Леонид Вацлавович Конисевич родился в 1914 году в Харькове в семье рабочего. Рано потерял родителей и оказался беспризорным.

В марте 1929 года Комиссией по делам несовершеннолетних был доставлен в детскую трудкоммуну им. Ф.Э. Дзержинского. В коллективе воспитанников А. С. Макаренко началась новая жизнь. Учился, работал на производстве, имел специальность токаря и слесаря 5-го разряда. В 1930 году вступил в комсомол, активно участвовал в жизни коммуны. В 1933 году закончил рабфак и поступил Горьковский институт речного транспорта, затем переехал в Одессу учиться в Одесском мортехникуме дальнего плавания на судомеханическом факультете.

В 1936 году в составе экипажа «Курска» ходил в Испанию, выполняя особое правительственное задание. Был награжден за этот рейс орденом «Знак Почета».

В 1939 году принят кандидатом в члены ВКП(б).

В 1940 году Петропавловский гарком партии направил Л. Конисевича в штаб Камчатского укрепрайона капитаном вспомогательного флота. Здесь его застала война. В 1943 году Л. Конисевич стал заведующим Паратунским детдомом. Много пришлось потрудиться, прежде чем детдому присвоили имя А. С. Макаренко.

В 1945 году, в начале войны с Японией, Л.В. Конисевич добивается отправки на фронт в составе десантного с отряда моряков Охраны Водного района. Награжден медалью «За победу над Японией».

В 1954 году возвратился в Киев, где в течение 20 лет работал начальником пионерского лагеря Украинского геологического управления. С 1975 года на пенсии.

«Большая семья» — книга, воссоздающая страницы жизни коммуны им. Ф.Э. Дзержинского так, как видел своими глазами автор. Это книга о становлении молодых людей в трудные послереволюционные годы. О творце и воспитателе коммуны А.С. Макаренко.

Книга интересна для широкого читателя.

Знакомство с новым литературным произведением напоминает встречу с человеком в пути. Дорога кажется интересной, и время проходит полезней, когда собеседник не только много знает и видел, но и близок вам по жизненной практике.

Перевернув последнюю страницу книги Л.В. Конисевича «Большая семья», я невольно вспомнил свою суворовскую семью.

Многое роднит мою юность с тем, о чем я прочел в книге Л. В. Конисевича. Как и в первые годы Советской власти, в тяжелый период Великой Отечественной войны наша партия не оставляла без внимания детей. Для их воспитания направлялись лучшие люди.

Шли кровопролитные бои 1943 года, но с фронтов отзывали офицеров, чтобы доверить им воспитание подростков в суворовских военных училищах страны. Видимо, не случайно среди них оказались воспитанники коммуны им. Ф.Э. Дзержинского.

Роту нашего Ленинградского суворовского военного училища, состоявшую из сотни сорванцов, к коим имел честь принадлежать и я, принял офицер-чекист, получивший путевку в жизнь у А.С. Макаренко.

Много позже, прочитав «Педагогическую поэму» и «Флаги на башнях», я увидел в действиях нашего воспитателя живое продолжение принципов, которые утверждал в жизни А.С. Макаренко.

В книге Л.В. Конисевича описаны события, которые известны нам по вышеназванным произведениям. Вместе с тем она интересна тем, что мы смотрим на них как бы изнутри, глазами рядового воспитанника.

Не легким было становление нового человека. Передний край этой борьбы проходил через умы и сердца каждого человека. Разрушались духовные оковы, ограниченные узкими понятиями старого общества «я и мое», и утверждались новые, возвышенные — «мы», «наш», «мы новый мир построим».

«Чтобы воспитать борца-коммуниста, — говорил А.С. Макаренко, — содержанием воспитательной работы должен быть не метод уверенности и тишины, а организация коллектива, организация требований к человеку, организация реальных, живых, целевых устремлений человека вместе с коллективом».

Холодный мартовский день 1929 года был на исходе. В Харьковской комиссии по делам несовершеннолетних люди в белых халатах с помощью картинок, шариков, палочек выясняли мои способности. Все это записывалось в толстые тетради. Затем меня водворили в другую комнату, к председателю комиссии, женщине. Она деликатно спросила фамилию, имя, возраст, о родителях, в каких детских учреждениях уже побывал и почему «выбыл». Вопрос — почему попал сюда? — заставил потупиться и долго, молча разглядывать щелястые половицы.

…Утренний поезд бесплатно доставил ораву юных путешественников на харьковский вокзал для вольного промысла. Свисток, короткая возня и — крепкие объятия милиционера. Кое-кто в сутолоке улизнул, а я вот — здесь.

— Больше не нужно бегать, — сказала женщина, — пойдешь в хороший детдом! — Взгляд теплый, ободряющий.

Вошел молодой человек в куртке и кожаной фуражке.

— Игнат Данилович, получайте путевку и доставьте этого молодого гражданина в Новый Харьков. Будут затруднения с местами, постарайтесь уговорить заведующего.

— Добьемся, товарищ Бесфамилова! — бодро ответил мой проводник.

— Ну, до свиданья, герой, в добрый путь! — Она мягко положила мне руку на голову, не боясь запачкаться, и хорошо улыбнулась. В коридоре толпилась большая очередь, было накурено. На скамьях я увидел многих своих попутчиков. Прощание на ходу, вопросы: «Ну, что?» «Куда?» «Где встретимся?». В карман толкнули французскую булку.

На дворе шел снег и тут же таял. На голых деревьях ежились вороны. По улице проносились извозчичьи фаэтоны, разбрызгивая колесами грязь. Мои расквашенные «джимми» с несоразмерными носками цеплялись за все неровности дороги. Шли долго, наконец выбрались за город, и мой провожатый остановил меня:

— Видишь огни на горе? Это коммуна имени Дзержинского, хороший детдом для таких пацанят, как ты. Учатся, работают, кино смотрят, там и кормят, обувают, одевают.

Я увидел большое здание, освещенное электрическими фонарями. Услышал звук трубы — какой-то сигнал.

— Отсюда и не подумаешь бежать, только бы приняли, — говорил Игнат Данилович.

— А чего? Большая охрана?

— Охраны никакой!

— А как же?

— Сам увидишь!

— Чудно, нет охраны и не убегу?!

Здание вырастало, четче стали его контуры. По бокам входной двери две башни над крышей. На башнях алые фланги, освещенные прожекторами. Открыв массивную с красивой витой ручкой дверь, мы вошли в вестибюль с гардеробами по обе стропы, забитыми одеждой. Через два шага — лестница из гладкошлифованных ступеней, над которыми возвышалась девочка в строгой форме, с винтовкой. Из-под синего берета спадали аккуратно причесанные темные волосы. Направленные в мою сторону глаза что-то требовали. Потом послышался ее голос:

— Вытирайте ноги. Вам к начальнику?

Дежурный, парнишка с красной повязкой на рукаве, повел нас по длинному коридору с чистым полом из красных и желтых плиток. На стенах — газеты, плакаты, объявления. Все вдруг слилось в одну неясную линию, мною овладело волнение перед чем-то неизвестным, особенно — перед дверью с дощечкой: «Начальник коммуны». Дежурный постучал. «Да!» — коротко ответили за дверью, и мы вошли.

Большая комната; от яркого освещения пришлось поморгать и протереть глаза. Стройный человек в очках стоял возле письменного стола и что-то резко говорил собеседнику, сидевшему напротив, пожилому, полному, в буржуйском костюме и лакированных ботинках. Тот, что в очках, вопросительно взглянул на нас, его строгие глаза охватили всю мою незадачливую фигуру. Мне показалось, он просветил меня насквозь, понял мои мыслишки и маленькие мои тайны.

— К сожалению, у нас нет мест, — сказал он хрипловатым, усталым голосом.

До меня не сразу дошло значение его слов. Я смотрел на начальника, что-то притягивало к нему. Но что я мог сказать?

— Как же так, — вступился Игнат Данилович. — Мальчика направили сюда, сказали — примут, обязаны принять. Бесфамилова направила. Вот мы и пришли. — Он комкал свою фуражку. На паркете от моих башмаков натекли грязные лужицы. Я смотрел на них с ужасом.

— Как тебя звать? — Голос начальника стал теплее.

— В бумагах все написано! — вырвалось у меня с отчаянием.

— В бумагах разное пишут. Я хочу знать твое имя от тебя самого, настоящее.

— Ленька меня звать, а кличку не скажу.

— У нас клички не спрашивают, забудь ее.

Позднее время, длинная дорога, слякоть и предстоящее возвращение неизвестно куда… Стало жарко, пересохло в горле.

— Товарищ Анисимов, ССК ко мне! — распорядился начальник. — А вы присядьте.

Я боялся сдвинуться с места, чтобы не размазать грязь, но начальник пододвинул стул, и я сел. В кабинет юркнул пацан с тряпкой в руках и покосился на мои ноги. Вытирал неспешно, с умением. В дверь втиснулась еще одна голова и тут же скрылась.

— По вашему вызову секретарь совета командиров Теренин прибыл! — Перед начальником стоял подтянутый мальчик и ждал распоряжений.

— Принимай новенького, товарищ Теренин!

— Есть принять новенького, Антон Семенович, — снова козырнул секретарь, сокращенно ССК.

— Да, кстати, а сколько будет дважды два?

— Это мне? — удивился я. Конечно, не Игнату Даниловичу!

— Так я уже дроби проходил…

— То дроби, а ты ответь мне целые.

— Четыре, — неуверенно сказал я, подозревая скрытый подвох.

— На первый раз довольно. — Антон Семенович передал мою родословную Теренину: — В приказ. И покормить ужином. Об остальном ты знаешь.

Мы вышли в соседнюю комнату, не меньшую чем кабинет начальника. Вдоль стен — стулья, между окнами — письменный стол. На стенах портреты. В установившейся тишине Теренин спрашивал, скрипел пером.

— У тебя родители есть? Есть. Почему ушел?

— Хотел на работу, помогать отцу. Он насекал мелкие напильники и ослеп. Мать от нас ушла… — Я хотел рассказать подробнее, но Теренин перебил:

— Ладно, потом расскажешь, мы не очень копаем прошлое.

Теперь я подробнее рассмотрел этого ССК: плотный, ладный, лет восемнадцати. Верхняя губа чуть раздвоена, лицо округлое, свежее, светлые волосы с завитками, глаза со смешинкой. Одежда подчеркивала стройную фигуру. Рубашка защитного цвета, широкий ремень, галифе, хорошие ботинки. Как все это было далеко от меня!

Вошел дежурный Анисимов. Теренин сказал ему, что я принят, приказ зачитают завтра, и передал меня под его высокую руку.

— Пойдем к старшей хозяйке, — объяснил Анисимов.

Так наступило новое. Никогда не забуду первую баню: вдоволь горячей воды, пенного мыла. Смывая с себя грязь, я фыркал от удовольствия, хотя в глаза попало мыло и щипа¬ло. Промыв глаза, увидел мальчика. Он только что вошел, уже раздетый, и подставил таз под краны. Приветливо подмигнул:

— А ты жирный! Не тарахтишь?

— Как это?

— Костями!

Осматривая меня, как цыган лошадь, взял мочалку и стал тереть мне спину. От его усердия было больно, но, вместе с тем, щекотно и приятно. Когда-то давным-давно так делала моя мать.

— Коросты нет?

Я не понял, тогда он уточнил:

— Чесотка. Детская болезнь такая, чешется между пальцами. Понял? Помажут мазью, три дня повоняешь и — все.

— У меня не было…

Мы продолжали мыться, он сказал:

— Ты не обижайся. Я твой командир. А у шпаны всякая хворь бывает.

В раздевалке он указал мне на сверток. Новое белье, верхняя одежда, новые ботинки. На вешалке пухленькая черная шинель.

— Бери, это все твое!

Одевшись, я глянул в большое зеркало. На меня уставился мой преображенный двойник, вихрастый, в выглаженных рубашке и брюках, чистый и распаренный. Что-то подкатилось к горлу, сами собой потекли слезы. Командир отвернулся, будто не заметил, и слегка толкнул меня в бок:

— Пошли в больничку и в столовую. Пошамаешь и — лады.

Я хотел взять свои старые вещи, сиротливо лежавшие под скамейкой. Они еще связывали меня с недавним прошлым. Но командир остановил мою руку.

Мы побывали в больничке, где толстенький врач, товарищ Беленький, осмотрел меня, постучал молоточком по коленке, послушал дыхание, ощупал живот и заключил:

— Здоров, как Геркулес! — а потом добавил: — с временной дистрофией…

В следующей комнате меня подстригли, а потом… Меня ожидало то, что неотвязно мерещилось в бесконечно голодных и холодных ночах и днях.

Большой светлый зал. Столы под белыми скатертями. В конце зала стеклянное окно, через него видны плиты и кастрюли, над которыми вьется вкуснейший пар. Острое обоняние голодного человека жадно ловило чудесную смесь запахов. Усадив меня за одним из столов, командир направился к окну. В окне встала белая фигура в колпаке.

— Карпо Филиппович, извините, что не вовремя, покормите новенького.

По всему было видно, что Карпо Филиппович здесь главный. Огладив черную бородку, которая особенно выделялась в белизне колпака и куртки, он, весело сверкнув черными глазами, отчеканил:

— Есть накормить их благородие! — И приступил к делу.

«Их благородие» ел горячий дымящийся борщ с кусочками мяса, откусывал мягкий хлеб с зарумяненной корочкой и уже поглядывал на второе блюдо — полную тарелку гречневой каши с мясным соусом. За кашей — тарелочка с пирожками и чашка молока. Командир, подперев кулаком подбородок, не без интереса смотрел, как я уплетал эту снедь. Когда дело дошло до пирогов, пояснил:

— Это наши пундики, — и подвинул ко мне ближе тарелку с пирожками. Что говорить — замечательные пундики!

Уходя, командир громко поблагодарил Карпа Филипповича. Я понял, что должен поступить так же.

— Спасибо! — вырвалось у меня буквально из сердца.

— На здоровье, хлопцы! Заглядывайте!

По широкой лестнице мы пошли в спальню. Мягкий свет плафонов падал на два ряда кроватей, одинаково и хорошо заправленных, покрытых толстыми одеялами. Возле кровати — тумбочка, на окнах — белые занавески. Ничего лишнего, кроме прикроватных ковриков. В середине левого ряда командир указа на койку и сказал, что это моя. Он быстро ее расстелил и тут же стал застилать. Затем потребовал, чтобы застелил я сам. Пришлось повторить несколько раз, пока он сказал «довольно», протянул мне руку и назвал свое имя:

— Алексей Землянский. Не слыхал?

— Нет еще, — изумился я.

— Вот тебе раз… Еще услышишь. Меня вес знают! — Он расхохотался таким смехом, от которого по спине пришел холодок. На первый взгляд, вид у него неказистый: небольшого роста, слегка сутуловат, взгляд быстрый, цепкий. Лицо бледно-коричневое, в улыбке сверкал золотой зуб. Одежда пригнана по фигуре. Своим смехом он как-то обратил мое внимание на себя и заставил по-новому оценить. Наш раз говор прервал сигнал. Трубили громко и в то же время легко, певуче.

— На рапорта, — коротко сказал Землянский, — пойдем в Громкий клуб.

Из тумбочки достал бумажку, быстро написал несколько строк, поправил ремень, повернулся на каблуках и увлек меня за собой. По лестнице и коридору шло много ребят, оживленно разговаривая. С верхнего этажа шли девочки, поправляя прически и прихорашиваясь. Не упуская командира, в густом потоке шел и я. В зале Громкого клуба я снова увидел Антона Семеновича. Он стоял левее входной двери, а напротив него в одну линию выстраивались подтянутые мальчики и девочки.

Закрылась дверь за последним вошедшим. Стало тихо. Раздался голос дежурного:

— К рапортам, встать — смирно!

Начали сдавать рапорта.

— В первом отряде все хорошо, — с поднятой рукой отчеканил высокий белобрысый парень. — Командир отряда Певень.

— Есть! — ответил Антон Семенович, поднимая правде руку с плотно сомкнутыми пальцами, а левой принимая письменный рапорт.

— Во втором отряде все хорошо. Командир отряда Фомичев.

— Есть!

— В третьем отряде все хорошо, за исключением: Тетерятченко плохо убрал спальню. Командир Никитин.

— Есть.

Командир четвертого отряда доложил, что Локтюхов опоздал в столовую, а командир пятого — что в пошивочном цехе не хватило ниток, был простой. Алексей Землянский информировал о том, что принят новый воспитанник, и назвал мою фамилию. Рапортовала девочка с красным крестом на белой нарукавной повязке — чистенькая, в кудряшках медно-красного цвета, с очень звонким голоском:

— На утренней поверке обнаружена пыль за картиной. В девятом отряде Тетерятченко неряшливо одет, дежурные по столовой задержали уборку, заведующий столовой Русаков пререкался.

Заключительный рапорт дежурного по коммуне:

— Товарищ начальник коммуны! День прошел благополучно. Все здоровы. Коммунары-горьковцы Глупов, Теренина, Ледак зачислены в высшие учебные заведения; Турянчик — в Харьковскую консерваторию.

— Есть!

После команды «вольно» все усаживались на места. Дежурный за председательским столиком. Антон Семенович в зале среди коммунаров.

— Общее собрание объявляю открытым, — провозгласил Анисимов. — Тетерятченко, выходи на середину!

Из задних рядов стал пробираться долговязый пацан, задевая стулья и сидящих.

— Ой, горе! — выпалила беленькая девочка так, чтобы слышали все.

— Доки мы будэмо з ным панькатыся! — басок со сцены.

Тетерятченко вышел на середину зала, было видно, что с «серединой» он давно освоился, всем надоел своими постоянными грехами. Блуждающим взглядом усталого человека окинул собрание и не увидел сочувствия. Складки его рубахи съехали набок, портупея сползла с плеча, левая гамаша ниже правой, из кармана штанов свисает носовой платок.

— Объясни, почему плохо убрал спальню?

— Я убрал хорошо, все видели…

— Значит, в рапорте командира вранье?

Тетерятченко переступал с ноги на ногу.

— Товарищ Никитин, в чем дело?

Никитин встал. Худощавый, высокий, на лице веснушки.

— В общем-то убрал, а на плафоне пыль. Он такой: одно стекло трет до дыр, а другого не заметит, вроде как спит. Предлагаю перевести в воспитанники и надеть спецовку!

— Можно? — нервно подхватился Землянский. — У Никитина один такой, а у меня двенадцать. Так что его — ко мне, а Сеньке подавай чистюлек?

В зале оживление. В первом ряду торчит подмятая рука.

— Говори, Петька!

— Не Петька, а товарищ Петр Романов, — поправил председателя очередной оратор. — Выходит, Тетерятченко зря харчи переводит, только книжки читает без пользы? Возьмем его в наш, в одиннадцатый. Мы его утюжком прогладим.

Тетерятченко передернул скособоченными плечами, будто почувствовал прикосновение горячего утюга. Это движение вызвало смех.

— Можно мне? — голос Антона Семеновича. — Не вижу причины для смеха. Ясно, что нашего товарища нужно выправлять не утюгом, а физкультурой. И не спихивать на другие плечи. Это манера кукушек — подбрасывать свое потомство в чужие гнезда!

В конце концов парнишка получил два наряда внеочередной уборки нижнего коридора и решение собрания принял безропотно.

Прозвучал сигнал «Спать пора!» — спокойный, немного тягучий, умиротворяющий. В спальне ребята разбирали постели, готовясь ко сну. Это мои новые товарищи. Как они примут?

— Ваньки-турки, — голос Алексея, — принимайте новенького.

— Ладно, пусть живет, — за всех авторитетно заключил Петька Романов. Остальные по-разному ощупали взглядами, восклицаний и восторгов не было.

В проходе между койками появился Сережка, тот самый, который час назад, на рапортах, придрался ко мне. Было так: когда командиры поочередно заканчивали рапорт, все в зале салютовали поднятыми руками. Все, кроме меня: я боялся показаться выскочкой. И вдруг толчок в спину. Оглянулся — злые глаза, шепот сквозь зубы:

— Чего не салютуешь, грак?

Кто-то одернул:

— Перестань, Сережка, Антон смотрит…

И вот теперь этот Сережка пер на меня с угрожающим видом:

— Ты, каношка, — презрительно улыбаясь, процедил он, — будешь еще куражиться? — Положив руку мне на плечо, локтем поддел подбородок. Лязгнули зубы, стало больно, молниеносно вспыхнул протест слабого против сильного. Я резко сбросил его руку, и он от неожиданности не удержался на ногах, упал на пол. Я решил драться.

Сомкнулось кольцо зрителей. Землянский что-то крикнул, но Сергей уже встал, поправил рубашку и… замялся.

— А ты с перцем! Драться, детка, в коммуне нельзя — у нас воспитанные мальчики и девочки, которых за драку могут выгнать. — Поводил пальцем перед моим носом и пошел к дверям.

Меня окружили ребята и смотрели не то со страхом, не то с удивлением. Сосед по койке доверительно стиснул мне руку:

— Он же боксер, понял? На стадион «Динамо» ходит.

Мягкая постель, холодок простыни и пододеяльника, еще не согретых телом — как это непривычно для меня! Кто-то погасил свет, стало тихо, а я ворочался и долго не мог уснуть.

Наступившее утро взбудоражил звонкий сигнал, В окнах чуть брезжил серый рассвет. Еще хотелось спать. Свет лампочек резко бил в глаза. Кто-то вставал, как по тревоге, решительно сбрасывая одеяло, кто-то искал заброшенную под кровать обувь, кого-то толкали под бок.

— Подъем! Ваньки-турки, кому подать кофе? — Землянский уже оделся и заправлял кровать. — Дежурный по спальне сегодня лорд Кус-Ф! Филька, это тебя касается! — и тут же потянул одеяло с заспанного «лорда».

Тог сладко зевнул, поежился и, уже проснувшись, протянул: — Знаю, то Кус-Ф, то Кус-П за всех парятся. Рыжих нашли!

Землянский хмыкнул. Двое братьев — Куслий Филька и Куслий Павел жили в одном отряде. Оба черные, как жуки. Павел, старший и молчаливый, одевался, посапывая, недовольно глядя на замешкавшегося брата.

Бросив на плечи полотенца, побежали умываться, чистить зубы, Спальня принимала обычный вид. Вчерашний урок командира пришелся кстати, с койкой справился уверенно.

Одевшись, Куслий-младший проворно двигал щеткой, посылая ее под кровать и в «недоступные» углы. По коммуне катился аврал. Мыли стекла, по всем закоулкам снимали пыль, чистили медные части, мыли плиточные полы нескончаемых коридоров. Особо старательно — туалеты и умывальники. Маня Хохликова, хрупкая девочка, спуску не даст: знает все премудрые места, где может затаиться пыль и грязь, и не преминет преподнести па платочке, поближе к носу, найденное ископаемое.

Спальни сверкают чистотой, натерт паркет, кровати заправлены, открыты форточки, вымыты шеи и уши, начищена обувь, и все-таки… У Калошкина один ботинок не зашнуро¬ван, и это обнаружили, приподняв опущенную штанину. Маленький, щуплый и бледный, он еще больше побледнел, когда раскрылась немудреная маскировка.

В отряде девочек случай и вовсе забавный. Когда командир Пехоцкая подала команду «смирно», одна девочка, стоявшая в глубине спальни между кроватями, подбоченилась и прижала к талии плиссированную юбку. Дежурный Никитин счел это недозволенным и громко повторил команду. Девочка не меняла позы, оглядываясь по сторонам, как затравленный зверек. Все глядели на нее.

— Белинина, кру-гом! — скомандовал неугомонный Никитин, и команда механически была исполнена. У Нины с тыла не оказалось юбки, ноги без чулок, розовели голые пятки.

Детский хохот, галдеж… Белинина присела за кровать и нервно заплакала.

— Ах ты, актриса, — посветлела всегда серьезная Сторчакова, удивляясь изобретательности младшей подруги.

— Белинину одевать всем по очереди! — проорал Никитин, выбегая в дверь, за которой девчонки все еще смеялись и визжали.

Начался новый день. Производственники первой смены спешили переодеться в спецовки, школьники первой смены готовили тетради и учебники. Я бродил по коридору, легко скользя новыми подошвами по плиткам пола, читал стенгазету.

— Ты что здесь делаешь? — Спокойный, но неожиданный голос. Обернувшись, я увидел Никитина. — Пойдем к Тимофею Денисовичу Татаринову. Он проверит твою грамоту.

— Какую грамоту? — не понял я.

— Ну, как еще сказать — твои знания по арифметике, русскому, украинскому, по политике. У нас все учатся.

В Тихом клубе, куда привел Никитин, нас встретил невысокого росточка учитель, приветливо заговорил:

— Иди, иди, голубе сизокрылый, чи не довго ты блукав. — Здесь были еще две молодые женщины, просто, но аккуратно одетые. — Екатерина Григорьевна, пожалуйста, небольшой диктант.

— Здравствуй, садись вот здесь, — учительница указала на стул у журнального столика. — Писать умеешь?

— Пишу, как учил отец.

— И грамматику знаешь?

— Знаю. Из книг переписывал.

— Ну, хорошо. Почитай громко вот эту страничку. — На столик положила томик Пушкина. Читал я с выражением, помня, как строго смотрел на меня отец, услышав ошибку. Когда потерял зрение, он особенно нуждался моей помощи, и по вечерам, при керосиновой лампе, я своим чтением отвлекал его от большого горя.

— Неплохо, довольно. А теперь попиши. — Она диктовала медленно, выразительно, похаживая вокруг стола. Я старательно выводил буквы, склонив голову на плечо и от на¬пряжения сгорбившись.

— Сидеть нужно прямо, не ежиться, она мягко отвели мою голову, разбирая каракули. — Со знаками препинания пока неладно. Пиши внимательнее и чище, чтобы перо не брызгало.

От Екатерины Григорьевны я поступил к Лидии Федоровне. Она спрашивала по географии. Я бойко называл столицы государств, главные реки, горные вершины, но, когда подвела к карте на стене, чтобы я показал столицу Чехословакии, мой палец заблудился где-то у Северного полюса. Она достала с полки книгу, большую и толстую, дала мне в руки. Это был географический атлас в потертой обложке, который я прижал к себе, как спасительное лекарство.

— Кроме учебника по географии, воспользуйся этим атласом, ты все там найдешь… и Прагу.

Заключил экзамен Тимофей Денисович. Несколько вопросов по таблице умножения, дробям простым и десятичным. С пропорциями перешли на бумагу, решил несколько задач на проценты. В этой науке я оказался увереннее, чем географии стало легче, я успокоился, и вдруг:

— Про Чемберлена слыхал?

— Чемберлена? И слыхал и видал!

— Где же ты его видел? — поднял брови Тимофей Денисович.

— На Павловской площади. Его несли на палке и дергали за нитку. Он дрыгал ногами и отворачивался.

— Г-м, чего же отворачивался?

— Потому как капиталист и пьет кровь рабочих!

— Ну, добре. А что такое брак, скажем, на заводе?

Я хорошо знал это слово, его часто употреблял отец. Вечерами дома, при слабом освещении насекая напильники, он боялся испортить работу. «Испорчу — забракуют, сынок», — говорил он устало.

— Брак, это когда портят и не получают денег, — ответил я, ожидая следующего вопроса. Вопросов больше не было.

— Сегодня гуляй, знакомься с коммуной, а завтра, голубе, за книжки, тетрадки и в пятый класс, — заключил Тимофей Денисович.

— В пятый! Вот это здорово! — я чувствовал, что в моей жизни произошло что-то важное. Буду учиться и работать! Чья-то сильная рука подняла за ворот, как и многих других, спасла от грязи, холода, голода, пинков, оскорблений, вынужденного воровства и перенесла сюда, под надежную крышу дворца. Здесь много ребят. Они разные: добрые и насмешливые, открытые и замкнутые, развязные и проворные, сильные и слабые, веселые и поникшие — все вместе живут, что-то делают по законам, создаваемым с их участием, выступают на собраниях, принимают и отвергают, встречая на своем пути бури и затишья. Разные судьбы в единой, новой семье.

Выхожу во двор без пальто и шапки, а вдогонку голос дневального:

— Одевайся, пацан, на дворе холодно, а ты слабак.

— Я — слабак?

— Факт, и не спорься!

Пришлось надеть свою пушистую шинель и шапку. Одевшись, почувствовал тепло снаружи и внутри. Все во мне пело, окрыляли радужные надежды свершить большое, невиданное. С удивительным прозрением, с осязаемой ясностью я понял, что теперь у меня есть настоящий дом — наш дом.

На одном заседании совета командиров стоял один-единственный, но наиважнейший вопрос: «О перестройке производства». Первое слово — Антону Семеновичу. Он напряженно сжимал пряжку ремня, его волнение передавалось всем.

— Товарищи коммунары и уважаемые сотрудники! До сих пор мы жили не так уж плохо. Сыты, одеты, обуты; учились, работая в мастерских, производя некоторую продукцию. Чекисты Украины построили нам на свои средства этот дворец, обставили его, привезли оборудование и сказали: «Живите, дети, растите, воспитывайтесь». Нам завидуют и говорят: «Устроились не по-пролетарски! Раньше так панычи жили!» Не все вы знаете, что наши добрые шефы до сих пор отчисляют от своего заработка шесть процентов на полное содержание коммуны, чтобы мы жили в достатке. Не кажется ли вам, что у них много благородства и терпения, а нам пора и честь знать! Не пора ли начать зарабатывать самим па себя?

Реакция была самая разная. Старшие схватили главное и готовились выступать; малыши уже активно тянули руки, а тугодумы витали где-то в начале речи, не сводя концы с концами.

— С чего начнем, Антон Семенович? — озабоченно спросил Митя Чевелий, старый горьковец. Горьковцы, перешедшие с Антоном Семеновичем из колонии имени Горького в коммуну имени Дзержинского, беззаветно верили в него. Вера утвердилась на многолетнем опыте его совместной жизни с ребятами, на традициях, трагедиях и кризисах, на радостях успехов.

— О технике перестройки расскажет наш заведующий производством и главный инженер, — Антон Семенович вежливо указал на тучного пожилого человека в буржуйском костюме и лакированных штиблетах, того самого, удивившего меня своим видом, когда я впервые переступил порог кабинета начальника. — Позвольте его представить вам: Соломон Борисович Коган.

Коган приподнялся и, польщенный всеобщим вниманием, трижды поклонился. С галерки, то-бишь с пола и других гнездовий, пацаны плеснули жидкими аплодисментами.

— Николай, веди заседание, — напомнил Теренину Антон Семенович.

— Слово предоставляется товарищу Когану! — Теренин зааплодировал, и его дружно поддержало старшее поколение.

— Я, знаете, не большой оратор, — его нижняя губа сложилась желобком, — я больше производственик и начну с лентой стороны. Где это видано, чтобы такие молодые мальчуганы и девчата работали и не зарабатывали! За свои два десятка лет на производстве я насмотрелся, как работают дети! Они-таки работали за гроши, а все забирали хозяева, — покачивая головой, поднял глаза в потолок. — Теперь другие времена. Мы работаем на себя. Я спрашиваю вас, кто нам не дает зарабатывать деньги? Хотите зарабатывать? Так вы будете зарабатывать! — Он потянул носовой платок, часть которого еще осталась в кармане, промакнул взмокший лоб и продолжал: — Мы будем выпускать товарную продукцию. Товарную! Вы знаете, что это значит? Это значит, что мы имеем клиента и забрасываем его нашими креслами, шкафами, столами, товарными изделиями, швейной продукцией и имеем свою живую копейку. Наша производственная машина чревата вашими личными заработками, да, да, вы не посмехайтесь, молодой человек, — сказано в сторону Саньки Сопина, — вы будете иметь свои карманные деньги!

Атмосфера накалялась. Словно бы слушали сказки доброго дядюшки, и, вместе с тем, чем-то новым, необычным повеяло от его слов, какой-то большой верой в свои силы и уважением к себе. Собрание всколыхнулось.

— Средства где возьмем? — не выдержал Сопин, — на тарелочке поднесут?

— На чем работать? На «козах»?

— Инструмент давайте! — стреляли со всех сторон.

— Материалов нет!

— Галдеж! — перекрыл вспышку Теренин, давая возможность продолжать речь.

— Это хорошо, что вы понимаете экономику. Деньги? Это не фигли-мигли, конечно, — снова взгляд в потолок и покручивание пальцами над животом, — деньги наше дело. Для начала я взял аванс в электроинституте на пятьдесят тысяч, а вы им сделаете кресла, столы для студентов и разную другую мебель. Если совет юных командиров скажет «да», — мы завтра же начнем работать, если скажет «нет», — я сниму этот рабочий костюм, уйду от вас на покой и буду танцевать гопака.

«Рабочий» костюм Соломона Борисовича не только всех удивил, но прямо-таки поразил необычным покроем и накладными карманами, в которые, казалось, можно впихнуть бог знает что.

Антон Семенович размеренно постукивал карандашом по столу, внимательно слушая риторические обороты Когана, не упуская из виду реакции коммунаров. В наступившей тишине сказал:

— Поскольку мы теперь владеем оборотным капиталом, считаю возможным рискнуть и перешагнуть от соцвоса на производственное воспитание. Это значит — работать по нормам и расценкам, иметь промфинплан, выпускать хорошую продукцию и как результат — перейти на самоокупаемость, и не думаю, что это авантюра!

Когана подбросило:

— Что вы, какая авантюра? Хорошенькое мне дело!

— Послушаем, что скажет совет командиров, — продолжал Антон Семенович. — Что главное? Во-первых, коммуна готовит квалифицированных рабочих разных специальностей. Их руки понадобятся на заводах, фабриках, стройках наших пятилеток. Да, ребята, это так будет, — душевно обратился в сторону «галерки». — Во-вторых, своими руками здесь мы будем помогать стране преодолевать разруху и строить новую жизнь. Наш ручеек вольется в большую реку, мы станем рав¬ноправными гражданами и, в-третьих, поправим свои дела, о чем уже было изложено.

— Переходим к прениям, — вступил в свои права ССК, — кто имеет слово?

Вскинулись руки нетерпеливых ораторов, но первой — рука Саньки Сопина.

— Говори, Санчо!

— У Соломона Борисовича как по нотам: денег полные карманы, взял заказ и расписался, что в июле начнем бросаться креслами и шкафами, успевай ловить. А где работать будем, под дубками?

— Не бузи, — перебил его Володька Козырь, комсомолец и столяр. — Чего нам махать руками? Надо начинать, все равно работаем! Начнем в старых цехах, а соберемся с силами — построим хорошие.

Слово взял командир Фомичев:

— Со столярами — ясно: строгай, клей, зачищай, а что в токарном будем делать и на чем? Станки какие! Правда, что «козы» …

Яркую речь толкнул Ваня Семенцов:

— Как-то стыдно, товарищи, есть чужие харчи, хотя бы и от начальства. Предлагаю переходить на свою шамовку без пундиков, подтянуть штаны и даешь фигли-мигли!

Что-то треснуло в кабинете. Пацаны, задрав ноги, катались под вешалкой: «Ох! Без пундиков! Ой! (захлебываясь смехом) штаны подтянуть! Ах! шамать фигли-мигли!»

Вместе со всеми смеялся и Антон Семенович, украдкой вытирая слезу под очками.

Задумчивый, сосредоточенный Соломон Борисович ходил по двору с двухметровкой и линейкой, заглядывая во все углы. Стоял у обветшалых построек, шевеля пальцами, что-то шепча, соразмерял, прикидывал. Не замечал, что его сопровождают «разведчики», переговариваясь шепотом и скользя как тени.

— Севка, как думаешь, чего он тут путается? — наклонился к товарищу остроглазый спутник.

— Двор убирать будем! — не задумываясь ответил тот.

— Скажешь, двор убирать! Он курятники будет строить!

— Не трепись, Игорь, зачем курятники! Он — инженер

— Увидишь! Если убирать мусор, зачем мерять? Догнал?

Тем временем Соломон Борисович присел на старую бочку, достал из глубины кармана блокнот и стал записывать. Писал долго, перелистывая блокнот, делал паузы для мысли и снова писал.

— Действительно, — шепчет Игорь, — не мусором пахнет. Здесь будет город заложен!

Вечером собралось бюро комсомольской ячейки: лучшие дзержинцы, старые коммунары из горьковцев. Пригласили инструкторов: по дереву — Полищука, из слесарно-механического — Шевченко, из столярно-сборочного — Попова рабочих Капустина, Мещерякова, отца и сына Филатовых, Слово для информации дали Соломону Борисовичу:

— Для выполнения договорных обязательств мы в авральном порядке приступить к постройке сборочного цеха мебели. У нас нет хорошего строительного материала, и где взять, когда идут такие стройки? Нам помогут старые хозяйские постройки, как пережитки капитализма. Мы заставим их работать на социализм. Их нужно демонтировать и перенести на стройплощадку. Демонтировать, а не разрушать, чтобы получить материал, а не прах.

— Ой, горе! Чи то материал? — пожала плечами Маня Бобина. Павел Перцовский сказал:

— Двадцать дней на такую муру нечего терять. Если рабочий день продлить на два часа, за две недели уложимся. Нужны скобы, гвозди, костыли, петли; инструмент: топоры, пилы, лопаты и носилки.

— А скобянки мы не имеем, — вставил Соломон Борисович, — мы должны получать ее на старом объекте.

— Навряд эта ржавь сгодится, — заметил мастер Шевченко.

— Вы так думаете? — взглянул на него Коган поверх очков. — Нам поможет кузня!

Кузнец Филатов дунул в пшеничные усы:

— Добре, пущай дергають, а мы слеставрируем. Коротко выступил мастер Попов:

— Не будем дожидаться нового цеха. Приступим к сборке кресел в нашем помещении. Товарищ Полищук, слово за вами. Ждем от механического индустриальной подачи полуфабриката.

— Из сырого материала работать не будем! — резко возразил Полищук. — Материальчик у нас из одних сучков. Так, Соломон Борисович?

— Пхе! Вы думаете, нам дадут первый сорт, без сучка и задоринки? Лучший лес — на экспорт, за станки и машины. Индустриализация страны, понимать надо!

После бюро у всех много дел: подготовить уроки, поработать в кружках, в оркестре, побыть на свежем воздухе. Занятия в классах проходят у всех по-разному. Один внимательно слушает учителя, важное для себя записывает. Другой вдруг начнет изучать подробности учительского лица: почему родинка так смешно вздрагивает на левой щеке, блестит лысина, интересно складываются губы. А иной спит с открытыми глазами, находя это надежной маскировкой.

Случаются даже развлечения. На уроке военного дела у добродушного преподавателя Добродицкого коммунар Скребнев дрессировал муху. Привязав нитку к лапке, водил по столу, не давая взлететь. Муха трепыхала бесцветными крылышками, стараясь оторваться от «взлетной дорожки». Севка прикрывал ее рукой и начинал сначала. По его замыслу, муха должна стать не самолетом, а скакуном. Рядом за одним поляком сидел тяжеловесный Грушев. Его называли Мухой, хотя его комплекция нисколько не соответствовала кличке. Он сидел и дремал.

Обычно рассеянный Добродицкий, раскрыв рот, застыл в изумлении:

— Скребнев, что ты делаешь с мухой? — заикаясь и подходя ближе, пролепетал он.

— А ничего. Как сидел, так и сидит, — нагловато ответил Севка.

— Кто сидит?

— Муха.

— Твоя муха летает, а не сидит!

Грушев очнулся от летаргического сна и заерзал на стуле, повернув свой атлетический торс к Скребневу.

— Что, я летаю? Я слушаю…

Поднялся смех. Ребята повскакали с мест, окружили маленького Севку и его напарника, а Добродицкий успел конфисковать виновницу переполоха, поднеся ее на нитке к свету окна.

— Староста, запиши в рапорт! — покраснел от смеха Добродицкий.

— Кого, Муху? — подыграл староста.

— А что я сделал? — ошалело оправдывался Грушев, обводя всех тяжелыми глазами.

После работы и занятий в школе коммунары растворяются в культурно-массовых делах: в Тихом клубе — библиотека, шахматные турниры, редколлегия, решение ребусов. Никто не войдет в головном уборе, не осмелится подпирать спиной стену. Иное в Громком клубе. Сыгровки духового оркестра, репетиции постановок и концертов, кинофильмы, балетные и народные танцы, спортивные мероприятия, игры, собрания.

Весь букет шумов рядом с кабинетом Антона Семеновича. Лишь много позднее дошло до нашего сознания, как трудно ему работать в такой обстановке. Мы также поняли, что именно в этом были его жизнь и счастье.

Дежурный командир Сергей Фролов впервые почувствовал огромную ответственность сегодняшнего дня. С самого утра оживленное движение по лестницам и коридорам, сбор инвентаря, команды бригадиров. К главному корпусу подходили мастера цехов, рабочие, воспитатели, педагоги. За Фроловым хвостиком бегал горнист Ширявский.

Яркое солнце обогрело землю, повеяло весенними запахами леса. Снег отдельными очажками еще робко ютился в те ни деревьев под палыми листьями и хворостом, уступая победному шествию весны.

— Давай! — подал Фролов команду горнисту. Серебряный сигнал прозвучал в здании, по этажам, перелетел на правый и левый фланги корпуса во дворе. Трубили общий сбор.

— Становись! — команда Антона Семеновича. Он стоял на площадке перед фасадом здания. Как по тревоге, бегом становились в строй. Справа — оркестр в полном составе: с басами, баритонами, выгнутыми трубами, барабанами. Начищенная медь сверкала на солнце. Колонна строилась по-походному, взводами. Одежда не парадная, все в спецовках, и все же это парад — по настроению, выправке, подтянутости. Снова команда Макаренко:

— Под знамя, смирно, салют!

Синхронный взмах руки Левшакова, и оркестр единым мощным вздохом всколыхнул тишину маршем «Под знамя». Знамя торжественно поплыло от парадных дверей. Строй замер. Внимание всех обращено к Антону Семеновичу. Он начал говорить:

— Товарищи коммунары, рабочие, служащие, воспитатели! Сегодня у нас праздник труда. Молодые хозяева, ставшие на путь свободной жизни, докажут господам капиталистам, нэпманам, буржуазии, на что способен наш новый рабочий человек. Сейчас мы разрушим ячейку старого мира, чтобы построить новое, нашенское производство. Мы еще очень бедны, у нас нет хороших станков, оборудования, материалов, даже спецодежды, не хватает электроэнергии. Но придет время, товарищи, и вы сделаете свой вклад в освобождение страны от экономической зависимости. Сколько нужно труда, напряжения, желания, чтобы преобразить кизнь! У рабочего человека руки чешутся, особенно в пору весны, когда все оживает, пробуждается и требует разумного вмешательства. Мы свидетели и активные участники наступившей весны Советской Родины. Объявляю Ленинский субботник открытым.

Оркестр заиграл «Интернационал». С импровизированной трибуны на нас глядел, изваянный из гранита, Феликс Эдмундович Дзержинский, украшенный флагами и цветами.

— Вольно! Разойдись по местам! — Четкая команда Макаренко сняла строевое напряжение и дала свободу накопленной энергии.

На стенках строений, намечаемых к сносу, белели меловые кресты. Работа закипела, раздался треск отрываемых досок, загуляли ломы, заскрипели ржавые гвозди. Последний раз глянули на свет божий искривленными оконцами флигельки, амбары, конюшни. Сверху полетела кровля, обнажая ребра обрешетки, стонали стены под натиском гвоздодеров, ломов и топоров, падали опоры.

Бригада Землянского, подпилив внутри столбы, поднялась на крышу, с гиканьем, треском, столбами пыли, раскачиваясь, посадила весь шатер кровли на землю. Тяжелые столбы и брусья укладывали на подводы и гурьбой, помогая лошадям, катили к стройплощадке. Доски, рейки и другие легкие части несли на руках, образуя непрерывно движущийся муравьиный поток.

На площадке шла уборка. Костры пожирали рухлядь и бурьяны, закрывая весеннее небо клубами дыма. Натянутыми на колья шнурами наносили контур нового строения. Сортировщики, освобождая дерево от железа, укладывали в отдельные штабели строительный материал. Землекопы ломами и лопатами вгрызались в еще не оттаявшую землю. На очищенных местах водружались красные флажки: знак окончания работы.

Неожиданно к парадному входу подкатил блестевший черным лаком «Роллс-Ройс». Из него вышел заместитель председателя ГПУ Украины Александр Осипович Броневой. Он — наш шеф и друг — приезжает в коммуну всегда, как только появляется малейшая возможность. Его встретили Антон Семенович, ССК Теренин, а дежурный четко отдал рапорт. Рабочие бригады остались на местах, зато не занятые большими делами пацаны окружили гостя, наперебой рассказывая самые свежие новости.

Броневой быстро зашагал по руинам, смотрел и не узнавал местности.

— Как я понимаю, вы разрушили Карфаген? — Он весело улыбнулся. Завязалась теплая беседа. Александр Осипович достал из кармана папиросы «Октябрьские», медленно постучал мундштуком по коробке, увидев завистливые взгляды старших, спросил:

— Неужели курите?

— Палимо, хай иму бис, та хибаж таки? — разоткровенничался Калабин. — Бувало и кизяки употребляли… Растягивая слова, он изобразил такого отсталого селянина с по-глупевшими глазами, с неуклюжими движениями, будто его только что привезли из далекой глухой деревни. Что и говорить — типичный «грак»!

Взрыв смеха, шутки. Открытая пачка «Октябрьских» сразу наполовину убавилась. Папиросы взяли те коммунары, которым разрешено курить советом командиров. Некурящий Коган тоже взял одну, как сувенир, и неумело вставил в ручеек нижней губы. Александр Осипович обошел спальни, клубы, заглянул и в столовую. Время близилось к обеду. Карпо Филиппович заканчивал приготовление праздничного обеда, священнодействуя около листов с пундиками. Они улыбались ему глянцем подрумяненных бочков. Увидев в столовой высокого гостя, шеф-повар, немного смутясь, предложил отобедать. Он был мастером своего дела, радушным хлебосолом и не мог утаить свое кулинарное искусство в этом важном случае.

— Кормите ребят, Карпо Филиппович, сегодня они заслужили двойную порцию, а я только что от стола, благодарю вас.

Еще немного посовещавшись в кабинете с Антоном Семеновичем покинул наши пределы, высокий гость покинул наши пределы. Машина с места пошла на большой скорости. Приезд Броневого не очень отвлек от работы. «Муравьи» упрямо трудились. Еще катятся телеги с материалом, облепленные помощниками, скрипит и рушится амбар, изо всех щелей дымит кузница, перезванивая молотками, обрабатывая «скобянку». Она, освобожденная от вековой ржавчины, еще теплая, передается на новую постройку.

Ширявский горнит «Кончай работу». Сигнал звучит неожиданно, все еще во власти трудового напряжения, подъема, еще не все сделано. Неохотно тушат костры, собирают инвентарь. Грустно расстаются с железным конем трактористы. Их «взятый на прокат» «Фордзон», исправно тянувший всю рабочую смену, вдруг «пошел вразнос»: страшно загремел своими внутренностями, чихая, шипя, стреляя огнем из выхлопной трубы. Все, как спелые груши, попадали па землю, па расстоянии окружив железное чудо. Только Витя Горьковский и Боярчук остались на посту, укрощая бунт взбесившегося американца. Наконец, качнув туда-сюда маховиком, он замер.

Дни моего праздного времяпрепровождения кончились. В подвальном помещении создавалась новая отрасль по обработке кроватных углов. Функция отрасли, если можно ее так величать, — шлифовка и никелировка. Из Киева привезли оборудование вместе с бывшими владельцами, кустарями, чьи имена вряд ли интересны читателю. Прибыли станочки с разными дисками, гальванические ванны, никелевые электроды, пасты, мази, растворы. Опытным мастерам-хозяйчикам не представляло затруднений смонтировать свое оборудование на новом месте.

Сюда и толкнула меня судьба, на первую ступень производственной лестницы. Алексей Землянский хотя и перешел в токарный цех, нет-нет да заглядывал к нам, своим пацанам, чудесной улыбкой или безудержным смехом, непоседливостью внося свежий ветер, заряд бодрости. На ходу кому-то поправит пояс, ловко потянет за рубашку, смешно щелкнет языком, невзначай разгладит воротник, и «Ваньки-турки» не огрызались, не упрямились, сами подтягивались Алексей скучал о нас, а еще больше мы, папаны, о нем.

Токарная группа Землянского обтачивала угольники, по ступающие из литейного. От токарей они попадали к нам. Механическая обработка угольников не представляла большой сложности: сначала выпуклую часть обдирали на грубом карбарунде, переходя на мягкий, боковые стороны с пне точками обрабатывали на дисках из тонкой сталистой про волоки, удаляя прикипевший песок и заусеницы. Окончательный вид придавали быстровращающиеся полировочные диски хлопчато-бумажных тканей, сдобряемых особой пастой. При работе угольник удерживался и поворачивался на указательном пальце правой руки. Левам рука крепко держала угольник, регулируя вращательное движение диска.

На первых порах диски выбивали из рук угольник, были порезы пальцев от внутренних заусениц. Нам давали бязевые перчатки, но они быстро пачкались настой и протирались. Самым удобным и прочным материалом стала собственная кожа. Она стойко выдерживала механические и тепловые нагрузки. Главная забота — выполнить дневную норму и в целом промфинплан, в котором оговорено, сколько нужно изготовить в месяц шкафов, чертежных столов, театральных кресел, тумбочек, стульев, масленок Штауфера, кроватных углов, автомобильных поршней с пальцами, спортивных трусов, сколько будет заработано по каждому виду продукции и в целом всей коммуной. Промфинплан вывешен в цехах крупным планом, расписанный четким шрифтом художников изо-кружка. У входа в столовую — яркая диаграмма суточного выполнения плана по цехам: передвижные фигурки пресмыкающихся, птиц, и техники, начиная с улитки и кончая самолетом. Диаграмму венчало яркое панно Красной площади с Василием Блаженным и Кремлевскими башнями. И это не случайно. Поездка коммунаров в Москву — результат и финиш боевого соревнования.

В любую свободную минуту, особенно в обыденный перерыв, у диаграммы — толпа. Оживленные споры; едкая, как соль на раны, критика; оправдания, ссылки на допотопные станки. Отстающие во все лопатки крыли Когана и весь его снабженческий аппарат, хотя снабженцы вертелись, как белки в колесе, рыская по городу, вымаливая каждый кубометр леса, сталь дли резцов, сырье для литейной, даже шлиф-шкурку и смазку.

В качестве сырья для медного литья в вагранку летели церковные кресты — трофеи борьбы с религией, снарядные и патронные гильзы, сброшенные революцией с пьедесталов статуи коронованных и некоронованных угнетателей, люстры и бра эпохи Людовика и Наполеона. В вагранке бывших киевских кустарей все добро кипело, булькало, ядовито шипело, плавясь в единую массу, перевоплощаясь в масленки, в трубки маслопроводов, в кроватные углы.

Заканчивалось строительство столярного цеха. Поистине он не претендовал на архитектурный стиль. Деревянное творение наших рук, длиною 60 метров, заняло под солнцем место 1800 квадратных метров. Большие удлиненные окна в частых переплетах молодо глянули на мир.

В бригадах сборщиков наступила пора беспрерывного потока готовой продукции, их цех разгружался от завала полуфабриката и на экране соревнования перемещался от низших пресмыкающихся на колеса и крылья. Здесь работали серьезные, квалифицированные столяры: Сеня Никитин, Володя Козырь, Вася Водолажский, Саша Фролов. К ним подключилась надежная смена младших: Сопин, Камардинов, Ширяевский, Зорин, Ряполов и многие другие энтузиасты столярного дела. Весь трудовой день они стучали деревянными молотками, припасовывая свежеприклеенные рамки сидений; под острым рубанком мягко шуршала стружка, скручиваясь спиралями, пахла лесом. Легко порхала кисть, покрывая краской гладко отшлифованные поверхности.

Кто-то из зарубежных делегатов, посетивших коммуну, оставил в книге отзывов запись: «Ваш коллектив — это удивительно счастливая симфония свободного труда молодых граждан новой России».

На другом конце двора металлисты, охваченные пафосом соревнования, не уступали столярам. Токарные станки времен царя Гороха вертелись, скрепленные ярмом единой трансмиссии, с приводными ремнями на шкивах. Вся система скрипела, стонала, рвались сшитые сыромятью ремни, выскакивали шпонки. Но в бой кидались ремонтники, и снова оживали ревматические одры, мягкая стружка сыпалась в поддоны, росли теплые, блестящие стопки масленок и угольников.

Два отряда девочек-швей до середины месяца топтались на спине черепахи, накапливали резервы, подготавливая всю партию трусиков. Но вдруг сказочно быстро пересели на страусов, через день-два — на ковер-Самолет, и под конец вместе со столярами и токарями штурмом овладели самолетом.

Апрельский промфинплан мы выполнили с прибылью в тысячу рублей. Бухгалтерия начислила первую зарплату коммунарам и, конечно, с удержанием расходов по быту. Появилась зримая перспектива самоокупаемости и обеспечения средств на отпуск. Вся организация коммуны, инструментовка, красота дисциплины, созданные титаническим трупом и кровью доброго сердца Антона Семеновича, подготовили к осуществлению связи школы с настоящим производством как явлению принципиально новому, не имеющему прецедента в истории педагогики и диалектически закономерному. Риск своего учителя дзержинцы оправдали с честью.

Общим собранием коммуны избран новый состав совета командиров. Срок полномочий совета — три месяца. В регулярных сменах состава преследовалась разумная цель: во-первых, командиром за время пребывания в коммуне должен стать каждый коммунар; во-вторых, состав совета командиров не должен превращаться в касту бюрократов. Он должен четко руководить, выполнять волю коллектива в интересах коллектива. Продолжительное «хождение» в командирах может породить многие пороки; в-третьих, создание условий для роста и формирования личности руководителя.

Секретарем совета командиров избран Вася Камардинов. Ему 15 лет. По уровню общего развития он обогнал свой возраст — приобрел твердую политическую убежденность, не знал компромиссов. Он хорошо усвоил правило в коммуне — уметь приказать и безоговорочно подчиниться приказу.

А вот и первое заседание нового совета. Обсуждали поведение новичка Дмитра Гето. За разные проделки его «откомандировали» из Кролевецкого детдома, а к нам привезли «на исправление». Ему 17 лет. Работать и учиться не хочет. Пользуясь воловьей силой, отбирает у малышей третьи блюда, особенно пундики.

Слово дали малышам. Первым оратором подхватился Гриша Соколов:

— Про него все знают. Ест по две порции и богует. Когда я дежурил, то давал добавки второго, а он у Мишки Борисова, Витьки Торского и Локтюхова ликвидировал пунди¬ки, шамал и смеялся. Говорить боялись, бо он кулаки тычет.

— Позовите Гето, — коротко сказал Антон Семенович, взглядом обращаясь к старшим. Отправились Калабалин, Галеев и Русаков. Группа потерпевших сидела отдельным кланом, целиком солидарная с заявлением Гришки.

Вошел Гето. По кортежу было видно, что явка его в совет командиров отнюдь не добровольная. Окинув всех цыганскими глазищами, тряхнув чубом, стал у стола ССК. Плечистая фигура агрессивно настроена, ее не согнешь. Ему не привыкать «слушать мораль».

— Вася, дай мне слово, — поднялся сероглазый Козырь. — Таких сявок мы хорошо знаем. Загреб у пацанов пундики и жрет за обе щеки, рад, что силой мама не обидела. Нечего на него богу молиться. Предлагаю выгнать.

Гето стоял в вольной позе с руками за спиной, пренебрежительно глядя на Володю.

— Стань, как полагается, — напомнил Камардинов. Тот так же взглянул на ССК и не подумал стать смирно.

— Встань, дубина, тебе ж говорят, бо поставлю, — тихо рокотнул Семен. Их взгляды скрестились — темный, нагловатый и тупой с ясным, требовательным и насмешливым. Руки Дмитра вяло поползли из-за спины, нога перестала дрыгаться.

Выступил Вася Луцкий, смелый, кудрявый парнишка;

— Хлопци, хиба ж це людына! Це ж Лантух! Напхав борщу, котлет и слухае, я воно там у животи булькае. Бачите, яка пайка здорова? Дамо йому пайку хлеба и нехай жуе, нероба несчасна, бо вин як той паразит.

Гето вытянулся в струнку и побледнел. Дернулся было к Луцкому, да притих: на пути решительный заслон суровых глаз.

— Гето, что ты скажешь? — спросил Камардинов. С минуту не отвечал, его терпеливо ожидали.

— Нехай меня пижоны не оскорбляють, потому шо я бываю обидчивый. Пундики брав, потому как я голодный, а они нехай гав не ловлять! На то и щука и мори…

— И дальше красть? — мягкое сопрано Любы Красной.

— Не… Хай воны сами едять!

— Ой, горе! Як пивень на сидали! — не выдержала Зина Носик.

Он в самом деле чем-то напоминал взъерошенною петуха. Командиры смеются.

— Калошкин, теперь сам грызи пундики, бо Гето отказывается! — откуда-то из-под вешалки пискнул Котляр.

— Можно мне? — встал Антон Семенович. — Критика, товарищи, вещь полезная, она исправляет ошибки. Критиковать следует деликатно и не всех. Гето нас не поймет. Человек голодный, и до тех пор, пока его не накормите, он вас и слушать не будет и работать не будет, а учиться — и не мечтайте! Митя, выйди, пожалуйста, мы тут сами решим, обратился Макаренко к Гето.

Его слова не тотчас дошли до Дмитрия. Семен, приоткрыв дверь, красноречиво повел головой.

Когда, не понимая, что случилось, Гето вышел, Антон Семенович заговорщицки продолжал:

— Давайте поставим отдельный столик, накроем свежей скатертью, положим приличный прибор и деликатно, без реплик, пригласим Митю на завтрак. Прикрепим к нему двух официантов, лучше девочку и мальчика. Обслуживать, как в хорошем ресторане. Не забыть и перчик, и соль, и горчицу, салфеточки. Можно поставить бутылку лимонада. Кормить по полной сытости. Официантам надлежит быть корректными и предупредительными, чисто одетыми и в белых передниках. Пригласит к столу дежурный по столовой, и не расшаркиваться, не угодничать и поклонах. В отрядах всех предупредить, чтобы не глазели, как на спектакль, а вели себя нейтрально, без всякого зубоскальства. Если завтрак понравится, а нужно все сделать, чтобы понравился, — Митя на обод придет сам. И так каждый день, пока он не откажется от курорта.

Командиры слушали с расширенными глазами. Послышались острые реплики, восклицания: «Что вы, Антон Семенович, он никогда не откажется, буде трощить, як той боров, аж вухами хлопать!»

Антон Семенович смеялся и дал успокоиться взбудораженной вольнице. Совет командиров согласился с его предложением. Все же интересно! Официантами назначили Любу Красную и Витю Торского — немногословного аккуратиста. Решения совета командиров выполняются беспрекословно.

Операция «Сервис» началась. На столике Гето сервировку украшала ваза с роскошными гвоздиками. Это дополнение сделала Люба, выпросив цветы у Карпа Филипповича для особого случая. Стол был наряден и торжественен. Зав. столовой Русаков, в свежем халате, дожидался Гето, и как только его фигура показалась в дверном проеме, подошел к Митьке и сказал серьезным, натуральным голосом:

— Дмитро, садись здесь, это теперь твое новое место.

— Тю! За шо ж мени такая почесть?

— По решению совета командиров у нас всех новеньких так встречают, — не моргнув глазом, врал Русаков.

Гето с недоверием обогнул стол, не решаясь сесть и прикоснуться к белоснежной скатерти, но в это время празднично нарядная Люба подоспела с подносом, овеянным чарующими запахами блюд.

— Садись, Митя, не стесняйся, — пропела Люба, расставляя тарелки. Коммунары завтракали как всегда, никто на Гето не обращал внимания. Только за дальним столом малыши пристально уставились на роскошный стол, уткнув носы в чашки. Калошкин поперхнулся и разлил кофе.

Митя сел, как в сновидении, но все было реальным: мягкое на молоке пюре, большая сочная котлета, огурчик. Торский подал салат, селедку… Все было красивым и аппетитным. Карпо Филиппович, посвященный в затею, постарался «как следует быть». Отбросив все сомнения, Гето приступил к трапезе. Официанты обслуживали ненавязчиво, хорошо войдя в роль, скромно стояли в стороне у окна и как только видели, что «клиент» приканчивает блюдо, подходили и справ лились, не нужно ли еще чего. Потребовалась добавка.

Кофе подали со стопкой блинов.

Позавтракав, коммунары спешили в цеха и на занятия. Выходя из столовой, благодарили дежурного. Ни одной едкой реплики, косого взгляда, ухмылки не бросили в сторону Гето. Для нас он на время перестал существовать. Мы словно бы смотрели забавное кино, а что получится в конце концов — никто не знал.

Гето задержался в столовой, пихая в рот смачные оливы. Он осмелел и потирал от удовольствия руки.

— Клюнуло, — шепнула Торскому Люба. Тот засмеялся, взвизгнув, как поросенок.

Откушав, Гето поднялся, картинно пожал руку официантам, вежливо поклонился Карпу Филипповичу, выглянувшему из раздатки, и зашагал к выходу.

— Обедать сюда приходи! — вдогонку сказала Люба,

— Та прийду, не забуду! — ответил Митька, польщенный таким необыкновенным к нему вниманием,

Так прошло четыре дня — сытости, довольства, терпеливого обслуживания и полного безделья. Ему предоставили свободу. Никто не приставал, все заняты уборками, производством, школой, репетициями, кружками. Он шатался по двору коммуны, спал на лесной полянке, ездил в город без письменного отпуска Антона Семеновича, не попадая в рапорт и не отдуваясь на общем собрании. Однако обильно сдобренный вкусной пищей стол стал надоедать Митьке. На четвертый день за ужином все было так же, аппетитно и вкусно, на парадном столе свежие цветы, вилка, столовый нож, салфетка. Вежливые официанты почему-то осточертели. Посидел, подумал, в глазах вспыхнуло осмысленное выражение. И вдруг, не коснувшись угощения, вскочил и чуть ли не бегом, на пути растолкав ребят, бросился в кабинет начальника коммуны. Открыв дверь, с порога, хриплым, почти рыдающим голосом завопил:

— Антон Семенович, чи я зануда яка?! Мене ж як свинью загодовуют! Я так не хочу! Пошлите на работу, чи куда задумаете… — И он по-настоящему зарыдал первыми некрасивыми слезами, протягивая руку к человеку, который может помочь ему в горе.

— Успокойся, ты мужчина, а не кисейная барышня, — сурово сказал Антон Семенович. — Приведи себя в порядок и позови Камардинова. — Он отвернулся к окну, щадя мужскую слабость богатырского Геты.

Сдержанный прием подавил истерику. Гето разгреб роскошную шевелюру, поправил пояс и, первый раз выправившись, как подобает, сказал: «Есть позвать Камардинова!»

В кабинет вошли вдвоем.

— Слушаю, Антон Семенович! — вытянулся в струнку Васька.

— Товарищ Камардинов, пошли Гето в токарный цех. Он хочет стать токарем. О назначении завтра отдай в приказе.

— Есть послать в токарный и отдать в приказе!

— Вы свободны.

— Спасибо, Антон Семенович, я туда и хотив!

— Ну вот, значит, я угадал. — От голоса повеяло теплотой.

Я заметил, что серьезному отношению ко всему новичков в коммуне учат весьма решительно. Подобно тому, как учат плавать: бросают в воду, а начнешь захлебываться — вытащат.

…Вечер. Закончен трудовой день. Затихли, теряясь в лабиринте этажей, последние звуки сигнала «Спать пора». Командир сторожевого отряда Овчаренко сменяет пост. В 22 часа мое первое дневальство. Обязанности мне известны, помню и первую встречу с дневальным, а все же ответственность, настоящая винтовка, острые взгляды «бывалых», надвигающаяся ночь и одиночество порождали внутреннее волнение. Командир деловито объяснил, как вести себя на посту, держать винтовку, охранять покой коммунаров в ночное время. На столике записка с фамилиями, когда и кого нужно будить.

Я сказал «Есть!» и принял пост. Сдавший дневальство Глебов облегченно вздохнул всей грудью, посоветовал:

— Не дрейфь, пацан, через это все проходят, и ты привыкнешь. Точка! — По-дружески подмигнув, пружинно шагнул на лестницу.

Я сделал обход. Еще не все успокоились. Ходили по коридору, выбегали во двор, в Громком клубе играли на рояле, в кабинете работала редколлегия. Антон Семенович, остро оттачивая стопку карандашей, наблюдал за шахматной партией.

Вошел Соломон Борисович, усталый, расстроенный, с жалобами. Откинув полы пиджака, опустился на стул, трубно высморкался.

— Я уже не имею сил. Эти антихристы спалят литейную.

— Кто сказал, какие антихристы?

— Сказали. Разве я знаю, кто? Иди их поймай! Сегодня на грех упала труба. Я принимал меры, а мне нахально пригрозили, — он подозрительно оглянулся.

— Да пошутили ребята, — сочувственно улыбнулся Антон Семенович, — что же мы будем делать без литейки!

— Я не буду спать ночами, разве можно так шутить?

— Спите спокойно, у нас есть сторож, а дневальный проверит…

— Есть проверить! — вставил я нужное слово. Постепенно укладывались спать и деловые люди. Дождавшись, когда все вышли из здания, проверил — закрыты ли форточки, дверные запоры, не льется ли случайно вода в умывальниках, нет ли посторонних вокруг коммуны. Литейная спокойно дремлет, упираясь в небо темной трубой. Тишина. Только из кабинета доносился плавный стрекот пишущей машинки с частым передвижением каретки. Оставшись один, Антон Семенович печатает приказ и редакционную горку дневной корреспонденции в нашу газету. Машинистки в коммуне нет. Его дневные заботы переходили далеко за полночь, а с шести утра — новый день труда, творчества, напряжений!

В начале третьего, пожелав мне покойной ночи, Антон захлопнул парадную дверь. В ночной тишине отчетливо слышался каждый шорох, каждый звук. Где-то посвистывает сверчок, монотонно тикают над головой часы, неслышные в дневных шумах, медленно передвигая стрелки. Почему-то изредка раздается треск стульев и даже диванчика для дне¬вальных, спокойно стоящего у моих ног. Странно — днем этого не услышишь.

В душу закралась какая-то чертовщина о домовых и ведьмах, шастающих по ночам. Фантазия росла, спирала грудь, тревога нарастала. Вот-вот кто-то схватит сзади за полу, обнажится страшный оскал чудовищной рожи. Подавляя нелепый вымысел, ходил по коридору, пристукивая прикладом винтовки по плитком пола, опасаясь свидетелей моего страха. За спиной чудилось невнятное сопение, мягкий топот косматых неведимок, караулящих мой неверный шаг. В свете плафона купалась под потолком ночная бабочка, дробно трепыхая серыми крылышками, — одинокое живое существо. Я с облегчением перевел дух, решительно обернулся. Громко кашлянув, плотннее прижал винтовку.

Время тянулось бесконечно долго. Вспомнил, что в четыре утра меня сменит девочка Нина Курьянова. Ей тоже будет страшно? Стало стыдно за себя. Я поклялся не бояться никаких чертей. Мысленно перенесся в ранне детство, на окраину Харькова.

…В поселоек Кочановку ворвались белогвардейские части. Малочисленный заслон красноармейцев сдерживал наступление, заняв улицу. Одиночные выстрелы, короткие очереди пулемета косили набегавших беляков, но их сменяли новые. В перестрелке, между залегшими цепями по середине улицы вскачь неслась пароконная подвода. Испуганными лошадьми правил кудрявый паренек. А сзади, уцепившись за его рубашку, каким-то чудом держалась маленькая девочка с широко открытыми глазами. Парень что-то кричал, грозясь кнутовищем в сторону белых. Подскочив к красноармейцам, он с трудом осадил лошадей. Не мешкая заслон погрузил пулемет. Красноармейцы вскочили в повозку и с гиком повернули в переулок. Цепь белых поднялась в рост и, беспорядочно стреляя, бросилась вдогонку. Не понимая происходящего, я и косяк моих сверстников ползали под заборами, собирали отстрелянные гильзы, лихорадочно загружая подолы длинных рубашек. Мы играли в войну.

А к вечеру они расквартировались на постой. В большом доме моей бабушки, бесцеремонно разогнав хозяев по закоулкам, заняли лучшие комнаты. Винтовки стояли в пирамидах, пулеметы на веранде. Оружие чистили на раскладном столе из красного дерева, полированном и добротном, который мы так берегли! Вся поверхность его безжалостно исковеркана курками, запачкана маслом.

А позже господа офицеры раздевались догола, при свете керосиновых ламп копались в белье, ловко проводя ногтями по швам, растрескивая потревоженное скопище вшей.

Во дворе у костров солдаты делали то же самое. Некоторые, отчаявшись от бесполезной борьбы, скомканное белье бросали в огонь, слушая со злорадным удовольствием потрескивание своих мучителей — «стебарей».

Дымили полевые кухни. Вкусно пахло солдатским кондером. В костры и топки кухонь подбрасывали штакетник, отделявший двор от сада. Часть забора превратили в коновязь и ясли. Усталые лошади похрустывали заданным кормом. Их поили из брезентовых ведерок.

Офицеры пили чай вприкуску, играли в карты на деньги. Рассчитывались крупными купюрами с двуглавыми орлами, спорили, сквернословили.

Когда не топилась русская печь, я устраивался в духовке плиты, из укрытия наблюдал за всеми событиями. Бабушка вымачивала соленых чебаков, готовясь назавтра кормить, «доблестное» воинство. Я никогда не ел такой крупной рыбы и попросил «хоть кусочек». Она дала несколько перышек и хвостов, которые, отрезав, выбрасывала. На них было очень мало мяса. От голода сводило скулы, с жадностью набросился на скромный дар, боясь, чтобы «они» не увидели. Хвосты и перья оказались горько-солеными, запершило в горле…

Утром солдат построили во дворе. С крыльца командовал офицер:

— Смирн-н-н-о! Шапки долой!

Солдаты нестройно запели «Боже царя храни». Потом начались занятия «словесностью». Тот же брюнет-офицер поочередно выслушивал солдатскую путаницу титулования царя, царицы и всех августейших наследников. За ошибки тыкал кулаком в зубы, озлобленно и зычно орал:

— Не знаешь, скотина? Наследника не знаешь?!

У остолбеневшего солдата текла кровь по подбородку, капала на воротник. Как я жалел тогда, что у меня нет винтовки!

Мои воспоминания прервала Инна Курьянова. Подошла тихо, желая вспугнуть. Розовая, еще не совсем проснувшаяся, приняла и осмотрела винтовку, потрогала сейф, перелистала памятные бумажки и, сладко зевнув, поеживаясь, отпустила:

— Иди, герой, подрыхни, если здесь не спал.

— Сама еще спишь, смотри, чтоб не украли!

От незаслуженного оскорбления меня бросило в краску, я выпалил:

— Ой, горе! — Нина игриво показала язык, и, окончательно обезоруженный, я побежал в свою спальню.

В часы моего дневальства я многое вспомнил и многое понял. Уже не умозрительно убедился в справедливости древнего правила: «В здоровом теле — здоровый дух».

Через потолочный фонарь стучался рассвет.

Утро начиналось с физзарядки. Атлетическая фигура Калабалина была наглядным примером для подражания. Сравнивая себя с ним, я чуствовал собственное несовершенство, появилось желание ускорить физическое развитие, приобрести красивые формы с игрой сильных мышц. Помимо воли часто засматривался на него, забывая, что это неприлично. Случайно, выбирая в библиотеке книгу, обнаружил брошюру Мюллера под названием «Моя система». Там описывалась история самого автора, слабого ребенка, родившегося двух фунтов весом. С раннего детства он осознал свой недосаток и принялся за спорт. В книге приведены комплексы гимнастических упражнений с иллюстрациями развитых фигур, достигших совершенных форм благодаря этим систематическим упражнениям. Сам Мюллер стал чемпионом многих соревнований по гребле, бегу, прыжкам и в возрасте 59 лет пробежал по снегу 11 километров.

Это была своевременная находка, я принял ее как повседневное руководство, как систему самосовершенствования.

Вставал в пять утра, до сигнала на подъем проделывал все упражнения. Заканчивал холодным душем, растиранием жестким полотенцем. Вскоре ко мне присоединился Коля Гонтаренко, а за ним и другие мученики, безропотно выполнявшие весь ритуал. После гимнастики делали пробежки, вначале на малые расстояния, но со временем закрепились на дистанции в пять километров, где познали «второе дыхание» и удовольствие дышать полной грудью.

Узнав секрет нашей самодеятельной физкультуры, Семен Калабалин освободил нас от общей зарядки, а в свободное время учил прыгать в длину и высоту, метать копье, подтягиваться на турнике.

— Ой, хлопци, та из вас же люды будуть! — поощрительно подбодрил на одном из уроков, сверкая веселой улыбкой.

Короткий сон после обеда восстанавливал силы, а силы были нужны. День уплотнен от подъема до отбоя, подчинен законам режима, обязанностям, требованиям, ответствен-ности за себя и товарищей.

Я отчетливо стал понимать наше положение. Сто пятьдесят друзей — коммунаров должны ежедневно обеспечивать чистоту помещений, двора, парка и сада, следить за своей внешностью не для показа делегациям, комиссиям, а для самих себя, потому что так лучше, удобнее жить. Восемь часов — на работу в цехах и школу, чтобы обеспечить материальный достаток коммуне, подготовиьт себя к будущей жизни. Участие в самоуправлении, в комсомольской работе, в ритуалах военизации, в общих собраниях, комиссиях, кружках, в оркестре, в подготовке и проведении праздников, военных игр, спортивных соревнований, насыщенность и многообразие форм занятости никому не были в тягость. Напротив, все протекало в мажорном тоне под девизом «Не пищать»!

В многообразии видов клубной работы самым ярким был коммунарский театр под режиссурой Виктора Николаевича Терского. Он воспитывал чувство вкуса, привлекал активистов, часто играл сам, особенно в женских ролях, изображая старух, ведьм, потрясая зрителей контрастом своей высокой тощей фигуры с писклявым голосом.

Большую помощь самодеятельности оказала молодежь с Шишковки. Девчата и хлопцы с желанием включались в состав труппы, аккуратно ходили па репетиции, завязывалась дружба, появились робкие перестуки сердец.

Особенно праздничное настроение у артистов в дни выступлений. Гримировка, надевание костюмов перед зеркалом, с шуршанием платьев, звоном побрякушек, блеском шпаг — все это создавало чуть ли не горячечное состояние. В ярком вречернерм свете они, преображенные, казались себе красавцами и красавицами, хотя некоторые персорнажи из «загробного» мира ирзукраживались сажей, напяливали рогожи, общипанные крылья и всякую чепуху.

Театральрные костюмы ршили, клили, вырезали и раскраивали в ателье изокружка. Со времен накопились солидные гардеробы с костюмами королей, пажей, белогвардейских гернералов, буденновцев, леших, чертей, домовых, трубочистов.

Ставили всякие чеховские спектакли, пьесы Островского, «Тараса Бульбу» Гоголя, но большей частью шел доморощенный репертуар Терского. Разыгрывали события, которые охватывали не только сцену, но и весь зрительный зал, привлекая к участию зрителей. Так было в постановке разгрома батьки Махно Григорием Котовским. Неважно, что артисты зачастую забывали слова роли, мучительно вглядываясь в суфлерскую будку, — главное достоинство спектакля в том, что он увлекал артистов и зрителей, создавал хорошее настроение, веселье.

В конце мая театр подготовил большой концерт. Консультировали наши шефы — артисты Харьковского театра русской драмы. Квалифицированное руководство в содружестве с универсальным талантом Терского принесло успех. Повысилась общая театральная культура, мастерство, «вхождение» актера в роль.

Несколько опередив события, скажу, что многие коммунары из нашего самодеятельного театра выросли в профессиональных актеров: Митя Терентюк, Клава Борискина, Ваня Ткаченко, Женя Семенов, но главное, что все мы получили огромный эстетический заряд.

В тот вечер по сигналу трубы публика занимала места в зале, некоторые шли со своими стульями: приехало много гостей, в том числе высокое начальство из ОГПУ во главе с Всеволодом Апполоновичем Балицким, Броневым, Букшпаном. Их усадили в первом ряду партера.

Открыл программу духовой оркестр. Музыканты в парадных костюмах, нарядные и торжественные. Сверкали инструменты. На первом плане флейты, кларнеты, фанфары, трубы. Где-то в середине альты, валторны, баритоны. Сзади возвышались раструбы басов, подвижные тромбоны и барабан Бульки Могилина. Ему синхронно ассистировали литавры Землянского и малый барабан Шурки Чевилия. Первым исполнялся вальс Крейцера «Радость любви». Играл Иван Волченко.

В коммуне Ваню любили, ласково называли Волчком. Он строен, красив, высок, отличный товарищ. В оркестре — первый музыкант. Казалось, он рожден с корнетом и, естественно, стал командиром оркестра. В притихшем зале зазвучала его труба мягким поющим тембром. Сложные переходы преодолевались им свободно, без внешнего напряжения. Его музыка очаровывала и облагораживала своей легкостью и чистотой звуков. Ему долго и благодарно аплодировали.

Затем оркестр исполнил «Кавказские эскизы» Ипполитова-Иванова, и снова солировал корнет Волченко, перенося слушателей в ущелья Кавказских гор, ярко изображая песни и танцы горцев. Его сопровождал весь оркестр, наращивая мощь в кульминационном «Шествии Сар-Дария». Оркестровка подчеркивала отдельные партии валторн, баритонов, флейт и даже потрясающего барабана, как бы поверяя мастерство музыкантов, и все же корнет с сурдинкой, имитируя рожок пастуха, особенно выделялся среди всех инструментов.

В сценках «Борис Годунов» под редакцией Терского и Сопина неожиданно выступил Соломон Борисович. Его тайно решили вовлечь в театральную жизнь, подбросив монолог царя Бориса. На сцену он вышел в новом костюме, раскрасневшись от волнения. В руках мял текст монолога, тревожно поглядывая на суфлера.

Само появление Когана на сцене для нас было приятной неожиданностью. Кто бы мог подумать, что он наделен даром актера? Зарядившись воздухом, Соломон Борисович начал:

Достиг, я высшей власти.

Шестой уж месяц царствую спокойно,

Но счастья нет. Я думал свой народ

В цехах на производстве успокоить…

Балицкий повел бровью: повернувшись к Антону Семеновичу, приглушенно спросил:

— Как это Пушкин впутался в производство Когана? — Антон Семенович, опустив глаза, молча двинул плечами. — Ах вы, бесенята-редакторы, ну и народ! Дурите старика, верно?

Коммунары слушали, вытянув шеи, не пропуская ни одного слова. А Коган, войдя в роль, трагическим голосом тянул:

Я им навез станков, я им сыскал работу,

Они ж меня, беснуясь, проклинали!

Зал не выдержал, многие встали в детском восторге, хлопая в ладоши и топая ногами, кричали «браво». Девичья половина, не сдерживаясь, громко визжала. Начальство колыхалось в беззвучном смехе, упираясь в подлокотники кресел. Коган, потрясенный невиданным успехом, улыбался доброй улыбкой, кланялся, вытирал мокрый лоб и поднятой рукой призывал к тишине:

— Дайте же кончить, товарищи!

Выйдя вперед, скосился на суфлерскую будку. Коммунары ломали пальцы, щипали себя за ноги, стискивкали зубы, но смех все-таки прорывался.

И снова громкая тирада Бориса:

Кто ни умрет, я всех убийца тайный:

Ускорил я трансмиссии кончину,

Я отравил литейщиков смиренных…

Снова зал взорвался аплодисментами, исступленным хохотом. Громко смеялся товарищ Броневой. Мы-то знали, как ядовито чадит труба литейного цеха.

— Вас нужно вздуть, злодеи, издеваетесь над стариком! — притягивал он к себе и обнимал ребят по соседству.

Соломон Борисович закатил глаза:

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики нахальные в глазах.

И рада бежать, да некуда. Ужасно!

Да, жалок тот, кто беден, наг и бос!

Это было сверх меры. Зал гудел, многие, потеряв силы смеяться, громко стонали, держась за животы, сползая с кресел на пол.

Бойкие работники сцены быстро задернули занавес.

В антракте популярный артист вышел из-за кулис в зал. Он переходил от одной группы ребят к другой, скрипя новыми сапогами, кланяясь и принимая поздравления, не замечая, что ребятня неловко улыбается, прячет виноватые глаза, таинственно перемигивается и шепчется за его спиной.

Во втором отделении концерта посмотрели спектакль «Коммунары в Европе». Его написал сам Антон Семенович, мечтавший пройти с коммуной по европейским городам, показать советских детей, свободных и счастливых, на улицах Лондона, Парижа, Рима, Вены. В идеальном поведении своих воспитанников за рубежом он не сомневался.

Его мечте не посчастливилось сбыться, зато написана пьеса.

…Под звуки оркестра движется картинный «поезд». Коммунары отправляются в путешествие. Потушен свет. В мерцании станционных огоньков и при открытых семафорах ухо¬дит поезд из плотной вереницы пацанов, изображающих движение колес и штоков паровоза. И вот — они в Европе. На освещенной сцене — строй веселых и счастливых ребят сталкивается со зловещими фигурами Пилсудского, Чемберлена, римского папы Пия XI. С «наместником бога на земле» вступает в спор Филька Куслий. Папу представлял Володя Крымский, в полном папском великолепии. Диалог, разумеется, закончился победой Фильки. Усатого Пилсудского натурально играл Женька Семенов, точно подметив спесь и гонор ясно вельможного пана.

— Сукины сыны! — восхищенно покачивает головой Букшпан. — Эти недобитки и в самом деле похожи! Придет время — доконают наши хлопцы!

Подтолкнув в бок Букшпана, Броневой добавил:

— Прикончат, ей богу, прикончат, смотрите, как шерстят!

Всеволод Апполонович горько улыбнулся, положив тяжелую руку на плечо Броневого:

— Жаль, растут без родителей. Забыли? Нет, конечно!

Время было позднее. Артисты неохотно переносились с неба на землю, прощаясь с костюмами и гримом. Совсем неважно чувствовали себя чертенята и все страшные чудища гоголевского «Вия», так и не выступившие.

После праздничного ужина провожали гостей. Лесная тропа к шоссе озарилась яркими кострами. В темное небо с треском уносились золотистые искры. А над шишковским яром плыла задушевная песня молодых голосов. Шли по домам артисты, их родня, односельчане. Они не знали, что пушкинский монолог Бориса Годунова перефразировал Антон Семенович, сдвинув историю «смутного времени» в наш век, на производственное горнило доверчивого главного инженера.

Еще в цехах шел бой, еще страшно дымила труба литейной, отравляя окресности зеленым удушливым дымом, еще в классах сдавали экзамены, и все же неотвратимо подходило время заманчивого отдыха.

Нелегкий вопорс — выбрать маршрут похода. Ох нелегкий! Каждому дано право обдумать, заранее взвесить все «за» и «против». На совете командиров в жарких спорах маршрут обсуждали дважды. «Крымская партия» на первом заседании оставила Антона Семеновича, сторонника Москвы, в одиночестве. Никакие его доводы не имели успеха. Тогда, по конституции коммуны, он обратился к общему собранию.

Это была замечательная речь. Он кратко рассказал историю Москвы от Юрия Долгорукого до краха трехсотлетия Романовых. Закончил пламенным призывом:

— Товарищи! Москва — столица нашей Родины. Мы увидим Москву наших дней, места революционных битв, Мавзолей Владимира Ильича Ленина, Красную площадь.

Сторонники Крыма заколебались, ряды их дрогнули, а чашу весов в пользу Москвы окончательно склонил соломон Борисович. Из его финансовых выкладок выяснилось, что на Крым денег нет, мы еще очень бедны.

6 июля, как всегда полный рабочий день, хотя этот день — начало похода. Наш скромный гардероб укладывался в плетенные прямоугольные корзинки. Они легки, прочны и удобны при транспортировке, у каждого — своя. В любых перипетиях походной жизни мы быстро их находили по номерам, хотя знали и по другим признакам, даже по запаху. Корзинки погружены на подводы и отправлены на вокзал с сопровождающим.

После первого ужина долгожданный сигнал «Общий сбор». Разливистой гармонией трубили три корнета: Волченко, Никитина и Феди Борисова.

— Становись! — звонкая команда Колабалина, покрывающая трубные звуки музыкантов. У фасадной стороны главного здания нас провожали рабочие, воспитатели, повара, соседи из Шишковки и совхоза. Под звуки оркестра знамя пронесли к голове строя. Воцарилась торжественная тишина. Перед строем Антон Семенович. Как всегда одет просто, но как-то по-особому, со свойственной ему аккуратностью. Зеркально блестели сапоги, сверкала белизной рубашка-косоворотка, с узким поясом, наглажены брюки-галифе, на голове легкая с белым верхом фуражка, в руках походная палочка. Немного взволнован. Во всей фигуре пружинистая подтянутость и озабоченность. Окидывая зорким взглядом весь строй, он видел каждого из ста пятидесяти. Под его взлядом поправлялись пояса, тюбетейки, особенно на левом фланге, где выравнивались «недостигшие» военной выправки фигуры.

— Справа по шести в колонну — шагом марш! — скомандовал Колабалин, и строй под марш «Бойкий шаг» выступил на грунтовую дорогу. Из леса вышли на Белгородское шоссе. От городского парка потянулись трамвайные линии на разветвленных улицах Харькова. Шли по Пушкинской. Многоэтажные дома отдавали эхом грому оркестра, звону литавр Землянского. В домах снизу до верху открыты балконы, цветисто усеянные зрителями. Они приветствовали нас, махали платками, — «Идут дзержинцы!» На перекрестках останавливались трамваи, пропуская строй.

Вокзал. Площадь заполнена народом. Разгружали подводы с багажом, разбирали корзинки и муравьиными ручейка ми с ношей на плечах потянулись на перрон.

Знамя вносится в головной вагон, Здесь штаб Антона Семеновича, оркестр и хозяйственная команда. Посадка закончена. Свисток, и поезд тронулся, рассеивая черный дым по платформе. Через стекла окон нам улыбнулось промытое вечернее солнце. Становилось уютнее, повеяло влажной свежестью.

Невольно вспоминались недавние крыши вагонов, открытые всем ветрам, тамбуры товарняков, тесные ящики под вагонами, облавы на «зайцев», упитанные пьяные рожи нэпманов, страх и обиды маленьких человечков вне закона. «Беспризорный» — какой страшный смысл в этом коротком слове! Имеет ли человечество способ измерить всю глубину горя детей и подростков, не познавших счастья детства, выброшенных на улицу, всюду гонимых и одичавших, влачащих с места на место, тз города в город свое тело и душу, едва прикрытую рваным тряпьем? Нужны были Владимир Ильич Ленин и Феликс эдмундович Дзержинский, наша ленинская партия, чтобы покончить с чудовищной действительностью, поднять тысячи детей, спасти тех, кто не умер от голода и тифа, дать им второе рождение! Нужны были наш дорогой Антон Семенович и его последователи, которые своим добрым гением, горячим сердцем, педагогическим астерством и подвижничесим трудом зачеркнули тяжелое прошлое каждого из нас, повели по светлой дороге, как равноправных граждан Страны Советов.

Москва встретила утренней прохладой и лужицами после дождя. На привокзальной площади вереница сонных извозчиков в ожидании пассажиров. Корзинки погрузили на пароконную открытую платформу. Ломовики легко пошли с места. Построились, со сна протирали глаза, поеживались в легких парадных трусах и парусиновых рубашках.

Расспросив, как лучше пройти на Лубянку, промаршировали к центру. Гром оркестра будил московские улицы. Из-за домов робко выглянуло солнце. Москва просыпалсь, на тротуарах — людские потоки, на трамвайных остановках — очереди. Москвичи смотрели на нас как на явление незнакомое, подходили к строю, расспрашивали. Вроде бы и пионеры, а без галстуков!

Отвечали коротко — в строю разговривать не полагалось.

Против здания ОГПУ прошли парадным шагом с развернутым знаменем, с салютом, под марш «Дзержинец». А вот и чекистская транспортная школа, это наш новый дом. Команда «вольно», командиры взводов распределили места в спальнях.

Первый день посвятили Парку культуры и отдыха имени Горького. Шли пешком, нашим красивым строем. За нами толпа народу, участливых и доброжелательных москвичей. На коротких остановках завязывались знакомства, оживленные расспросы и беседы. Мы охотно рассказывали о жизни в комуне, о нашем производстве, ставшем в разлуке еще роднее, об учебе, спорте, книгах и, конечно, с особой гордостью об Антоне Семеновиче. Возможно, кто-то из московских старожилов запомнил наши задушевные встречи…

Был воскресный день, люди отдыхали. Нас повели на лодочную станцию. Вмиг разобрали лодки и катались бесплатно. Семен Калабалин выбрал гребцов и организовал состязания на приз Москвы. На летней эстраде наш оркестр под управлением Волчка играл танцы. Собралось много танцоров. Танцевали все вместе украинский гопак, краковяк, вальсы. Сева Шмигалев отличился в шуточном «карапете», параше подобрав не по росту краснощекую толстушку партнершу. Шутили, смеялись, беседовали.

На следующий день — Красная площадь.

Торжественно построились у Мавзолея В.И. Ленина. Под звуки государственного гимна «Интернационал» салютовали великому вождю. В наступившей тишине входили в Мавзолей, отдавая честь безмолвным часовым. Поднявшись но ступенькам, вдруг увидели такого всем родного Ильича! Лицо как бы живого спящего человека говорило, что он не ушел от нас, что он все слышит и видит, только не может сказать: «Вот вы какими стали!» Хотелось остановиться и дольше вглядываться в дорогие черты, но сзади двигался непрерывный людской поток.

После обеда с разрешения Антона Семеновича отдельными группами разбрелись в разные концы города. К малышам прикрепили старших. Их возили в трамваях на дальние расстояния. Они галантно вскакивали со скамеек, уступая место пожилым людям. На слова благодарности отвечали сдержанными улыбками и старались не оглядываться. В свое время было специальное решение совета коммунаров: «уступать места и не оглядываться».

Из нагрудных карманов торчали треугольники носовых платочков, наглаженных и… не тронутых. На остановках лакомились мороженым, сочными вишнями, измазываясь до ушей, запивали лимонадом.

Все удовольствия достигались легально на заработанные карманные деньги. А в магазинах такое множество соблазнов, выбирай, что хочешь! Пацанов привлекали игрушки: бегает по кругу паровозик, скользит по ниточке паучок, шевеля золотыми лапками, клюют зерна желтые цыплята. Старших интересовала радиотехника — последние новинки двух- и трехламповых приемников, фотоаппараты, эспандеры, боксерские перчатки, карманные фонарики. Такую роскошь могли себе позволить квалифицированные сдельщики. Они не торопились с покупками. Прикидывали и взвешвали, как распределить свой бюджет. Посмотрев витрины и полки, терпеливо оставляли облюбованные вещи на конец похода.

На хитровом рынке столкнулись с цыганским табором. Стояли крытые презентом фургоны с перинами, одеялами, подушками и чадами от грудного возраста и старше. Они как в муравейнике перемещались с места на метсо, голопузые, перемазанные, готовые ко всяким представлениям и ловкому мошенничеству. Их мамы промышляли гаданием, собирая толпу доверчивых зеваак, торговали перчатками и сапожками собственного производства, выманивали вякие мелочи, клялись, божились и, совершив сделку, прятали добро в бесконечные лабиринты цветастых юбок.

Бородатые отцы и деды под открытым небом лудили кастрюли, шорничали, подковывали лошадей, барышничали. Все они по-своему хорошо одеты — в атласных рубахах, жилетках, широких штанах, добротных сапогах в гармошку, черных картузах.

Нас привлекала цветистая, черномазая вольница, и мы не заметили, как оказались в ее окружении. Первое дело погадать. Льется речь цыганки завораживающим журчаньем, не оторвать от нее глаз, скована воля, и Таня Глоба снимает любимые сережки — «позолотить руку». На грани завершения Таниной окрутки подбежал Гето, остановил ее руку, прикрыв ладонью драгоценный дар.

— Что ты, дорогая, не обижай девочку, пожалей, яхонтовая. Это подарок ее покойной матушки!

Он говорил, подражая цыганскому речитативу. Цыганка обожгла его быстрым недобрым взглядом. Митька перехватил его и, желая миров исчерпать конфликт, положил в еще протянутую руку полтинник.

— А ты недобрый, дай я тебе погадаю — всю правду скажу! Почему без штанов ходишь, красавец? Пойдем ко мне в табор — справлю штаны, дочку отдам за тебя. А красавица моя Улишенька — не наглядишься!

От неожиданного предложения вокруг засмеялись. Только Таня стояла потупившись, густо покраснев, еще не придя в себя. «Жених» кинул взгляд на свои сильные ноги и понял, что на базар сподручнее ходить в штанах. Но форма есть форма, да еще парадная!

— Пацаны, шухер, смываемся к трамваю, — прошептал Шура Орлов, изобразив на лице серьезную тревогу. По этой команде, не раздумывая, стайками мелкой рыбешки пробивались в базарной толпе, держа за руки пацанов, освобождаясь от таборного плена… Уж что-что, а рассеяться в толпе мы умели!

Отдышавшись от поспешной ретирады, Орлов насмешливо глянул на девочек.

— Уши развесили — гадали! И вообще пора кончать муру. — Танины сережки были на месте, и она смущенно до них дотрагивалась, касаясь то правого, то левого уха.

Нам дали пропуск на осмотр Кремля. Часовые пропустили в кремлевский двор. Нас окружили ярко-зеленые газоны, коротко подстриженные, свежие, искрящиеся на солнце капельками утренней росы. На них живописно разбросаны группы молодых берез с белокорыми стволами. Слепил блеск куполов, взгляды тонули в разнообразии ярких красок, линий, форм, архитектурных украшений. Все строго очерчено высокой зубчатой стеной из потемневшего от времени кирпича, сложенной на века, с узкими бойницами и башнями.

Наши снизу до верху облепили Царь-колокол, Алеша Землянский мигом взобрался на его вершину, С виду небольшой осколок колокола пытались переместить наши богатыри — Дорохов, Чевелий, Ярошенко, Покои и Долинный. К их изумлению, осколок и не шелохнулся. Через пролом осмотрели внутреннюю полость колокола, проникая в него, как в дом. В иллюстрациях старых журналов изображалась тройка лошадей, свободно въезжающая во внутрь. Мы убедились, что это преувеличение.

На высоком каменном пьедестале Царь-пушка окружена чугунными ядрами. Любопытные влезали в ствол, подробно исследуя ее устройство.

Соборная площадь. Поражает обилие златоглавых куполов, островерхих башенок, вычурных окон, надстроек, так что крыш не видно. Великие князья и цари не скупились на роскошь, используя подневольный труд русских зодчих и дорого оплаченных заморских мастеров. Для нас это память о творениях рук человеческих, о возможностях человеческого гения.

Переходя из Оружейной в Гранитовую палату, во дворе нашли золотую веточку. Ее отдали экскурсоводу. Полету фанатзии не было границ: где растет золотое дерево, не живет ли на этом дереве жар-птица, какой мастер ииз какой страны сотворил это чудо? Автор находки — маленькая Вера Ефрименко — увидела блестку на травяном газоне и по ней докопалась до всей веточки, оплетенной травой. История закончилась тем, что за находку поблагодарили всю коммуну. Веточка ценна не толькотем, что она из чистого золота, главная ее ценность, как произведения искусства, — работа итальянского мастера XV столетия.

От ворот Кремля мы увидели голубую ленту Москвы-реки, зеленую полосу дубков и кленов, перекинутые через реку мосты, а вдали раснинную синь Подмосковья. Эта жизнь кипучая и прекрасная, а мы — ее новая юность. Прочь роскошь царских и княжеских саркофагов! Хорошо жить на свете! Иной жизни не нужно!

Большое впечатление произвела Третьяковская галерея.

Экскурсоводы не понадобились: объяснял сам Антон Семенович, тонкий знаток изобразительного искусства, особенно пристрастный, как мы убедились, к полотнам Шишкина, Перова, Крамского, Иванова, Верещагина. Мы внимательно разглядывали батальную живопись, морские картины Айвазовского и почему-то — натурально-красочные аппетитные натюрморты.

Долго стояли перед картиной Репина — убийство Иваном Грозным своего сына. Обезумевшие прозрачно-стеклянные глаза старца, свежая, дымящаяся кровь на виске и кафтане молодого, полного сил царевича, еще живого, но обреченного на смерть. Кровь слепила глаза, будоражила душу до головокружения.

Кому-то из девочек стало дурно, и нашему медику Коле Шершневу пришлось приводить ее в чувство.

— От-то-й-дите, я в-вам г-г-оворю! — Коля волновался, и речь его стала непонятной от заикания, на лице выступили пятна. На всех экскурсиях он носил сумку с медикаментами, и тут, впервые за все время похода, она пришлась кстати. Запах нашатырного спирта сделал свое дело, и девочки взяли сомлевшую подругу под свою опеку.

Вот она, сила искусства! И, конечно повышенная восприимчивость подростков, повидавших немало горя на своем ко ротком веку, особая ненависть коммунаров к деспотизму, несправедливости, глумлению сильного над слабым. Не что ли чувство руководило нашими ребятами в зоопарке, где мы побывали на следующий день!

Малышам устроили катание на пони. Белых медведей угощали мороженым: сидя у решетки, они иетомленно раскачивались из стороны в сторону, протягивали черные копи за лакомством. Время от времени воздух сотрясал страшный звериный рык. Это был стон безысходной тоски могучего узника.

Долго задержались в павильоне обезьян, мы их кормили конфетами. Один подвыпивший посетитель, завернув в конфетную бумажку камешек, имел большие неприятности. Самка шимпанзе, получив «подарок» и нетерпеливо разверну его, пришла в крайнюю ярость: неистово сострясала сетку, скалила зубы, что-то выкрикивала. Гражданин и его друзья смеялись, дразнили животное, строили рожи, кривлялись, затея им явно доставляла удовольствие. Безнаказанность компании, защищенной сеткой, возмутила каждого из нас, и последовали действия. Коля Разумовский, наш признанный интеллигент, обратился к любителям острых зрелищ:

— Не будете ли вы так любезны оставить в покое этих зверушек? — Он галантно расшаркался.

— Чиво, чиво? — вплотную к Коле придвинулся козырек модного кепи, его владелец хулигански мазнул по Колиному лицу вялыми пальцами.

— Смывайся, пижон, и не чивокай! — голос Перцовского не оставлял иллюзий относительно продолжения беседы. Его рука мгновенно растянула кепи пижона до подбородка, а сильный толчок в спину послал «героя» в гущу приятелей. «Голубые трусики» окружили компанию плотным кольцом и стали оттеснять от клетки. Те поначалу пятились задом, но вскоре убедились, что удобнее идти вперед лицом.

— Куда вы нас? — голос из середины.

— На выход!

— Да что вы, ребята, мы купили билеты… мы…

— Синьоры, деньги получите в милиции! — Коля Разумовский шел впереди, и внешне наше шествие походило на организованную экскурсию. Выход был недалеко. Легкими толчками колен мы выдворили их за ворота. Там, свободные от конвоя, на виду у публики они стали ругаться, размахиватьруками, угрожать. Стенка из голубых трусов коротко простилась.

— Брысь, гады! — Предпринять другие меры в людном месте не могли — недалеко был Антон Семенович.

Осмотр продолжался. Обиженных человекоподобных наградили пряниками: одной из модниц подарили зеркальце. В мире птиц удивили грациозные черные лебеди и масса маленьких подвижных попугайчиков. Навестили и царя зверей. Он смотрел поверх голов куда-то вдаль, и тоска светилась в его бесстрастных желтоватых глазах.

Веселее в вольере молодежи. Здесь мирно соссуществовали медвежата, львята, тигрята со своими будущими «обедами» — шустрыми козлятами. Они играли, кувыркались, прыгали. Медвежата забавно боролись, задавая друг другу трепку.

А потом наступило время прощания с Москвой. В последний день исходили этажи универмага, покупали радиоприемники, расписные деревянные ложки, говорящие куклы, наборы карандашей, альбомы, памятные открытки с видами Москвы, теннисные мячи и ракетки, губные гармошки, целый мир игрушек, — все приобретенные богатства раскладывались в комнатах напоказ, как на ярмарке, и только после этого скрывались в корзинках.

Грузили на подводы багаж, сдавали постели и убирали помещения. Заодно подмели двор, не оставив ни одной бумажки. На крыльцо вышел попрощаться начальник школы. Строй замер.

— Дорогие товарищи! Я не могу говорить без волнения, прощаясь с вами. У нас в школе и в Москве вы проявили себя, как культурные, подтянутые, любознательные ребята. Москвичи увидели дружный коллектив, где один за всех и все за одного. Не было ни одного случая, который положил бы пятно на вашу замечательную ольшую семью. От имени московских чекистов благодарю вас за порядок и организованность. Мы особо благодарим вашего начальника — Антона Семеновича Макаренко, который воспитал в вас благородные качества человека-коллективиста и уверенно провел московский поход. Мы гордимся вами, нашей сменой! Да здравствует великий рыцарь революции Феликс Эдмундович Дзержинский!

…Мы не загорели на берегу лазурного моря, мало отдыхали физически, но все как-то преобразились, стали одухотвореннее, изменилось выражение глаз, осветленных чем-то большим, что еще предстоит осмыслить. Мы окрепли, обрели перу в свои силы и чувство единства с великой семьей граждан Страны Советов.

Двухнедельный отпуск нарушил производственный ритм коммуны. Отдыхали, издерганные временем и тяжким трудом, токарные станки, ворчливая вагранка Ганкевича, замер разноголосый шумстолярно-механического. Здесь осела беспокойная пыль на станинах, защитных устройствах, на подоконниках, в щелях. Снаружи цех оброс новыми штабелями досок, брусков, бочонками, ящиками.

Комбинат кроватных углов пополнился шлифовальными станкамис новыми дисками. В никелировочном отделении вместилась еще одна ванна. Поразила новая труба в литейном. Высокая, из толстого железа, на кирпичном фундаменте. Она отблескивала печным лаком. Возле литейного цеха свежие кучи песка и глины. Токарный цех получил более десятка станков. Они были в ящиках, интригующе таинственные. Вскоре, однако, при распаковке, произошла скандальная история: из первого же раскрытого ящика, посыпался ржавый хлам — патроны, кулачки, шкивы, суппорты, похожие на запчасти. Всего ожидали, но не рухляди. Нет сомнения, что это добро подобрано на свалке. Когана изловили в отделе снабжения.

— Что вы нам подсунули! Это — станки? С какого кладбища? — сдерживая нарастающую злость, цедил Певень.

— Это издевательство, — Не выдержал и спокойный Юдин. — Им без дня сто лет, только название — бельгийские!

— Где же я возьму новые и на какие средства? — осторожно парировал Коган, воззрившись на «чудеса» техники. Видно, что его тоже скрутили. — Дорогие мальчики, мы их отмоем в керосине, соберем и будем работать, вот увидите! Они были в плохих руках. Мы хорошие хозяева и заставим их работать, они еще скажут свое слово. Подшабрим станины, а остальное мелочь. Что же нам делать, если нет лучших! Придет время, и на этом брухте вы заработаете новые. Разве я не разделяю ваши чувства?

Коган говорил голосом усталого человека, сознавая какую-то вину перед нами, как взрослый, ответственный инженер, поставленный в жесткие условия нищеты, но не сломленный, верящий в лучшие дни. Его откровенная беззащитность тронула бунтующие души токарей, стало неловко настаивать, демонстрировать, требовать.

— Постараемся возродить что можно, — первым опомнился Юдин. Опытный Шевченко умело руководил монтажными работами. Появилась новая линия станков, впряженная в свою трансимиссию. После шабровки станин и отличной скоблежки они выглядели обнадеживающе.

Как хорошо, что мы уже дома! Здесь все знакомо и привычно, трудно сдержать желание, чтобы не осмотреть все места и закоулки, любимые уголки сада, дорожки,

Зрели яблоки, отяготив ветки крупным апортом, антовкой, бельфлером, китайкой. Стоит лишь протянуть руку… Нет охраны и никто не трогает. Вот-вот настанет время, и Карпо Филиппович разрешит заготовки для общего стола.

Благополучие всех направлялось умелой рукой и непреклонной волей центра, которым был Антон Семенович. Его можно сравнить с музыкантом, хорошо овладевшим своим инструментом и знающим когда и на какой клавиш нажать. От центра простирались четкие линии организованного актива его помощников, в свою очередь — организаторов на своих участках, поэтому у нас не было неразберихи, суетни, мышиной возни.

Конечно, свой инструмент он регулярно чистил, полировал и настраивал, чутко улавливая в нем малейшую фальшь.

В размахе соцсоревнования в токарном цехе появились некоторые «родимые пятна». Были замечены четверо тружениов из новеньких, которые до того увлеклись выполнением норм, что в столовой наспех проглатывали пищу и раньше всех бежали в цех. В инструментальной кладовой выклянчивали лучшие резцы с тугоплавкими победитовыми пластинками, ругались с мастером за расценки, канючили. В спешке делая брак, старались его сплавить, торгуясь в ОТК, когда брак обнаруживался. В литейном первыми при попустительстве мастера захватывали масленки из лучшего литья, не интерсуясь, что достанется другим. На замечания бригадира и его протесты и протесты токарей отвечали грубостью, и дело почти что дошло «до грудков». Молча стоя за станками и механически выполняя заученные движения, они с каким-то больным наслаждением любовались растущими горками обработанных масленок. В отряде жили обособленной жизнью, ничем не интересуясь, книг не читали, от общественных дел ускользали.

Бригадир токарей Певень записал их в рапорт: «прошу разобрать поведение рвачей на производстве — Шейдина, Колесника, Портного и Белостоцкого». Общее собрание столкнулось со щекотливым явлением. Обвиняемые, заняв «на середине» картинные позы оскорбленного достоинства, виновными себя не считали, критику слушали, как жужжание назойливых мух. — «Чего прицепились? Мы же вкалываем!» — Возражения строили на прочном фундаменте ударничества и систематическом перевыполнении норм. Казалось, их не возьмешь голой рукой, наежились колючками, а про себя смеются, переговариваются короткими взглядами.

— Можно мне? — Попросил у председателя слово Антон Семенович, хотя чаще всего выступал под конец или когда, по его мнению, нужно придать дискуссии другое направление. — Товарищи! Вот стоят герои и куражатся. Кажется, и в самом деле — за что они страдают? Трудятся не хуже других, нормы перевыполняют, хорошо сохраняют станки и крепко зарабатывают. Даже позавидовать можно! В последнем и кроется главная причина их беды. Они, как старатели на приисках, напали на золотую жилу и выколачивают из нее все, что можно, для себя. Их уже лихорадит жажда наживы, и чем дальше, тем больше. Им дела нет до товарищей, до их интересов, коллектива. Они встали на путь сделок, обманывают мастера, отдел контроля, а значит, и государство. Я думаю, настало время лечить их болезнь и лечить решительно.

Будет стыдно, товарищи, если у нас под боком вырастут хапуги на благодатной почве нашего производства. Предлагаю всю компанию переести в сводный отряд до полного выздоровления. Мы допустили ошибку, что позволили им учавствовать в социалистическом соревновании. Наше соревнование имеет принципиально новую и чистую основу труда, радостного и счастливого, для общего благополучия. Наша задача помочь им стать достойными коммунарами. И комсомолу есть над чем поработать.

Четверка «ударников» слушала суровую правду под обстрелом ста пятидесяти пар осуждающих глаз. Раскрыты тайные пружины их стремлений, которые не были ясно осознаны и возникли стихийно, как бы сами собой.

Собрание единогласно приняло предложение Антона Семеновича.

В этот вечер разжалованные «старатели» перебрались к новеньким на воспитание. Командир отряда Василь Федоренко предупредил:

— Щоб такого не повторялось!

Вопросов не задавали. Стало ясно, что Вася не потерпит «реставрации капитализма» в отряде. Розовощекий здоровяк, он внес хозяйственную струю, раздобыв новый уборочный инвентарь и спецовки с чужого плеча.

«Великолепная» четверка постоянно была в поле его зрения. Он не в восторге от их вступления и в отряд. Ему не по духу «чепы», которые они носили на особый манер, приплюснутыми блинами, с претензией на шик. Возмущали его их немытые физиономии. Однажды не выдержал, ухватил Шейдина за подбородок, повертел его голову из стороны в сторону и, скривившись, сказал:

— Шо в тебе з мордою? Иди в баню и шпарься, бо я тебе сам отполирую! Развели коросту!

Испуганные, злые глаза Шейдина выражали столько ненависти и горькой обиды, что он был готов вот-вот броситься в драку. Федоренко, пренебрегая эмоциями Шейдина, шагнул к Колеснику:

— Це и тебе касается, зарубай на носи. Пижоны!

В спальне командир разместил друзей по разным углам, в наряды посылал в разное время по одному, умышленно разрывая корешковые связи. Так началось сосуществование «пижонов» с новым командиром и младшими по возрасту членами отряда.

Я занял пост заместителя командира по его назначению и иногда представлял отряд в совете командиров вместо Васи. В мои обязанности он вменил громкую читку газет и «всю политику». Газеты читал перед сном, попутно объясняй «не понятные» места в той степени, насколько мне самому было понятно. За разъяснениями обращался к политруку Юрченко и по — новому, внимательно слушал информации Антона Семеновича перед началом киносеансов.

Вторым моим увлечением после спорта стало чтение книг. Елизавета Федоровна посоветовала читать Джека Лондона, я кратко познакомился с его тяжкой жизнью. С тех пор он стал моим любимым писателем, его книги заствляли думать и переживать за судьбы его героев. Решив, что и других такие повести и рассказы должны учить, дал Шейдину почитать «Белый клык». Вел он себя отчужденно, как напрасно обиженный, томился. Книжку взял неохотно, в порядке выполнения очередной обязанности, и положил себе в тумбочку. А вечером в спальне я неожиданно застал его за чтением. Увидев меня, он наморщил лоб, смутился, но книгу не бросил. Читал про себя, шевеля губами и водя по строчкам пальцем. Ему что-то мешало и даже раздражало. Моя койка стояла рядом, и вдруг, протянув мне книгу, он попросил почитать ему. Я стал негромко читать, к нам подсели другие, и слушали допоздна.

Уже засыпая, я подумал, что чтение Шейдину дается трудно, ему нужно помочь научиться самому свободно читать книги, и тогда он не будет злиться.

В следующие дни мы ходили вдвоем в лес на громкую читку. Он читал плохо, с большим напряжением, на лбу выступали капельки пота. Когда я понял, что его желание — поскорее узнать, что будет в конце, а до конца еще далеко, я стал отбирать книгу до следующей читки. Он дал клятву: «Гад буду, если загляну в конец», и я твердо решил заставить Шейдина самого прочитать весь рассказ. Он на год старше меня и болезненно пережил свою отсталость. Однако в его поведение сквозило упорство человека, выбитого из «привычного климата» и желающего что-то «доказать», проявить характер.

Прочитав первую книгу, он попросил дать еще «что-нибудь другое». Впечатлениями о прочитанном не делился, вопросов не задавал, а в глазах растопились льдинки. Под рукой оказалась книга М. Горького «Мои университеты». Читали на лесной поляне попеременно. У него появилось больше уверенности в произношении текста. Заметив новое увлечение Шейдина, Колесник злорадно поддел: «Выслушиваешься, грак? Давай-давай!» — и тут же, получив хлесткую затрещину, с угрозой двинулся на Шейдина. Федоренко крикнул:

— Эй, вы, в рапорт захотелось? Рук не простягать! Я б з вас давно шкуру зпустив, та хиба жможно?

Они разошлись по своим углам, и Шейдин презрительно сплюнул.

Не все поняли, за что общее собрание наказало четырех корешков. Маленький Ваня Ткачук долго раздумывал и однажды спросил командира:

— И мне нельзя, чтоб норму выполнять, да? И всем нельзя, да?

Федоренко громко засмеялся, дивясь святой наивности Ткачука. Тот стоял потупившись, покраснев от своей смелости.

— Чудак ты, Ванька! Воны як собаки за кистку грызлыся. Той каже «моя», а той — «моя»! и каждый тяг до себя. А мы робимо разом для всих — ты для мене, я для тебе.

— А зарабатывать не стыдно?

— Заробляй скильки сможешь, та вчись добре, ходы в кино, читай книжки, играй в футбол и не вставай куркульскою занудою. Може в газету напишут, як про кращого ударника, ось я тебе пошлю на дневальство — Ивана Ткачука — гляди мени, щоб не спав!

Федоренко поднял Ваню над головой, покрутил в воздухена вытянутых руках, легкого и податливого. Ваня смеялся, как от щекотки, краснея и сияя синими глазами.

К концу работы в «комбинат» влетел запыхавшийся Алексюк и одним духом — ко мне:

— Срочно вызывает Антон! — Вздернутый нос, ломкий с нажимом басок, качающаяся головка на тонкой шее, вспотевшие веснушки — все выражало авторитетность посланника и важность поручения. В своей среде его называли канцелярской крысой на побегушках.

Я шел в тревоге: что могло послужить причиной срочного вызова? В кабинет по пустякам не вызывали. Что-то со мной произошло, но что? Обидел девочку? Плохо работал? Опоздал в столовую? Сквернословил? Разбил окно? Ябедничал? Ответа не находил. Алексюк вышагивал рядом, едва поспевая. Страшна неизвестность вины до первого взгляда, выражения лица, интонации голоса, настроения начальника.

Интонаций голоса и выражений лица Антона Семеновича было много. Они обнаруживались разнообразной гаммой иногда противоречивой к обстоятельствам. Но я успел заметить, что в гневе, перед взрывом у него на подбородке появлялась маленькая черточка, не сулящая сладких речей. «А будь, что будет!» — решил я про себя и после стука в дверь и короткого «да» вошел в кабинет. Я увидел спокойное лицо, подбородок без черточки, пытливые серые глаза. Показалось, что грозы не предвидится.

— Через час к нам пожалует польская делегация, — начал Антон Семенович без стали в голосе. — У тебя вроде кто-то говорил по-польски? Ты что-нибудь знаешь?

— Бабушка говорила, и очень редко — отец.

— Нам нужно поприветствовать гостей. Можешь сказать несколько слов? Что нужно сказать почитаешь вот здесь. Переведи, хорошо подумай. И говори смело, как на общем собрании перед своими. — Он дал лист бумаги, исписанный крупными буквами.

— Есть приветствовать поляков, — отсалютовал я.

— Одевайся в парадную форму, гостей принимать будем в строю, — закончил Антон Семенович, и я побежал принимать дипломатический вид. Времени много. Помылся, оделся и вышел в сад на «зубрежку». Учил текст Антона Семеновича и на другом листке писал польские слова русскими буквами. Мои терзания о выборе ораторских приемов прервал заливистый сигнал общего сбора. Коммуна строилась.

Под горой послышался гул автомобилей, они уже близко. Дежурные сообщили: «Едут!» Строй вытянулся по обе стороныздания. Высоко над дверью реяли алые флаги на башнях, соединенных узорчатым переплетом с золотыми буквами: «Детская трудовая коммуна ГПУ УССР им. Ф.Э. Дзержинского».

Блестящие инструменты оркестра, парадный строй коммунаров, яркие, душистые цветники, шикарные открытые машины с гостями, — все это окончательно вскружило мне голову, и я потерял дар речи. Как пар улетучелись польские и русские слова приветствия. Вместо этого в отдаленном уголке пробивались слова польской молитвы с навязчиво повторяющимися словами «Едэн сын Марии, цо на небе круг люе и на жеми пануе».

«Ах, черт!» — ругался я, вспоминая сухонькую бабушку, образ которой отчетливо торчал в воображении.

Гости выходили из машин. Их встречал Антон Семенович. Это были люди разных возрастов, мужчины и женщины, даже дети. Появились фотоаппараты, нацеленные на нас. После торжественного выноса знамени оркестр заиграл польский гимн, а за ним — наш «Интернационал». Стояли по стойке «смирно», с салютом. А после гимнов в звонкой, до боли в ушах, тишине я услышал голос Васьки:

— Слово для приветствия имеет коммунар…

Зная, что это касается только меня, я выпорхнул из строя на три шага вперед и стал перед поляками, которых пидел в общей туманной массе. На меня смотрели спокойно уверенные глаза Антона Семеновича, восстанавливались в памяти слова, написанные его рукой четким почерком, и мне захотелось скорее заговорить. «Только бы начать, а там пойдет!» надеждой осветила мысль, и я начал по-польски!

— Дроге госци! От стопеньдесент дзечнй коммуны Феликса Дзержинского, велькего сына польскего пароду, горонно витамы вас… (Дорогие гости! Сто пятьдесят коммунаров дзержинцев сердечно приветствуют вас в нашем доме. Мы носим имя великого сына польского народа и гордимся его именем. Мы учимся и работаем. Приглашаем вас познакомиться с нашей жизнью в коммуне. Желаем вам победы в Польше за рабочее дело. Да здравствует советско-польская дружба рабочих и крестьян!)

В ответ поляки кричали: «Виват! Нex жие польска и Звензек Радзецкнй! Мех жие, виват, виват!» и стали подбрасывать мое легкое тело к небесам. В такт взлетов шеренга дружно кричала «Ура!». Оркестр играл туш.

Когда я обрел почву под ногами, меня забросали вопросами:

— Пап есть поляк? З якего мяста? Чы давно пан знаходзише тутай? Гдзе ойтец и матка?

Я ответил, что я «естем» русский, а польский немного знаю от «бабци».

Это были рабочие лодзинских фабрик, но почему они называли друг друга панами, и меня и том числе, я не понимал. Осматривая учебные классы, спальни, клубы, выставки работ, они радовались условиям, в которых воспитываютсч дети без родтелей в Советской стране. В Тихом клубе задержались у бюста Феликса Эдмундовича Дзержинского, изучали стенд с фотографиями и текстами о его жизни и деятельности, с благодарностью отметили паше уважение к нему и вазе под бюстом стояли живые розы, а в почетном карауле — коммунар с поднятой в салюте рукой.

Спустились по лестнице вниз, к столярно-механическому.

Попутно заглянули в каморку биологов, обставленую аквариумами с веселыми рыбками, набором коллекций засушенных бабочек и жуков, гербариями. В цехе чисто. Станки обметены от пыли, опилок и стружек с еще теплыми после трудового дня моторами. Их осматривали и трогали руками, оживленнл комментируя свои впечатления.

На прощание фотографировались группами вместе с коммунарами, благодарили Антона Семеновича за прием и воспитание таких «ладных хлопцув» и «дзевчынэк». Меня одарили блокнотами и карандашами, цветными фотографиями, «цукерками». У машин, окруженные провожающими, с большим подъемом спели «Сто лят».

— До видзеня! Бардзо дзенькуем!

Гости уехали. Спало напряжение. Антон Семенович, улыбаясь всем лицом, довольный моим успехом героядня, по дороге к себе говорил: «Молодец! Я знал, что ты не скиснешь!» — Под его взглядом я покраснел, вспомнив, как по началу трусил.

— Объяви в приказе благодарность! — обратился он к шедшему рядом Камардинову.

— Есть, Антон Семенович, объявить благодарность!

Эта высокая честь был для меня радостью, как признательность самого Антона Семеновича. Горнист трубил на ужин.

Прошло еще одно благодатное лето детства. Вместе со всей детворой страны начался и наш учебный год. Коммуна вошла в привычный ритм: четыре часа — учебе, четыре — производству. Надели школьные юнгштурмовки, достали забытые летом учебники и тетрадки, подчинились повседневной власти учителей.

Состав учеников пестрый по возрасту и знаниям. При всем старании учителей подтянуть отстающих даже в летние каникулы, некоторые остались на второй год в своих классах Отметки выставлялись строго по знаниям. Ни у кого не возникало стремления получить не заслуженно высокую оценку учителя, не допускались споры по этому поводу. Соревнования за успеваемость класса проходило на чистой основе. Оно касалось не только преподаватели. Неуспеваемость отдельных учеников налагала ответственность на весь класс, где разбирали причины в каждом отдельном случае; лентяев выталкивали на совет командиров и общее собрание, притаскивали и «Шарошке». По отдельным предметам устраивали «коллективную проработку», где сильно помогали неуспевающим.

Колы и двойки в журнале, жирно выведенные цветными карандашами, не восстанавливали против учителя и не обозляли. Это была горькая правда, груз которой несли на своих плечах в первую очередь успевающие и командиры отрядов. Коллективным методом изучали математику, физику, химию. Доказывали теоремы, решали задачи, повторяли пройденный материал. Признанными консультантами были Юдин, Панов, Бобина, Таликов, иногда — старшие коммунары, студенты вузов Курянчик, Глупов, Теренина, Сторчан.

В отдельных случаях уроки вел Антон Семенович. Математика, физика, химия, черчение, рисование, русская литература, история — все было подвластно его знанию и особому дару изложения. Образность, сравнения знакомые из жизни примеры, ясность речи способствовали лучшему запоминанию.

Особенно были интересны его уроки истории. Рассказывая об эпохе Петра Первого, он артистически перевоплощался в исторические образы окружения Петра и в самого царя. Перед глазами рисовалось жестокое время дворцовых интриг Софьи Милославской, ее расправа с Нарышкиным на газах малолетнего Петра. Беспощадность самогоПетра в достижении стремлений по преобразованию России, личные способности и подвиги в наших глазах оправдывали его.

Минула тягучая осень мелких пронизывающих дождей, шумного сборища нахохлившихся ворон, ютившихся по верхушкам деревьев вблизи жилья, пора разползшихся дорог и тропинок. Наступила снежная, с морозными ветрами зима. Выскочишь на перемене во двор без шапки и шинели поиграть в снежки — пронижет до костей колючий мороз, пощиплет за уши и щеки, наткет серебра в волосы, закоченеют пальцы, и бежишь спасаться за надежными стенами, в мир тепла и уюта. Здесь хорошо смотреть в окно на веселую игру поземкщ на перегруженные серые тучи, и чудится тебе в их движении то образ самого деда мороза, с грозно нависшими бровями, косматой бородой и теплой шубой, то заяц, бегущий невесть от чего, то незнакомые чудища из страшных сказок.

Течение дней не было быстрым. Каждый день заполнялся новыми событиями внутренней жизни коммуны и уверенной поступью страны. Закатился «золотой век» нэпа, прижали частный капитал налогами. Наступило время сплошной коллективизации, Страна оделась в леса новостроек. Советские люди устремились несокрушимой лавиной на грандиозные стройки Днепрогэса, Магнитки, Харьковского и Сталинградского тракторных заводов, Кузнецкого металлургического. Решение партии о ликвидации безграмотности вступило повсеместно в жизнь — открывались школы, ликбезы, рабфаки,

Громкое биение пульса страны сообщалось нам как клеточке огромного организма. Международная буржуазия и затаишиесся охвостье ее внутри страны всеми силами и средствами боролись против нового строя. Сообщенная о кулацких мятежах, терроре, диверсиях, о вооруженном столкновении на КВЖД белокитайцев с нашими частями вызывали гнев и желание быстрее стать взрослыми.

Воодушевляла перспектива, поставленная Антоном Семеновичем, о строительстве нового завода. Он, как никто понимал, что первобытный хаос кустарного производства — временная мера и средство для достижения большого н нужного дела: создания условий для получения высокой квалификации коммунаров, воспитания их коллективным трудом.

Ближайшей перспективой надвигался крымский поход. Не было альтернатив и дискуссий. Прошлогодние сторонники Крыма торжествовали победу, кстати, теперь никем не оспариваемую.

Подчиняя все средства этой цели, установился жесткий режим экономии в одежде, спецовке, цокольных принадлежностях, в самых насущных мелочах. Не покупали пасту для музыкальных инструментов. В столовой реже стали появляться пундики. Их запах и румянец терялся в сравнении с прошлыми, темнел цвет. Карпо Филлиппович мобилизовал все искусство кулинара, вкладывая его в разжиженные вегетарианские блюда. Остался незыблемым утренний кофе с пайкой хлеба. Пили кофе досыта из больших отрадных чайников. Подтянув пояса, не пищали, работали и учились. У пацанов сошел летний загар. Уши Калошкниа стали еще прозрачнее. Доктор Николай Шершнев мотался по городу в поисках рыбьего жира. Скромная добыча выдавалась по его назначению не без принуждения. Пацаны проглатывали ложку «микстуры» с содроганием, заедая на ходу коркой хлеба с солью.

Весной коммуну взбудоражила недобрая весть. В первом отряде пропал радиоприемник у Никитина. О случившемся командир доложил в рапорте. Воровства давно не было. Жили в обстановке доверия, друг от друга не прятались и вдруг — тревога: завелся вор, но кто?

Еще с московского похода в каждой спальне был приемник с выведенной на крышу антенной. Антенны самых причудливых форм смотрели во все части света, перекрещенные паутинами проводов. Антенна Никитина не подавала признаков жизни. В обеденный перерыв приемник еще стоял на тумбочке — удобная вещь, привычно вошедшая в быт.

— Поищите в спальне, поспрашивайте, — досадливо сказал Антон Семенович, думая о своем.

— Искали, все перешарили‚ а в первом отряде нет.

— Давай общий сбор! — обратился Антон Семенович к Волчку и приказал остаться в кабинете. Остался и Ленька Алексюк‚ как лицо «секретное».

— Товарищи, нужно найти пропажу. Приемник здесь, в коммуне, пока здесь. Во время собрания произведите обыск во всех спальнях и помещениях. Пропуска в спальни отменить до моего распоряжения. Дневальному из помещения никого не выпускать. Не все знали о происшествии. Клуб заполнился быстро, как всегда, но в воздухе витала тревога. Председательствовал дежурный по коммуне Ишков, кандидат в мединститут, авторитетный командир, хороший общественник, лучший производственник. Он объявил повестку дня собрания.

В зале тотчас установилась наэлектризованная тишина гадкого состояния всеобщей подозрительности. Нарушились узы товарищества. Антон Семенович попросил слова.

— В нашем хорошем коллективе произошло трагедийное. У Сени Никитина пропал приемник. Трагедия не только в том, что кто-то обидел своего товарища. Она глубже и серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Кто-то из нас, присутствующих в этом зале, плюнул всем в лицо. Он не рассудил‚ что по его милости все поставлены под сомнение в честности, в товарищеской дружбе, что нарушен священный принцип нашей жизни. Мы живем открыто и свободно, не прячем вещи за семью замками, так будет и дальше. И вот объявилось неприятное «но». К нам прополз мелкий гадик. Устроился, прижился, ходит в школу, работает, ест, спит рядом с товарищами и грабит. Сегодня мы его найдем, если хорошо подумаем и все вспомним, что слышали и видели в промежутке от 12:30 до этой минуты.

В зале загудели. Электрическая цепь замкнулась, в разных концах вспыхивали искорки.

— Кто имеет слово, товарищи? Говорите все, что знаете, — прозвучал спокойный голос председателя. Затянувшаяся пауза заставила Ишкова повторить:

— Ну, раскачивайтесь и ближе к делу.

Думали, вспоминали. Напряженная процедура продолжась до двух часов ночи. По списку выходил отряд, и каждый рассказывал все истории, происшедшие в короткии промежуток времени. Опрос не принес ничего утешительного. Группа Калабалина в пристрастном обыске следов не обнаружила. Радиоприемник как в воду канул.

С собрания расходились взволнованными, с чувством досады и неудовлетворенности. Посторонние в спальнях не бывали. Это работа «своего». Кто же этот гад? Позднее время не успокоило. Все понимали, что так не должно окончиться, преследовала навязчивая мысль найти виновника, восстановить общественное доверие, достигнутое многими годами труда и жизни Антона Семеновича с колонистами-горьковцами и коммунарами. Прошло несколько дней тревог и поисков. Вездесущие малыши двенадцатого отряда замкнулись в секретах своих собственных легенд и действий. Они что-то задумали и повели активные розыски во внутренних помещениях и окрестностях. Досмотру подвергались такие немаловажные объекты, как собачьи будки и невообразимые закоулки.

Из суфлерской будки, испачканный пылью, облепленный паутиной, оставляя на гвоздях клочья своих штанов, выползал на сцену Калошкин. Бледный, с широко раскрытыми васильковыми глазами‚ он задыхался и не мог говорить. Его путь из будки закрыли несколько сомкнутых голов, тела веером распростерлись на полу сцены.

— Ну, шо? — единый выдох раскаленного нетерпения.

— Там! — едва не крикнул Витька, размазывая паутинную грязь. Бесцветные уши заалели краской,

— Давай! — нетерпеливо вякнул Гришка Соколов, как кошка боясь упустить мышь.

— Ша, пацаны, — остановил порыв Петька Романов, замахав руками. Он не обладал выразительностью речи, его скороговорка и в обычное время с трудом доходила до собеседника. — Нехай стоит, сорвемся отседа.

Повинуясь его порыву, друзья из клуба, Калошкин растерянно водил глазами. В коридоре было тихо, в классах шли занятия. В столовой накрывали столы, стуча ложками. Дневальная Люба Красная обратила внимание на Калошкина, но не успела остановить взъерошенного Витьку, лишь крикнула вдогонку «неряха».

За углом дома Петька раскрыл свой план: «Антону не говорить. Стоять на шухере». Остальное досказывалось больше знаками, приглушенным голосом.

Так прошло еще несколько дней и ночей. Не упущен ни один миг. Суфлерская будка приковала к себе тайную службу незримых сыщиков. Они околачивались на дворе под окнами клуба, играли в коридоре, маскировались в кулисах сцены.

И вдруг… В кабинет тайком скользнули Соколов, Романов и Котляр.

— Антон Семенович, зас-с-стукали! — вертя головой и захлебываясь, не по форме строчил Романов. — Это еще кого застукали! Ишкова? — не отрываясь от работы, спросил Антон Семенович, как о давно известном ему деле.

В Петькино горло вскочила кость. Справившись с несколькими глотательными толчками и выпучив круглые глазки, спросил:

— Откуда вы узнали?

— Где он? — поднял на всех глаза Макаренко, оценивая подвиги разведки.

— На сцене. Мы не выпускаем!

В коридоре, подперев дверь клуба, стояла цепочка решительного и молчаливого заграждения 12-го отряда. Представители власти, командир Федоренко и дневальный, ввели Ишкова в кабинет. Васька олицетворял физическую силу. Конвой замыкал Калошкин, едва выпутавшийся из паутины подполья. В руках зажата полированная коробочка с блестящими на крышке лампами.

Перед Антоном Семеновичем Ишков стоял, безвольно опустив руки и голову, бледный и безжизненный.

— И ты знатный командир?

— Я! — отрешенно хрипнул Ишков, не поднимая глаз и понимая вопрос в прямом смысле.

— Убирайся из коммуны вон — немедленно!

Две шеренги образовали молчаливый проход. Кто-то открыл дверь. Ишков шел по коридору деревянными ногами, не поднимая глаз. Перед ним открыли дверь и закрыли навсегда.

Калошкин, спрятавшись за оконной шторой, вздрагивал худыми плечиками, тихо подвывая в невыразимом горе. Изгнание из коммуны — явление чрезвычайно редкое, наказание за тяжкие провинности тех, кто достиг высокого положения и потерял доверие коллектива.

К счастью, таких почти не было.

Наши товарищи привезли радостную весть. Они успешно сдали экзамены в военное училище. В кабинете Антона Семеновича людно. Вошли все четверо, построились, и, старшина группы, по-настояшему, как требует воинский устав, доложил:

— Товарищ начальник коммуны! Курсанты Харьковского артиллерийского училиша Фролов‚ Никалютин, Алексеевко и Мэндэ прибыли прощаться.

Отдав честь, Антон Семенович вышел из-за стола, пожал им руки, по-отечески прижал каждого к груди и взволновано сказал:

— Поздравляю вас с высокой честью. Спасибо, что не подвели. Верю и надеюсь, что будете настоящими богами артиллерии.

По его жесту все сели кто где мог. Кто знает, какие чувства испытывал в это время Антон Семенович? Отрывалась часть его самого. Это уже не было коммунарской игрой в рапорты, в строй и оркестр. Перед ним были его дети, наученные ходить в строю, рапортовать, владеть собой, физически подготовленные комсомольцы, получившие идейную закалку, избравшие путь будущих командиров Красной Армии. В них — часть его души, гордость за пройденные этапы становления человека, за крепкие ростки посеянных им зерен. Кто знает, как сложится их дальнейшая судьба… В одном была непреклонная уверенность: эти не подведут!

Мы — гражданские, заполнившие до возможных пределов кабинет, по-разному восприняли свершившееся событие. Одни тут же рвались «поступать», увлеченные наглядным примером, и приставали к Антону Семеновичу «отпустить». Другие заговорили о желании сдавать экзамены в пограничные и военно-морские училища, стать летчиками, танкистами.

Это были мечты. Все хорошо знали, что Антон Семенович без образования никого не отпустит, и завидовали своим товарищам, получившим счастливое право на выпуск. Завидовали и очень ясно представляли, что пройдет совсем немного времени, и они уйдут, их не будет с нами, верных друзей и товаришей, кто-то новый займет Их места в отрядах, за станками, учебными столиками, непривычный пока и чужой.

Становилось отчаянно грустно: почему-то, находясь бок о бок с товарищами, думаешь, что так будет всегда, не придаешь большого значения их, присутствию; и вот — разлука. На время? Надолго? Или навсегда? Острее запоминаются лица, голоса, походка, общие шалости, прощаются наивные обиды. Кончилось детство, у каждого — свое. Впереди новые вехи.

Курсанты обошли свой родной дом. Их сопровождала гурьба, пацанов, встревоженных и расстроенных. Проверив свои богатства, они с неловкостью тыкали памятные подарки: фотографии, записные книжечки, перочинные ножи, свои рисунки. Девочки дарили вышитые носовые платки, прощались с учителями. Это они дали знания, достаточные и прочные, для поступления в учебное заведение. Были суровые двойки и единицы, дополнительные занятия, жесткие требования, чтобы восторжествовали незапятнанные пятерки.

Совет командиров выделил приданое: шинели, головные уборы, зимнюю и летнюю парадную форму, новую обувь. Ремни и портупеи юнгштурмовок скрипели необношенной новизной, издавали свежий запах добротной кожи. Из фонда совета командиров выделили на первый случай денежные пособия. Соломон Борисович голосовал за «потолок».

— Мальчуганы идут в большую жизнь, пусть им будет хорошо, — закончил он свое выступление, скрывая взволнованное лицо в огромном носовом платке.

Вечером четверку провожала вся коммуна. В грузовую машину набилась большая компания друзей и товарищей. Обнимая на прощанье ребят, Антон Семенович каждому говорил что-то главное и значительное, держался бодро, шутил. Проводив, ушел в кабинет. Там в эти минуты, его никто не посмел беспокоить. Что-то не позволяло нам какое-то время торчать перед его глазами.

Отъезд товарищей всколыхнул зеркальную гладь нашего детства, чувствительно напомнил, что все мы, как птицы, поднимемся из родного гнезда, на окрепших крыльях и полетим в необъятный мир.

Ближайшие кандидаты выпуска — Миша Певень, Шура Агеев, Вася Дорошенко, Наум Каплуновский. Они готовились в летную школу в город Вольск. Их документы высланы и получено согласие о зачислении. Все они комсомольцы, представители передового рабочего класса — токари. Не за горами поступление на рабфак большой группы старшеклассников. Они ускоренно тянулись к норме, перешагивая классные ступени. Их возглавлял опытный вожак комсомольцев Фомичев. Богатырская стать с покатыми плечами. Могучие руки, способные ломать решетки и гнуть подковы, и при этом удивительная душевная мягкость.

Под свежими впечатлениями навеянными прощальным днем, Фомичев разоткровенничался:

— Чего сопите? И нам пора двигать туда — он протянул руку в сторону скрытого дымкой города, — а не прятаться за широкой спиной Антона!

— А кто прячется, тоже мне дока! — подражая манере и голосу Фомичева, спародировал Кравченко.

Как на крыльях, сбоку опустился Землянский.

— Спорите, мужики? Все оторвемся! Все! Чуете? И ты, и ты, и ты. — Он резко толкал в грудь каждого твердым пальцем, впиваясь в лица круглыми глазами.

Вздрогнув как при ознобе, Ройтенберг сказал:

— А в нем есть что-то робеспьеровское‚ гад буду!

Едва закончив завтрак, бежали в цеха за станки и верстаки. На стене в коридоре вывешена диаграмма сражения токарей, никелировщиков, столяров и швей. Рядом сводка: «Положение на фронтах». Сражение шло за Крым, за материальную возможность похода и отдыха. Мы подходили к заветному рубежу, к осуществлению поставленной Антоном Семеновичем «ближней перспективы».

По его воле и вместе с ним, своими руками, мы претворяли мечту в действительность, не ведая ни о педагогическом значении наших усилий, ни о теоретических основах, вокруг которых велась ожесточенная борьба за новую человеческую душу.

Сегодня, в теплый июньский день, «крымская комиссия» докладывала совету командиров о проделанной работе. Весь путь предстоящего похода прошли и проехали Шершиев, марголин и Семенцов. Их подробный доклад совет командиров заслушал и одобрил.

Член бюро комсомольской ячейки Сторчакова поставила вопрос о парадной форме для девочек. Потребовались новые юбки, береты и черные лакированные пояса. О летней обуви она умолчала, хотя и в этом была нужда. Скромная Тулецкая едва слышно, одними губами шепнула: «И туфли». Тем не менее совет командиров сжался, затих, предчувствуя грозу. Соломон Борисович почувствовал себя на мине, подложенной Сторчаковой‚ и, потеряв речь, как бы уставился на неумолимый дымок, скользящий по бикфордову шнуру под его стул.

Не допустив катастрофы, Санька Сопин погасил огонек миролюбиво:

— Все выдумывают и выдумывают: то юбки, то береты. И так барахла полные сундуки, а пацанам шо? Спецовки и те никуда не годные. Можно обойтись и без лакировки. А береты? И совсем не нужны, не на полюс едем, а в Крым.

Сторчакова напивалась недобрым румянцем:

— У вас в сундуках тоже немало. Подумаешь, женихи!

С вас в Крыму одних трусов хватит, не замерзнете.

Поднялся Соломон Борисович. Обвел усталыми глазами узкий круг знакомых лиц.

— Что мне вам сказать? — начал он, безвольно опуская руки. — Вы сами хозяева, хотите береты, нате вам береты. Хотите бальные платья? Возьмите в лучшем магазине. Но я умываю руки. Я обещал деньги на Крым — они у вас есть…

— На Крым? Деньги есть на Крым? Ура!!! — подхватились пацаны со своих мест, замахав руками, но их остановил жест оратора:

— Вы хотите все сразу и размениваетесь на фигли-мигли. — Хотя Коган говорил ледяным тоном, все поняли, что внутри у него бурлит кипящий котел и добровольно он денег на «фигли-мигли» не даст.

Слово взял Володя Козырь:

— Как можно отказать нашим девчатам в такой мелочи? Их всего пятьдесят, они на нас шьют трусы, рубашки, спецовки. Я согласен до отпуска по часу работать дополнительно. Это нужно купить. Юбки пошьют сами.

Ожидали, что скажет Антон Семенович, и он сказал:

— Что касается девочек мы должны быть рыцарями, это во-первых. Во-вторых, мы разделяем ваши финансовые страдания и подвиги, Соломон Борисович. Они направлены на главную цель — выйти на широкий простор производства покончить с нуждой, располагать свободными средствами, вас правильно понимаю? Хочу всех порадовать заманчивой мечтой. товарищи. Уже подрабатываются новые пути нашего роста. Страна борется с вековой отсталостью и разрухой с экономической зависимостью от капиталистов. И мы должны помочь в этом. Нужно строить новый завод выпускать такую продукцию, которой у нас в стране еще нет и мы покупаем ее за границей за хлеб и другие ценности, в которых сами нуждаемся. Нам нужно крепко поработать и на свои средства строить новое на современном уровне производство.

— Антон Семенович, — голос из-за вешалки, — а когда начнем?

— Мы уже начали, ребята. Через две пятидневки маршируем в Крым. За время похода у нас многое будет делаться по подготовке к строительству. На этот счет имеются инструкции и планы. В правлении коммуны о нас думают и обе руки поднимают «за». Откровенно говоря, не совсем уверены — сможем ли мы заработать? — Макаренко обвел взглядом все собрание, откопав и «галерку» под вешалкой, как бы проверяя боевые ряды.

— А чего же не заработать! — ломаным баском отозвался Филька Куслий, почесывая в затылке, — заработаем! Может, и правление добавит!

Все улыбнулись наивному, но не беспочвенному рассуждению Фильки.

— Смотри на него, какой храбрый! Догонит и добавят — подставляй шапку! — съязвил Фомичев, осматривая свои натруженные руки.

— Отчего так мрачно, товарищ Фомичев? — перенес на него свое внимание Антон Семенович. — Если шефы увидят толк, а мы все по-настоящему захотим и возьмемся за дело, то помогут, обязательно помогут!

Наступила тишина. Фомичев опустил голову. Коган шевелил губами, погрузившись в расчеты. Сказанные так просто слова взбороздили неведомую ниву, и все по-своему задумались, как ее освоить,

Антон Семенович внимательно изучал по лицам лихорадочную работу мыслей и не мешал. Он как-то глубже сидел в своем стуле, скрываясь за пучком остро отточенных карандашей, торчащих на столе в деревянной вазочке. Немой разговор сказал ему: «Да, мы согласны». За дверью, где-то в столярно-механическом, слышались шумы, скрипы, команды. Там заканчивали демонтаж станков с переселением в новую постройку. В освобожденном помещении запланирован спортзал. Пристройки за последнее время росли, как грибы, заполнялись дефицитными материалами, оборудованием, накапливались резервы.

Молчание прервала ССК Харлакова. После Васьки Камардинова ее избрали «президентом», памятуя о важности правления в крымском походе и ее жесткой хватке трезвого организатора.

— Я тоже думаю, пора нам начинать что-то толковое и кончать с кустарщиной. Голосую за предложение Антона Семеновича. За строительство нового завода. Кто «за» — поднимите руку!

«За» были единогласно. Внутренним чутьем Харлакова поняла, куда склонилась чаша весов. Дело сделано. Облегченно вздохнула. Антон Семенович выпрямился. В глазах светились искры гордости, теплоты, благодарности. В них отражалась еще одна победа и радость за своих ребят.

— Дорогие товарищи! С удовольствием передам ваше постановление председателю правления коммуны товарищу Броневому. То, что мы приняли, очень серьезно и ответственно перед нашими шефами, перед коммунистической партией, перед страной. Отступать не будем.

Находясь в среде коммунаров, как равный им, я почувствовал в происшедшем что-то особо важное, затронувшее и меня: здесь нет места веселенькой трепологии, это черта, за которой не будет слов «не хочу», «не мое дело», «откачнись», «не буду», а будет только одно: «не пищать!» А потом будет что-то такое новое, такое интересное, чего и не выскажешь!

Что касается походной формы для девчат, то в этом неожиданно помог сам Соломон Борисович:

— Я хочу спросить, а где же рыцари? Вы чреваты журавлями в небе, так не выпускайте же маленькую синицу!

Первый по-детски засмеялся Антон Семенович. Все присутствующие знали мудреные притчи Когана.

— И туфли будут?

— О, что такое туфли или балетки в этом мире разорения! — в кривой улыбке растаял Соломон Борисович. — не скакать же девчатам босиком… по острым скалам…

Но его прервал Антон Семенович:

— Э, нет дорогой наш банкир, балетки само собой, а туфли — на парадный случай.

Совет командиров постановил выделить средства на юбки, береты, пояса и обувь. Из кабинета мальчишки вышли, как истинные рыцари.

Поезд Харьков-Севастополь мчал коммунаров на юг. Позади остались недолгие сборы, марш по харьковским улицам, посадка в вагоны. А после — бесконечные равнинные степи, перелески, полоски рек и речушек, золото зреющих колосьев. Ночью кто-то сказал, что мы проехали Сиваш, но почти все спали. И вот мы на крымской земле! Настал день теплый и солнечный. Мы торчали у окон, смотрели во все глаза, стараясь ничего не пропустить. Мы уже знали, что Крым был последним оплотом белых армий в гражданской войне, что едем по местам ожесточенных боев Красной Армии, загнавшей «спасителей» Родины в мышеловку.

Постепенно даль закрывалась выросшими вблизи холмами. Поезд вползал в теснину гор. Скрылось солнце, что-то загрохотало, усиливаясь эхом; стало совсем темно. Это первый тоннель. После широкого простора здесь было как в каменном мешке. Тоннели чередовались с открытыми просветами.

Кончился последний тоннель. В окна вагонов брызнуло таким ослепительным сиянием, что заломнло в глазах, хотелось какое-то время не смотреть, чтобы привфкнуть к свету. Впервые в жизни я увидел море, спокойное и бескрайнее, с белыми кружевами прибоя на синем ковре. Мелькали чайки, падали вниз, окунаясь в бело-синее сияние.

В бухте, отражаясь в сине-зеленой поверхности, в солнечных бликах, спокойно стояли стальные громадины боевых кораблей с грозными орудийными башнями, с торчащими в небо широкими трубами: «Парижская коммуна», «Червона Украина», «Коминтерн», «Профинтерн», «Незаможник».

И, наконец, — севастопольский вокзал. Паровоз, прочистив глотку оглушительным гудком, дымом и искрами из трубы, пошипев паром, лязгнув сцепами, еще раз богатырски выдохнув, остановился. Выходили пассажиры с ручной кладью-чемоданами, сумками, мешками, отыскивали глазами встречающих, высаживались и мы, занимая место на перроне, не давая смять себя людскому напору.

Оставив на месте знаменную бригаду с зачехленным знаменем, сторожевой отряд для охраны вещей и продуктов, по узким улочкам с каменными лестницами, падающими вниз, спустились на Приморский бульвар. Поразило множество моряков-краснофлотцев. Они, в белых рубахах-форменках, с синими воротниками, в лихих бескозырках, в брюках-клещ, подпоясанных широкими ремнями, с ослепительно блестящими бляхами, наглаженные, чистые, загорелые, неторопливо проходили мимо нас, слегка раскачиваясь в свободной походке.

Кто из нас не мечтал стать таким же моряком, бороздить моря и океаны! Это они — настоящие хозяева светлого города Севастополя и быть им здесь всегда, во веки веков на страже морских рубежей советского Юга!

С низкого берега Приморского бульвара мы явственно видели голубую бухту, выход в бескрайнюю синеву моря, крепостные бастионы. Спокойную гладь резали стремительные торпедные катера, оставляя за кормой пенные буруны.

Сколько интересного, красочного предстало перед моими глазами, о чем так мало знал из учебников географии и истории! А здесь каждый камень — история!

Вечером кончилось время «увольнительной», и мы направились в обратный путь, на вокзал, встречать наш второй эшелон.

Нашу площадку обступили любопытные и зеваки. Больше стало и корешков с «воли». Они буквально окружили лагерь, толкаясь среди взрослых, проникая туда, где теснее. И вдруг крик, исступленный, истерический, визгливым, как на пожаре; «держите, держите его, он обрезал мою сумочку! Билеты, деньги, путевка! Что теперь делать, господа!» По перрону, отчаяние заламывая пальцы, бегала молодая женщина, судорожно сжимая полоску из кожи — все, что осталось от драгоценной сумки. Раздался продолжительный милицейский свисток. Публика всколыхнулась, встревоженно задвигалась, не зная, куда скрылся вор. Случай напомнил о собственных вещах и кошельках, которые следовало держать покрепче, а не «ловить ворон».

Семена Калабалина подхватило, как боевого коня: «Хлопцы, поможем». Семенцов, Водолажский, Орлов, Швыдкий, молниеносно посовещавшись, рассеялись в тревожном сборище пиджаков, шляпок, зонтиков. В панике никто не заметил исчезновения беспризорных. Они вспорхнули, как воробьи с тока, почуяв предстоящую облаву. Потерпевшую окружили наши девчата и как могли успокаивали.

— Найдется ваша сумка, — ворковала Люба Красная, — вот увидите, найдется!

Женщина бессильно всхлипывала, безнадежно качая головой.

Праздные зеваки расходились своими путями, придерживая кошельки и дорогую для каждого кладь. «Не зевай, Фомка, на то ярмарка! — самодовольно проворчал усатый гражданин, покидая опасную зону. За углом привокзальной будки — «кипяток» Ваня Семенцов, Троша Швыдкий и откуда-то взявшийся Филька обступили двух юрких пацанов. Те вырывались, пытаясь ускользнуть, со страхом и мольбой смотрели вокруг, но конвой был надежный. Выкручивались, взвивались, как вьюны, царапались, кусались, а, потеряв надежду скрыться, плакали без слез, канючили:

— Пустите нас, гады лягавые, шо вы нас держите! — Головами бодали в живот, толком говорить ничего не хотели.

Ваня Семенцов спокойно, с располагающей улыбкой рубахи-парня, подбрасывая жаргонные словечки, постепенно втолковывал им, чего от них хотят, и не без труда добился важного признания.

Они же не знают, кто свистнул сумку, а вот тот знает. Пацан таинственно кивнул на рослого парня в модной кепке, спокойно гулявшего по перрону с папироской в зубах; Он с шиком выпускал дым колечками, не подозревая опасности, с интересом глядя на разыгравшуюся трагедию.

Об этом передали Семену Калабалину. К парню подошли сзади Орлов и Водолажскпй и взяли… под руки. Семен улыбнулся ему, как другу после долгой разлуки. Незнакомец птицей рванулся из предательской западни, но «друзы» так мило прижали локти к бокам, что он только взбрыкнул ногами, сам оставаясь на месте. Очаровательная улыбка Семена сменилась страшной чертовой рожей, от которой волосы сами поднялись торчком. На метаморфозы он великий мастер, и шик самонадеянности парня слинял. Лицо его искривила болезненная гримаса, он застонал от боли и досады.

— Ш-ш-ш, топай тихо, пижон, не отдадим мильтонам!

Со стороны, в людном месте — ничего подозрительного. Рядом идут товарищи, средний от избытка счастья чуть пошалил, взбрыкнул, как козлик. Ну и что из этого?

Разговор продолжили за углом, вдали от постороннего взгляда. Парень разговаривал на южном диалекте, понимал — бежать бесполезно.

— И шо вам от меня нада? — Ты не шокай‚ гад. Нам некогда тебя уговаривать. Пошли на хазу и пусть притащат калым. Живо! — Орлов картинно переваливал финку на ладони. Парень съежился от страшных предчувствий.

— И как вы миня раскололи? Я сделаю, шомогу, гад буду! Вы мине уже нравитесь! — при этой скороговорке он опасливо глядел на финку. — Это, кажася, ваше перо, милорд, — неуклюже поклонился Орлов, пряча руку за спину.

— С кем я имею разговор? — с намеком на хороший тон спросил пижон, все более изумляясь и бледнея. Финка была в заднем кармане брюк, и как его очистили, он не знает. Но это факт.

— Шош ты, дура, шкары на тебе в клеточку, чепа на калгане, а перо тю-тю! — издевался Шурка, ткнув его пальцем влоб.

— И шо вы надо мною делаете? Я буду жаловаться! — плаксиво потянул «собеседник», но тут же получил увесистую оплеуху от Калабалина. Это было сделано неожиданно, по-хозяйски солидно.

— Так это же другое дело! Он схватился за скулу и тут же, без игры, спросил: — Ваши условия? — Никаких условий. Сказали, что не выдадим, и хватит! Крот, топай к Люське и забери ксивы. Скажи ей, шо это я говору. Понял? И одним духом, понял? Пшел! — Это относилось к одному из пойманных пацанов.

— И деньги до копейки, иначе твоего атамана в камни проем, — добавил Семен без тени шутки.

Крот вывернулся из окружения и змейкой скользнул за угол. За ним бросился Филька.

— Назад! — гаркнул Калабалин, и Филька остолбенело врос в мостовую. — Мы ему верим, чудак, и бегать нечего.

— Да, нечего, а если он притащит подставу! — обиделся Филька‚ двигая упрямыми бровками. — Об чем вы говорите! — сказал взмокшии пижон, помахивая вместо веера кепкой.

Страсти улеглись. Сделка состоялась. Парень вынул из кармана коробку папирос «Раковский» и миролюбиво протянул компании.

— Спасибо, не курим. Как тебя звать?

— Шикарный.

— Тю! А по натуре?

— Шото вы мине знакомие по вигавору…

— Не кривляйся.

— Ну, Володькой миня звали…

— Родные есть?

— Фатер зубной врач, в Николаеве.

— Еще кто?

— Мутер померла от тифа. — На подпухшем лице скользнула тень грусти.

— Мокрушник?

— Нет, что вы! — испуганно дернулся Шикарный.

— Зачем таскаешь финку?

— Так для шпаны, чтоб понимала.

— Ты же — гад и враг мировой революции.

— Зачем так строго? Я достаю на жизнь!

— Тебе вкалывать на заводе нужно, ишь бугай! Бросай малину, завязывай, а то шлепнут.

Из-за угла появился Крот. Он тяжело дышал. На сером лице плясали пятна нездорового румянца, Озираясь по сторонам, вытащил из-за пояса, из-под спущенной рубахи, черную сумочку, отдал Шикарному.

— Молодец, возьмешь на полочке пирожок!

Сумка перешла в руки Семена. Он открыл ее, внимательно осмотрел содержимое. Билет, путевка, небольшая сумма денег.

— Здесь все? — тяжелый взгляд на Володьку.

— Я не знаю, но гарантирую, гад буду!

— Люська сказала: все, нехай подавится! — поспешил заверить Крот, переходя за спину Семенцова.

— Пацанов не рушь, слышишь? Если обидишь — найдем и на Северном полюсе. В Антарктиде. А пока смывайся! Помни, что тебе сказано! — Они быстро стали отходить.

Шикарный бросился вдогонку.

— А кто же вы будете? — протягивая вслед руки, спросил он, расставаясь с чем-то глубоко задевшим его и уже не опасным.

— ГПУ! — через плечо бросил Семен, удаляясь.

— Те-те-те! — остановился Шикарный, как бы улавливая что-то верхним чутьем. Пацаны в это время скрылись, как по команде.

В лагерь вошли поодиночке. Филька, с соблюдением конспирации, передал сумку Любе Красной. Люба широко открыла глаза, ойкнула, но, быстро сообразив, перехватила ее в руки. Женщина сидела на нашей корзинке, утомленная бесполезным, как ей казалось, ожиданием. И вдруг:

— Откуда, где вы взяли, милые, хорошие девочки? Это не сон? — На нее жаль было смотреть. Она снова залилась слезами, поочередно обнимая и целуя наших девчат. Мужчины остались в тени.

Трудно пересказать все впечатления, запавшие в наши головы и сердца за время пешего перехода. Мы шли по долиным и горным дорогам, мимо селений, где поднимался невообразимый собачий концерт, под звездным небом останавливались на ночлег, устилая жесткое ложе брезентами. Наши пожитки ипродзапас везли две нанятые пароконные арбы, походившие на украинские возы с сеном. Только впряженные в них лошадки скорее напоминали осликов, а не сытых украинских коней.

На рассвете — зарядка, плесканье в ручьях, завтрак. Чай кипятили в домашних чайниках, кидая в костры сухую траву. Огонь неровный, он то ярко вспыхивал, то затухал, темнея остывающим пеплом. Новая порция сушняка вызывала его к жизни. Пили чай с удовольствием, вприкуску. И снова в путь. Но сперва дежурные убирали все остатки нашего бивака: консервные банки, бумажки, пустые коробки и ящики, ничего не оставляя для истории и будущих археологов.

Не нарушая взводного порядка, шли все же группами, по товарищеским связям — по производству и школе, разговаривали на свои темы. Вспоминали коммунарские дела, мастерские‚ праздники, «середину». В новой обстановке отчетливее вспоминался дом, все то, что было у каждого и у всех вместе. Что там сейчас?

Антон Семенович, сопровождаемый большой группой старших ребят, рассказывал историю Крыма с древних времен. Географическое положение полуострова, климат, торговые пути привлекали многих колонизаторов. Одни, мечтая о благоденствии, строили города, гавани, укрепляли их крепостными стенами и воинскими гарнизонами. Другие вторгались и все грабили, превращая цветущие города в руины, а жителей в рабов. Глядя на мирные холмы и горы, не верится, что здесь гремели военные грозы многих времен и народов. И все же в детском уме рождались представления о конском топоте, звоне оружия, пожарах, крови, плене и рабстве.

Мы изучали историю в школе по программе. Но что это по сравнению с рассказом Антона Семеновича‚ о Крыме, о древней земле Тавриды! Как хорошо, что эту землю в конце концов отбили от всех завоевателей, прогнали их за моря, и теперь мы свободно шагаем здесь, как наследники наших героических предков! И ведь совсем недавно здесь шли бои уже наших отцов!

Хотелось слушать еще и еще, задавать вопросы. Мы понимали, что его рассказ слишком короток в сравнении с теи. что было до нашего появления в этом мире, что необходимо самим познать остальное так, как знает наш Антон.

С приходом, в Байдары мы не остались одиноки. Нас окружили местные жители, вначале дети‚ а за ними взрослые. Появились представители местной власти, культработники, молодежь — парни и девчата.

Недавно прибывший к нам политрук Барбаров с помощниками — Камардиновым и Шведом разведали обстановку еще до подхода коммуны и вместе с местными комсомольцами решили организовать встречу. Место встречи в летнем сельском клубе. Он недавно построен.

Небольшое дощатое строение с открытой сценой, перед нею — деревянные скамейки на столбиках. Здесь уже собрался народ, слышался гул голосов. Люди стояли по сторонам, не занимая мест. Коммуна подошла в строю. На сцену внесли наше знамя, ассистенты замерли рядом.

Сцена освещалась висячими керосиновыми лампами с жестяными абажурами, стол накрыт красной скатертью. Когда мы разместились в амфитеатре, на сцену поднялись секретарь местной комсомольской организации, председатель Осоавиахима, еще два пожилых человека и наши — Барбаров, Швед, Сторчакова. Несмелых хозяев мы приглашали занять места рядом с нами, тем более, что мест хватало. Садилась молодежь, а старшие остались стоять.

Слово предоставили Шведу. После горячего приветствия он рассказал о коммуне, о нашем труде и учебе, о коллективе ребят, оставшихся без родителей, возрожденных Советской властью и чекистами к новой трудовой жизни. С гордостью подчеркнул, что мы носим славное имя первого чекиста — Феликса Эдмундовича Дзержинского и что никогда, ни при каких обстоятельствах не обесчестим это дорогое имя!

Швед коснулся нашего похода-отдыха награды коммунарам за труд и учебу. Вначале он говорил тихо, но голос крепчал, когда оратор перешел к грандиозным событиям в стране, перечисляя стройки пятилетки с рождением новых заводов, фабрик, электростаиций. Говоря о сплошной коллективизации, остановился на трудностях, связанных с недостаточной еще сознательностью некоторой части крестьян и бешеным сопротивлением кулаков и они не хотят расставаться с прежним строем эксплуатации и гнета, озверели и убивают лучших борцов-активистов за новую жизнь на селе. В рядах послышался гул возмущения. Швед говорил искренне, горячо, умело управляя интонациями голоса, с жестами прирожденного трибуна. Закончил страстными словами:

— За нами будущее, товарищи! Мы горячо верим в наш светлый завтрашний день! И никаким враждебным силам нас не сломать! Пусть живет и крепнет боевая смычка города и деревни! Да здравствует великий Ленин вождь и организатор коммунистической партии, вдохновитель всех наших побед!

Ему громко аплодировали. Наши комсомольцы запели «Интернационал» его подхватил оркестр, все присутствующие встали и пели. Собрание превратилось в митинг. Выступили председатель молодой артели, секретарь ячейки, Виноградари, чабаны. Говорили о трудностях на новом пути, о недостатках плохой обеспеченности инвентарем, о том, что мешают еще бывшие богатеи, бандиты. Но в речах не было безнадежности, люди верили в свой завтрашний день.

Подумалось, что и мы, и они, разделенные. Многими километрами, живя в разных областях страны, делаем одно и то же ‚дело, боремся за общие интересы.

Как-то незаметно, по одиночке покинули митинг старики-татары и их молодая челядь. Их сопровождали кудлатые псы, овчарки. Это крепкие хозяева-единоличники, — так объяснили нам комсомольцы, сидевшие вместе с нами.

Случайно нашими попутчиками оказались цирковые артисты, большой труппой едущие в двух крытых фургонах на гастроли в Ялту. Вместе с ними, после официальной части, мы устроили объединенный концерт. Начался он короткой цирковой программой. Мы увидели собачку, бойко составляющую слова из ярких букв. В одном месте она перепутала буквы и иеполучила лакомство. Хозяин строго пожурил ее, она сложила ушки и виновато склонила голову. Увидев-поощрительный знак, исправила ошибку и ушла со сцены на задних лапках.

— Учись! — подтолкнул Калошкина Гришка Соколов, шмыгнув носом.

— Каштанка лучше, — заключил Витька, — она пела.

— А ты хуже читаешь и не поешь, — махнул рукою Гришка, вытягивая шею к сцене.

Выступал фокусник, глотая шпаги, из пустого ящика вытягивал разноцветные ленты, опутывалими себя и помощницу. Выпустил десятка два голубей и снова их куда-то спрятал. На глазах пытливых зрителей выпил ведро воды, потушил лампы, и все увидели, что из его рта вырывается пламя, как из форсунки. А когда зажгли свет, в ведре снова обнаружили воду. Это подтвердили правдоискатели Панов и Терентюк, сбегавшие на сцену и окунувшие пальцы в ведро.

Был и сеанс гипноза. Правда, с гипнотизером случилось недоразумение. Он вызывал на сцену желающих из публики и усыплял. Вздыбленная шевелюра, глаза, мечущие молнии, движения рук, интонации голоса — от резкого до замираюшего — внушали доверие и даже страх. Уснувшие выполнят ли команды, двигаясь по сцене, как Лунатики. С закрытыми глазами находили стакан и пили воду, ложились на спинки стульев, опираясь затылком и пятками, не прогибаясь, когда сам гипнотизер нажимал на живой мостик. Вставали, профессионально делали стойки, раздевались до пределов приличия лазали по канатам.

В рядах зрителей — напряженная тишина. Ни вздохнуть, ни чихнуть. Пробужденные после сеанса виновато моргали глазами, озирались вокруг, находили свою одежку и смущенно скрывались за кулисами. В следующий вызов всех желающих из ряда поднялся Митька Гето. Он немного побледнел и глуповато повел глазами.

Гипнотизер усадил Митьку в кресло. Повторились его манипуляции. Открытые ладони маячили перед глазами.

— Вы хотите спать, вы хотите спать, вы хотите спать… вы спите… спите, — слышался монотонный голос мага.

Митька по-барски развалился в кресле, притих, стал похрапывать и свистеть носом. Признаков его глубокого сна, казалось, было достаточно. Но странно, команды гипнотизера он не слышал и никуда не двигался. Посидев с минуту и похрапев, он стал почесывать затылок. Затем встал и пошел медведем на гипнотизера. Казалось, в этот момент маэстро остолбенел и самозагипнотизировался. С закрытыми глазами Гето что-то снимал с его фрака, брезгливо стряхивал на пол. От резких прикосновений Митьки, как от электрических разрядов, маэстро дергался, испуганно отстранялся, закрывался руками, не зная, где его еще ущипнут. Гето лениво потянулся, сладко зевнул. Изумленно раскрыл глаза, сказал со вздохом:

— Я не хочу спать. — Он вплотную придвинулся к гипнотизер, скорчил страшную рожу, оскалил зубы и во всю силу своего неслабого голоса гаркнул: — Чого вы до мене чипляетесь? Я не крыса!

Маэстро отпрянул. Публика ахнула, ряды колыхнулись, захлопали в ладоши, послышались выкрики: «браво», «бис», «молодцы». Митька низко раскланивался направо и налево, отходя в глубину сцены. Обернувшись, взял безжизненную руку перепуганного артиста и повел его к рампе. Аплодисменты вспыхнули с новой силой. Опомнившись, незадачливый гипнотизер тоже стал кланяться. Митька пожал ему руку и пошел на свое место. Занавес задернули. Сеанс «гипноза» представился зрителям как оригинальный номер программы.

Действительно, Митька комично играл непредвиденную роль и стал героем вечера. Уже потом, по дороге в лагерь, он признался, что гипноз его «не взяв», а «гипнотизер халтурщик и фармазон».

— А как же с другими? — не поверили Митьке товарищи, — Може, вони слабаки, а може своя братва — артысты. — заключил Гето.

Наш хор исполнил «Мы кузнецы», «Наш паровоз». Лена Соколова хорошо прочитала «Гренаду» Светлова. Шура Сыромятникова и Мотя Петкова под оркестр танцевали татарский танец. Законченные движения, грациозность и легкость, чисто национальные черты характеризовали профессиональную подготовку танцовщиц. И не беда, что у Шуры и Моти отсутствовали татарские косички — обе подстрижены «под мальчика», им аплодировали долго и дружно.

Нас провожали благодарные жители, их добрые напутственные слова звучали как признание того, что мы не только праздные созерцатели крымской экзотики, но и политические агитаторы, носители новой, пролетарской культуры.

Сплошной полосы радостей и удач, к сожалению, не бывает. Под большим секретом, Алексюк рассказал своим корешам о смерти матери Антона Семеновича. Сам Ленька все узнал из телеграммы. Антон Семенович, расстроенный внезапным горем, коммунаров в это не посвятил, — не поделился с ними своими переживаниями, и от этого ему было еще тяжелее. Не хотел солнечные дни нашей юности омрачить тяжестью траура, который так безжалостно навалился на него самого.

Вспомнилась живая, маленькая, опрятная, в белом фартучке Татьяна Михайловна. Навещавшие ее знали, как она любила своего Антошу, заботилась о нем. Ее частыми гостями были пацаны. Воспитанная и вежливая, она всех называла на «вы», наделяя и нас родительской лаской. Их маленькая квартира при коммуне скромно обставлена, но все было прибрано, сверкало свежестью и чистотой. Не располагая достатком, Татьяна Михайловна всегда старалась угостить «деток» каким-нибудь лакомством, чаще всего — вкуснейшими блинчиками. Гости понимали ее отношение, благодарили и, отходя от стола, оставляли на тарелке один блинчик, как принак сытости и хорошего воспитания. У нее всегда находились интересные книжки. К ним мы относились особенно бережно, обязательно возвращали, думая, что их читал Антон Семенович. После короткого совещания в штабе Антон Семенович сообщил дежурному о своем убытии в Харьков на несколько дней. Заместителем оставил политрука Барбарова.

Мать… Мама. Обыденная, привычная и будто бы вечная. И вдруг ее не стало… и больше никогда не будет. Каждый из нас, потерявший мать, понимал глубину сыновнего горя. Под тяжелым впечатлением вспомнилось мне и мое детство, моя мама. Вся ее родня была религиозна, с моим отцом — «безбожником» постоянно вела бой. Вернувшись с фронтов гражданской войны, отец продолжал работу на своем заводе ВЭК в Харькове, где мы постоянно жили. Днем на заводе, вечерами дома, при керосиновой лампе, насекал напильники. Вставал рано и до ухода на завод тоже работал. Из детей я — старший. По утрам сидел у окна и слушал заводские гудки, чтобы напомнить о них отцу. После второго гудка отец бросал наковальню и бежал три километра на завод, боясь опоздать. Мать оставалась дома. Когда отца не было, приходили бабушки и сестры матери, мои тетки, и настраивали мать против «антихриста». Одна тетка заставляла мать отрубить отцу голову, когда он спит. Меня часами заставляли стоять перед образами и читать молитвы, в которых я не понимал ни одного слова. За ослушание ставили на колени на пшено или соль. Мать плакала, жалея меня. Незадолго до прихода отца родственники разбегались. Так продолжалось до той поры, когда к несчастью нашей семьи отец потерял зрение. Для него это было страшно. Он любил читать, хорошо рисовал, играл на струнных инструментах, смешно копировал попов. И вдруг в его молодом возрасте все переменилось, он стал беспомощным инвалидом. Вот тогда давление на мать усилилось. Родня требовала бросить отца, а «щенков» забрать, угрожала ей родительским проклятьем. Кроме меня было еще трое — братья Костя, Андрюша и сестра Шура, совсем еще маленькие.

Настал день, когда к высокому крыльцу нашего дома подкатила подвода и какие-то люди, спокойные и равнодушные, стали выносить вещи. На возу пристроили моих братьев и сестру. А я уперся и на подводу не сел. Все казалось тяжелым сном. В пустом доме осталась кровать отца, наша детская кровать, на которой спали все братья, нарисованная отцом картина и два фикуса. В пустых комнатах каждый звук заставлял вздрагивать. Мы остались с отцом одни. Поздно вечером пришла мать. Я забился в угол и смотрел на нее, не мигая, словно застыл. Мать подошла, мягко положила руку на голову и, тихо плача, спросила: «Ты не забудешь маму?» Вскоре отец пошел проводить маму к ее родным. В руках он нес два вазона с фикусами. О чем-то мирно говорил с мамой, а я шел сзади, ничего не слыша, в туманной вечерней игле едва различая их фигуры. Вдруг из палисадника метнулся темный силуэт, и я услышал голос тетки: «Довольно парочкой ходить!» Не видя меня, она подбежала к отцу и стала бить его по спине. Я подскочил и увидел в ее руке нож. Она продолжала вонзать его в плотное касторовое пальто отца. От боли он поводил плечами, но продолжал идти, только и сказав: «Да отстань ты от нас!» Тогда, забежав спереди, она ударила отца ножом в лицо и скрылась. От ужаса я не мог даже крикнуть.

Отец поставил вазоны на землю и застонал. Матери возле нас я не увидел. Отец сидел на корточках, а я смотрел на рану, из которой текла кровь. Просить помощи не у кого — улица безлюдна и темна.

— Папа, папочка! — наконец вернулась ко мне речь. Тебе очень больно? — Я гладил его по голове и лицу, не зная что делать, лишь размазывая кровь.

— У меня не это болит, сынок. Пойдем скорее домой. — Он взял меня на руки. Прижавшись к отцу, я дрожал в ознобе, не попадая зуб на зуб.

Вспоминая эти страшные минуты, не могу понять, за что на отца свалилась такая жестокость богобоязненных святош? Неужели за добро, которое он делал всей родне, Надрываясь на работе, помогая в тяжкое голодное время! Мама, моя мама! Зачем ты так поступила, и что я тебе скажу, когда стану совсем взрослым? А может, и больше не увижу тебя?

Татьяна Михайловна любила и берегла Антона Семеновича даже взрослого и сильного. А он для нас, его воспитанников, всегда оставался примером выдержки и мужества в самые горькие дни.

Забуду ли как по утрам по дорожке, обсаженной цветами, шагал Антон Семенович в свой кабинет. Его шаги с чуть развернутыми носками четко отстукивали по плиткам тротуара. Точеная фигура олицетворяла спокойную уверенность наступившего дня. Возможно, что утренний путь от его маленького дома в большой был той прогулкой, которая дарилла ему свет ласковых лучей, голубизну неба, шорох листьев, дуновение ветерка, запах цветов — короткое отступление в мир душевного покоя.

Возможно, что в нескончаемом движении вокруг него, в звоне детских голосов, в гуле токарных станков, визге ленточных пил, перестуке пишущей машинки, в проникающих звуках городских строек, в спорах с педагогами — тогдашними «вершителями» детских судеб — он черпал новые силы и глубину веры в справедливость своего дела.

Переписка с Алексеем Максимовичем Горьким, в которую нас посвящал Антон Семенович и которая прямо нас касалась, как живых участников «великого эксперимента», радо вала его. Вместе с ним мы сознавали, что где-то на Капри есть родной и близкий человек, чутко и бережно относящийся к нам — росткам нового, небывалого в истории, посева революции, и к Антону Семеновичу — туманному, мужественному творцу, отстаивающему ленинские заветы воспитания новых людей, «удивительному человечищу».

Домой ехали с Антоном Семеновичем, вернувшимся с похорон матери и догнавшим нас возле Ялты.

Загорелые, повзрослевшие, поздоровевшие душой и телом, влетели мы в родной дом.

Обещания Соломона Борисовича исполнились. Заканчивалось строительство кирпичного дома ИТР, вынесенного за футбольное поле в лес.

Внутри здания засверкал свежими красками спортзал. Будто и не было здесь деревообделочных станков. Их место заняли канат для лазания, конь, трапеции, даже маты. За дальней стенкой — души для мальчиков и девочек. Войти в зал еще нельзя, полы окрашены в прошлую ночь.

Смотрим и глазам не верим: как мог наш Соломон пойти на такое расточительство!

— Ура! Качать Соломона Борисовича! — не выдержали пацаны, опомнившись от сказочного видения. Нервы Когана не выдержали. Блеснула слеза. Он расслабленно ответил на крепкое рукопожатие Калабалина и как бы про себя заметил:

— Разве я барахольщик? Вы еще не то увидите!

Аврал начался с налета, как только закончили осмотр. Раскрепили участки. Походная система взводов перешла в отрядную. После крымского отдыха все работали с наслаждением, выскребая, подчищая, выметая грязь. Заулыбались взрыхленные, политые цветники. Каждый цветок кланялся под струями поливалок, словно благодаря своих избавителей от ига черствых людей. Выметенные дорожки перед домом и в саду посыпали свежим песком. Единственный тротуар, от углов здания до парадного входа, вычистили, ополоснули водой.

Дебри тыла с головоломными лабиринтами и баррикадами подпали под экстренную обработку. Их защитники не выдержали натиска. Пылали костры, пожирая очистительным огнем мусор и рухлядь.

Внутри здания уборка затянулась до позднего вечера. В сверкающие чистотой спальни вносили проветреииые одеяла и матрацы, стелили чистые простыни, заправляли кровати, натирали паркет и думали: как в гостях ни хорошо, а дома лучше.

Постепенно отрешаясь от курортного праздника, переходили к трудовым будням.

Наступило время школы. Появились заботы у кандидатов на рабфак.

Рабфак! Это была ступень к дальнейшему образованию рабочего человека, перспективаучебы в институте, возможность стать инженером, о чем часто говорил нам Антон Семенович. И разве не было у нас группы рабфаковцев из колонистов-горьковцев, которые уже стали на этот светлый путь?

Институт мог взять студентов на второй и третий курсы. Но кто решится сдавать экзамены без подготовки? А где жить? Коммуну превратить в ночлежку? Педагогический совет ‚и совет командиров были поставлены перед сложной проблемой: как быть, что делать? И решение вытекло из жарких споров; предложений, коллективной догадки: а не сможем ли сами открыть свой рабфак, как отделение Машиностроительного института? Перспектива заманчивая, но как ее осуществить? Кто разрешит и узаконит, где взять оборудование кабинетов, преподавателей, как их разместить? Дебаты были бурными, продолжительными. ССК Харланова, не справляясь с разгоряченными ораторами, с шумом, перешедшим парламентские рамки, обратилась за помощью к Антону Семеновичу.

Он встал. Что-то было в его лице строгое и торжественное, в то же время отвлеченное от конфликтного собрания. У него не было намерення водворить порядок. Что-то новое лучилось в его глазах, как у человека, принявшего важное решенне. Его внутренний порыв, сжатый тугой пружиной, собранная фигура привлекли к себе внимание. Все смотрели на него, как на взведенный курок.

— В самом деле, почему бы нам не открыть свой раб-фак! — сдержанным тоном начал Антон Семенович. — Мне думается, нашей жизнью мы давно к этому подготовлены. Если институт предлагает второй курс, почему мы не можем сами начать с первого! Нет сомнения, что и на второй у нас уже есть способные кандидаты. Наш преподавательский состав без больших замен перестроится. Если понадобится, дополнительно примем новых учителей, исходя из программы и новых дисциплин. Что касается разрешения на организацию рабфака, оборудования кабинетов и всего остального, то это прошу возложить на меня. Думаю, разрешат. Через два дня у нас будет рабфак, даю вам честное слово!

Перед советом командиров стоял человек, в которого беззаветно верили. Наступила разрядка. Заговорили, зашумели, просили слова.

Мы помнили один любопытный случай. В один из зимних вечеров, в прошлом году, Антон Семенович читал нам письмо Алексея Максимовича Горького. В кабинете полно ребят. Неожнданно потух свет. Это случалось не часто. Сидим, тихо переговариваемся, не знаем, сколько продлится досадная темнота. За окнами кружилась вьюга. Прошло некоторое время в тишине. И вдруг резкий голос Антона:

— Да будет свет! Раз! Два! Три! — размеренный счет сопровождался громкими хлопками в ладоши.

По счету «три» ярко вспыхнула лампочка. Что же это — колдовство или фокус? Чем руководствовался Антон Семенович, какие силы подсказали ему миг появления света? Пораженные невероятным явлением, Застигнутые врасплох, мы ежились под ярким светом.

Этот случай помнили всегда, не находя разгадки… А теперь после ясных слов Антона Семеновича будто снова вспыхнул свет, и все увидели камни, о которые спотыкались. …Жизнь все шире распахивалась передо мной, и этот неоглядный простор напоминал мне мой исступленный восторг, когда в крымском походе, вместе со всеми, по горной дороге взошел я на крутой перевал.

То была, грань между тем, что было, и что теперь предстало перед глазами. Слева все заполнило огненное зарево, от которого нет сил оторваться, увидеть что-то другое. Из необозримой глади выплывал огромный шар легко и плавно, словно подталкиваемый невидимой сильной рукой из глубин моря. Вот он оторвался от горизонта, поплыл. Все ожило, засверкало искрами — и море, и небо, и земля. Осветились розовым сиянием отвесные скалы, острыми шпилями уходящие ввысь и падающие куда-то в пропасть. С высоты, как из-за гигантского занавеса, открылся легкий простор воздуха, неба, моря. Море, спокойное, чистое, казалось просвеченным до дна.

От берега по склону всходила к нам полоса сплошной зелени, сверкающей невыразимо прекрасными переливами света и тени. Все покоряло, в груди останавливалось дыхание, хотя воздух был легок, свеж, наполнен неизведанным смешением запахов.

И вдруг, как провозвестник начала дня, как гимн всему живому, грянул «Интернационал.

В груди сдавило, перехватило дыхание… и покатились слезы. Отчего? Может быть, детские душевные силы не в состоянии справиться с обилием вошедшего счастья? Может быть, ошеломила награда за все невзгоды прошлой короткой жизни? Может быть, это — очищение от человеческой скверны и полет в будущее?

Кто знает, что потрясло так неожиданно и сильно в эти короткие минуты?!

Очнувшись, я почувствовал, что такая же душевная буря коснулась и моих товарищей! Как хорошо, когда они — рядом!

…Много трудностей и тяжких испытаний еще выпадет на долю моих друзей — товарищей по коммуне. Им со всем советским народом возводить гиганты металлургии, перегораживать плотинами реки, штурмовать высоты и глубины, ковать оружие для родной Советской Армии; в пехотных цепях, за рычагами танков и штурвалами боевых самолетов, у артиллерийских орудий спасать Отчизну и весь мир от фашистской чумы; становиться ударниками труда, учеными, героями. Это уже тема другой книги.