чем у нашего истребителя. «Ишачок» задымился, свалился на крыло и рухнул за лесом. Пилот даже не попытался выброситься на парашюте – очевидно, сразу был убит.

Подавленные возвращались ребята к своим неоконченным рвам, с остервенением втыкали лопаты в землю. Но долго работать им не пришлось. Снова с неба завыли, ударили по нервам сирены «юнкерсов», снова пришлось отсиживаться в лесу. Тогда и было принято решение – копать по ночам: заступать часов в пять дня и работать до четырех утра.

Ночь – темная, звезды – крупные, «отборные, по кило штука», как через силу шутили ребята. А под лопатой – дьявольски трудный грунт, который обнаружился сразу же под дерном. Эту синюю глину, упругую, как каучук, и вязкую, точно смола, просто так копнуть было невозможно. Ее приходилось рубить, потом, налегая грудью на черенок лопаты, просовывать под нее штык. Были лихачи, которые пытались сошвырнуть набранное на лопату резким взмахом рук. Одни от этого валились наземь, у других лопата вылетала из рук вместе с той клятой глиной. Наконец приспособились тащить ее на лопате, шлепать на землю и стягивать с нее штык. А те, кто работал наверху, растаскивали эти куски, обкладывали дерном и маскировали будущие рвы. В полночь на трассу приносили «обед» – ломоть хлеба с квадратиком масла.

Начальство торопило ребят, хоть и видело, что они вкалывают не щадя себя. Руководители у них оказались необычные – из управления строительством Дворца Советов. А у соседей из другого района работами руководили метростроевцы.

За лесом разгорался рассвет. Оборонцы наскоро забрасывали свои рвы ветками, вскидывали на плечо лопаты и укрывались в чаще. Многие сразу пристраивались поспать.

Но Леня не мог быстро отойти от напряжения ночной работы. Было так приятно разогнуть затекшую спину, опустить горящие ладони в прохладную росистую траву, а потом затянуться горьковатым махорочным дымком.

Леня сам соорудил себе трубочку: выжег ее из куска вишневого корня, а мундштук сделал из веточки какого-то легкого дерева, пробуравив проволокой сердцевину. Курилась трубочка славно, и ее можно было прятать в кулаке даже при маскировке. После ночных бдений за первыми затяжками частенько начинал разматываться, подобно махорочному дымку, разговор – такой же горьковатый.

– Неужели они и дальше будут наши самолеты вот так же щелкать?

– Ты что думаешь, у наших за день и скорость вырастет, и броня появится?

– Как же вы не понимаете: в армии как раз шли реорганизация и перевооружение! Погоди, дай срок... И будем мы бомбить их Берлин да Нюрнберг... Все, что у них там, гадов коричневых, есть. Вот увидишь!..

Прошло несколько дней, зарядили дожди. Казалось, не будет им конца! Земля раскисла. Ноги разъезжались, как на льду, на каждый башмак налипало по пуду грязи.

Копать стало еще тяжелее. Собственно, то, чем они занимались, походило на что угодно, только не на обычное рытье обычной земли. И все-таки они доканчивали рвы... Доканчивали, стискивая зубы, обмотав тряпьем руки...

Фашисты снова и снова прилетали бомбить, особенно – у Днепровского моста. Да еще бросали издевательские листовки: «Зря копаете ваши ямки. Она вам не понадобятся. ...Доблестные германские войска легко пройдут ваши укрепления. Оставьте все и переходите к нам. Эта листовка будет вам пропуском...»

Ребята с брезгливостью отбрасывали глянцевитые листки и снова начинали копать.

А мимо них шли наши отступающие части... Оборонцы выбегали на дорогу, жадно вглядывались в заросшие, грязные лица бойцов, угощали махоркой, пытались расспросить, как там, на передовой...

– Не все нам пятиться, придет пора – повернем их! – обнадеживали одни.

А другие лишь устало махали рукой и молча поправляли ремни винтовок.

– И как это с винтовкой против танков и самолетов? – снова начинал какой-нибудь дотошный студент. – Где же наши танки, пушки, авиация-то, что мы на парадах и в кино видели?

Снова разгорался спор. И были в нем недоумение, боль, гнев, стремление все изменить. А главное – отбросить осточертевшие лопаты и самим взяться за оружие.

Когда стало известно про подвиг Гастелло, несколько человек – и среди них Леня – пошли к комиссару.

– Ну, сколько можно здесь торчать? Направьте нас в часть. Хватит в глине ковыряться!

Они думали, что комиссар накричит на них, потребует соблюдения дисциплины, и были готовы отчаянно, до хрипоты, спорить. Но тот помолчал, поглядел на ребят и тихо сказал:

– Хорошие вы парни. И стремления у вас благородные. Только не всё сразу! Надо взять большой, дальний прицел. Сами видите – эта война не на неделю. Придет и ваш черед. А тут мы тоже дело делаем. Вы только представьте себе, как здесь, в этих рвах, захлебнется атака немецких танков, и вам полегчает...

Полегчало им не очень, но рвы уже показали свое синее, вязкое дно. Неожиданно к вечеру, когда надо было выходить копать, руководство вызвало командиров рот.

– Спасибо за работу. На этом все. Собирайте людей и срочно уходите через деревню на Семлево. Ясно? Срочно уходите!

Причины такой срочности они не знали, но двинулись ходко. За ночь отмахали двадцать пять километров и вышли к Семлеву.

Около деревни Черная их колонна влилась в широченный поток беженцев. Плачущие ребятишки на подводах, перепуганные женщины, районные руководители, пытавшиеся навести хоть какой-нибудь порядок... Уши болели от криков, ребячьего рева, ржанья, мычанья, блеянья скота, скрипа колес, топота подков, гудков автомашин. И вдруг все это перекрылось до кошмара знакомым воем, и на толпу упали тени пикирующих немецких бомбардировщиков. То ли фашисты решили, что это – скопление войск, то ли стремились посеять ужас и панику среди населения, но бомбили они жестоко...

Коминтерновцы находились в той части потока, что была ближе к лесу, куда они стремглав кинулись, и только потому среди них не было жертв.

Позже ребята выяснили, что гитлеровцы выбросили десант в районе Дрогобужа, и поэтому оборонцев оттянули в места побезопаснее – к Вязьме. Там пришлось снова наточить лопаты и приступить к тому же самому – рвам.

Сделали рвы, стали ставить столбы и натягивать на них колючую проволоку в несколько рядов. Затем наступила очередь капониров – своего рода дзотов. Ребята копали большие котлованы, укрепляли в них срубы из бревен, между их стенками и землей засыпали камни и заливали их бетоном. То же самое делалось наверху, на крыше. А потом все это сооружение засыпалось землей, и в нее втыкались кусты,

– Камуфляж! Камуфляж! Тильки щоб не торчали наши точечки бородавками голыми в степу! – приговаривал хохол инструктор – всёумеющий саперный старшина.

К середине октября и эта работа была закончена. Ребят – опять-таки спешно – начали отводить.

Недалеко от Москвы им подогнали машины. Леня ловко вскочил в кузов, помог взобраться товарищам, потом привычно похлопал себя по карману и охнул: трубочки, его вишневой «носогрейки», не было!

– Потерял... Как Тарас Бульба, потерял свою люльку! – жаловался он ребятам. – Но в отличие от него я за нею не ворочусь. В Москву, скорее в Москву!

И вот теперь уже не с лопатами, а с боевым оружием в руках Москва направила их навстречу врагу. Пусть те, кто покинул родные места, спасаясь от фашистов, кто смотрит сейчас на них с сожалением и вопросом, не сомневаются в том, что молодые бойцы не дрогнут...

В те же самые минуты, в которые Лёне припомнился трудфронт, Наташа говорила подруге:

– Уходят, уходят люди! Смотри, Машуня, как мучаются женщины, как плохо ребятишкам... Даже облака бегут на восток! Словно тоже от фашистских самолетов спасаются... Ну, мы этим сволочам за все отомстим! Жалко только, что столько сидели в резерве!

– Что ты себя все травишь? – урезонивала ее Маша. – И мы успеем, и для нас дело найдется... Зато ты теперь только на «отлично» стреляешь!

– Да и ты не хуже... Знаешь, мне родные пишут, что надеются на меня, на удачу мою. Я понимаю, что они – не только про всякую там храбрость, это – само собой. Они про то, чтобы нам с тобой малой кровью, а то и без нее война обошлась, чтоб живыми вернулись... Не знаю, как ты, а я вот очень верю в наш, как говорится, счастливый жребий. Ну, не может быть иначе, не должно быть! Мы еще дождемся полной победы над фашистами. И не под Москвой, а в Берлине! Ох, как бы я хотела после войны побывать в Германии, посмотреть, что у них дальше будет, какими немцы станут...

Пятнадцатого февраля в полдень эшелон замедлил ход, деловито пересчитал несколько стрелок, дернулся и остановился.

– Что за станция такая? – высунулся из вагона Борис.

– Ребята, честное слово, как у Маршака в «Рассеянном»: «Бологое иль Поповка?» И вот мы – на станции Бологое. Да, а на вагоне нашем теперь мелом написано «Горовастица». Кто знает, где это?

– Понятия не имею, – пожал плечами Женька.

– Если мы двинемся по направлению к Ленинграду, – начал рассуждать Леня, – то вроде бы должны миновать Валдай. Озеро Селигер где-нибудь неподалеку... Эх, места-то какие! Летом – одно загляденье. А уж для туристов – земля обетованная, ей-богу!

– Опять выперли штатские помыслы? – свирепым голосом осведомился Женька. – Вы – боец, пулеметчик и должны думать о том, как с врагом драться на этой земле, а не турпоходами ходить.

– Знаешь, надоело! – разозлился Леня. – Шутки – шутками, а поучения твои в ушах навязли.

– Может, оно и так, – задумчиво сказал Борис, – но Женя в общем прав. Туристические видения очень уж контрастируют с боевой обстановкой!

Правота Женьки подтвердилась немедленно. Вдоль вагонов перекличкой пронеслось короткое «Воздух!», и тут же сверху послышалось завывание фашистского самолета.

Из соседнего вагона горохом посыпались бойцы. Женя с Леней тоже прыгнули в снег, задрали головы.

– Вот он, «фокке-вульф», снижается!

– Женька, давай пулемет! Борька, Сережка, зенитную треногу! Сейчас я помогу... Готово? Жень, ленту!

Звонко затарахтел «максим», посылая длинную очередь в небо.

– На тебе, паразит!

Выведенная из последнего вагона лошадь, испугавшись, взбрыкнула, чуть не задев пулемет. Другие бойцы тоже палили по самолету из автоматов и винтовок.

«Фокке-вульф», резко набрав высоту, лег на крыло и ушел к лесу.

– Ага, отогнали!

– Не любит черт огонька с земли...

– Вот и первые выстрелы по врагу... – задумчиво сказал Леня, забираясь в вагон.

– Запиши в дневнике и дату поставь, – посоветовал Борис.

...Постепенно стемнело. Проскрипели шаги вдоль вагона, чей-то кулак забарабанил по стенке, и друзья услышали задорный голос:

– Эй, пулеметчики! Кончай в вагоне мерзнуть, выходи совместно греться! Командир полка приказал самодеятельность развернуть!

– Пошли, – встрепенулся Борис, – попоем!

Заиграл духовой оркестр. Обступив музыкантов, бойцы негромко, но с чувством спели «Москва моя, ты самая любимая», «В далекий край товарищ улетает» – ту самую, из «Истребителей».

Леня внимательно посмотрел вдоль вагонов и увидел неподалеку командира полка, комиссара, начальника штаба, а рядом с ними – две невысокие фигурки в длинных шинелях.

Сразу стало жарко, Леня шагнул было вперед из круга, но тут же остановился. «Там – начальство. Неудобно лезть со своими разговорами... Как же быть?»

Выручил оркестр. Кончилась очередная песня, и он – сначала потихоньку, а потом погромче, побыстрее – начал раскручивать какую-то танцевальную мелодию. Тут же старательно затоптались в снегу бойцы, выделывая валенками неуклюжие па, и Леня решился. Он подбежал к командиру полка и, вытянувшись, обратился по всей форме:

– Товарищ капитан! Разрешите...

– Разрешаю, разрешаю, – перебил его Довнар и улыбнулся: – Ну что ж, приглашайте, так и быть, нашу охрану, если она не возражает...

– Снайперы не возражают! – отчеканила Наташа, протягивая Лене руку.

А перед Машей уже галантно мел снег ушанкой, точно мушкетер шляпой с пером, расторопный Женька.

И вот Наташина рука – на Ленином плече. И вот снайперу и пулеметчику уже кажется, что они – на мирной танцевальной площадке, что на ногах – не валенки, а туфли, что высоко над ними – причудливо мигающие фонарики, а не ледяные звезды...

– Как хорошо! – шепчет Наташа, и Леня кивает, сжимая ее пальцы в рукавичке. Говорить не хочется.

Но вот оркестр доиграл последний танец. Наташа и Леня замерли, молча глядя друг на друга.

– Вот и кончился этот вечер... – задумчиво произнесла Наташа.

– Да. Так неохота расходиться по вагонам! – откликнулся Леня.

– Неохота, а надо, – сделала безапелляционный вывод Маша. – А вдруг эшелон пойдет ночью?

– Ладно, убедила... Давайте, девчонки, я вас провожу, – предложил Леня, беря обеих под руки.

– Тут идти-то всего ничего, – удивилась Маша. – Или хочешь вообразить, будто возвращаемся с настоящих танцев?

– Конечно!

Короткие проводы кончились. А Наташа отчего-то не отнимала своей руки, пристально смотрела в глаза, чуть поднимала недоуменно брови, улыбалась... Потом тихонько сказала со вздохом:

– Ну, все. Пора наступать на горло собственной песне...

– Ты все цитируешь? – улыбнулся Леня. – Надо тогда немного изменить, исходя из обстановки: собственному танцу.

– Да. Могу еще: «Что день грядущий нам готовит?» Надеюсь, Пушкин простит мне небольшую вольность. Ну, ладно, спокойной ночи, Ленечка!

Пулеметчики еще бодрствовали, когда Леня вернулся в свой вагон.

– А, явился, ловелас, – не преминул съехидничать Женька. – Ну, ты ладно, ты – человек конченный. А этот каким Дон-Жуаном оказался! – Он ткнул пальцем в Бориса. – Представляешь, на глазах у всего эшелона на целый вечер, так сказать, ангажировал медсестру из соседней роты.

– Это какую же?

– Да Зиночку! Симпатичная такая девчонка, посмеяться любит и за словом в карман не полезет... А этот хлыщ заморочил, видно, ей голову: все время что-то бубнил в ухо, а она почему-то слушала...

– Не тебя же, трепача, ей слушать, а человека серьезного, солидного, – попытался защититься Борис.

– Это ты-то серьезный? Только вид такой на себя напускаешь! Единственный действительно серьезный среди вас – это Сережа. Он не стал, например, размениваться на какие-то там песни и танцы, а сидел и размышлял и сейчас размышляет. Интересно, о чем?

– Да о том, когда ты сегодня утихомиришься и дашь хоть немного поспать, – ответил Сергей. – Все до крайности просто!

– Виноват. Опять ты прав, дружище... Отбой! Завтра, думаю, нас подбросят к фронту. Это уже вне сомнения.

Ранним утром шестнадцатого февраля эшелон разгрузился на станции Черный Дор, неподалеку от озера Селигер и города Осташкова. Станция Горовастица оказалась разрушенной при бомбежке, и эшелону пришлось остановиться гораздо раньше, чем было намечено. Это намного удлинило пеший марш до передовой. А ведь и без того предстоял более чем стокилометровый переход по разъезженной лесной прифронтовой дороге!

И вот пулеметчики двинулись на запад с полной выкладкой, да еще тащили на полозьях пулеметы.

Лес, мимо которого шла колонна, утопал в снегу: сугробы у стволов, пушистые снеговые шапки на вершинах деревьев... Красиво! Но стоило сделать шаг в сторону от дороги, можно было чуть не по шею провалиться в снеговые наносы. А тут еще все время раздавались команды, которые держали в постоянном напряжении:

– Соблюдать дистанцию!

– Рассредоточиться!

– Наблюдать за воздухом!

К середине дня солнце подтопило на открытых местах снег. Стало вязко идти. Да еще жажда мучила...

– Снежку, что ли, глотнуть? – Женька потянулся к сахаристой белизне.

– Зря! – остановил его Борис. – Пить еще больше захочешь. Да и заболеть можешь.

– Надо же – мороз, ветер до печенки прохватывает, а так пить хочется!

– Ничего, ребята... – вмешался в разговор Леня. – Закончим сегодняшний перегон в каком-нибудь селе, там и напьемся вволю.

– Не скажи! – усомнился Борис. – Видишь, слева на бугре пепелище? Ясно, что тут уже фашисты похозяйничали...

– Я тоже слышал: пойдем по отбитой у них территории, – сказал Сергей.

Шестнадцатого, прямо с выгрузки, полк покрыл около сорока пяти километров. Только в полночь добрались до небольшого села под названием Святое. И тут Леня, проходя мимо избы, где разместился штаб, выхватил взглядом из сумерек две знакомые фигурки, заметил Наташу с Машей.

Когда Леня вошел в избу, где их расквартировали, то обнаружил, что Женя и Сережа уже спят на полу, а Борис заботливо подтыкает под них шинели: все же старший.

– Видал? – шепотом спросил он Леню. – Свалились как подкошенные. Женька, не доходя до крыльца, прямо у забора уселся в снег. «Немножко, – говорит, – посижу, дух переведу...» А сам распаренный – ведь пулемет тащил. Ну, через минуту-другую вскочил, почувствовал, что белье на нем промерзает.

– Да, к таким маршам мы еще не привыкли... – сокрушенно сказал Леня. – Тяжело переносим.

– Ничего, втянемся! – В словах Бориса прозвучали нотки завзятого спортсмена. – Давай, брат, отдыхать, завтра предстоит день не легче.

И снова был долгий, трудный переход. В полдень, щурясь от солнечных лучей, отражавшихся в снежной равнине, шли по льду озера Селигер. Место открытое, спрятаться негде. А над колонной то и дело пролетали фашистские самолеты. Но ни бомбить, ни стрелять они не стали: видно, имели более важное задание.

Останавливался полк всего два раза, и то ненадолго. На одном привале погрызли сухарей, на втором – сварили в котелках на скорую руку кашу из концентратов.

Еще один переход – и впереди послышались стрельба, грохот разрывов. Ночью колонна пришла к конечному пункту марша – деревне, стоявшей на опушке леса. Тут все получили белые маскировочные халаты. И Леня снова – на этот раз нос к носу – встретился со снайперами.

– Привет пулеметчикам! – просияла Наташа. – Ну как, готовитесь? Фронт – рядом!

– Мы вот тоже обрядились в маскхалаты, – засмеялась Маша. – Идут нам?

– Явно! Зимне-весенний фасон сорок второго года... Снайперки ваши в порядке? Ну, ни пуха ни пера!

– К черту!

Ночь с девятнадцатого на двадцатое февраля полк в полной боевой готовности провел в лесу на подступах к большому селу Новая Русса.

Снова мучил трескучий мороз. Разводить большие костры было запрещено. Пулеметчики соорудили в глубине леса шалашик из веток, а внутри развели крохотный костерок. Туда по очереди и бегали греться.

Сунулся Леня в шалашик, скрючился у огня... Рукам и лицу жарко, а спину пронизывает ветром. И все равно глаза слипаются. Еще бы. Позади – более ста километров марша. Где-то впереди и справа уже слышалась стрельба. Значит, надо быть готовым к утреннему бою.

Подремал, помучился Леня с полчаса – и обратно, к пулемету. А на смену ему к костерку торопился Женя...

– Скорей бы уж утро! – Губы плохо его слушались.

На рассвете подошли кухни, бойцы согрелись горячим гороховым супом. И сразу же, занимая исходные рубежи, полк двинулся вперед, навстречу своему первому бою.

– Перед нами Новая Русса – большое село на реке Пола, – быстро говорил комиссар Петрухин. – Около пяти месяцев занимают фашисты этот район. Создали вокруг укрепленный, эшелонированный в глубину рубеж. А Новая Русса как раз в центре узла их сопротивления, вот почему так необходимо ее взять. Вокруг – колючая проволока, минные поля... Для массированной артподготовки у нас не хватает артиллерии. Учтите, в этих условиях многое зависит от интенсивного и точного пулеметного огня. Ясно?

– У вас все, товарищ комиссар? – спросил комбат. – Тогда пулеметчики – к пулеметам! Батальон, слушай мою команду: рассредоточиться и повзводно – вперед!

За лесом уже грохотали разрывы, с визгом шлепались мины. Это вел бой первый батальон.

Вокруг была снежная целина: верхний слой – хрупкий, остекленевший от резкого ветра, а под ним – еще и еще снег во много накатов. Деревья увязли в нем по пояс! И наступать предстояло – по этой целине. Перед ним приходилось пробивать в снегу траншеи, по которым двигались следующие, таща санки с пулеметами. Короче – полдня потратил третий батальон на снеговой штурм.

Только было расположились на привал, как вдруг из-за деревьев вылетел лыжник в развевающемся белом халате. Это был тезка Жени, тот самый, что получил прозвище Наркомящик.

– Рассиживаться вздумали? А первый кровью истекает!

И снова пулеметчики, пробиваясь через лесную снежную целину, двинулись к намеченному рубежу.

На исходе дня они расположились на опушке. Впереди чернели постройки Новой Руссы, занятой врагом. Мирные бревенчатые избы стали опорными пунктами фашистов, из каждой стреляли их автоматы и пулеметы.

– Огонь! – скомандовал командир роты.

Мерно задрожали станкачи, прожевывая длинные ленты. У Лени они были снаряжены патронами с бронебойно-зажигательными трассирующими пулями. Четыре красных – одна зеленая... Четыре красных – одна зеленая...

Он бил короткими очередями по перебегающим вражеским автоматчикам, а потом перенес огонь на их пулеметное гнездо. И заорал от восторга, увидев, как огневая точка врага от первой же очереди задымилась, занялась багровыми языками пламени.

Фашисты старались обнаружить наших пулеметчиков: в воздухе повисли осветительные бомбы, выхватывая из сумерек слепящую белизну снега... Все ближе и ближе рвались мины, обсыпая бойцов мерзлой землей...

По цепи передали:

– Женя! Убит твой тезка...

И еще двоих студентов осколками побило... Рядом застонал раненый, отвалился в сторону, закрыв голову руками. На снегу расплылось темное пятно.

Леня кинулся к парню – помочь, машинально отметив про себя: «Вот они, первые потери... Совсем рядом! А меня почему не задело?» Перевязал. И снова – к пулемету.

Бой шел ночью, но окраины Новой Руссы были хорошо видны. Несколько изб – огневых точек врага – горело. Снег на подступах к селу почернел. Когда едва начало светать, в воздухе повисли фашистские бомбардировщики, завертели свою смертоносную карусель. Один из самолетов пошел в пике. Казалось, прямо на пулеметный расчет! Барабанные перепонки разрывал нарастающий рев.

Леня вдавился в снег лицом, крепко зажмурился. А в голове билось: «Промахнись! Промахнись, сволочь!»

В рев мотора вплелся вой падающей бомбы. Еще мгновение – впереди что-то грохнуло, и по спине больно замолотили мерзлые комки земли.

Через несколько секунд Леня радостно крикнул:

– Я знал, что он промажет! А ну, братва, вперед, прямо в воронку! Второй раз в то место уже не попадут. Тащите «максимку»!

Утро высветило припорошенную снегом церковную колоколенку, торчавшую из-за домов. С нее по атакующим красноармейцам били фашистские минометчики, а наблюдатели корректировали оттуда огонь артиллерии.

Командир роты махнул рукой, и пулеметчики короткими перебежками потащили «максим» еще дальше вперед через заснеженные завалы.

Леня подмял под себя куст, приложился к прицелу...

– Как? Достанешь? – спросил сзади запыхавшийся Женька.

– Нет. Надо еще ближе! Во-он, к крайней березе...

Перебежали туда. И снова – к прицелу.

– Теперь то, что надо! Ленту давай...

По колокольне ударили пулеметные очереди.

А в это время справа, через лес, на огневую позицию выдвигалась наша гаубичная батарея. Стремясь выйти на прямую наводку, артиллеристы тащили, толкали свои орудия, катили их между деревьями к опушке леса.

И вот она, великолепная позиция, мечта любого огневика! Фланг фашистских укреплений – как на ладони, есть все условия для беглого огня прямой наводкой!

– Прицел!.. Беглый!.. Первое!

Одна за другой грянули гаубицы, и снаряды ударили по огневым точкам, по фашистским блиндажам. А следующий залп пришелся точно по колокольне! Она осела и развалилась. Полетели в стороны кирпичи, обломки миномета, остатки его расчета и наблюдателей...

Поддержанные гаубичным огнем, в атаку пошли соседи справа. По глубокому снегу на открытой местности они намного продвинулись вперед и ворвались в небольшую деревушку Павлово, как бы прикрывавшую подступы к Новой Руссе. Завязался уличный бой...

Вскоре разведка донесла, что фашисты перебросили к Павлово часть сил из Новой Руссы: враг явно не хотел терять этот хорошо укрепленный пункт. А то, что у самой Новой Руссы атака русских захлебнулась, убедило их в изменении направления главного удара.

Эти сведения командир полка капитан Довнар получил в полдень двадцать второго февраля. А вскоре был доставлен приказ комдива: учитывая обстановку, опять перенести главный удар на окраину Новой Руссы. Не дать возможности врагу вторично сманеврировать резервами. Разъединить его силы.

И снова в атаку поднялся третий батальон.

Пулеметчики бежали что есть духу, стремясь не отставать от бойцов. Выскочив на фланг батальона, рота пулеметчиков открыла кинжальный огонь по объектам вражеской обороны. Еще бросок – и батальон ворвался на окраину Новой Руссы.

Развернув «максим», Леня открыл огонь вдоль улицы. Справа тоже трещали длинные очереди: это Борис бил по соседней улице. Тут было легче, чем в открытом поле, на подступах к селу. Перебежка – и можно укрыться, скажем, за сруб колодца...

– Сережка! Вода кипит! Залей новую!

И снова перебежка. Дышать тяжело, морозный воздух колет в груди, мокрая рубаха облепляет тело... Но останавливаться нельзя. Еще бросок – и из-за дома уже видны фашистские автоматчики. Группа их, пройдя дворами, контратаковала сбоку.

Леня, меняя ленту, краем глаза заметил, как передний фашист, здоровенный такой, упав на колено, скинул автомат.

Руки Лени на мгновение приостановили работу. Он невольно прищурился, но не смог заставить себя опустить голову за щиток пулемета, и вдруг он увидел, как из-за дома к фашисту бросился Борис, вцепился в автомат. Они боролись, вырывая друг у друга оружие. Лене хотелось стегнуть врага очередью, но он боялся задеть друга. Не стреляли и с немецкой стороны – видно, тоже боялись поразить своего.

Этот поединок закончился неожиданно.

Борис, резко дернув автомат вниз, вырвал его у врага и сразу же отскочил в сторону. Гитлеровец взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но мгновенный выстрел уложил его наповал.

Леня облегченно перевел дыхание, вставил ленту. Ну, держитесь, проклятые! Короткая очередь... Еще одна... Перенос огня... Контратакующие разбросаны по снегу черными валунами.

Наши устремились вперед – и коммуникации врага, ведущие к Новой Руссе, оказались перерезанными. К вечеру из тыла дивизии подошло подкрепление. Командир приказал Лене добежать до комбата и сообщить об этом. Бежать надо было к каменному зданию в центре Новой Руссы. Между этим зданием и окраинными избами был пустырь, простреливавшийся фашистами.

– Эх, сегодня не день, а сплошные бега! – кинул Леня на ходу.

– Ты поаккуратнее! – буркнул Женька. – А то давай я?

– Что значит «давай»? Мне приказано! Вы лучше пулемет осмотрите. Он нынче работал без остановки, а бой еще не кончился...

Уже темнело, но пустырь казался большой белой поляной. Леня побежал, увязая в снегу. Впереди снежными фонтанчиками пересекла путь автоматная очередь, и Леня, отползая в сторону, сердито подумал: «Вот черт! Что же тут не застроили? Столько времени было до войны! Стояли бы здесь дома – и людям было бы хорошо, и мне...» Потом вскочил и снова побежал. Очередь просвистела чуть выше головы. Теперь надо немного ползком... и снова бегом вперед.

Наконец он пересек пустырь, стряхивая с лица пот и снег, вбежал в дом и отыскал комбата.

– Пришло подкрепление, говоришь? Хорошо... Значит, продолжим атаку ночью. А кто помнит, какой завтра день? – вдруг спросил хриплым голосом комбат, потирая красные, воспаленные глаза.

– Двадцать третье февраля – День Красной Армии, – быстро ответил Леня.

– Вот-вот, – кивнул комбат. – В этот день и надо взять Новую Руссу! Пусть у них и артиллерии больше, и самолетов... А все-таки наш полк справа отсек их силы, и мы тут должны фашистов разбить.

Бой за Новую Руссу продолжался. Врагов приходилось выбивать из каждого дома. Но они были зажаты в тиски. По фронту их атаковали два батальона полка Довнара, а с фланга действовал прорвавшийся в село третий батальон.

Ночью Новая Русса была взята. И тут же, продолжая продвигаться на север, полк Довнара атаковал деревни Старое Гучево и Новое Гучево. Быстрота и решительность наступления, фланговый охват и тут принесли успех.

В этом бою на рассвете двадцать третьего февраля, поднимая бойцов в атаку, погиб комиссар Петрухин...

А днем в освобожденной Новой Руссе на летучем партийном собрании принимали кандидатами в члены партии троих бойцов. Среди них был Леня.

«Надо же – в такой день! – радостно думал он. – День Красной Армии, день первых побед... Это и как награда, и как доверие. Вот ребята позавидуют! Ничего... У них тоже впереди такие собрания. В новые бои коммунистами вместе пойдем».

К его большой радости примешалось и огорчение: парторг сказал, что рекомендация отца, которую он вез из Москвы и очень берег, не потребуется – по новым правилам родственники не могли их давать. «Все равно надо будет ее «хранить», – решил Леня.

Ему вдруг припомнилась последняя рыбалка с отцом, неожиданная удача, откровенная отцовская зависть... (Эх, если бы знал он, что отцу никогда больше не ловить рыбу, что в сорок третьем отца уже не будет в живых, разве настоял бы на своей очереди? Сколько раз потом мысленно возвращался Леня к этой рыбалке!)

Вечером его вызвали в штаб батальона.

– Потеряна связь с соседом слева – полком майора Пшеничного. Собран разведотряд. Ты пойдешь политруком. Выяснить, что и как у Пшеничного – одна задача. Вторая – непременно выйти на особый лыжный батальон. Он действует севернее, в немецких тылах... Лыжники нам и сообщили основные данные по Молвотицам, по Новой Руссе. Но, когда наступление наше началось, с ними связь пропала. Вот и все. Маршрут и детали лейтенант, командир отряда, тебе объяснит по ходу дела...

– Понятно.

– Получи лыжи, автомат. Возьми побольше дисков. Письма, фотографии, документы сдай.

Но это распоряжение Леня выполнил не полностью. В левом нагрудном кармане гимнастерки осталось письмо друга-летчика, и вложенная в него фотография Наташи-школьницы: лицо еще по-детски круглое, волосы перехвачены ленточкой, глаза смотрят куда-то вверх, словно ищут в небе след желанного самолета...

Вышли в четыре утра. После короткого разговора лейтенант направился в голову отряда, а Леня двинулся замыкающим.

Ветер упирался в грудь, сек лицо. Можно было, очевидно, идти лесом – там не так дуло. Но на полпути их застал бы рассвет. Вот почему они гнали и гнали вдоль проселочной дороги, отфыркиваясь от снега и ветра. Так параллельно лесу отряд продвигался на Старое Гучево…

В сумерках почти натолкнулись на избы какого-то хуторка. Остановились.

– Два человека – разведать, кто там, – распорядился лейтенант.

– Давай я, – предложил Леня. – На лыжах хожу прилично, да и помоложе других.

– Не спеши, политрук! – охладил его командир. – И до тебя очередь дойдет...

Хутор оказался ничейным, и отряд рванул дальше. Прошли Старое Гучево, Новое Гучево, видели следы недавнего боя. Там, на поле, лежали друзья... Именно там погиб комиссар Петрухин... А теперь было тихо. Только ветер, по-волчьи завывая, мел и мел поземку...

– Впереди – Дягилево. Там фашистский укрепленный пункт, – предупредил лейтенант. – Надо обходить. Рассредоточиться! И ходу, пока сумерки густые...

Снова неслись, задыхаясь, захлебываясь ветром. И снова неожиданно из тьмы вынырнули очертания села.

– Что за черт? Неужели все-таки выскочили на Дягилево? Пятеро – разведать! – приказал лейтенант. – Только разведать! Никакого шума, ясно? Даже если впятером напоретесь на одного фрица. Иначе сорвете операцию. Короче, пронюхать – и назад. – Он чуть подумал и добавил: – Только осторожненько: может, там засада... – И, повернувшись к Лене: – Веди ты, политрук. С умом действуй.

Отряд рассыпался в цепь, изготовился прикрыть отход разведчиков и отступить в лес. А пятеро – один за другим – скользнули в темноту. Последним – Леня.

Утренние сумерки начали светлеть, словно на смену густому темному дыму, затянувшему все вокруг, ветер пригнал молочно-серый пар.

Разведчики зашли в деревню со стороны леса, продвинулись немного вперед, разглядели крыши окраинных домов, но своих не обнаружили. Прислушались, и ветер донес до них обрывки приглушенных фраз. Русских фраз!

«Не станут же немцы – пусть это даже ловушка – изъясняться между собой по-русски!» – решил Леня и послал одного из лыжников к крайнему дому.

Тот нырнул в туман и тут же гаркнул во всю мочь:

– Ребята! Наши!

Командир передового охранения, молоденький сержант, объяснил Лене, что с этой стороны они ждали только немцев, но никак не своих, что это и есть особый лыжный батальон.

– Уже одиннадцать дней по тылам у них шарим. Вот только рация из строя вышла, да сухари последние дожевали... Мы знали, что на Старое Гучево наступление ваше пойдет, и с севера по нему шарахнули – вам подмогли. А вот что и Новое Гучево вами взято, не знали! Поэтому наш комбат решил прорываться через Старое Гучево к Новой Руссе. На это Дягилево кинулись – и взяли.

Через несколько минут в деревне собрался весь разведотряд.

– Мы тут многие места облазили, – с хозяйской гордостью сказал появившийся командир батальона, – где с шумом, а где и сторонкой. Нам здесь все известно, а вы глядите – на немцев не нарвитесь! Вот дальше дорога идет на Великуши. Днем там не пройдете: мы испытали. Село-то стоит на горе, здорово укреплено, а с нашей стороны – речка и низина. Там, вероятнее всего, их штаб – машины снуют, связные мотаются. С ходу его не возьмешь, лучше не соваться. Обходите лесом, другим берегом реки. А вообще, данные у нас такие. Пиши, лейтенант... – Командир на минуту задумался. – Действуют здесь ударные части шестнадцатой армии. В основном – сто двадцать третья пехотная дивизия. Но еще и минометный дивизион, и отдельный саперный батальон, и пять дополнительных батарей артиллерии. Давай карту! Что разведали – отмечу... Вот про авиацию ничего сказать не можем, аэродромов близких не засекли... Что касается наступления вашего, то дивизия вышла в тыл всей их молвотицкой группировки. Теперь соседям справа легче будет весь этот узел сопротивления брать. У себя там сообщите, чтобы готовились к Великушам. Орешек крепкий!

Лейтенант в свою очередь рассказал, что Новое Гучево очищено от врага, и через него – при необходимости – можно беспрепятственно соединиться с нашими войсками.

Один из лыжников был отправлен в часть с докладом: отряд, мол, расположился в районе Великуш, ждет указаний...

А пока залегли в лесу. Великуши – как на ладони! Действительно, суетня там немалая...

Вернулся связной. Оказывается, пропавший полк Пшеничного вышел дальше Великуш на Молвотицы, попытался взять их, а после неудачи отступил, в течение ночи прорывался к своим. Так что надо возвращаться...

К обеду отряд прошел Старое Гучево. В центре села, у штаба, стоял, окруженный бойцами, пленный. Он дрожал и затравленно озирался – очевидно, ждал расправы, судя, естественно, по тому, что делали в таких случаях сами гитлеровцы. Посиневший от холода, закутанный в тряпье, с бегающими глазами, он вызывал не ненависть, а презрение и, как ни странно, жалость...

Около этой группы находился командир полка Довнар в своей неизменной кавалерийской венгерке. А чуть поодаль... Стойте, стойте! Леня навалился на палки и, заложив лихой вираж, затормозил возле двух маленьких фигурок в шинелях.

– Привет снайперам!

– Ох ты! Смотри, Машуня, он же – настоящий гонщик!

– Что поделываете, девочки?

– Сейчас ничего особенного. Со штабом вот... Охраняем...

– А мы уже в разведку сгоняли. До самых Великуш! Сложное местечко...

– Везет отдельным товарищам! А мы прозябаем... Просились вперед – командир полка запретил.

– Ну и правильно! Вы же снайперы! Ваше дело издали, с позиции, врага бить. Вы уж, девчонки, не высовывайтесь... И вам еще дела выпадут!

– Обнадежил, ветеран... – Наташа насупилась.

– Да чего ты ее слушаешь? – вмешалась Маша. – Она все скромничает! А ведь и командира полка сберегла, и счет свой открыла. Это я, вот пока не успела...

– Как же тебе не стыдно, Наташка? – Леня посмотрел на девушку с укоризной. – Ну-ка немедленно все выкладывай!

– Да ты подумаешь, что я хвалюсь... Ну, ладно, ладно. Понимаешь, все как-то так получилось... Не я цель нашла, а она сама на меня выскочила... – Наташа, как маленькая, почесала нос варежкой. – В общем, двадцатого на рассвете командир полка решил проверить, как в лесу расположены роты перед атакой. Взял с собой комвзвода нашего и меня. Они впереди идут, разговаривают, а я сзади, субординацию соблюдаю. Ну вот, идем мы все глубже в лес, а стрельба вокруг страшная! Хорошо, что все выше нас: так по деревьям пули и стучат...

Почти весь лес наискосок прошли, уже меж стволами засветлело. Гляжу: впереди сосна лежит – огромная, с корнем вывороченная, к нам вершиной, а комлем здоровенным – к опушке. Ну, командир полка, как он потом говорил, посчитал, что если он на комель этот влезет, то хорошо просмотрит местность. И пошел туда – уверенно так, во весь рост. А я отстала... И вдруг за комлем движение какое-то уловила. Я тут же винтовку с плеча, шлепнулась в снег. А командир полка идет себе! Я ему: «Довнар! Ложитесь!» Он оглянулся, плечами пожал... Смотрю, из-за комля фигура какая-то выдвигается. Тут я, прямо как на посту, гаркнула: «Ложись! Стрелять буду!» Комполка – плюх в снег, а я – фигуру эту на мушку и выстрелила. Сначала, слышу, автомат упал, за ним – фашист. Из-за комля этого еще двое выскочили. Ну, тут и командир нашего взвода, и командир полка их не упустили...

– Ох, мы потом и смеялись над тем, как я кричала! – закончила рассказ Наташа. – Правда, все забавно? А переживала я уже задним числом...

– Не очень-то забавно, – покачал головой Леня. – И на этом кончился твой почин?

– Знаешь, нет! В тот же день мы опять батальоны обходили. Теперь уже командиры по лесу со всеми предосторожностями пробирались... Немцы-то повадились своих снайперов к нам засылать! Сядет кукушкой на дереве, замаскируется и наших выцеливает... Так вот, шли мы тропкой, а впереди – хуторок маленький, они его весь сожгли, только печки торчат. И я еще подумала: деревья рядом с печками закопченные стоят, снегу на них мало, а одна сосна, такая густая, вся белым засыпана! Тут выстрел. И поверишь, я как чувствовала, что он будет... а взводный за плечо схватился – зацепило. Довнар его за печку ближнюю потащил. А я опять-таки сзади и в упор, по той заснеженной сосне скорей... Вспышку ведь различила! Оттуда как грохнется кто-то на землю – здоровенный, видно, такой... И не поднялся. Командир полка подбежал, сказал: наповал, мол, ты его...

– Вот она у нас какая! – ласково протянула Маша, обнимая подругу.

– Ой, брось ты эти глупости... – нахмурилась Наташа. – Никакая я, обыкновенная! И ты скоро свой счет откроешь. Верно, Леня?

– Насчет будущих Машиных успехов – совершенно верно. А вот по поводу «никакой-обыкновенной» – у меня свое, особое, мнение есть.

– Ну и сиди со своим особым! – засмеялась Наташа. – Психолог... от пулемета!

– Я не психолог, я только учусь, – пошутил Леня. – А вот предчувствие насчет стрельбы пусть тебя никогда не подводит! Дай тебе бог, как говорится...

– Спасибо, Ленечка. Ну, до скорого! Пиши...

– И ты... и вы тоже пишите!

Тем вечером уставшие, намерзшиеся пулеметчики, дождавшиеся наконец Леню, принялись варить на маленьком костре кашу из концентратов. В котелках булькал растопленный снег, но смерзшиеся комки никак не хотели развариваться, и Борис чертыхался:

– Зачем я только связался с этой кашей? Да ее еще сто лет не будет! Ну вас всех... Дайте мне мою долю, я ее сырой сгрызу!

– Да что ты... – урезонивал его Сережа. – Расцарапаешь только десны! Потерпи...

Кое-как доварили кашу, догремели ложками о донышки котелков. Потом захотелось холодной воды, и они пили, черпая из ведра, стоявшего на срубе колодца у околицы села. Из этого колодца, наверное, брали воду для машин шоферы, и она отдавала бензином. Пили, морщась, но не могли оторваться от котелков. Многие закурили и сразу же обмякли: потянуло спать так, что впору было хоть на снегу улечься, лишь бы закрыть глаза. Поэтому, когда они вошли в хату, где уже разместились остальные пулеметчики их роты, и пристроились на полу – полшинели под себя, полшинели на себя – усталость сразу же навалилась на них неимоверной тяжестью.

Наутро – наряд у зенитно-пулеметной установки. Тупое рыльце «максимки», уставленное в небо. И ленты со знакомыми бронебойно-зажигательными. Четыре красных – одна зеленая...

А «юнкерсы» – коршуны со свастикой – уже кружились над Руссой, входили в пике... Ближе, ближе, ближе... Выдержка, пулеметчик, выдержка. Не тереби зря гашетку вспотевшей рукой. Черно-желтые кресты на крыльях... Свастика на хвосте... Они заслоняют солнце! И Леня всаживает очередь в пустоту – четыре корпуса упреждения, как наставляли командиры.

Красные искорки летят в небо. «Юнкерс» вроде готов наткнуться на них... Ну же! И Леня сам подается вверх, будто может подтолкнуть пули, сунуть их в самое брюхо пикировщика...

Нет, разошлись искорки с «юнкерсом», и тот сыпанул фугаски, как поленья, – горизонтально. Через мгновение хвост каждой закрутил в воздухе воронку, и бомбы с воем понеслись к земле.

«Слышу, – значит, упадут в стороне», – проносится в голове завет тертых, обстрелянных фронтовиков. Вон он, собака, качнув крыльями, вышел из пике, полез в горку... А на смену ему вниз обрушивается другой... Чертова карусель! Так и этому – четыре корпуса вперед! Ну, «максимушка», не подведи... Попал!

Пот заливает глаза. Ай да наряд достался – не замерзнешь даже в такую стужу...

Налет кончился, и Леня вместе с остальными пулеметчиками пришел в избу – отдохнуть, поесть горяченького. Только расселись (Леня – спиной к окну), снова зарычали, захрипели фашистские самолеты. Нарастающий вой впился в уши, но тут же оборвался, пропал.

Не успел Леня сообразить, что бы это значило, как раздался грохот, и словно железный молот обрушился на его ногу. И тут же – второй удар, в голову...

Очнулся он от страшной боли в левом боку, такой, что дышать невозможно. В избе – пыль столбом, из развороченной стены свищет ветер. «Полбока, наверное, нет», – решил Леня и сунул руку под шинель. Ни раны, ни крови! Сухо. Тогда он попробовал шевельнуться: странно как-то, словно нет правой ноги... Приподнялся на руке и увидел: из правого сапога ручейком стекает кровь.

– Раненые есть? – это от порога тоненьким голосишком Аня, санинструктор.

– Кажется, я... – выдохнул Леня.

Оттерев Аню, в избу сунулся связной с дымящимися котелками в обеих руках.

– Чего разлеглись? Она же не взорвалась!

Все вскочили и бросились к выходу. Расталкивая встречных, в избу протиснулись Борис и Женька.

– Лень, ты чего? Вставай, все в порядке!

– Мать честная: из сапога – кровищи-то...

– Ну-ка, на шинель его, и через сени!

Ребята вытащили Леню из избы. На выходе кто-то задел омертвевшую ногу, и боль снова пронизала все тело.

Аня кинулась перевязывать, попыталась разрезать сапог – у нее не получилось...

Бурча что-то насчет маменькиных дочек, Борис вынул складной нож, осторожно располосовал голенище и снял сапог. Аня бережно наложила повязку.

– Эх, парень... – свистнул Женька. – Попало тебе, как Ахиллу, в самое уязвимое место!

– Да-да... – подтвердила Аня. – Так и называется – ахиллесово сухожилие.

– Стабилизатором рубануло, – сообразил Борис. – Ну и везучий ты, чертушка! Ведь, можно сказать, прямое попадание, а бомба не взрывается. Видите, перед коминтерновцами и бомбы фашистские пасуют!

Налет кончился, и раненых стали собирать для отправки в санбат. Ребята ни на минуту не отходили от Лени. Женька сунул ему глыбку сахара, обкусанную по бокам и остро пахнувшую махоркой. Борька торжественно вручил последнюю тридцатку – «красненькую».

– Нам ни к чему, а в вашем положении, молодой человек, может пригодиться. Да ты не горюй – мы тебя ждать будем! И мы, и «максим», и еще кое-кто... Это уж точно!

Сережа, сменившийся из наряда, притащил саночки. На них Леню и отвезли к штабу – месту сбора раненых. Перебинтованную ногу Борис укутал невесть откуда добытым куском овчины.

Такими ребята и запомнились – ловкими, сильными, заботливыми, всеми способами старавшимися развеселить его...

Они осторожно переложили Леню на сани побольше, удобно устроили, укрыли. Рядом лежала вниз лицом тяжело раненная в бедро Вера, машинистка штаба.

Уже темнело, когда их повезли в санбат. Дорога казалась бесконечно длинной, и каждый бугорочек, каждая ямка на ней отзывались захватывающей дух болью.

– Ох, ну сколько же еще? – стонала Вера. – Лень, где хоть мы сейчас?

– Ты потерпи, потерпи... Скоро доедем. А звезды, знаешь, какие крупные? Светят себе, и никакой для них нет светомаскировки. А сейчас мы деревья большие проезжаем... Журавель над колодцем...

– Хоть бы луна не вылезла, пока мы низинку не миновали!

– Не вылезет...

Луна появилась, когда они уже были в санбате. В этой тесной избе Леню накормили настоящим обедом – гороховым супом, пшенной кашей, мягким – не мороженым! – хлебом, напоили сладким кипятком. После этого его совсем разморило, и разболелось уже все тело. Так и промучился ночь...

А утро началось по-немецки аккуратным налетом. Терзало чувство слабости и беспомощности, когда вокруг ложатся бомбы, а боль, пригвождая к полу, сковывает настолько, что даже дышать трудно.

И снова был нарастающий вой, и снова он вдруг оборвался. Но на этот раз разрыв охнул где-то во дворе, и раненых лишь засыпало щепками да трухой...

– Го-о-споди! – донесся до них истошный крик старика, хозяина избы. – Корову убило! Корми-и-и-лицу!

Раненых спешно начали эвакуировать на самый край села, в здание школы.

Леню положили на носилки и попытались всунуть в кузов машины, который уже был забит ранеными. Не вышло: начали стискивать с двух сторон мягкие брезентовые носилки, стиснули и больную ногу, да так, что Леня закричал. Тогда носилки поставили на лыжи, привязали их к кузову, и водитель быстро – бомбежка ведь! – погнал к школе.

Хорошо еще, что дорога эта заняла всего несколько минут! Но Лене показалось, что до школы он добрался полумертвым. Тут его и уложили в уголок, на тех же носилках...

Кругом стонали, бредили, ругались раненые. И Леня с ужасом подумал, что ему уже не суждено вернуться в свою часть: направят, конечно, в госпиталь, оттуда – еще дальше, и прощай, родная рота, ребята-пулеметчики. Да разные там снайперы...

Он попытался взбодриться, но – куда уж! Кроме раны на ноге у него оказалась отбитой левая почка, обнаружилось внутреннее кровотечение. Словом, целый набор болячек, способный превратить нормального человека в нестроевого.

Спасибо санинструктору Соне, знакомой еще по сборному пункту на «трубе»: пришла, заново перевязала ногу, утешила, привела кучу убедительнейших примеров ранений – не Лениному чета – с обязательным и стремительным выздоровлением. Малость полегчало...

А к вечеру поднялась высокая температура. Он засыпал, но видел какие-то ужасы. Просыпался, ловя себя на том, что вслух несет несусветную чушь.

Пытаясь взять себя в руки, снова засыпал. Но опять бредил и лишь усилием воли прерывал сон. Так было примерно шестнадцать раз, он даже пытался считать. За ночь Леня настолько измотался и ослабел, что рад был приходу утра.

А через день...

Сначала он услышал вроде бы знакомый голос:

– Тут у вас лежит один из наших пулеметчиков.

– Здесь много разных! И пулеметчиков, и кого хочешь... Нельзя сюда, дочка, – ворчливо отвечал пожилой санитар.

Но она все-таки прорвалась в бывший класс, остановилась перед скопищем увечных людей, потом негромко окликнула:

– Леня! Ленька!

И тот обомлел. Оттого не сразу собрался с духом, чтобы хрипло позвать:

– Наташа! Вот я...

Она присела у его носилок и сразу же принялась хлопотать: сунула что-то под голову, положила поудобнее раненую ногу...

– Откуда у тебя овчина?

– Борис где-то достал. Знаешь, какая теплая!

– Вот и хорошо... Ты лежи... лежи спокойно.

Он глядел на нее, на ее озабоченное лицо и видел, как оно обветрилось, как запали ее синющие глаза, а небольшая смуглота кожи усилилась от мороза и солнца.

Уже вечерело. В печной лунке горел маленький «моргасик», судя по запаху – на лампадном масле. Никакого другого освещения не было. Но им хватало и такого.

– Ты чего разулыбался?

– Да так, подумал: свидание наше – прямо как у Наташи с умирающим Андреем в «Войне и мире».

– Вот уж не прямо! Разве что и там, и тут Наташа... Но ты-то ведь – не умирающий! Да и не князь. И я – не графиня...

Она взяла его руку в маленькие, холодные от мороза ладони.

– Помнишь, ты нам с Машей сказал про Великуши, что крепкое местечко?

– Да, после разведки.

– Так вот – был за них бой. Ох, какой тяжелый! Пятого марта там... там ребята погибли...

Лёнина рука дернулась, но Наташа удержала ее и, покачивая, словно баюкая, упрямо досказала:

– ...Сережа и Женя. Женя был смертельно ранен на бегу. Пуля попала в горло. Так и упал – лицом вниз, как предчувствовал... Тогда же убило и Сережу, – тихо продолжала Наташа. – А с Борисом было так... Ты помнишь Зину, санинструктора из соседней роты? Борька еще был влюблен в нее... Пятого, когда меняли позицию, ее тяжело ранило в ноги. Наши не успели к ней доползти... Наши в бинокль видели, как фашисты подбежали к Зине, как она в первого плюнула и как ее тут же добили... Это все Соня рассказывала: она там была. – Голос Наташи был еле слышен, но Леня улавливал каждое ее слово. – Борис вечером пришел в санвзвод, все узнал и стал ходить, ходить... Потом сказал: «Сонечка, я один из нашей братвы остался. А теперь вот – Зина... Ну, я завтра этим гадам за нее не знаю что сделаю!» И наутро в атаке двух фашистов в рукопашной уложил. А потом ему автоматной очередью живот прострочило. Вытащили его из боя, перевязали, но до санбата донести не успели. Он все пить просил, хоть снега комочек... Так на носилках и умер...

«Как же это? – горестно думалось Лене. – Молодые, сильные, веселые... Так готовились, так в бой рвались... А только начали воевать – и сразу погибли!

Но ведь это – тоже подвиг? Ведь не бывает боев без жертв? В каждом кто-то кладет голову за Родину! Вот и они, наши дорогие ребята, жизни отдали, чтоб приблизить победу. Ребятам уже не вернуться в институт, не погулять по нашей Москве, не обнять своих родных... Сбылись для них те слова, что мы на митинге повторяли: «Ляжем костьми, но не отступим!» А я почему-то уцелел...»

Наташа помолчала, судорожно глотнула воздух и снова заговорила:

– В этом бою и Довнар наш тяжело ранен был. Мы с ним вместе ползли, и ему обе ноги перебило из пулемета. Я его вначале из виду потеряла. А когда доползла до него, он так спокойно мне говорит: «Наташа, я ранен». Сначала не поверила. А потом гляжу – он весь в крови. Ты себе не представляешь, как я напугалась! Сразу поползла назад, нашла санинструктора, потом волокушу, и мы его потащили. Встретили двух бойцов, сказали им, чтобы те тащили, а нам надо ноги сзади придерживать: Довнар чуть сознание от боли не терял... Только все поползли, парни на мину напоролись! Их – наповал, комполка из волокуши выбросило, санинструктора задело, а я – как заговоренная: ни царапинки! Только в ушах долго звенело... Ну, впряглись опять мы с санинструктором и вытащили...

– Не зря, значит, тебя в санвзводе мурыжили?

– Значит, не зря... Тащим мы кое-как Довнара, а он стонет и все просит, чтоб поскорее. Крови много потерял, ногу, наверное, отнимут... Его в Москву направляют, а меня посылают сопровождать. Жаль, своих никого не застану – в эвакуации они...

– Зайди к моей маме, – попросил Леня. – Я написал ей, а ты еще зайди, ладно? Она уже вернулась в Москву.

– Хорошо, Ленечка. Я завтра к тебе забегу перед отправкой и адрес возьму.

– Ты очень устала?

– Ну, что ты! Знаешь, мы с Машей уже по-настоящему воевать начали. Пошли тут с ней за фашистскими «кукушками» охотиться, залегли, озираемся... А мне опять не понравилась сосна одна – вроде, как тогда, двадцатого, только по-другому... В чем, думаю, дело? Пригляделась, а на нижних ветвях снега совсем нет. Толкаю Машу, а она мне шепчет: «Ой, волнуюсь, Наташка!» Я ей: гляди, мол, снизу у этой сосны нет ничего, а под кроной что-то густовато... Навела она, выстрелила... С дерева снег посыпался, и фашист слетел. Конечно, уже не поднялся... Мы с ней в тот день одиннадцать таких «любителей высоты» на землю спустили... Знаешь, – помолчав, продолжала она, – когда мы с Машей на стрельбище по мишеням выцеливали, мне порой казалось, что по живым-то людям нелегко будет хладнокровно бить...

– И как же? – быстро спросил Леня.

– После всего, что на фронте было, после гибели наших ребят не могу я о фашистах как о нормальных людях думать. Лишь после первого боя муторно на душе было. А потом – ни капельки! Только сосредоточиться, только не промахнуться – и все. Да и расстояние, конечно, сказывается... Лицом к лицу, в штыковой атаке, наверное, совсем другое дело.

– Ну вот, девчонки, настал и ваш черед. Я же говорил! А в общем, вы молодцы!

Наташа все ласкала руку Лени, все: глядела на него чуть сбоку. Потом встрепенулась:

– Ну, Ленечка, надо прощаться... Я еще забегу!

В эту ночь он видел только один сон – повторение давней уже яви.

...Снова они – под Москвой. Комбат требует лыж, и Леня, сообразив, что институт эвакуировался, а на его складе лыж – хоть на роту, отпрашивается в город.

Снаряжает он с товарищем упряжку, галантным жестом приглашает на телегу Наташу, и они трогаются. Все бы ничего, только вот оглобли оказываются почему-то разной длины, отчего лошадка упорно стремится влево. Так они и движутся по самому центру шоссе: вправо лошадь идти никак не может, а пойти еще дальше влево боится из-за встречных машин.

Наташа катается на телеге от хохота, когда оба парня повисают на правой вожже, а лошадь по-прежнему тянет влево. Девушка не устает подтрунивать над будущими автоспециалистами, которые не могут освоить простейший двигатель в одну-единственную лошадиную силу.

До Москвы они все-таки добираются и лыжи достают, но обратная дорога не легче.

Уже смерклось. Машины шли с притушенными фарами. Многие обгоняли их телегу, и лошадь пугалась, снова кидалась влево, а то и предпочитала просто остановиться...

Тогда, чтобы хоть как-то опровергнуть обвинения Наташи, Леня трогал лошадь с места легким хлопком правой вожжи и возгласом: «Первая!» Затем хлопала левая вожжа, и Леня провозглашал: «Вторая!» Почти тут же требовалось хлопнуть упрямицу обеими вместе. По Лениному утверждению это означало, что включена третья скорость.

Хохотали уже все вместе и, пожалуй, подгоняли лошадку таким образом ничуть не хуже, чем вожжами...

Так и пригрезилась Лене та поездка, крики: «Первая!», «Вторая!», Наташин смех...

А на следующий день Наташа, как и обещала, забежала, взяла адрес и сунула Лене толстенный том – «Бои в Финляндии».

– Полистай... А то ведь совсем читать нечего!

– Спасибо, Наташенька. Ты маму успокой как-нибудь. Ладно? И возьми вот это. – Он протянул ей тетрадь в красной обложке. – На память. Как там еще сложится – неизвестно! Пусть будет у тебя...

И вот однажды вечером в домик по Стремянному переулку постучали. Лёнина мама открыла и увидела невысокую девушку в шинели.

– Вы, наверное, Анна Афанасьевна? – спросила. – Я привезла вам привет от сына...

– Входи-входи, милая! – потянула ее за рукав женщина.

В комнате гостья обняла и расцеловала хозяйку, и обе вдруг расплакались. Наташа, правда, быстро взяла себя в руки, а Анна Афанасьевна все продолжала всхлипывать, и девушка принялась успокаивать ее.

– Ох, какая же я! Расстроила вас... Понимаете, как получилось? Я в Москву нашего командира раненого привезла, а моих родных никого нет – эвакуировались. Истосковалась по ним, вот и разнюнилась... Вы уж меня простите. А вам совсем ни к чему так волноваться! Рана у Лени не тяжелая. Он скоро поправится, и его, вероятно, отпустят в Москву – повидаться с вами. Боев сейчас у нас нет, затишье... Кругом – ели, природа красивая. Леню вашего все очень любят. У нас вообще народ хороший, дружный, веселый. Песни часто поем! Вы ведь знаете, как Леня любит петь...

Перед возвращением на фронт Наташа сделала в дневнике прощальную запись. Аккуратно, как в школе, поставила дату – девятое марта сорок второго года. Тесно, точно стежки в своем детском вышивании, уложила в страницу чуть склоненные влево строчки:

Чуть отступя, она приписала:

На этом записи оборвались.

Наташа решила оставить дневник в Москве. И в самый последний момент вложила в него фотографии пятерых: Лени, Жени, Сережи, Маши и свою, приписав красным карандашом:

А Леня в то время направлялся санитарным поездом к Шуе. Постанывал, когда на стыках бередило ногу, задремывал от мерной качки вагона. И ему, отчего-то ясно и четко, представлялся обыкновенный – такой необыкновенный после всего, что довелось пережить! – стол, накрытый белой скатертью, а на нем – чай, крепко заваренный, сладкий, в тонком стакане...

В Рыбинске на стоянке он выглянул в окно и увидел людей в штатском, спешащих на работу, увидел девчат в сугубо гражданских пальто, в типично женской обуви... И у него перехватило горло.

Как только боли чуточку стали поменьше, он принялся за письма. Домой, товарищам на фронт, друзьям по роте... И конечно же Наташе.

Только с ней делился он и своими надеждами – такими призрачными, и своими огорчениями – такими реальными и весомыми.

Подводила, подводила его проклятая ахиллесова пята да и щиколотка правой ноги, размозженные в то злосчастное февральское утро. «Мифическому Ахиллу всего лишь стрела в пятку угодила и то преставился, – размышлял Леня. – А если бы ему стабилизатором перепало? Небось пришлось бы Гомеру целую песнь сочинять – специальную, про его предсмертные мучения?

Ладно, вынесем все – и ногу развороченную, и боль в боку... Хуже этого – другое: отправка в далекий тыл. Но даже если все придет в порядок – прости-прощай, родная часть! Отошлют в любую другую дивизию, и всё. Сейчас – не до розысков, переписки, ожидания... Как же жить после этого?»

– Мы с тобой – настоящие медведи, – сказала Маша.

Наташа усмехнулась. Действительно, обрядились так, что прямо в три обхвата стали! Телогрейки, фуфайки, стеганые ватные брюки, маскхалаты, винтовки, патроны, лопатки, еда. А как без всего этого проводить целые часы на снегу? Вот и приходится переваливаться, как медведям. Маша точно заметила.

Она-то особенно забавна – из ворота фуфайки выглядывает тоненькая девчоночья шея. Тяжело ей этакий груз на себе тащить! Но храбрится, старается первой идти, проход для Наташи в глубоком снегу протоптать...

Уже совсем стемнело. А крупные снеговые хлопья продолжают падать и падать с неба. Ветер подхватывает их, кружит, метет, засыпая следы снайперов. И все вокруг как-то странно увеличивается в размерах! Пень невдалеке кажется огромным валуном, кустарник – стеной леса.

Наташа смотрит по сторонам, отмечая для себя новые и новые ночные превращения. Вроде бы уже много раз видела подобные картины! А все равно – удивительно и сказочно.

Да и для стрельбы условия меняются; можно здорово ошибиться, определяя расстояние до цели. А тут еще впереди заснеженные лощины и овраги – эти обманщики, скрадывающие расстояние...

– Эй, не отставай! – оборачивается Маша. – Нам надо от опушки до нейтралки доползти...

– Успеем... Только, чур, я – первая! Я для тебя в снегу путь прокопаю...

Ползти жарко. Брови и волосы, выбившиеся из-под капюшона, покрыты инеем. Снег набивается в рукава, за ворот и тает там – аж мурашки пробегают по телу! Нужно спешить, пока из-за туч не вылезла луна. У немцев на нейтралке пристрелян каждый метр, и они засекут любое шевеление. Скорее к тем кустам слева, что краем доходят почти до самой траншеи врага!

Это место облюбовано еще днем. Наташа и Маша, попросив у разведчиков стереотрубу, обшарили всю передовую и решили, что лучшей засады им не найти. Кусты большие, в них можно спрятаться, а стволы винтовок издали покажутся сучьями.

С шипеньем взлетает над нейтральной полосой ракета. По снегу быстро бегут тени. Девушки застывают, превращаясь в белые сугробы. Ракета падает где-то впереди, и подружки снова ползут, торопясь к своей будущей засаде.

Вот наконец и кусты... Еще несколько минут возни – надо устроиться, приладить винтовки, обсыпаться снегом.

– Давай сгрызем по сухарику, а то потом не до этого будет, – шепчет Маша.

– Боишься, что в траншее хруст услышат? – улыбается Наташа. – Знаешь, я пить очень хочу! В горле все пересохло.

– Ладно, пей, только немножко. А потом хоть чуть-чуть пожуй, – распоряжается Маша.

Луна, наверное, обошла полнеба и теперь не спеша вылезает из-за туч. Устала, поди. Ишь, как медленно движется! Голубой, неуютный свет заливает нейтральную полосу. И как-то сразу становится холодно. Очень холодно! Взмокшее белье облепляет тело... Стынет лицо... Болят от мороза руки...

– Наташа, разотрись, у тебя щеки побелели, – шепчет Маша.

– И ты тоже! – шевелит непослушными губами Наташа. – Главное – руки разогреть...

– Ладно-ладно... Давай насчет ориентиров договоримся. Угол ельника – номер один, видишь?

– Ага. А сосна отдельная справа – номер два. Около нее, кажется, блиндаж...

– Левее сосны, ближе к нам, холм – третий номер. Ну, а изба разрушенная – четвертый. Пожалуй, хватит. Теперь прикинем расстояния...

Девушки работают сосредоточенно и быстро. Их оптические прицелы служат им сейчас дальномерами. Промежуток между концами выравнивающих нитей – база прицела – показывает, как умещается в ней тот или иной предмет. А дальше примерный размер предмета умножается на число, показывающее, сколько раз он уместился в базе. Еще один быстрый подсчет – и ясно расстояние до него. Значит, если около этого ориентира появится враг, можно будет сразу же ставить верный прицел...

Не проходит и десяти минут, как расстояния до всех ориентиров определены. И уже вроде бы не так холодно... А луна, которая совсем недавно могла так подвести девушек, теперь служит им союзницей, старательно и ровно освещая окрестность.

Перед самым рассветом вновь ударил морозец. Девушки ежатся в своих снеговых норах, но не сводят биноклей с переднего края. Первой, как обычно, отличается Маша.

– Ориентир три, левее три пальца – дымок сизый. Глянь в прицел. Думаю – пулемет.

Наташа быстро прикидывает место дымка, ведет прицел чуть левее холма. Так и есть... Молодец, Маша! Пулеметное гнездо. Один гитлеровец лежит за пулеметом, другой сидит на корточках рядом с ним, держит ленту.

Теперь барабанчик прицела на четыре – до холма примерно четыреста метров, как рассчитали... Ветра, слава богу, нет, боковые поправки не нужны... Пулеметчики не двигаются, ведут огонь с одного и того же места – значит, не нужно и упреждение...

Наташа ловит в перекрестье голову пулеметчика, но замерзший палец на спусковом крючке сводит. Девушка несколько раз сгибает его и разгибает, глубоко вздыхает и целится снова.

Выстрел – и в окуляре, видно, как пулеметчик роняет голову на руки. Второй номер наклоняется к нему и тоже появляется в перекрестье. Выстрел отбрасывает его в сторону, снег вокруг него быстро темнеет.

– Молодец, Наташка! Пулемет заткнулся. Только смотри, к нему еще один ползет!

Наташа дала третьему оттащить в сторону убитого, подобраться к пулемету. Он все время озирался по сторонам, желая, видно, понять, откуда грозит опасность. Потом взялся за пулемет, попытался сменить позицию. Тут-то, на полпути, и застала его Наташина пуля!

– Ориентир два, – подгоняет ее Маша. – Прямо рядом! Явно блиндаж, уже двое туда сунулись...

До сосны – около девятисот метров. Значит, барабанчик – на девятку... В окуляре виден черный проем в куче снега – вход в блиндаж. Снежок утоптан, тропиночка аккуратная... Значит, двое вошли... Но ведь и выйдет же оттуда кто-нибудь!

Минут через десять из блиндажа выскакивает солдат. Надо дать ему отойти от выхода, иначе наверху больше никто не покажется. Солдат быстро идет влево, к ходу сообщения. А в Наташином прицеле – этот самый ход... Она стреляет, когда солдату остается сделать один-два шага, и он падает головой вперед.

Через несколько минут из блиндажа выглядывает офицер, закутанный шарфом. Он замечает лежащего солдата, очевидно, окликает его. Не дождавшись ответа, шагает к нему, потом, что-то поняв, бросается назад, к блиндажу, и падает.

А Наташа, передернув затвор, быстро ловит в прицел проем в куче снега. В нем показывается еще один офицер. Он не успевает крикнуть – выстрел отшвыривает его назад, в блиндаж...

– Наташа, а Наташа? – шепчет Маша. – Давай меняться. Глаза устали, двоится все.

– Ух, только я разохотилась! Ладно, берись за винтовку, – соглашается Наташа, поднимая к глазам бинокль.

– Четвертый ориентир, два пальца влево. Видишь, Машуня?

– Сейчас, минуточку... Есть, вижу. Миномет там устанавливают, что ли?

– Расстояние помнишь? На семерку крути!

– Уже, – отвечает Маша, наводя винтовку на цель. Выстрел. За ним почти сразу же – второй, и Наташа видит в бинокль правее развалин избы двух скрючившихся на снегу фашистов...

Воздух прорезал змеиный шип, и за спиной девушек разорвалась мина. Наташа быстро глянула на Машу. Но та лишь нетерпеливо мотнула головой, словно прогоняя надоедливую муху, и опять приложилась к прицелу. Снова раздалось зловещее шипенье, сзади снова грохнула мина, на этот раз – чуть ближе. Следующий разрыв пришелся левее, и девушек обсыпало снегом, мерзлой землей...

– Пора кончать. Слышишь, Машенька? – быстро зашептала Наташа. – Надо менять позицию. Пристреливаются они к нашим кустам...

Маша нехотя оторвалась от винтовки:

– Жалко, хорошие кустики попались: видно отсюда здорово! Ориентиры надежные, спасибо им...

И вновь девушки поползли через нейтралку. Над их головами воздух рвали пулеметные очереди, порой неподалеку грохотали мины. А они ползли назад к леску, недовольные собой: мало поохотились! Наверное, плохо замаскировались, раз враг так быстро засек их позицию.

Снег – такой чистый на рассвете! – уже потерял свой кипенный цвет. Кое-где он был перемешан с землей, кое-где пожелтел от разрывов, почернел от гари... И только под защитой деревьев и кустов, на опушке, еще оставался белым и сверкающим.

Солнце уже светило вовсю, прыгая, точно мячик, по вершинам деревьев. Уставшие девушки с трудом шли по глубоким сугробам. И опять впереди была Маша.

– За мной иди, Наташенька, след в след! И ровней дыши, легче будет...

– Это у меня старая привычка: как паровоз пыхтеть!

– Ничего-ничего, скоро дойдем... А там нас ждут, чайком горяченьким напоят...

– Ох, чаек – это здорово! Промерзли мы в нашей берлоге...

– Нет, ты знаешь, неплохая она у нас была! И ветер вроде не так уж доставал, и видимость отличная...

– Другую найдем, не хуже. Надо бы еще дальше по нейтралке!

Так, за разговором, вроде и путь короче... Вот кончился лесок, а на опушке их встретили бойцы из комендантского взвода да и сам комбат.

– Замерзли, девчата? Сейчас согреетесь! Тушенка вас дожидается, чайник с кипяточком... Потом – отоспаться! Как охота?

– Шесть – я, пять – она, – доложила Наташа. – Разрешите карту. Покажем расположение пулеметных гнезд на фланге. С одним мы вроде покончили...

– Молодец! – одобрительно хмыкнул комбат, убирая карту в планшет. – Ей-богу, толковый командир из тебя бы получился! Оперативное соображение – на высоте...

– Что вы, товарищ комбат! Наше дело охотничье, – засмеялась Наташа. – Да и где уж нам, женщинам, командовать? Спасибо, что не выгнали с фронта. Верно, Машенька?

Та кивнула и уткнулась в снайперские книжки. Так уж повелось у подруг: после каждого выхода на «охоту» Маша аккуратненько записывала все данные – дату, участок передовой, число убитых врагов. А потом они подписывались друг у друга в книжках и передавали их командиру.

– Ну, Мария, заканчивай скорее свою бухгалтерию, – сказал комбат. – Пора греться и отдыхать.

– Минуточку. Сейчас все будет готово. – Маша ничуть не заторопилась. – В этом деле точность нужна. А то мало ли что выдумать можно!

– Да вы, пожалуй, даже приуменьшаете свои результаты!

– Если четко не видим – не пишем. Как же иначе?

– Честность у нас – сверх меры, – подмигнула Наташа. – Давай, Машуня, я распишусь... Ой, да у тебя от карандаша губы фиолетовые!

– М-да, – протянул комбат. – Мучаетесь вы, бедняги, вдвоем, а мы вас как следует поддержать не можем... Вам бы группой действовать, да чтоб саперы заранее готовили проходы и ячейки... Да от траншей наших дать бы огонек отвлекающий...

– На нет, как говорится, и суда нет! – развела руками Наташа. – Будет силенок побольше – тогда попросим. А пока мы и вдвоем управляемся. И кажется, неплохо...

– Неплохо, – подтвердил комбат. – Одно я вам точно могу сказать: в дивизии решено создавать снайперские группы. А так как единственные снайперы у нас вы, то готовьтесь принимать учеников. На этом – всё. Марш отдыхать!

Как бы ни уставали девушки, как бы тяжело ни складывалась очередная «охота», Наташа писала родным и друзьям бодрые, жизнерадостные письма. В них она уверяла, что с нею – именно с нею! – ничего не может произойти.

Своей московской подружке Лиде она наказывала организовать встречу всех друзей ровно через тридцать дней после конца войны. «Можно у меня – Сретенский, шесть, квартира восемь...» И почти тут же: «Я загадала, что если меня не убьют до дня моего рождения – двадцать шестого ноября, то я останусь жива. Мне уже исполнился двадцать один, пошел двадцать второй, а я жива и здорова. Отсюда ясно, что мне и дальше будет так же везти...»

Интересный оборот: «отсюда ясно, что...» – словно в школе, на уроке математики.

Как сухари, как патроны, настроение у подруг было общим. Маша тоже посылала домой бодрые письма.

Приближалась встреча с пополнением. Девушки принялись восстанавливать весь курс своих стрелковых занятий. И отчего-то было странно вспоминать обучение в школе снайперов – решение задач, схемы пути светового луча через девять линз оптического прицела, определение расстояний до цели, выбор ориентиров.

Все эти премудрости давно уже превратились в привычное дело, слились в одну операцию. И вот теперь ее надо было снова разделить, объяснить попроще, детально, подобрать примеры...

А как рассказать новичкам о странном чувстве нерешительности перед первым выстрелом, когда враг уже обнаружен? Вернее, не нерешительности, а желания чуть помедлить – может, для совсем уж предельной точности стрельбы. Его, это чувство, надо научиться преодолевать, как надо преодолевать и азарт, который тоже мешает четкому прицельному огню.

Надо приучить будущих снайперов «читать книгу примет», эту помощницу в розыске цели. Солнечный зайчик, мелькнувший в кустах, дымок, поднимающийся над бугром, испуганно взлетевшая птичья стая, ветка, качнувшаяся в безветренную погоду, – все это должно заставить стрелка мгновенно насторожиться, прикинуть: а не спрятался ли в кустах наблюдатель с биноклем, не устроен ли под бугром дзот, не вражеская ли «кукушка» шевельнула ветку и спугнула птиц? И надо тут же принять решение, тут же начать действовать...

Теперь, выходя на «охоту», девушки невольно следили за своими собственными приемами, отмечали – ага, вот это можно интересно объяснить ученикам, это – показать, а это – сравнить...

А снайперский счет подруг все рос и рос. В одном бою, когда фашисты контратаковали позиции выдвинувшегося вперед полка, группы вражеских автоматчиков просочились почти до самого полкового НП. На этот участок и были срочно выдвинуты девушки, а в помощь им подослан пулеметный расчет. Снайперы быстро подготовили свои ячейки впереди НП, пулеметчиков же попросили передвинуться метров на сто в сторону.

Только что грохотали разрывы мин, лихорадочно стучали пулеметы, пули, точно дятлы, щелкали по стволам деревьев. И вдруг стало тихо. Как-то зловеще, жутко тихо!

Пристально, до боли в глазах, всматривались девушки в поляну с редкими деревьями, примыкавшую к их позиции. Вот из-за одной сосны выдвинулся ствол автомата... Затем выглянул вражеский солдат... Обернулся, махнул кому-то, и с десяток автоматчиков выскочило на поляну...

Маша подняла руку. Тут же наши пулеметчики дали длинную очередь. Фашисты попадали в снег и поползли по направлению к ним, стараясь охватить кольцом.

Они не знали, что центр и фланг их группы стали отличной целью для снайперов. Те успели выстрелить по четыре раза – и восемь фашистов остались на снегу без движения. Лишь двое попытались убежать, но были срезаны пулеметной очередью.

Через несколько минут новая группа вражеских автоматчиков устремилась через поляну. Снова поднялась Машина рука, снова застрочил пулемет, и снова фашисты кинулись на звук этих очередей.

Девушки опять успели сделать по четыре прицельных, безошибочных выстрела – и еще восемь вражеских автоматчиков разделили участь своих предшественников.

Фашисты так и не разгадали этот маневр! Во всяком случае, до сумерек они попытались вновь прорваться к НП. В результате – шестеро были скошены огнем пулемета, семеро нарвались на снайперские пули.

А потом подоспел резерв, который не только отразил вражескую контратаку, но и продвинулся вперед.

В этот вечер Наташа и Маша грелись в лесу у небольшого костерка-трещуна, чистили винтовки. А потом Наташа принялась за очередное послание родным:

Нагрянула весна – с дождями, с непролазной грязью. Уже в начале марта яркое солнце растопило снег, расквасило дороги. Танки, артиллерия, автомашины – буквально все вязло в распутице. В полях большие проталины, соединяясь между собой, превращались в целые болота и реки, не обозначенные на картах. Из-за бездорожья и боеприпасы, и хлеб – словом, все необходимое для сражений – приходилось перетаскивать на плечах. Раненых выносили на носилках.

Ожесточенные бои велись буквально за каждую сотню метров, об этих боях в сводках Совинформбюро скупо говорилось: «На Северо-Западном фронте шли бои местного значения...»

Дивизия наносила удар за ударом по передовым частям шестнадцатой армии врага. Командующий этой армией генерал Буш до начала войны служил начальником русского отдела генерального штаба вермахта и прослыл среди фашистских военачальников «специалистом по проблемам войны с русскими». В свое время он бахвалился перед Гитлером, что «без труда вобьет клин между Москвой и Ленинградом». Однако Буш, не достигнув этой цели, попал со своей армией в критическое положение: отборные соединения шестнадцатой армии – дивизия СС «Мертвая голова», особая дивизия охранных войск, опьяненные легкими победами на Западе, пасовали, сталкиваясь с невероятной храбростью и возросшим умением воевать вчерашних мирных тружеников, студентов, школьников, ставших воинами Красной Армии.

Девушки осунулись так, что, казалось, и винтовки для них – непосильная тяжесть! Недоедали, недосыпали... Обе были простужены и перенесли хворь на ногах.

Сутки для них перестали делиться на день и ночь. Как начинало темнеть, они выходили на «охоту», часто удаляясь от своего расположения на многие километры, и проводили там день, ночь, а то еще день и еще ночь. Приходилось быть всегда настороже.

Даже порывистый ветер, выбивавший из глаз слезы и часто портивший маскировку, был на задании их противником. Мешал ранний утренний туман. Не были союзниками и солнечные лучи, способные дать отблеск не только от винтовочного ствола и стекол бинокля, но и от каски, выкрашенной в защитный цвет. Даже собственная тень могла стать предательницей, готовой выдать свою хозяйку. Одним словом, в засаде нужно было постоянно помнить о десятках мелочей.

Добираясь до очередной засады, девушки укрывали винтовки ветками, замазывали грязью все свои пуговицы и пряжки, хитроумно и долго маскировались, так что потом, измученные, даже немножко отдыхали, прежде чем взяться за оружие.

Усилием воли они гасили волнение и плавно наводили винтовки. А когда в перекрестье прицела, как в паутине, появлялся очередной фашист, сухо трещали выстрелы. И тут же приклады, будто одобряя девушек, дружески толкали в плечо. Не было фашистам пути мимо засады девчат из Коминтерновского района!

А дни наступали такие ясные, наполненные пением птиц, запахом цветов, сочной зеленью молодой травы! Над полем боя звенел, заливаясь без умолку, жаворонок. Пел и апрельский «соловей» – зяблик. Буквально на глазах проклевывались почки черемухи, тополя, бузины. У ручьев и речек кучевыми облачками вовсю задымились зацветшие ольхи, ивы-бредины. И роями летели на их сладковатый запах изголодавшиеся за зиму пчелы, осы, шмели...

Зацвели осины, орешник, ожил от зимней спячки лес. И в тех местах березовых стволов, где посекли их пули и осколки, текли сладкие соки. Днем, как пригреет солнце, облепляли те раны муравьи, бабочки: пили и пили сок – никак не могли напиться...

В это самое время Коммунистическая дивизия, ставшая сто тридцатой стрелковой, пробивалась на свой новый участок фронта – в район деревни Сутоки. Ей предстояло завершить окружение противника, концентрировавшего свои силы вокруг города Демянска. Задача была трудная.

Фашисты, удерживая этот район около семи месяцев, основательно укрепили господствовавшие над болотистой местностью высоты, создали многочисленные минные поля. Здесь сосредоточивалось много войск и техники. Оборона гитлеровцев оказалась глубоко эшелонированной, и, несмотря на все усилия нашего командования, достичь быстрого продвижения вперед никак не удавалось.

Терпя лишения из-за бездорожья, дивизия все же наступала, отвоевывая у врага метр за метром и прочно удерживая захваченные позиции.

Весной у девушек наконец появились ученики. Это был десяток молодых бойцов, показавших неплохие результаты в стрельбе. На своих наставниц парни смотрели буквально с трепетом. Шутка ли – у каждой личный боевой счет к сотне подбирается! Подруги устроили новеньким «краткий курс снайперских курсов», как каламбурила Наташа.

– Кто из вас читал книгу Арсеньева «Дерсу Узала»? – однажды спросила она. – А романы Фенимора Купера про зверобоя, прозванного Соколиным Глазом? Помните, как герои этих книг подмечают каждый след, каждую примету, как они обшаривают взглядом кусты, траву, деревья? Вот так и вы должны научиться действовать, чтобы решить две задачи: во-первых, хорошо маскироваться, а во-вторых, обнаруживать врага. Кто мне скажет, как решить эти задачи здесь, на поляне?

– Можно я? – поднялся с пенька долговязый белобрысый парень. – По-моему, просто. Вот с краю береза стоит. Залезу на нее. Сверху будет все видно, а ветки меня прикроют...

– На этой березе гнезд грачиных полно, – возразила Маша. – Только залезешь, грачи такой шум подымут, так носиться кругом начнут, что и слепой эту засаду обнаружит.

Все засмеялись. Белобрысый, смущенно пожав плечами, уселся.

– Видите, совсем в нашем деле не просто, – сказала Наташа. – Позицию выбирать надо так, чтобы по возможности ничего на местности не изменить: не наломать ветвей, не смять кусты, не наследить, не привлечь внимания отблеском, тенью, движением. И в то же время необходимо все отлично видеть, выбрать ориентиры, определить до них расстояния, расположить под рукой еду и питье, бинокль и патроны. Как определить расстояние с помощью прицела, мы вам объяснили. А вот о том, что еще надо учитывать, сейчас расскажет Маша.

Та заглянула в маленькую записную книжечку, потом отложила ее и сказала:

– Вы все, конечно, видели ворон на снегу. Правда, четко они выделяются? И кажутся ближе, чем те же вороны на пашне. Вот так все, что видно хорошо и резко, что по цвету отличается от фона, кажется нам ближе, чем то, что сливается с местностью. Значит, как получается? Избу солнцем осветило, а на закате ее накрыла тень от деревьев. Когда она ближе покажется, а когда дальше? Верно, освещенная солнцем – ближе. А ведь расстояние до нее – одно и то же! Следующее: крупные предметы кажутся ближе, чем небольшие, на том же расстоянии... Дерево или там дом покажутся ближе, чем расположенные рядом с ними куст, блиндаж, окоп... Еще одно – и складки местности как бы приближают к нам предметы. Допустим, овраг, а за ним – дом. Дом за оврагом покажется ближе, чем дом на таком же расстоянии на ровном месте.

– Значит, если бы мы на Кавказе воевали, нам все казалось бы ближе? – спросил белобрысый.

Его товарищи заулыбались, но Маша ответила серьезно:

– Конечно, в горах все и кажется ближе! Я в горах не была, но именно так должно там выглядеть. Словом, все эти вещи надо знать и учитывать. Они вам помогут хорошо замаскироваться и точно определить расстояние до цели.

– На сегодня хватит теории, – сказала Наташа. – Разбирайте мишени, сейчас пойдем на наше стрельбище.

Они пересекли поляну, березовую рощицу и вышли на длинную ровную просеку. Бойцы укрепили в конце ее мишени и вернулись к началу – на огневой рубеж.

Наташа и Маша снова напомнили приемы прицеливания и разошлись вдоль цепи лежащих стрелков: Наташа стала с правого края, Маша – с левого. По команде «Огонь!» будущие снайперы, не торопясь, начали стрелять, а их опекунши двинулись вдоль цепи, наклоняясь к каждому.

– Так. Хорошо! Только слишком вытягиваешь шею...

– А ты упер приклад ниже, чем нужно... Теперь правильно.

– Не прижимайся вплотную к окуляру!..

– Дергаешь спусковой крючок... плавно жми...

А потом:

– Заканчивайте стрельбу! Смена, встать! Оружие – к осмотру!

Наташа начала проверять винтовки, а Маша снова заговорила, подняв вверх свою снайперку:

– Вам иногда невольно покажется: вот голову приподниму, шею вытяну – и прицелюсь поточнее. Ничего подобного! Об этом тут же доложит окуляр оптического прицела. Как так? А вот как! Если вы правильно целитесь, правильно винтовку держите, ваш глаз – на одной линии с оптической осью прицела. И окуляр чист, никаких теней в нем не видно. Чуть только шелохнулись, сдвинулись куда-нибудь от оси, в окуляре тень выплывает, вроде молодого месяца. Тут и нечего думать стрелять: только зря пуля будет истрачена. Вот и глядите, как получается... Если, скажем, тень эта на окуляре внизу, значит, глаз ниже оптической оси, а пуля вверх полетит. И наоборот.

– А тень эта одного размера бывает? – спросил кто-то.

– Нет, и это тоже сигнал для вас, – ответила Маша. – Узенькая тень, прямо щелочка, – значит, небольшая у вас погрешность. Чем шире полумесяц этот, тем больше будет промах. Ясно?

Наташа поглядела на подругу и невольно залюбовалась. Невысокая стройная Маша ловко управлялась с винтовкой, показывая бойцам приемы прицеливания. Лицо ее разгорелось, глаза смотрели серьезно и строго.

Вот так же, наверное, увлеченно бегала она девчоночкой в поле во время страды с книгами и газетами, старательно читала их на полевом стане трактористам и комбайнерам, живо объясняла все события. И, очевидно, так же внимательно слушали ее тогда в поле, как слушали сейчас на стрельбище эти молодые парни, мечтавшие стать снайперами...

Заметно потеплело. Деревья обрядились в листву. Наташа срывала клейкий еще листок, пристраивала на кулак, хлопала по нему, будто в детстве, и вспоминала, как спрашивала она у матери: «Мамочка, а что такое устьица?»

И мама рассказывала ей про строение листа, его дыхание, его восприятие солнечных лучей. Как-то сейчас живется маме в далеком Бугуруслане – одной-одинешеньке, без бабушка и тети Нади, которые в Свердловске? Ох, не верит она, конечно, бодрым Наташиным письмам! Небось за каждой строчкой, за каждым словечком старается угадать все трудности и опасности, угрожающие ее Туське... А написать ей всю правду у Наташи не подымалась рука! Полностью откровенно и доверчиво она позволяла себе писать только одному человеку – Лене.

Иногда вечером, если не было выхода на «охоту», Наташа потихоньку прогуливалась неподалеку от своей землянки. Потом, прислонившись к какому-нибудь дереву, подолгу смотрела в темное, затянутое пеленой облаков небо.

И шорох листвы над головой начинал казаться ей Лёниным шепотом, ветка, легонько задевавшая лицо, – легким прикосновением его пальцев. Ну, прямо, как тогда, когда он провожал ее до землянки и все никак не хотел уходить, все нашептывал какую-то ласковую чепуху и касался рукой ее щеки!

В такие вечера Наташа долго не могла заснуть. Тихонько, чтобы не потревожить Машу, ворочалась с боку на бок, вздыхала и думала, вспоминала каждую Лёнину фразу, каждую их встречу.

Она никак не могла представить Леню хромым, инвалидом, не способным вернуться на фронт, в их родную дивизию! Нет, он непременно поправится, наберется сил, и они снова встретятся в своем полку, думалось ей. Ведь он так мечтал об этом, столько раз говорил и писал ей!

Это должно сбыться непременно, иначе быть не может!

Теперь девушки частенько брали с собой на нейтралку своих учеников. Сначала выходили сами, искали подходящее место. А потом, на следующую ночь, прихватывали ребят, учили их готовить засаду, маскироваться, определять ориентиры и цели.

Одному из них вскоре повезло: вместе с девушками он попал в засаду около небольшого лесного озерка, куда фашисты повадились по утрам купаться.

– Не волнуйся и не спеши, – нашептывала ему Маша. – Все успеешь – и прицелиться, и выстрелить. И не дергай, плавненько тяни за крючок, как у нас на просеке! Только учти ветерок справа, барабанчик на прицеле покрути, как мы объясняли. Помнишь?

Парень кивнул и пожаловался:

– Руки у меня что-то вспотели.

– Ничего, это бывает... Оботри и опять бери винтовку. Она тебя не подведет...

Лежавшая рядом Наташа подтолкнула их. Ветерок растащил туман над озером, и все увидели двух офицеров, вышедших из кустов. Боец навел винтовку, но Маша жестом приостановила его. Фашисты не спеша разделись, потянулись и полезли в воду.

– Теперь давай! – шепнула Маша. – Они у тебя в руках.

Один из гитлеровцев нырнул, подняв кучу брызг. В этом шуме он не уловил выстрела, а когда вынырнул, не увидел своего напарника. Забеспокоился, поплыл к берегу, но второй точный выстрел заставил его снова нырнуть – на этот раз навсегда...

В тот день радости парня не было границ: открыл свой личный счет! Да еще двух сразу подстрелил! И не кого-нибудь, а офицеров!

За первой группой снайперов, выпущенных девушками, последовала вторая, за второй – третья. Их лучшие ученики уже приступили к самостоятельной «охоте», уничтожая за каждый выход по нескольку врагов. Мало этого: они тоже стали инструкторами – начали готовить новых снайперов!

Прошло еще два-три месяца, и в полках появились стрелки, называвшие себя в шутку «внуками» Наташи и Маши. Дивизия «разбогатела» снайперами, и это было прежде всего заслугой девушек.

Наташа с гордостью рапортовала матери:

Примерно в это же время Маша писала родным:

И девушки мстили врагу, увеличивая свой снайперский счет, умножая число снайперов в дивизии.

Первой их наградой стали ордена Красной Звезды.

Этот орден очень нравился Наташе. На нем в центре лучистой звезды было изображение бойца с винтовкой. Глядя на него, она почему-то вспоминала отправку на фронт, митинг в Покровском-Стрешневе и песню, которую бодро пели студенты-добровольцы:

«Стоим на страже всегда, всегда...»

До чего хочется скинуть обмундирование, отложить винтовку и искупаться! И чтобы было тихо-тихо, только легкий плеск ладоней по воде, точно дальние и слабые разрывы мин... Чтобы лилии покачивали белыми головками на широких листьях цвета хаки... Чтобы можно было, перевернувшись на спину, закрыть глаза, а солнце просвечивало бы сквозь веки радужными кругами, словно сигнальные ракеты...

А потом выскочить на берег, плюхнуться на разомлевшую от жары траву, прижаться к земле и прислушиваться к каким-то глубинным ее токам. Ведь это как раз они и взметывают к небу толпы ершистых колосьев... Вот на днях такие же усатые колосья в поле у дороги шумели, волновались, кланялись в пояс – просили забрать их, чтобы не достались они врагу...

Идет лето тяжелого, кровавого сорок второго года. Видно, влезает, въедается война в плоть и кровь, если привычные, знакомые с детства осенние приметы оборачиваются в сознании чем-то военным...

Что это – неужто красная ракета зажглась над деревьями? Нет, это вечерняя звезда выползла из-под камуфляжа туч. И не орудия глухо бьют ниже по реке. Это далекие зарницы. А четкие эскадрильи над лесом – не «мессеры», а птицы. У них – свои учения перед дальним марш-броском на юг.

Часть расположилась в лесу. Поэтому все – как в сказке! Под ногами похрустывают сухие ветки и желуди. Ночью из-под кустов перемигиваются сигнальщики-светлячки. С утра колотят по стволам деревьев автоматчики-дятлы. Старшины-белки хозяйственно ведут заготовку орехов и грибов. Они же разгильдяйски заплевывают лес шишечной шелухой. Роса осыпает листья кустов капельками-алмазами. А птицы знай себе поют – соло, дуэтами, целыми хорами – и нет им дела до войны!

Как в гамаке, покачивается на ветке невзрачный серенький соловушка, лучший солист, не обращая внимания на то, что это – ветка березы, подрубленной осколком мины, и на ее белой, с черными подпалинами коре уже подсохли мутноватые слезы...

Страшные раны остаются на земле от боев! Мины и снаряды, гранаты и бомбы рвут ее, вонзают в нее острые, зазубренные осколки. А она принимает и принимает на себя удары, спасая своих защитников бруствером окопа, траншеей, блиндажом или землянкой. Сколько же в ней свинца и железа, стали и алюминия!

Уже второй год продолжается этот металлический посев.

Но какие всходы может дать земля, засеянная металлом, политая кровью?..

Откуда у Наташи такие мысли? Может, снова поднимается температура? Лежать в снайперской засаде, на болоте, приходится по многу часов. Вокруг вьются комары – голодные и свирепые, как волки. А что с ними сделаешь? Костер – нельзя, отгонять руками или веткой нельзя. Да и некогда: надо наблюдать!

Но когда в прицеле появляется голова в каске или того лучше в высокой фуражке, сразу забываются и укусы комаров, и промозглая сырость...

Так было, когда вместе с Машей довелось отправиться на «охоту». Наташа, выслушивая предостережения боевых товарищей, отшучивалась, что идут они за черникой.

Взяли они винтовки, гранаты, сухарей и поздним, каким-то фиолетово-черным, вечером пошли, стараясь ступать совсем по-кошачьи.

Добирались долго. Гранаты здорово оттянули пояса, а в сапогах уже начало хлюпать, когда девушки вышли к полю ржи. Углубились в него, а рожь – выше головы! Густо покачиваются остистые колосья, и не разобрать, куда дальше идти.

Заблудились тогда, точно маленькие девчонки! Маша считала, что двигаться надо налево, Наташа – направо. Проблуждали почти всю ночь, прежде чем набрели на место, намеченное заранее на карте. И опять улеглись, замаскировались в сплошной мокрети. Ставишь локоть в высокую траву, но она не пружинит, а мягко проминается до влаги. Через несколько секунд рукав гимнастерки уже сырой, вода знобко щекочет руку, локоть немеет.

Черт бы побрал это болото и все болота на свете! Но по его краю проходит дорожка, а по ней иногда пробегают фашистские связные и телефонисты.

Вон один рухнул в кусты, торчит только сапог. Второй долго шатался после выстрела, но тяжелая катушка с кабелем, висевшая на плече, перетянула, и он шлепнулся в болото. А третий плюхнулся поперек дорожки на бок, подогнув под себя ноги, и рядом примостился четвертый, кинувшийся к нему не то помочь, не то выручить большой планшет...

Двое суток проторчали девушки на «гостеприимном» болоте. Стоили фашистам эти двое суток одиннадцати жизней! Шестерых уложила Наташа, пятерых – Маша.

А на обратном пути Наташа заметила, что круглые Машины щеки не румяные, как обычно, а прямо-таки багровые. Прислушалась – дышит тяжело.

– Машуня, ты что, устала?

– Не пойму. Вроде бы не должна, а ноги ватные.

– Дай-ка лоб! Бабушка моя всегда губами проверяет. ...Ух ты, горячая какая! Все болото, чтоб ему пропасть!

– Ладно уж, пойдем...

– Не ладно, а давай мне винтовку. Давай-давай... не упрямься! Обопрись на меня. Ну, не хочешь – не надо. Тогда иди за мной и, если что, сразу говори. Хорошо?

– Хорошо, командирша, только пойдем скорей...

В части Наташа тут же побежала к санинструктору Соне. Померили они у Маши температуру – около сорока! Оказалось, что она подхватила в болоте самое настоящее воспаление легких. Пришлось основательно попичкать ее сульфидином.

А на третий день зазнобило и Наташу. На правой щеке у нее раздулся флюс, здорово подскочила температура.

Командир батальона рассердился:

– Раз незакаленные, нечего по болотам шастать! Раз больные, извольте лечиться как следует! Не угодно вам в санбат, тут выздоравливайте, в отдельной землянке. Винтовки сдать! И если узнаю, что, не поправившись, полезете на «охоту», ох и всыплю! Не бойцы, а пацанье какое-то...

Приказ есть приказ. И они лечились, а заодно отсыпались после всех своих ночных вылазок. Из этого самого земляного «изолятора» Наташа послала письмо домой и шутливую записочку строгому начальству:

Выздоровели девушки – и опять в строй, опять на «охоту», днем и ночью, в дождь и ветер. Чаще не только вдвоем, но и с учениками.

Наташа снова с гордостью писала домой: «Командование нами очень довольно. Ну а мы, конечно, довольны еще больше. Ведь это наши ученики действуют».

Однако и этого Наташе было мало. «Охота» «охотой», а когда разгорался бой, когда ее товарищи шли в атаку, она тоже рвалась вперед, хотя снайперам строго-настрого запрещено вместе со всеми отражать натиск врага, а пуще того – подключаться к цепи атакующих.

...Рота автоматчиков уже изготовилась для броска вперед, на вражеские позиции. Им мешал только пулеметчик, засевший в дзоте. Он, наверно, понимал: вот-вот русские кинутся в атаку, и тогда – конец. Поэтому с отчаянием обреченного стегал длинными очередями по кустарнику, в котором залегли автоматчики. Пули срезали ветки над головами бойцов, звонко щелкали по стволам деревьев...

– Вот, гад, как стрижет!

– Чувствует, что хана ему, и бесится...

– Он не бесится, он атаку нам срывает! Время идет, перегруппируются они – и все сначала...

– Может, рвануть?

– Я тебе рвану! Полроты уложим без толку. Нет, что-то придумать надо...

– А если подползти и гранатой?

– Кустарник-то кончается! Дальше – плешь. Он тебя близко не подпустит. А отсюда не докинешь...

Командиры и не заметили, как слева шевельнулись кусты. Потом еще левее качнулась тоненькая березка-прутик, выбежавшая из лесной чащи на опушку. А потом очереди, которым, казалось, не будет ни конца, ни края, вдруг оборвались...

– Что это он? Ленты кончились?

– Ну да! Кондрашка от страха его хватила!

– Рота! Слушай мою команду! В атаку, вперед, за мной!

– Ур-р-ра!

Из кустов выросли бойцы, и их автоматы обрушили веерный огонь на немецкие окопы. Стремительный рывок вперед, короткая схватка в траншее, когда в ход идут приклады и лопатки, ножи и кулаки, а над лесом уже взлетела и рассыпалась зелеными звездочками сигнальная ракета: оборона врага разорвана, батальон может расширять прорыв.

После боя Наташа и Маша осматривали на окраине деревни брошенное врагом оружие.

– Вот они, автоматы немецкие... Так и вижу фашиста пьяного, с закатанными рукавами, в волосатых лапах – этот автомат. Сколько наших людей – может, ребятишек и стариков – убито из этого вороненого ствола! – И Наташа в сердцах пнула оружие врага.

– Смотри, а эта винтовка французская!

– Ну-ка! Да, верно, системы Лебеля... А ручной пулемет – бельгийский...

– А вот чехословацкий – «Шкода». Наши ребята, пулеметчики, на таком тоже учились! Я его сразу узнала...

– Сколько же народов запрягли они в свое ярмо! Мы все думаем о наших людях, оставшихся в тех местах, где сейчас враг. А что творится в других странах? Как там нас ждут! Ведь им надеяться больше не на кого...

– Эй, девчата! – окликнул их командир роты автоматчиков. – Вы сегодня в бою не были?

– Нет, мы сзади, с позиции, стреляли, – ответила Маша.

Наташа промолчала.

– Странно. Фриц нам один очень мешал, головы поднять не давал. Пора в атаку, а он садит и садит из пулемета. И вдруг заткнулся. Ну, мы – вперед, в траншее их намолотили. А когда заглянули в дзот, видим: повис он на своем пулемете, башка и руки – вниз. Перевернули, а у него во лбу дырочка – маленькая такая, аккуратненькая... Кто бы это его, а, девчата? Как вы думаете?

Маша развела руками. А Наташа, не выдержав пристального взгляда, улыбнулась.

– Ну, так я и знал! И еще – не сознается... Как же ты к нему подобралась?

– А я левее вас забирала. И все по дуге ползла, чтобы из зоны огня выйти. Доползла. Очереди правее ложатся, а у меня спокойно, и амбразура хорошо видна. Сбоку только! Уж я и так и эдак прилаживалась... Он, наверное, когда стрелял, в глубине был. А потом паузу между очередями сделал. Может, ленту менял? Ну, я тут же по амбразуре и бабахнула. Значит, прямо в лоб? Ай да я!

– Тебя же «кукушка» какая-нибудь засечь могла!

– Меня-то? Я маленькая. Меня с дерева и не углядишь...

– Вот тебе комбат даст «не углядишь»... Он же запретил лезть вперед!

– А вы ему не говорите. Я ведь для вас старалась, а? Ну правда! Я даже могу этого пулеметчика в свой счет не заносить. Ладно?

– Как это – не заносить? Ты что? Такого гада шлепнула, дорогу нам расчистила... И вроде не было этого? Не пойдет!

Случился и другой бой – за деревню Дубровка. И там путь нашей атаке преградил дзот. Фашисты ловко разместили его за домами, и накрыть эту точку огнем никак не удавалось.

На прямую наводку подтащили сорокапятку, но ее щиту сразу же зацокали пули. Со снарядом в руках осел на землю раненый заряжающий, но наводчик как-то исхитрился и несколько раз выстрелил.

Вздрогнула и скинула крышу изба слева, приподнялся и рассыпался сарайчик справа. А треклятый пулемет крыл и крыл откуда-то из глубины...

Минометный расчет пошвырял в ту сторону свои «игрушки», на несколько секунд вырастил вокруг изб черные земляные кусты. Собственно, и изб-то уже не было, кругом горбились развалины, разрозненными зубьями торчали штакетины оград.

Но дзот, точно заговоренный, так и дышал огнем.

А обойти его никак не удавалось – бойцы тут же натыкались на другие звенья фашистской обороны! Словом, задерживалось, захлебывалось наступление...

И тут Наташа поползла вперед уже по команде.

В горле першило от гари, глаза слезились от чада догорающих развалин... Пулеметная очередь хлестнула по деревенской улице, подняв быстрые облачка пыли... Вокруг выла, скрежетала, гремела, трещала и ухала война.

Наташа ползла, волоча на ремне винтовку, судорожно дыша и вытирая с лица пот, грязь и копоть таким же мокрым, грязным, прокопченным рукавом.

«Почему, почему человек не сходит с ума в этом аду? Почему мы забываем о страхе, хотя пули пробивают наше тело, осколки рвут его, а пламя жжет? Откуда у меня силы ползти? И ведь доползу, черт возьми, и дзот этот угомоню! Вот будет красотища... А потом попить бы холодненькой воды, чтоб зубы ломило...»

Она добралась до развалин крайней избы и минуту-другую хватала воздух запекшимся ртом, стараясь унять сердце, колотившееся, казалось, где-то в горле. Что за прицельная стрельба, если снайпер дышит, точно рыба, выброшенная на берег?

Глазами, воспаленными от дыма, она оглядывала, ощупывала все вокруг. Ах, вот откуда бьет пулемет! Маленький язычок огня почти не отличим от окружающих амбразуру веток с листвой, окрашенной близкой осенью. Надо снова ползти или хотя бы высунуться из развалин. А то дзот виден в «профиль»...

Удалось! Удалось! Вот теперь будет дело и для винтовки... В оптический прицел видны даже движения вражеских пулеметчиков. Они – словно на поясной мишени – той, старой, осоавиахимовской. Как же это было давно – контрольные стрельбы, сдача норм на значок «Ворошиловский стрелок»... Тогда Наташа стреляла удачно. И сейчас не должно быть иначе!

Приклад толкает ее в плечо, но своих выстрелов она не слышит. Двое немцев у пулемета валятся друг на друга, двое других без оглядки бросаются наутек из развалин. Приклад снова подталкивает Наташу (молодец, успела!), и те двое остаются лежать на обугленных бревнах.

А деревню уже захлестнула волна атакующих...

И снова бойцы удивлялись Наташиной меткости.

– Прямо, как на стрельбище лупит! Одного пулеметчика – в горло, другого – в переносье, а тех – в затылок...

– Брякнешь тоже: «Как на стрельбище!» Там над головой птички поют, а тут – пули да осколки... Там вокруг травка колышется, а тут дома догорают... И как это у нее рука не дрогнет – не понимаю... На всех четверых – в аккурат четыре патрона. Ни на один больше! Чистое золото девка, я вам скажу.

Наташа эти разговоры не слышала: она вместе с Машей снаряжала обоймы только что подвезенными патронами. Девушки уселись под узловатой березой, расстелили тряпицу, разложили на ней патроны и работали не торопясь, радуясь передышке, солнечному теплу, полученным письмам.

– Патроны... Гранаты... – протянула Наташа. – Знаешь, у меня к ним двойственное отношение. В бою или на «охоте» хватаю – скорей бы перезарядить, и все. А вот после боя возьму такой патрончик и думаю, думаю... Откуда его к нам привезли, где сделали? Кто на заводах остался? Старики, женщины, а может, и ребятишки? Представляешь, какой-нибудь мальчишка или девчонка... Им бы мяч гонять или через веревочку прыгать, а они у станков. Росту не хватает, так ящики, наверно, подставляют. Смена ночная, спать им хочется, есть хочется... Стоит такой работничек, бледный, осунувшийся, и точит для нас какие-нибудь детали оружейные, корпуса для снарядов и мин... Может, среди них – кто-нибудь из ребят моего отряда? Они уже должны подрасти.

Пыльные лопухи шелестят, точно бумага. Сбоку лежит потемневший, зазубренный осколок, и через него старательно, один за одним перелезают муравьи. Они тащат сухие травинки, тоненькие прутики. Может, перестраивают дом или возводят укрепления вокруг него? Божья коровка, трепеща своими – в горошек – крылышками, качается на узеньком стебельке, потом отталкивается и улетает. А в мелкой травке около куста – ой-ой, целых четыре белых гриба, да какие! Два больших, со здоровенными ножками и крепкими, уже коричневеющими шляпками, два других – поменьше, и шляпки у них еще желтоватые. Вот было бы радости в мирное время набрести на эту семейку!

Но сейчас не до них, и Наташа ползет вперед вслед за командиром разведгруппы: они с Машей тайком от комбата упросили разведчиков взять их с собой.

Солнечные лучи пятнали кусты и деревья. Ветерок доносил из глубины леса запах прелой сырости. Утро уже переходило в полдень, и, как ни парадоксально, именно поэтому их дерзкая разведка удавалась. Ну, разве могли предполагать педантичные фашисты, что русские полезут среди бела дня?

Разведчики засекли из кустов минометную батарею, штабеля ящиков с минами, а чуть поодаль длинные стволы противотанковых пушек. С другой стороны кустарника им удалось разглядеть несколько огневых точек на второй линии вражеской обороны.

А когда они проползли параллельно немецкой траншее, то буквально наткнулись на большой блиндаж. Два офицера вышли из него, держа в руках чашки с кофе и дымящиеся сигареты. Не спеша, выпили, докурили, посмотрели на ясное небо и вернулись в блиндаж.

Кто-то там закашлялся, другой что-то крикнул, и почти тут же зазвонил телефон. Гортанные, картавые фразы были хорошо слышны.

По траншее пробежал солдат с полевой сумкой, постучался в блиндаж, вошел. Снова открылась дверь. Солдат, а за ним один из офицеров вышли. Солдат застегивал сумку. Офицер стал что-то втолковывать ему. Солдат попытался щелкнуть каблуками, повернулся и убежал. А офицер ушел в блиндаж и тут же стал звонить по телефону.

– Блиндаж-то штабной, – шепнул старший группы, – ишь как связные шастают, телефончик названивает... Пометьте его на карте!

Вернулись разведчики благополучно, принесли важные сведения. Но командир, аккуратно сложив карту, отпустил всю группу, а потом устроил Наташе и Маше страшный нагоняй. «Легкомысленные девчонки», «нарушение приказа», «самовольщина», «безобразие», «за такие выходки – под арест!» – чего только не было в этой тираде.

Выйдя после головомойки, девушки несколько минут шли молча. Потом остановились, глянули друг на друга и расхохотались.

– Вот тебе и выбрались в разведку! – стонала Наташа.

– Думали – похвалят! – вторила ей Маша.

Бой сменялся боем, «охота» – «охотой». Рос боевой счет подруг, росла их уверенность в себе, помогавшая бороться со страхом. Наташа даже пробовала убеждать родных в том, что страха у нее вообще не было! Маму вроде бы убедила. А вот с собой – дело сложнее...

Как тут кривить душой? Как пытаться закрывать глаза на опасность, когда уже смерть почти схватила ее в свои костлявые лапы в бою двадцатого мая. Об этом бое, о своих ранах Наташа не написала только маме.

А родным отправила подробное письмо, как только вернулась в полк из медсанбата.

В Шую, где лежал Леня и где навещала его мама, с фронта тоже пришло письмо. Такое теплое, чуточку грустное и очень откровенное. А после описания боя и смерти замкомбата Нехаева Наташа своим ясным, склоненным влево почерком так прямо и вывела: «Если бы ты знал, как это было страшно!»

Попав в роту выздоравливающих, Наташа несколько дней провела в лесу. Ее буквально оглушила тишина, прерываемая лишь далекими разрывами. Деревья, кустарники, холмы, укрытые ковриками мха, на время перестали быть для нее ориентирами или средствами маскировки, а приобрели свой первоначальный, истинный смысл. Оттуда в письме спасенному ею командиру полка Довнару Наташа писала:

Кажется, только теперь поняла, нет, почувствовала Наташа, что ей больше всего по душе. Снова и снова берется она за перо, бумагу и шутливо пишет родным про свои раны, про турунды с хлорамином, которыми ее терзают, или про особые, лесные концерты, где участвуют соловьи – хором и соло, кукушки, жаворонки и прочие певчие птички. И опять никак не налюбуется она на природу.

Интересно, сколько там, в медсанбате, нагадали ей кукушки? Если судить по тому, что куковали они почти круглосуточно, то обещали, взбалмошные, наверное, долгую и счастливую жизнь...

Зажила у Наташи ее «очень симпатичная ранка» на левом предплечье, кстати, совсем недалеко от сердца. Наконец-то вернулась к ней снайперка, и снова вместе с Машей можно было отправляться на «охоту».

Поселились девушки в отдельной маленькой земляночке, выложенной березовыми стволиками. Стояла эта землянка на горке, над рекой. А вокруг – холмы и овраги, леса и полянки, красивые и щедрые. Красивые – пышной предосенней красотой, щедрые – цветами, грибами, ягодами...

В первый же день, как обосновались подруги на горке, они выбрались в соседний лес и принесли два котелка земляники – мелкой, но душистой и сладкой. А во второй собирали ягоды для раненых. Тут верховодила Маша, умиляя Наташу своими медицинскими наставлениями.

– Все очень просто, – приговаривала она. – Малину варят тем, кого лихорадит, чернику – у кого с желудком плохо, а у ежевики сок кислый: жажду быстро утоляет...

В первых числах августа дивизия, в которой служили Наташа и Маша, была переброшена на новый участок фронта – в район деревни Сутоки.

К этому времени явно обозначилась угроза полного окружения советскими войсками фашистских сил в районе Демянска. В расположенной среди лесов Восточной Пруссии ставке Гитлера и Вольфшанце начались поспешные совещания.

На них вражеские стратеги стремились выработать такие планы дальнейших действий, которые позволили бы сорвать наступление «этих неожиданно активизировавшихся русских». Гитлеровское руководство пыталось во что бы то ни стало сохранить демянскую группировку, называя ее «пистолетом, направленным в сердце России». При благоприятном исходе событий вражеская ставка рассчитывала на объединение демянской и ржевской группировок и развитие нового наступления на восток севернее Москвы.

Вот почему туда снова и снова на сотнях транспортных самолетов перебрасывались подкрепления. Сам Гитлер придавал этому участку фронта такое значение, что не пожалел направить под Демянск даже батальон своей личной охраны – пресловутый первый батальон «Лейб-штандарт».

Попавшие в плен вражеские солдаты и офицеры нередко потом говорили: «Демянск – это второй Верден, где перемалываются наши полки и дивизии».

У фашистов оставалась узкая полоса – шириной не более двух километров. Там проходила единственная шоссейная дорога, по которой они перебрасывали свои войска, технику, продовольствие. Потеря ее грозила гитлеровцам гибелью всей демянской группировки, и они спешно добавляли туда свежие воинские части, авиацию, артиллерию, вели подготовку к обороне, к контратакующим действиям.

Коммунистической дивизии предстояло перерезать коридор между старо-русской и демянской группировками шестнадцатой армии врага. Дивизия проделала тяжелейший стодвадцатикилометровый переход. А места кругом болотистые, да еще дожди превратили дороги в сплошное месиво. В нем вязла техника, вязли люди. Бойцы очищали с обуви пудовую грязь и снова лезли в нее, таща пулеметы и минометы, снаряды и консервы.

Наташа и Маша, стараясь им помочь, то и дело хватались за тяжелые ящики с боеприпасами, запевали бодрые песни, пытаясь развеселить товарищей.

«ДКА ППС 261 528СП» – вот каким стал новый, последний адрес Наташи. С этим обратным адресом тринадцатого августа сорок второго года эвакуированной в Бугуруслан маме ушла маленькая, наспех настроченная открытка. Было в ней описание недавнего боя, во время которого фашисты, эти «благородные, чистокровные рыцари», все побросали и трусливо бежали. Было напоминание, что она теперь – старший сержант, получает целых двести пятьдесят рублей, которые и посылает маме.

Сколько же содержалось в этой простенькой, внешне наивной фразе! И желание ободрить мать, укрепить в ней веру в то, что с ее «снайперенком» ничего случиться не может. И память о довоенной, очень и очень скромной, жизни, когда у девочки и было-то всего одно нарядное платье. И стремление помочь матери и тете Кате в далекой эвакуации своим скромным сержантским окладом...

Открытка ушла тринадцатого августа днем. А вечером в сосновом лесу, у шалаша, собрались офицеры штаба полка. Были здесь и Наташа с Машей. Тихо потрескивал маленький костер, над которым на жердочке висел прокопченный чайник. Назавтра предстоял бой у Суток. И о чем бы ни шел разговор, думали только об одном: о том, как все сложится с утра.

– Закипел чайник?

– Нет еще. Да и не хочется пить...

– Кто слышал последнюю сводку Совинформбюро? Что там, в междуречье Волги и Дона?

– Танки и пехота немцев переправились на левый берег Дона. Наши ведут оборонительные бои. Видать, настоящее пекло...

– От исхода завтрашнего боя, – сказал комиссар полка Петров-Соколовский, – зависит, удастся ли соединиться с нашими частями, наступающими с севера. Это необходимо довести до каждого бойца! Если отрежем мы демянскую группировку, не дадим врагу возможности снять с нашего участка ни одного солдата – значит, поможем Сталинграду. Нужно, чтобы именно так все и понимали!

– Трудно будет людям... – развел руками один из офицеров. – После такого тяжелейшего марша, да по этим низинам, по болотам, – сразу наступать... Фашисты-то на возвышенности!

– Никто и не говорит, что легко, – ответил комиссар. – Трудно, но надо – вот и все. Знаете, я на фронте все чаще и чаще вспоминаю Гаршина. Очень правдиво описана у него война и люди на войне! Гаршин отмечал, что те, кто идут в бой сознательно, укрепившись душевно, те легче переносят и тяготы походов, и опасности сражений. Это же словно про наших бойцов написано! Вы любите Гаршина, девушки? – повернулся он к снайперам.

– Я, товарищ комиссар, о людях на войне больше любила у Толстого в «Войне и мире» читать, – ответила Наташа.

– Ясно-ясно! Про Гаршина в школьной программе мало сказано, а про Толстого – много, – поддразнил Петров-Соколовский. – А хотите, товарищи, я вам почитаю письмецо одно, очень любопытное? Только что получил от старого друга. Да вы его все знаете и любите. Это тоже Толстой, только Алексей.

– Ой, Алексей Толстой – ваш друг? – вырвалось у Наташи совсем по-детски.

Петров-Соколовский рассмеялся:

– Представьте себе – друг! Горжусь этим. Я ведь и сам грешил писаниями разными, драматургией увлекался... А с Толстым и сейчас отношения поддерживаю, пишу ему с фронта о наших делах. И о снайперах, между прочим, тоже! Так он в этом вот письме вам строчку отвел. Сейчас услышите...

Девушки переглянулись: Алексей Толстой, автор «Петра», «Хождений по мукам», которыми они зачитывались, и что-то написал о них?

Комиссар удовлетворенно хмыкнул, явно довольный произведенным эффектом, и развернул письмо.

– «Дорогой Петр Леонтьевич, – начал читать он, – получил сразу два твоих письма с вырезками. От всего сердца радуюсь за тебя: быть политработником в такой части – это счастливый жребий в жизни. Передай, что кланяюсь каждому бойцу и каждому командиру за верную любовь к нашей Родине, за непреклонную ненависть к врагу. Желаю вести дальнейший успешный счет снайперской работы...» Ясно вам, девчата? – поднял голову Петров-Соколовский, улыбаясь Наташе и Маше. И продолжал: – «Августовские бои очень показательны, хотя еще рано говорить о переломе, но тенденция истощения от перенапряжения сил у немцев уже наметилась. Это такой процесс, который поправить нельзя. Он может только ухудшаться. Он может давать вспышки подъема, но вслед за каждой такой вспышкой последует еще более заметное ухудшение. Вся наша задача сейчас – в стойкости, упорстве сопротивления, это основная тактика теперешнего периода войны...» – Петров-Соколовский опять оторвался от письма: – Правда, здорово? Очень глубоко и верно. Вот что значит – настоящий художник! Насквозь все видит и понимает. Погодите, у него тут сравнение отличное дальше есть, послушайте... «Ты видел когда-нибудь бокс? Противник взял инициативу и бешено наступает, стараясь ошеломить, оглушить и дезорганизовать своего партнера. Противник не щадит своей морды и сердца, вместо лица у него сплошной кровавый бифштекс, не разберешь, где нос, где рот, глаза заплыли, весь он в кровище. Вот тогда его партнер, которого он загоняет в угол, должен быть все хладнокровнее, все упорнее, все расчетливее. И победа будет за ним.

Я видел такой бокс в Лондоне... Бешено наступающий противник – публика ему кричит в восторге: «Ну-ка, Биль, наддай, ударь еще, ну-ка, посильней!» – вдруг получил от партнера двойной удар в сердце и в челюсть, пошатнулся и упал замертво... Так будет и с немцем...» Интересно? – спросил комиссар. – То-то же... Ей-богу, так оно и будет! Талантливые писатели – они ведь не только в жизни, но и в стратегии отлично разбирались! Как Пушкин Полтавский бой описал? А Лермонтов? А Гоголь в «Тарасе»? А Лев Толстой? Вот и Алексей Николаевич в этой когорте... Ну, ладно. Спели бы что-нибудь на сон грядущий. Вечер уж больно хорош...

И все пели про Волгу, про Днепр. А потом Наташа, обняв Машу, завела конечно же про пулеметчика. И Маша подтянула ей: «Так, так, так», – говорит пулеметчик. «Так, так, так», – говорит пулемет...»

Ленинградская область, Старорусский район... Здесь, у неприметной деревушки Сутоки, четырнадцатого августа грянул бой.

Дивизия втянулась в прорубленную между двумя фашистскими группировками щель – двенадцать километров в глубину, четыре – в ширину. Весь этот перешеек насквозь простреливался вражеской артиллерией, ружейным и пулеметным огнем, засыпался градом мин. У врага было значительное превосходство: и в живой силе, и в боевой технике, особенно – в артиллерии.

Но Коммунистическая дивизия упорно сражалась, стремясь расширить прорыв. Недаром, как потом говорили пленные, она получила у врага прозвище – дивизия «Таран».

С самого раннего утра фашисты начали отчаянно контратаковать, стремясь любой ценой выбить наши части с занятого перешейка.

Полк, в котором были девушки, находился почти на самом острие клина. На него и обрушился ураганный артиллерийско-минометный обстрел. Связь неоднократно прерывалась. Было жарко и душно. Уже начали облетать листья. На кустах мотались обрывки паутинок с запутавшимися кусочками коры, веток, травы. Из лесной чащи тянуло прелью, запахами спелости – орехов и грибов, шиповника и желудей. Но все это перешибалось разрывами, лязгом, стонами, густым, застоявшимся запахом крови.

В самом узком месте речки Редья, близ Суток, саперы перекинули с берега на берег доску – и такого «моста» оказалось достаточно! В тот день, четырнадцатого августа, Редья была здесь красной от крови...

В таком бою девушкам-снайперам не должно быть места. Но они все-таки рвались вперед. Считали: там, за насквозь простреливаемой врагом «Поляной смерти», где дрались их товарищи из роты автоматчиков, и для них все же может найтись дело. Иначе нельзя, иначе они не могут! И они просили комиссара:

– Разрешите нам туда?

– Нет. Это бессмысленно...

– Разрешите нам на тот рубеж?

– Нет. Не могу разрешить. И не до этого сейчас…

– Товарищ комиссар! Ну, как же так? Все идут в бой, почему мы не должны?

А потом они заскочили в санчасть, к Соне, – попрощаться. Веселые, руками машут, пилотки набекрень, на плечах – плащ-палатки, на ремнях – снайперки...

– Мы – туда! Счастливо!

– Как же вы все-таки? Самовольно?

– Что ты! Мы и комиссара и отсекра просили, чуть не ревели... Ну, они и разрешили. Все, нам пора догонять группу!

После связной принес записку: «Поляну смерти» прошли. Все в порядке». А офицеры штаба, продвигавшиеся вместе с группой автоматчиков в глубь мелколесья, чуть не охнули, увидев девушек впереди, метрах в сорока от себя.

– Как вы сюда попали? Уходите немедленно! – крикнул им лейтенант Саркисов.

– Здесь наши позиции! – ответила Наташа. – Здесь автоматчики, и мы вместе с ними. Отступать не будем!

Узкая полоса мелколесья, которая не могла защитить от огня... Сотни снарядов и мин обрушили на нее враги. И все же атаку за атакой отражали защитники этого рубежа.

Вокруг рвались снаряды. Автоматчики залегли. А Наташа с Машей пристроились у ствола поваленного дерева, непрерывно стреляя. Они отчетливо видели перебегавших вражеских солдат и били без промаха.

Потом вражеские мины стали ложиться кучно, не оставляя живого места. Земля содрогалась, глаза разъедало гарью и копотью.

Когда гитлеровцы поднялись в новую атаку, на рубеже осталось трое – раненный в живот боец Новиков и, тоже раненные, девушки. Наташа быстро обмотала Новикова бинтом.

– Я бы тебя с радостью вынесла, – сказала она, облизнув пересохшие губы. – Только видишь – нельзя... Никак нельзя отступать!

Что же дальше? Об этом знал только один человек – Новиков. Он был не в силах стрелять, но видел и слышал, как продолжали отстреливаться подруги, как они еще раз были ранены, как Наташа подстрелила офицера, предложившего им сдаться, как они отбивались гранатами...

Новиков видел, как Маша уже не могла приподняться для броска, как Наташа поцеловала ее, как приготовили последние гранаты. Гимнастерки девушек были залиты кровью.

И когда фашисты, осмелев, приблизились и изумленно расхохотались, обнаружив двух окровавленных девушек, – он тоже видел!

И когда вражеский автоматчик пнул Наташу сапожищем – тоже видел!

И когда девушки в ответ встряхнули свои гранаты, когда грянул взрыв, унесший вместе с жизнями Наташи и Маши десяток вражеских жизней, – тоже видел и слышал!

А потом потерял сознание.

Гитлеровцы, приняв его за мертвого, даже не осмотрели. Но когда стемнело, Новиков пришел в себя, и оказалось, что может ползти. Он дополз до своей части, попал в санбат и там рассказал о последнем подвиге девушек-снайперов санинструктору Соне.

О чем же все-таки думали подруги в свой смертный час? Жалели ли, что сами напросились на опаснейший рубеж? Наверно, нет. Ведь они настаивали на своем праве драться впереди!

Известно одно: они могли покинуть этот рубеж, и не покинули его, не вышли из схватки. Ведь надо драться до последнего патрона, до последней гранаты, во что бы то ни стало задержать врагов. Это слышал от Наташи Новиков.

Так и случилось. Остальные подробности неизвестны...

Вот только птиц, вспугнутых боем, Наташа наверняка проводила быстрым взглядом. Потому что она всегда завидовала птицам и летчикам. Потому что летели те птицы к лесу, к своим...

Наташа погибла четырнадцатого августа.

Ее открытку – где про платьице – мама прочла в сентябре. После этого наступило молчание.

Когда в часть пришло письмо от родных, его не решились вскрывать. Но санинструктор Соня сказала, что все-таки надо ответить, и прямо на конверте написала несколько фраз: мол, Наташа погибла, мы за нее обязательно отомстим...

Этот ответ попал в подборку писем Наташи, печатавшихся впоследствии в «Комсомолке». Вот только с Сониной подписью было напутано и значилось: «С. Найденов...» вместо «С. Найденова».

А Леня все ждал вестей и новых записей в дневнике. Ждал, скитаясь по госпиталям. Ждал, когда, несмотря на все его просьбы, был по состоянию здоровья вчистую уволен из армии. Ждал, когда вернулся в Москву и возобновил учебу в институте.

Однажды он получил письмецо от одной из знакомых санитарок. В нем сообщалось о том, что Наташа погибла, но никаких подробностей не было.

И он не поверил. Не захотел поверить! А стал по-прежнему ждать весточки.

В понедельник пятнадцатого февраля сорок третьего года он, как всегда, заглянул в почтовый ящик. Писем не было. Но с первой газетной полосы бросились ему в глаза строки Указа Президиума Верховного Совета.

И говорилось в них о том, что геройски погибшим Ковшовой Наталье Венедиктовне и Поливановой Марии Семеновне посмертно присвоено звание Героя Советского Союза...

В тот праздничный вечер он пришел в зал с опозданием – задержался, принимая зачет. Устроившись сзади в уголке, начал прислушиваться к тому, что говорилось. Выступала сотрудница Музея Вооруженных Сил СССР. Она захватила с собой некоторые экспонаты и рассказывала про них...

В вузе, где Леонид Федорович руководил кафедрой, установилась хорошая традиция: на торжественных вечерах, посвященных Дню Победы, выступали ветераны Великой Отечественной войны, представители музеев.

– ...Вот перед вами – Знамя части, – звучал профессионально четкий голос. – Это Знамя принадлежало пятьсот двадцать восьмому стрелковому полку...

И у Леонида Федоровича застучало в висках.

Словно сквозь вату доносился до него голос женщины, рассказывающей о героическом пути полка и о том, что, став гвардейским, он сменил Знамя, а это, прежнее, было передано в музей.

Леонид Федорович с трудом дождался окончания торжественной части и в перерыве подошел к Знамени – погладил его полотнище, дотронулся до древка... В ответ на удивленный взгляд сотрудницы музея с трудом выговорил:

– Это Знамя моего полка... Я служил в пятьсот двадцать восьмом...

– Замечательно! – обрадовалась та. – Встреча ветерана со Знаменем, под которым он шел в бой! Выступили бы, рассказали?

– Ну, что вы... – с трудом улыбнулся Леонид Федорович. – Я сейчас с вами-то говорить не могу... – И махнул рукой.

Он прошел на свое место, тихонько сел и замер, боясь пошевелиться, опасаясь расспросов коллег и студентов. А сам уже был далеко-далеко...

...Когда Леня, опираясь на палочку, явился первый раз в институт, его обступили друзья. Посыпались вопросы...

Леня старался отвечать на них прямо и честно: по-фронтовому, без выспренных слов. Но когда дошел в своем рассказе до подробностей гибели ребят, его дернула за рукав девушка-библиотекарь:

– Не надо... Сережина мама, Елена Николаевна, по-прежнему преподает здесь математику. Она уверена, что Сережа найдется...

Нужно было возобновить учебу, и Леня самостоятельно сдал два предмета. Занимался упорно.

Вскоре Леню избрали секретарем факультетского комсомольского бюро, а через год – секретарем институтского комитета и членом пленума райкома. Предпринял он перед этим последнюю отчаянную попытку вернуться в армию, и снова все перечеркнуло неумолимое медицинское освидетельствование.

С военной службой, таким образом, было покончено навсегда... А сколько имелось-то ее, службы? Всего ничего. И вот, пожалуйста, ветеран... Теперь – кому что: одним вражеские города штурмовать, а ему – сопромат. Леня порой удивлялся себе: как странно теперь все у него раздваивалось. Он учился, работал, помогал по дому матери, разговаривал с людьми, а душой, мыслями был там, на фронте.

Стоило ему заснуть – и в ушах грохотали разрывы, слышались крики, свистел морозный ветер. Он снова и снова строчил из пулемета, отчетливо видел падающих вражеских солдат, вскакивал, устремляясь в атаку. Он бежал по глубокому снегу, ощущая себя сильным, быстрым, готовым к яростной рукопашной схватке. И просыпался – весь в поту, со стиснутыми кулаками, охваченный страшной тоской. Как же быть, что делать, если сердце заходится от жажды драться, мстить врагу, если все, кто способны сражаться, – на передовой, а он – здесь, глубоко в тылу, и нет никакой надежды вернуться в родной полк?

Тогда он решил: нет, учеба-учебой, но еще надо и работать. В Москве дел по горло, а главная трудовая сила на фронте, врага добивает. Так что вперед, комсомолия!

И он выводил однокурсников на заготовку дров, на разгрузку барж, на расчистку снежных заносов. Только когда для работы не хватало суток, не так жгло в груди...

В Москве работы было по горло. Шла война, а столица тянула новую линию метро – из центра в Измайлово. Как тут обойтись без молодежи? Ведь так уж повелось, что дело это традиционно комсомольское! Тем более теперь...

И студенты после занятий становились метростроевцами. На места будущих сооружений станций «Бауманская», «Электрозаводская», «Измайловская» их вел секретарь комсомольского комитета.

Лучшим бригадам присваивалось звание «фронтовые». И это был не просто громкий титул.

...То на Покровском радиусе под одной из улиц прорвались плывуны. Образовалась воронка, точно от разрыва фугасной бомбы. И, как на фронте, надо было в сжатые сроки ликвидировать прорыв, а потом через эти же самые плывуны пробиваться вперед.

...То для выполнения плана требовалось поработать ночью. И тогда снизу, из-под земли, доносились длинные пулеметные очереди отбойных молотков, отблесками автоматного огня вспыхивали огоньки электросварки...

Только в октябре сорок третьего и только на строительстве станции «Измайловская» работало тридцать пять тысяч молодых добровольцев! Они подняли на поверхность шестьдесят тысяч кубометров земли, уложили десятки километров кабелей, бетонировали тоннель. И так – по всему радиусу.

На «Бауманской» Леня и его ребята действовали в тоннеле на сбое бетонных перемычек. Отбойными молотками они счищали бетон с тюбингов – ребристых колец, из которых состояли стены тоннеля.

Впереди шли проходчики. Им впервые в истории Метростроя довелось прорываться сквозь слой неустойчивых, зыбких глин без кессона. «Как Чкалов – на одном самолюбии!» – смеялись усталые проходчики, выходя на поверхность и поддерживая друг друга.

А на смену им торопились новые комсомольские бригады: двигались с разных концов тоннеля, навстречу друг другу. Они боролись за первенство в соревновании, за настоящее Боевое Знамя, присланное метростроителям прямо с фронта.

От трансформаторной будки, что около железнодорожной платформы, студенты тянули к Наземному вестибюлю станции «Электрозаводская» негнущийся, с руку толщиной, кабель в свинцовой оплетке, укладывая его в канаву, вырубленную в промерзшем грунте.

На «Измайловской» – огромной, высоченной станции – им поручили выравнивать поверхность бетонированных колонн. Они отливались в деревянной опалубке, в ее швах острыми ребрами застыл бетон, который надо было сбить перед тем, как приступят к облицовке мрамором.

Студенты орудовали кувалдами и огромными зубилами. Начинали снизу – с шутками, с прибаутками. Но, чем выше поднимались по лесам, тем становилось труднее.

А уж на самом верху затекающие, стынущие руки еле удерживали над головой инструмент, который казался пудовым. Все тело дрожало от напряжения, кувалда то и дело попадала не по зубилу, а по пальцам...

Но внизу уже лежали подготовленные мраморные плиты – коричневато-красные, белые, с голубыми прожилками, янтарно-медовые, рассветно-розовые. И, встряхнув раз-другой онемевшими руками, слизнув кровь с разбитых пальцев, Леня снова брался за кувалду и бил по осточертевшему цементу. И в такт ударам билась мысль: «Вот вам, фашисты! Вот вам, проклятые! Думали покорить нас, завоевать в три месяца, сломить бомбежкой и паникой? Черта с два! Рухнула «молниеносная война», вас бьют и жгут на всех фронтах, а мы тут, словно в мирное время, пускаем новую трассу метро, строим мраморный дворец».

Рабочий день тянулся, точно целая неделя, и изматывал так, что казалось, на завтра уже не останется сил. Но приходило завтра, и все начиналось сначала: работа и учеба, недоедание и недосыпание, напряжение последних сил.

График тыловых дней военного времени был железным. С самого раннего утра – на работу, в метро. Оттуда к половине третьего – в институт.

Там сидели в пальто и перчатках, но все равно мерзли. Тетрадь с конспектами плясала в непослушных, дрожащих после работы руках. Несмотря на все усилия, слипались глаза, тем более что электрического света зачастую не было. Поэтому нормальные занятия шли до сумерек. А потом преподаватели читали по памяти то, что можно было не записывать. И вот тут ко сну клонило уж совсем мучительно! Голос лектора куда-то уплывал, в глазах появлялись радужные искры сварки... И студенты начинали подталкивать друг друга.

– Эй, кончай носом клевать! А то захрапишь – лектора напугаешь!

– Просыпайся, ты уже суточную норму выбрал...

К восьми вечера Леня доплетался домой. Мама ухитрялась из скудного пайка состряпать обед. Первый раз в сутки можно было нормально поесть.

Потом он усаживался заниматься, но из этого, как правило, ничего не выходило – смаривал сон. Тогда ставил будильник на полдвенадцатого и мертвецки засыпал.

А мама сидела рядом и, пригорюнившись, смотрела на своего измученного, покалеченного сына. Но, когда неумолимый будильник начинал тарахтеть, она ласково приговаривала:

– Вставай, вставай, сынок! Поучись малость и снова ложись: ведь с утра на работу...

И он, плеснув в лицо холодной воды, усаживался за книги и конспекты, усилием воли заставлял себя воспринимать и запоминать прочитанное.

Восемнадцатое января сорок четвертого года, шесть часов утра... В этот день, в это время началось движение электропоездов на Покровском радиусе: от Курского вокзала до Измайловского парка. И было в этой военной стройке помимо огромного объема работ, рекордного опережения графиков, новых методов, новой организации, новых механизмов еще одно, самое главное, – наша святая вера в победу над врагом.

А Леня, радуясь всему этому, снова с тоской вспоминал боевых друзей, ясно представлял их рядом с собой – тоже радующихся, перепачканных, с красными от недосыпания глазами... И ему становилось трудно дышать.

Он мысленно перебирал судьбы людей, вспоминал товарищей, знакомых – тех, кто, несмотря ни на что, ушли на фронт.

Сколько же было их – молодых и старых, которые с первых дней войны твердо решили, что нет для них на земле другого места, кроме фронта?! Они и сейчас бьются с врагом, стоят насмерть в обороне, идут в наступление, а он – Леонид – вычеркнут, вырублен из их рядов сволочным стабилизатором! Как же жить дальше?

Вот они, руки – сильные, привыкшие к пулемету... Глаза наверняка еще точнее выбирали бы цель... Сердце, казалось, окаменевшее в груди от тоски по друзьям, от неутоленной жажды мести, от лютой ненависти к врагу...

И он с удвоенной яростью воевал в комитете комсомола с теми, кто не желал работать, кто ленился учиться.

Этих ловкачей не беспокоили хвосты... Они ухитрялись обзавестись и справками об учебе, и рабочими карточками... Страна отрывала даже от фронта самое необходимое, чтобы молодежь могла и в военное время нормально учиться, а эти типы – самые настоящие дезертиры – пытались жить за счет других!

Нет, не было приспособленцам в институте пощады: так поставил дело секретарь комсомольского комитета.

Газеты сообщали о победе наших войск под Ленинградом и на Курской дуге, о героических делах советских партизан и повстанцев в странах Европы, о скромных усилиях союзников в Африке и Италии... Среди броских газетных материалов Леня нашел однажды маленькую заметку о вручении Знамени Центральной школе инструкторов снайперского дела. «Многие воспитанники школы, защищающие Родину с оружием в руках, стали прославленными воинами». Да, стали...

Независимо от воли и желания в его воображении то и дело возникали какие-то эпизоды – и виденные на фронте, и воображаемые.

...Наташа после ранения осколками мины – худая (только скулы торчат и глаза светятся), коротко стриженная, с бессильно висящей левой рукой (задет нерв у плеча) – стоит рядом...

«Смешно, правда? – говорит она и улыбается, чуть склонив набок голову, всю в коротких кудряшках. – Даже пальцами пошевелить не могу, будто и не моя рука! Ну, ничего, зато рана симпатичная. Вот такая... – и рисует пальцем в воздухе что-то вроде огурца, приговаривая:

– Это входное, а это выходное отверстия, понимаешь? Все уже затянулось! Скоро мы с Машуней снова пойдем охотиться. Мы им покажем! Знаешь, везет мне на засады у воды... Засекла я около речки баньку, а там фашисты телеса свои обмывали. То один, то другой выскакивали побултыхаться. Пристроилась я и начала им легкого пара желать – много их в воде так и осталось! А речка чистенькая, в зелени вся, и так жалко, что они ее запоганили...»

«Ах, Наташа, Наташа! Ведь как уверена была, как всем твердила и писала: «Со мной ничего не случится», «Ни одна подлая вражеская пуля меня не заденет...». И действительно, ее сразила не вражеская пуля, а своя граната...

Нет, она, конечно, все понимала, сознавала всю опасность, особенно после того, как похоронила стольких друзей. И в том письме – про гибель Нехаева, про свою рану – обо всем этом можно было прочесть между строк...

А как же сбор? Сбор у нее на квартире после конца войны, тот, что она сама назначила? У нее – без нее? А как же день рождения – двадцать шестое ноября?

Яблоньки в Стремянном покрылись бело-розовым цветеньем. Москвичи постепенно отклеивали с окон бумажные кресты, хотя жирные туши аэростатов еще лежали на бульварах днем и висели над городом ночью... В вечернем небе то и дело рассыпались разноцветные звезды салютов...

По вечерам в эфире торжественно звучал голос Левитана, читавшего победные приказы. И Леня научился распознавать по лаконичному тексту сводок Совинформбюро, где, на каком направлении действует его родной полк, ставший уже гвардейским, его родная Краснознаменная гвардейская дивизия. Она била врага под Ленинградом, взламывала фашистскую оборонительную линию Пантеры на псковской земле, освобождала от гитлеровцев Эстонию и Латвию. В августе 1944 года дивизия штурмовала Тарту, взяла этот город, за что и получила почетное наименование «Тартуская». А в сентябре она принимала участие в освобождении столицы Латвии Риги.

В сорок шестом Леня закончил институт персональным стипендиатом, был оставлен для работы на кафедре. Руководил лабораторией теплотехники... Через три года был принят в аспирантуру на кафедру двигателей... В пятьдесят втором он защитил диссертацию, стал кандидатом технических наук.

Помня Наташину мечту побывать в послевоенной Германии, съездил в составе группы научных работников в ГДР – был в Берлине, Хемнице, Дрездене. И на все вокруг старался смотреть ее любопытными глазами.

А потом стал преподавать, и вокруг него снова зашумела, закружилась молодежь, как раньше, как и до войны. Только были у нее другие запевалы, пели они другие песни, и никто из них не мог угадать в собранном и пунктуальном своем преподавателе некогда задорного и безотказного солиста. Да и был он для них не Лёней, а Леонидом Федоровичем!

Но, несмотря на годы, отделяющие войну, снова и снова вспоминал он Наташу... Поэтому, наверное, и затевал поездки на Кавказ.

Прихрамывая, исходил, излазил он все места, на которые она мечтала посмотреть. Мысленно видел обледеневшие ступени землянки, девушку с томиком Лермонтова в руках, слышал ее негромкое, какое-то задумчивое чтение:

Уходят, уходят годы и даты. Бывший запевала и сам уже ощущает себя Леонидом Федоровичем, солидным человеком, ученым, отцом семейства.

А те ребята, его друзья погибшие, не старятся! Им всегда по двадцать – Наташе Ковшовой, Маше Поливановой, Жене Морозову, Боре Тепперу, Сереже Пузанову. И всегда они рядом с Лёней, с посланцем их поколения в эту жизнь. Каким же надо быть, как же надо работать, чтобы выполнить то, о чем все они вместе мечтали?!

Война вычеркнула из жизни сотни тысяч мужественных, энергичных молодых людей, всегда готовых, как клялась они в детстве, поднимая руку в пионерском салюте, на благородные, смелые поступки. Много раз возвращался Леонид Федорович к мысли о том, насколько легче было бы восстанавливать разрушенное, строить новые заводы и города, подымать целину, покорять космос вместе с ними! Насколько мы были бы сильнее!

И нельзя, неправильно считать, что, мол, новые поколения действуют вместо них. Нет, не вместо, а за них.

...Довелось как-то Леониду Федоровичу побывать в командировке в приморском городе. Сделал он там все свои дела, погулял по городу и уехал. И только позже узнал, что в те же дни был там спущен на воду новый корабль, названный «Наталия Ковшова». Не эсминец и не крейсер, а сугубо мирное судно – большой рыбоконсервный завод.

Выходит, жизнь свою Наташа прожила, чтобы, как сказал поэт, «умирая, воплотиться в пароходы, в строчки и другие долгие дела».

Выяснилось, что и в судьбе этого мирного корабля есть что-то от Наташи, от ее самоотверженности, доброты, душевной щедрости.

Однажды в Атлантике японский траулер «Кюосей мару», ловивший рыбу, подал тревожный сигнал: на борту тяжело заболел человек.

Сильно штормило, но советский корабль «Наталия Ковшова», первым принявший сигнал, устремился на помощь. Врач корабля Нина Алексеевна Малахова осмотрела заболевшего матроса Отобе Кивоси и решила немедленно поместить его в свой судовой лазарет. Больного положили в корзину и грузовой стрелой перенесли на борт плавучего завода.

Ну, а дальше все было так, как уже не раз бывало в подобных случаях. Наши врачи не отходили от постели больного матроса, применяли новейшие препараты.

А Отобе Кивоси, как только почувствовал себя немного лучше, стал проситься на свой траулер – боялся, что с него взыщут стоимость каждой инъекции, каждой таблетки, каждого блюда.

Его конечно же вылечили полностью, и на вопрос капитана «Кюосей мару»: «Сколько я должен уплатить за лечение моего человека и какая валюта вас интересует?» – с «Наталии Ковшовой» ответили: «Примите безвозмездно».

А потом в Севастопольское управление тралового флота пришло сообщение, в котором говорилось, что по просьбе моряков «Кюосей мару» правительство Японии благодарит экипаж «Наталии Ковшовой» за спасение жизни матроса Отобе Кивоси и рассматривает этот благородный поступок как шаг, свидетельствующий о растущей дружбе и сотрудничестве между двумя народами.

Что ж, это – типичный для нашего флота, для советских людей случай. То, что он связан с Наташей, – совпадение. Но хорошо, что оно произошло! Это справедливое совпадение.

Есть в Музее Вооруженных сил маленький стенд. Под стеклом – фотография Наташи Ковшовой и Маши Поливановой, медали девушек «За оборону Москвы», выцветший Наташин пионерский галстук со старой металлической пряжкой-значком, на котором алые языки костра, серп и молот, лозунг «Всегда готов!». Если торопиться, как это делают мальчишки, бегущие от винтовок к автоматам, от пулеметов к пушкам, этот скромный стенд, конечно, можно и не заметить...

Есть в Москве на Сретенском бульваре дом номер шесть. Большой дом квадратом, внутри которого – двор с клумбами. Если не знать, что в этом дворе играла кудрявая, курносая Наташа Ковшова, что наверху – три узких окна ее комнаты, стекла ее «кабины пилота», в которых она одна видела материки и океаны, мимо этого дома можно пройти, «не повернув головы кочан и чувств никаких не изведав...»

Но есть в Уланском переулке школа имени Наташи Ковшовой, где из класса в класс передается память о ней, где бережно сохраняются некоторые ее вещи, копии писем и где время от времени собираются ее друзья и подруги.

И в Челябинске есть школа номер пять, также носящая имя Ковшовой, с любовно собранным комсомольцами и пионерами музеем. Самый большой праздник в этой школе – двадцать шестое ноября, день рождения Наташи. Каждый год, с двадцатого по двадцать шестое ноября в школе проходит традиционная Неделя чести, которая заканчивается торжественной линейкой. И улица, ведущая к этой школе, – тоже улица Наташи...

Не так давно во Франции по заказу нашей страны были построены новые океанские траулеры – рыбозаводы. Двум из них присвоены имена Ковшовой и Поливановой... Имеются пионерские дружины и производственные коллективы, улицы в разных городах и поселках, шахты, тепловозы, носящие имена девушек-героинь. Но как жаль, что имена их друзей – студентов-добровольцев, вместе с ними грудью закрывших Родину от фашизма, знают немногие.

В своей докторской диссертации Леонид Федорович поставил задачу вывести формулу, при помощи которой можно было бы определять оптимальные режимы работы различных двигателей – автомобилей, тракторов, тепловозов, самолетов.

Но если формулу оптимального варианта для работы двигателей Леонид Федорович еще ищет, то оптимальный вариант своей жизненной судьбы он и его боевые друзья избрали точно – служение народу, Родине, революции!