Graeme Simsion

THE ROSIE RESULT

The Rosie Result — Copyright © Graeme Simsion, 2019

Стоя на кухне на одной ноге, я был занят тем, что открывал устрицы. Тогда-то и начались проблемы. Не будь я ученым, отлично осознающим склонность человеческих существ видеть закономерности там, где их не существует, я мог бы прийти к выводу, что некое божество карает меня за грех гордыни.

Дело было в середине дня. Час или два назад я заполнял аттестационную анкету и добрался до такого вопроса: «Что вы считаете вашей главной сильной стороной/сильными сторонами?»

Словесная конструкция выглядела какой-то туманной: не уточнялся ни контекст, ни уровень обобщения. Очевидный ответ: «Квалификацию в области генетики». Но это явно подразумевалось должностью — профессор генетики. Мои знания о миксоидной липосаркоме скоро не будут иметь особого значения сами по себе, полагал я, ибо мой исследовательский проект на эту тему близится к завершению. «Объективность и высокий уровень интеллекта»? Из этого могут сделать вывод, что я как бы намекаю, будто некоторые представители академических кругов лишены этих качеств. В действительности это так и есть, однако указывать на данное обстоятельство, по всей видимости, бестактно. Мне требовалось всеми силами избежать бестактности.

Я все еще искал ответ, когда Рози пришла домой.

— Что это ты делаешь в пижаме? — осведомилась она.

— Готовлю обед. В многозадачном режиме. Одновременно с кулинарной работой решаю проблему и приседаю на одной ноге.

— Я хочу сказать — почему ты в пижаме?

— Потому что в процессе приготовления пищи имел место небольшой инцидент. Он включал в себя взрыв каштанового ореха. Я пытался ускорить процесс, повысив температуру. Следствие — растительное масло на различных поверхностях. — Я указал на потолок, где виднелись характерные пятна. — Это затронуло и мою одежду. Я избежал дальнейших потерь времени, сразу же переключившись в режим пижамы, вместо того чтобы надевать промежуточный костюм.

— Ты не забыл, что Дейв с Соней придут обедать?

— Разумеется, не забыл. Сегодня вторая среда месяца. День, когда я меняю насадку зубной щетки.

Рози как могла передразнила мой голос (признак того, что она в хорошем настроении):

— «Гости. Пижама. Комбинация некорректная».

— Дейв и Соня видели меня в пижаме. Когда мы ездили на мыс Канаверал…

— Лучше не напоминай.

— Если у меня есть время на смену наряда, я лучше посвящу это время аттестационной анкете.

И я разъяснил свою проблему.

— Да просто напиши то же самое, что писал в прошлом году.

— Я не заполнял эту анкету в прошлом году. А также в позапрошлом. А также…

— Ты уже двенадцать лет в Колумбийском — и тебе ни разу не устраивали аттестацию?

— Анкету я никогда не заполнял. Всегда возникает какая-то более приоритетная задача. К сожалению, Дэвид Боренштейн настаивал. Угрожал, что если завтра моя анкета не будет у него на столе, в заполненном виде, то он применит ко мне меры дисциплинарного характера. Не конкретизировал, какие именно.

— И ты застрял на вопросе про сильные стороны?

— Совершенно верно.

— Напиши просто — «решение проблем». Отличный ответ. И не из тех, которые тебе потом припомнят: мол, вот ты написал, а на самом деле… Если ты не найдешь средство от рака, никто не скажет: «Но вы же написали, что хорошо умеете решать проблемы».

— Тебе тоже встречался такой вопрос?

— За последний месяц — всего-навсего раз двадцать.

Проект в области медицинских исследований, которым занималась Рози, тоже подходил к концу, и она подыскивала себе более высокую должность. Это оказалось непросто, поскольку большинство таких позиций подразумевали и клиническую работу. Она аргументировала свою точку зрения так: «Я дерьмовый врач, зато хороший исследователь. Зачем тратить время на то, что у меня плохо получается?» Раньше я применял ту же логику к аттестационной анкете.

— Вероятно, ты при этом давала упомянутый тобой оптимальный ответ, — предположил я. — «Решение проблем».

— Обычно я отвечаю «хорошо умею работать в команде», но в твоем случае…

— Мне это могут припомнить.

Рози рассмеялась:

— Я сама все заполню до конца, так что у тебя как раз будет время привести себя в приличный вид. Это и есть работа в команде, видишь? — Вероятно, она заметила выражение моего лица. — Когда я закончу, можешь проверить.

Обрабатывая оставшиеся устрицы, я размышлял над предложением Рози. У меня вызывал чувство удовлетворения тот факт, что мой партнер выявил во мне качество, которое я сам прежде не осознавал. А я ведь действительно хорошо умею решать проблемы!

Моим преимуществом мог считаться нетипичный (другие использовали в таких случаях слово «чудноватый») подход к анализу ситуаций и реагированию на них. За мою двадцатипятилетнюю карьеру он неоднократно позволял мне преодолевать различные повседневные препятствия и инициировать серьезные прорывы (не только в области научных исследований). Кроме того, он принес существенную пользу и моей личной жизни.

В двадцать лет, будучи студентом, специализирующимся в области компьютерных наук, я обладал слишком низкой социальной компетентностью даже по меркам двадцатилетних студентов, специализирующихся в области компьютерных наук. Мои перспективы найти партнера следовало оценивать как нулевые.

Теперь же, во многом благодаря сознательному применению методик решения проблем, я профессионально занимался увлекательной и хорошо оплачиваемой работой, был женат на самой красивой в мире и самой совместимой со мной женщине (Рози), являлся отцом талантливого и счастливого десятилетнего ребенка (Хадсона), который и сам уже демонстрировал признаки того, что становится мастером инновационного решения проблем.

Я выявил биологического отца Рози среди шестидесяти пяти кандидатур, спас бизнес моего друга Дейва (производство и продажа холодильников) от финансового коллапса, а кроме того, после детального анализа клиентских предпочтений в баре, где мы с Рози работали на полставки, придумал коктейль, который получил затем приз «Выбор жителей Нью-Йорка».

Состояние моего здоровья было превосходным — отчасти благодаря регулярным урокам боевых искусств и фитнес-программе, каковую мне удалось интегрировать в другую мою деятельность. Мне оказывала психологическую поддержку наша мужская группа — в лице Дейва и бывшего музыканта по имени Джордж.

За более чем двенадцать лет брака мое творческое мышление породило житейский распорядок, вполне отвечавший живому и непосредственному темпераменту Рози, однако позволявший не идти на неоправданные жертвы, от которых страдает эффективность. Я бы предпочел большее количество секса, однако частота соответствующих актов и так превышала среднее значение для наших возрастов и общей продолжительности наших отношений. К тому же она была неизмеримо больше, нежели до моего знакомства с Рози.

Единственным заметным пятном на этом безупречном фоне являлось прекращение моей долгой дружбы с Джином, моим наставником. Но даже с учетом данного фактора следовало признать: кривая на графике моей удовлетворенности жизнью, если бы я отслеживал этот параметр, ныне находилась бы в области своего максимума.

Я вернулся к устрице, которая до сих пор не предоставила точку входа для моего ножа. В нижнем ящике стола имелся целый набор инструментов, включая и плоскогубцы. Если я обломаю ими край устричной раковины, то создам просвет, в который можно будет вставить лезвие. Я позволил себе несколько мгновений удовлетворения. Дон Тиллман, Лучший Решатель Проблем в Мире.

Тут появилась Рози с моим ноутбуком в руках:

— Что ты хочешь написать насчет областей, в которых ты желал бы усовершенствоваться? Я поставила — «мода».

— Ты уже упоминала о пижаме.

— Я шучу. Но вообще-то всегда есть в чем себя улучшить. Это у тебя туристские носки, да?

— Многоцелевые. Чрезвычайно теплые.

Я повернулся к ней, следуя известной социальной конвенции, согласно которой люди смотрят друг на друга во время устного общения. Одновременно я, удерживаясь на одной ноге, опускался вниз, чтобы получить прямой доступ к плоскогубцам, вытягивая свободную ногу так, чтобы рабочая голень сохраняла вертикальное положение, требуемое при выполнении подобных приседаний. Одной рукой я тянулся к ящику, в другой находились устрица и нож.

Погрузив руку в ящик, находившийся у меня за спиной, я ощутил повсеместную клейкость. Когда я позже мысленно вернулся к этой ситуации, суть произошедшего стала очевидна. Недавно Рози велела Хадсону положить принадлежности для завтрака на место после использования. Видимо, в процессе уборки со стола он мысленно концентрировался на какой-то другой теме, поэтому и поместил бутылку с кленовым сиропом в произвольно выбранный ящик, при этом положив ее набок и не закрутив крышку.

Я стремительно отдернул руку — примитивная реакция на неожиданное. И в результате потерял равновесие.

Оптимальным решением было бы возвращение приподнятой ноги на пол. Но я, инстинктивно не желая прерывать упражнение, ухватился за другой ящик, который не оказался в достаточной мере зафиксированной опорой. По-видимому, я поскользнулся на растительном масле, оставшемся на полу после взрыва каштана. Итоговым результатом стало мое падение на пол — впрочем, не очень болезненное.

Рози захохотала.

— Многозадачность, — проговорила она. — Тебе явно стоило бы подтянуть многозадачность. — И тут же: — Вот черт, ты порезался!

Ее диагноз оказался верным. Нож вонзился мне в заднюю часть голени. Рози опустилась на колени, чтобы осмотреть область поражения.

— Ни в коем случае не передвигай его! — Хадсон стоял в дверном проеме, также облаченный в пижаму, как всегда, по средам после школы.

— Ничего-ничего, — отозвалась Рози. — Он не повредил позвоночник.

— Откуда ты знаешь? — осведомился Хадсон.

— Я же врач, забыл?

Аргумент не отличался убедительностью, если учесть, как сама Рози оценивала свою компетентность в качестве практикующего медика. Нож вошел на некоторую глубину, и на полу начала образовываться лужа крови.

— Надо скорую вызвать, — заявил Хадсон.

— Прекрасная идея, — заметил я.

— Где твой телефон? — спросила Рози.

— В своем чехле. Собственно, я на нем лежу.

— Не двигайся! — вскричал Хадсон, вклиниваясь между Рози и мною.

— Можно нам воспользоваться твоим телефоном? — спросил я у Рози.

— Хадсон, иди посмотри у меня в сумочке.

— Ты обещаешь, что не будешь его передвигать? Обещаешь?

— Обещаю. Давай, притащи мой телефон.

— Вероятно, меня повезут в больницу, — предположил я. — К тому времени проблемная устрица уже, по-видимому, достаточно расслабится, чтобы ее можно было открыть традиционным способом.

— Дон, выкинь ты из головы этот ужин.

— Тебе надо будет подать аттестационную анкету. Поскольку дедлайн…

Хадсон вернулся с телефоном Рози. Она ткнула пальцем в экран и изрекла: «Вот дрянь». Я сделал вывод, что аккумулятор ее аппарата разряжен: такое нередко имеет место, так как она не придерживается четкого режима подзарядки.

По счастью, в дверь позвонили. Явились Дейв и Соня — самозанятый специалист и финансовый контролер (соответственно). Я подумал: почти наверняка хотя бы один из них имеет при себе работоспособный телефон. Хадсон нажал на кнопку, отпирающую электронный замок.

Соня, как нетрудно было предсказать, одновременно продемонстрировала истеричность, критичность и практичность:

— О господи, я прямо так и ждала, что в один прекрасный день с тобой что-нибудь такое стрясется. Просто безумие какое-то — приходишь домой с работы и вынужден готовить. Ты двигаться можешь?

— Не надо об этом, — предостерегла ее Рози. — Просто вызови скорую.

— Уже набираю, — сообщил Дейв. — Ты не против, Дон?

— Совершенно не возражаю.

Рози безмолвно смотрела на свой телефон.

— Все в порядке? — спросила Соня. Вопрос прозвучал несколько странно, однако Рози, вероятно, интерпретировала «в порядке» как «в порядке, если не считать того, что Дон лежит на полу, истекая кровью, а Дейв вызывает скорую помощь».

— Я работу получила. — Рози повторила это громче, после чего начала плакать. — Я работу получила. Ту самую, про которую думала, что она мне вообще не светит.

— Какую именно работу? — спросил я, глядя на нее с пола.

— У Иуды.

Имелся в виду профессор Саймон Лефевр, ее бывший коллега, обитающий в Австралии. Он несколько лет «встречался» с нашей подругой Клодией, пока его не застали за актом измены ей.

— Иуда переезжает в Нью-Йорк? — уточнил я.

— Нет, это там, в Мельбурне. Так и знала, что ты тогда не слушал.

По всей видимости, я тогда все-таки слушал, однако игнорировал факторы, касающиеся кадрового состава и местоположения, чтобы сосредоточиться на действительно важных параметрах. Я мог бы найти место в университете, где бы мы ни проживали, тем более что соображения статуса меня не заботили. Теперь пришла очередь Рози продвигать свою карьеру — после того, как она несколько лет брала на себя основную долю рисков, сопряженных с выращиванием Хадсона.

— А что, из-за этого будут какие-то сложности? — спросила у меня Рози.

— Разумеется, нет. Новость великолепная. И мне уже не понадобится заполнять аттестационную анкету. Более того, нам следует выпить, чтобы это отпраздновать. Незамедлительно.

Рози покачала головой:

— Мы возвращаемся домой. Надо мне Филу позвонить. (Фил — это отец Рози.)

Мысль о грядущих успехах Рози стала более чем адекватной компенсацией боли в моем коленном сгибе. Кривая удовлетворенности жизнью снова пошла вверх. В последний раз. Я заметил, что Хадсон стоит в дверях, сжимая голову обеими руками.

Возможно, дело тут было в необычной зрительной перспективе, открывавшейся с пола, в сочетании с тем фактом, что Хадсон был одет в пижаму; но меня поразило, как сильно он успел вырасти и при этом — каким юным до сих пор выглядит. Темные волосы (нехарактерно длинные, если учитывать его возраст), очки в черной оправе: он чрезвычайно походил на десятилетнего меня, и явно огорченное состояние лишь усиливало это сходство.

На кухне воцарилось молчание. Все мы воззрились на Хадсона.

— У тебя все в порядке? — осведомилась Соня.

— Нет. Я не хочу в Австралию. Я не хочу менять школу. И вообще я не хочу ничего менять.

К июню наше положение существенно изменилось. Мы переехали в дом с тремя спальнями, расположенный в «модном» ближнем пригороде Мельбурна под названием Норткот, откуда можно быстро доехать до университета на велосипеде. У нового жилища имелся сад, гараж и достаточно пространства для библиотеки научно-фантастических романов, которую собирал Хадсон и которая теперь распространилась за пределы его комнаты — в коридор.

Мое подколенное сухожилие постепенно заживало. Рози работала у Иуды, Хадсон посещал школу, а я нашел себе место профессора генетики. Все это вполне вписывалось в диапазон возможностей, на который мы рассчитывали в ходе предварительного планирования.

Однако за это же время возникло пять новых проблем. Вот они (в порядке возрастания остроты):

1. Проблема нахождения средства от рака. Я присоединился к исследовательскому проекту по оценке различных индивидуальных подходов к лечению онкологических заболеваний — подходов, учитывающих генетические особенности пациента. Работа обладала большой потенциальной ценностью, однако я обладал недостаточно высокой квалификацией для такого занятия. Научного руководителя проекта очень впечатлил мой диплом специалиста по информатике, но эта сфера чрезвычайно сильно изменилась за двадцать девять лет, прошедшие с тех пор, как я переквалифицировался в генетика. Я отказался от всех факультативных видов деятельности (в том числе от айкидо и карате), чтобы ликвидировать свое отставание, однако онлайн-курсы отнимали время и интеллектуальные ресурсы, которые требовались мне для решения более серьезных проблем.

Уже дав согласие стать одним из участников проекта, я узнал, что Ласло Гевеши, мой друг, работающий на физическом факультете, также подавал заявку на участие. Это была бы идеальная кандидатура, но он, что вполне предсказуемо, «плохо показал себя на собеседовании». Он не мог назвать в качестве своих сильных сторон «умение работать в команде» или «хорошее чувство моды и стиля». Впрочем, страдающие онкологическими заболеваниями едва ли стали бы жаловаться, что средство от их недуга открыл человек, работающий за компьютером в велосипедном шлеме и велосипедных же очках.

Для меня тут имелся и личный аспект. У моего отца был рак простаты, уже не на первой стадии, и мать была очень рада, что мы возвращаемся в Австралию. Я объяснил ей, что, к тому времени как результаты моих исследований сколько-нибудь повлияют на клиническую практику, отец наверняка умрет если не от рака, то от старости.

Я не исключал, что вопрос недостаточной профессиональной компетентности решится сам собой — из-за второй проблемы.

2. Возмутительная ситуация на лекции по генетике. В результате допущенной мной ошибки при вынесении суждения для меня возник определенный риск увольнения. В скором времени мне следовало предстать перед дисциплинарной комиссией, и задача по тщательной подготовке моей защиты перед лицом предъявленных обвинений уже отняла у меня сто двадцать восемь часов, если не учитывать перерывы на сон.

Рози предложила радикальное решение:

— А ты пошли их к чертям собачьим. В частном секторе сможешь в два раза больше получать. И никаких лекций.

Она убедила меня предложить свои услуги одной небольшой компании, которая занималась редактированием генома.

— Ты же это дело обожаешь, — заявила Рози. — Вечно рассказываешь про редактирование генома. Вот тебе шанс реально за него взяться.

— Я не обладаю необходимыми познаниями.

— Ну так научишься. Ты ведь сейчас и так каждый вечер только и делаешь, что учишься, разве нет?

Собеседование прошло неожиданно гладко. Мой потенциальный работодатель, Дан Мин, женщина приблизительно сорока лет, чей энтузиазм граничил с маниакальностью, показала мне лабораторию, попутно сообщив, что скоро исследователи переедут в новое помещение.

— Мы изменяем мир. Каждый день решаем неразрешимые проблемы. Как можно не хотеть тут работать?

Ответ: я опасался применять свои профессиональные навыки — и навыки межличностного общения — за пределами академического мира. Мне казалось, что это сопряжено с немалым риском. Тем не менее это означало, что у меня все-таки есть варианты. В отличие от моего друга Дейва.

3. Катастрофическое положение Дейва. Мой друг Дейв также перенес травму коленной области и в настоящее время не мог выполнять функции инженера холодильных установок. Из-за особенностей американской системы компенсаций по временной нетрудоспособности, или из-за его неудачной страховой политики, или вследствие того факта, что инцидент произошел не на работе, а в баре, он пребывал в тяжелой финансовой ситуации. Соня, которая недавно произвела на свет их второго ребенка (зачатого, как и первый, методом экстракорпорального оплодотворения), вынуждена была выйти на работу раньше запланированного срока. Теперь уход за младенцем вошел в сферу ответственности Дейва, и он не выказывал особого удовольствия по поводу своей новой роли. Рози отнеслась к этому критически:

— Скажи ему: добро пожаловать в клуб. Женщины занимались этим всегда.

Вероятно, восстановлению здоровья Дейва препятствовал его ненормально высокий вес (индекс массы тела на момент нашего с Рози отбытия из Нью-Йорка: тридцать пять). Во время наших еженедельных бесед по скайпу я призывал его поменьше есть и уделять побольше времени реабилитационным упражнениям. Неуспехи Дейва на обоих направлениях, судя по всему, свидетельствовали о каких-то отклонениях его душевного состояния от нормы. Мне как члену команды его психологической поддержки требовалось отыскать способ это исправить.

4. Рози на распятии. Название этой проблеме дала Рози, основываясь на известном цикле романов Генри Миллера. На самом деле упомянутый цикл именуется «Роза распятия», так что лично я не стал бы проводить здесь параллель.

Рози пригласили возглавить проект по изучению биполярного расстройства (предполагалось, что он начнется с пилотного исследования). Это и была та «работа мечты», которая подтолкнула нас к смене места жительства. Затем, в наши первые месяцы после возвращения в Австралию, Хадсон столкнулся с некоторыми трудностями на послешкольных занятиях, и Рози, с согласия Иуды, ее менеджера, сократила свое время пребывания на работе, чтобы иметь возможность забирать сына из школы три дня в неделю. Остальные два дня эту обязанность выполнял Фил, ее отец.

Впоследствии, когда шла подготовка финансовой заявки по основному проекту, Иуда использовал рабочий статус Рози («неполная занятость») как повод сместить ее с позиции научного руководителя проекта.

— Даже не посоветовался со мной. Просто отдал мою работу Стефану.

— Следовательно, тебя понизили?

— Должность какая была, такая и осталась. Но я теперь не руковожу исследованиями.

— Значит, никакой менеджерской работы? Никаких заседаний? Никакой мороки с проблемами подчиненных? Ты так много жаловалась по поводу этих пунктов. Невероятно. И ты добилась этого — и тебе даже не пришлось демонстрировать свою некомпетентность. Нам следует это отметить.

— Дон, я хочу руководить исследованиями.

— Значит, нам стоит изучить альтернативные программы школьного продленного дня, которые могут позволить тебе вернуться к работе в полноценном режиме.

— Нет. Хадсону надо проводить время хотя бы с одним из нас. И мы знаем, кто это должен быть.

Мы уже обсуждали данный вопрос. Будучи старше Рози, а кроме того, длительное время проработав в режиме полного дня без значительных перерывов, я имел существенно более высокий доход по сравнению с ней. То, что Рози сократила число рабочих часов ради того, чтобы вновь сидеть с Хадсоном, лишь укрепляло этот порочный круг.

Я рассматривал проблему Рози на распятии как вторую по важности. По этому показателю она уступала лишь соображениям о счастье нашего ребенка.

5. Проблема адаптации Хадсона. Реакция Хадсона на переезд оказалась вполне предсказуемой. Подобно мне, он негативно воспринимал какие-либо модификации устоявшегося порядка вещей. Это был рациональный отклик на необходимость заново осваивать или заново оптимизировать некую область жизни, в которой и так все было хорошо. Однако некоторые жизненные перемены неизбежны. Для Хадсона такие перемены (в особенности связанные с детским садом, дошкольными занятиями и собственно школой) были травматичными, и их воздействие на него зачастую продолжало проявляться и после перемены как таковой.

В Нью-Йорке, через несколько недель после того, как Хадсон начал ходить в школу, его учительница отошла от своей обычной практики провожать детей после окончания учебного дня, чтобы передать их родителям. Хадсон не запомнил маршрут от класса до школьных ворот и не успел подружиться с кем-либо, кто мог бы обладать такими познаниями. Один неверный поворот привел к тому, что он заблудился — к счастью, в пределах пришкольной территории, однако, к тому времени как Рози получила доступ на означенную территорию и установила местоположение Хадсона, тот уже был чрезвычайно расстроен.

Это происшествие стало лишь первым в череде нескольких схожих инцидентов, большинства из которых можно было бы избежать, заблаговременно известив Хадсона, что ему понадобится запоминать местонахождение различных пространственных ориентиров и схему необходимых поворотов. Однако школа интерпретировала случившееся как сознательные действия с его стороны («он куда-то забрел»), а не как вполне предсказуемое последствие того факта, что мозг Хадсона не оснащен функцией бессознательной записи проходимых маршрутов.

Рози не имела возможности работать в полноценном режиме, пока Хадсон не «освоился» в другой начальной школе. В течение некоторого периода времени ее единственным оплачиваемым занятием являлось приготовление вместе со мной напитков в коктейль-баре.

Хадсон демонстрировал значительный разброс показателей успеваемости по школьным предметам. Математика: отлично. Спорт: чудовищно. Английский язык: превосходно. Чистописание: абсолютно неразборчиво. Естественные науки: готов к более серьезным вызовам. Искусство: не готов. Дома он с удовольствием предавался чтению, предпочитая его всем другим видам деятельности.

Во взрослом мире неравномерное распределение способностей ценнее, нежели посредственность во всем. Для меня не имеет никакого значения, насколько эффективно мой врач умеет ударять палкой по мячу (или добираться до работы, не глядя на уличные указатели), но мне бы хотелось, чтобы она была максимально сведуща в сфере практической медицины. Между тем в школе ситуация обратная: там считается явным недостатком, если вы не проявляете ненавязчиво-средних успехов в каждой области (за исключением спорта, где допускаются показатели выше среднего).

Однако в том же Нью-Йорке, в новой школе, учителя и одноклассники Хадсона вроде бы приняли его личностную конфигурацию. У него имелись два друга, мужского и женского пола. Он успешно взаимодействовал с Зиной, дочерью Дейва и Сони. Казалось, все идет хорошо. Это очень контрастировало с моим собственным школьным опытом в австралийской сельской местности, в городке Шеппартон, — то было худшее время в моей жизни.

Вернувшись в Австралию, мы записали Хадсона в частную школу, которая в ходе проведенного мной предварительного анализа различных параметров дала чуть более высокие показатели, чем ближайшая к нам государственная. Она представляла собой комплекс из двух учебных заведений (для начального и среднего образования — «начальные классы» и «старшие классы»), ее программа по математике именовалась «продвинутой», и к тому же руководство школы заявляло, что поощряет разнообразие.

Разнообразие означало, в частности, что там обучаются и представительницы женского пола. Рози полагала, что это чрезвычайно важно.

— Не хочу, чтобы он считал женщин каким-то другим биологическим видом, — объявила она.

В ответ я заметил, что посещал государственную школу, где практиковалось совместное обучение, и в итоге стал рассматривать подавляющую часть человечества как чуждый мне биологический вид.

— Может, и так. Но ты, по крайней мере, имел шанс изучить оба пола.

Хадсон стал посещать эту школу с последней четверти пятого класса. Поначалу нам казалось, что собственно образовательная составляющая ему нравится. Рози выражала беспокойство по поводу отсутствия у сына друзей, но я полагал, что она использует в качестве стандарта свою собственную легкость налаживания социальных взаимоотношений. Хадсон жаловался лишь на плохую организацию программы продленного дня — непоследовательной и не имеющей доступного ученикам расписания. Именно это привело к тому, что Рози решила забрать Хадсона с послешкольных занятий, что, в свою очередь, привело к вышеупомянутой череде событий у нее на работе.

Но теперь, по прошествии восьми месяцев, когда Хадсон уже завершил пятьдесят процентов своего последнего года начального образования[1], мы были убеждены: что-то пошло не так. Успеваемость Хадсона снизилась, и, хотя пометки в его табеле можно было трактовать двояко, Рози пребывала в уверенности, что они призваны сигнализировать нам о «проблемах». Мы договорились о встрече с учителем Хадсона, записавшись на двенадцатый день третьей четверти.

Рози также подозревала, что Хадсон не раз симулировал болезнь, чтобы избежать необходимости являться в школу. Дома, сталкиваясь с какими-то трудностями, он нередко впадал в бурное отчаяние. Проблема зрела, потихоньку росла, как общее недомогание, предшествующее проявлению полного набора симптомов недуга. Я ждал, когда недуг проявит себя, осознавая: как только это случится, данная проблема станет приоритетной на фоне всех прочих обстоятельств.

Телефонный звонок, сигнализирующий об эскалации Проблемы адаптации Хадсона, поступил в пятницу утром, в 10:18. Еще в пять часов утра Рози доставила Хадсона в школу: учащимся предстояла трехдневная поездка в одну из заснеженных горных областей штата. Он уже несколько дней увлеченно рассказывал о предстоящем мероприятии и, казалось, был полон энтузиазма и хорошо проинформирован.

Я находился дома, готовясь к дисциплинарным слушаниям по вопросу о Возмутительной ситуации на лекции по генетике, каковые слушания были назначены на сегодняшний день.

Инцидент, который должен был стать предметом обсуждения, имел место во время последней лекции перед каникулами. Мы завершили прохождение обязательной программы за двадцать четыре минуты до официального окончания лекции, и я увидел возможность применить одну из рекомендаций, почерпнутых мною на семинаре, который меня некогда убедили посетить, и повысить «интерактивность» учебного процесса.

— Есть какие-нибудь вопросы? — произнес я. Раздалось коллективное «ах», редкие аплодисменты и перешептывание. Поощрять вопросы — давняя традиция. Но обычно каждый вопрос отражает лишь то, что заботит одного студента, и представляет минимальный интерес для остальных. Запретив вопросы, я получил возможность упаковывать в каждую лекцию максимальный объем информации.

Одна студентка (по моей оценке, лет двадцати с небольшим) подняла руку:

— Профессор Тиллман, вы верите, что расы имеют генетическую основу?

Она покосилась на женщину, сидящую рядом — возможно, в поисках подтверждения, что вопрос был задан корректно.

— Тема интересная, но она лежит за пределами нашего курса, а следовательно, и экзамена.

Я ожидал, что это положит конец дискуссии, однако, к моему немалому удивлению, другие студенты также дали понять, что хотели бы получить ответ. Тема действительно оказалась интересной.

Для начала я рассмотрел отсылку вопрошательницы к «вере», отметив, что это понятие следует применять в науке как можно реже и с большой осторожностью. За те несколько минут, которые ушли на повторение этой хорошо отрепетированной за годы практики поправки, мое подсознание породило блестящую идею, которая, как я был уверен, могла бы произвести впечатление на участников семинара «Как увлечь ум миллениала».

Мельбурн — один из наиболее разнообразных в этническом отношении мегаполисов мира, и состав присутствующих в аудитории студентов вполне подтверждал это. Многие изучали генетику, намереваясь затем избрать в качестве основной специальности медицину — популярный карьерный выбор для мигрантов и их детей, а также для зарубежных студентов.

Я предупредил аудиторию, что участие в последующих действиях не является обязательным. Затем я пригласил на сцену трех внешне архетипических представителей «трех основных рас» (согласно определению, сформулированному в конце девятнадцатого века): высокую, не очень молодую женщину из Ганы по имени Беатрис (я знал, что она — начинающий врач-терапевт); единственного в аудитории скандинава — датчанина крепкого телосложения, чье имя не было мне известно; а из многочисленных китайских студентов и студенток я выбрал девушку по имени Хунь. Ее небольшой рост и худоба представляли разительный контраст с впечатляющей высотой Беатрис и мускулистостью датчанина.

Негроид, европеоид и монголоид. Я прекрасно знал, что данные термины больше не считаются приемлемыми. Когда я напомнил об этом, студенты выглядели потрясенными. Я заключил, что преподал аудитории запоминающийся урок на тему субъективности и изменчивости классификационных схем. Женщина, задавшая исходный вопрос, теперь осуществляла видеозапись нашего упражнения с помощью смартфона.

Три вызванных мной студента посмотрели друг на друга и расхохотались. Глядя на них, я вполне мог понять, по какой причине ученые прошлого заявляли — совершенно необоснованно, — что такие люди представляют отдельные подвиды Homo sapiens.

На второй стадии демонстрации я намеревался оспорить это упрощенное разделение. Я направил каждого из выбранных трех студентов в определенный угол сцены, после чего обратился к аудитории:

— Рассмотрим эту площадку как основу для графика, построенного в двух измерениях. В нулевой точке находится Беатрис — в силу того, что человечество зародилось в Африке. Хунь располагается на оси X, а студент мужского пола с бледной кожей и голубыми глазами находится на оси Y.

Датчанин прервал меня:

— Я Арвид. Ариец Арвид. Мой прадедушка очень бы гордился, что меня сюда вызвали. Но это как раз, пожалуй, не очень-то хорошо.

Тут и там в аудитории зашептались. Миллениалов явно увлекло упражнение.

Я продолжал:

— Прошу всех студентов расположиться на этом графике в соответствии со своими внешними характеристиками. — Я снова не забыл добавить: — Участие не является обязательным.

Поучаствовать решили почти все. Двумя исключениями стали женщина, задавшая исходный вопрос (она все еще была занята процессом видеозаписи происходящего), и ее подруга. Остальные забрались на сцену и занялись своей пространственной организацией — подобно тому, как мы это проделывали на семинаре в рамках упражнения «Постройтесь по уровню опытности», которое и стало для меня источником вдохновения. Через несколько минут Беатрис покинула свое место в нулевой точке и приблизилась ко мне.

— Профессор Тиллман, вы уверены, что это хорошая идея? — осведомилась она.

— Вы наблюдаете какие-то проблемы?

— У меня-то проблем нет. — Она рассмеялась и указала на небольшую группу вокруг Арийца Арвида. — Но смотреть, как эти парни спорят, кто из них самый белый, — убиться можно!

Дискуссия между индийскими и пакистанскими студентами также шла весьма оживленно.

Когда позиции студентов стабилизировались, я приступил к разбору проведенного упражнения, подчеркнув то, что теперь было совершенно очевидно: мы имеем дело не с обособленными категориями, а со спектром. Точнее, даже со множеством спектров. Я планировал перейти к обсуждению возможных объяснений стремительной эволюции частных физических особенностей, напрямую не связанных с выживанием. В этот момент у меня зазвонил телефон.

Во время лекций мой телефон запрограммирован так, чтобы реагировать лишь на звонки с рабочего номера Рози, каковые звонки, в соответствии с выработанной между нами договоренностью, подразумевают в подобных ситуациях какое-то чрезвычайное происшествие.

— Какого хрена, что там творится? — поинтересовалась Рози в трубке.

Меня несколько смутили ее слова.

— Это ты должна мне сказать, что творится, — заметил я. — Вероятно, ты звонишь сообщить о каком-то ЧП.

— ЧП — это ты. Уже по всему Твиттеру разошлось. Что ты делаешь?

— Ты сидишь в Твиттере? На работе?

— Мне одна колумбийская подруга позвонила.

— Значит, с тобой связался кто-то из Южной Америки — и…

— Подруга из Колумбийского университета. Где ты десять лет работал.

— Двенадцать.

Общую неясность происходящего усугубила еще одна помеха. В лекционный зал вошли три сотрудника службы охраны. Один из них приблизился ко мне, подтвердил мою личность и вывел меня наружу. После этого я больше не являлся непосредственным свидетелем событий, однако из формулировки вызова на заседание дисциплинарного комитета и благодаря визиту Беатрис смог составить некоторое представление о том, что воспоследовало.

Если коротко: многочисленные сообщения, размещенные в Твиттере, живописали меня как адепта именно тех расовых теорий, которые я стремился развенчать, а кроме того, как сторонника дискриминации, евгеники и публичного унижения человеческого достоинства.

Всем студентам, посетившим данную лекцию, предложили помощь психотерапевта, а один подал официальную жалобу. Шумиха в соцсетях привела к появлению в традиционных средствах массовой информации трех авторских колонок, посвященных мне. В них неверно трактовались факты и заявлялось, что мое поведение — симптом распространенного общественного недуга. Это было для меня внове: я успел привыкнуть, что меня порицают за необычность, а не за типичность. Лишь один журналист связался со мной при подготовке своей публикации, и статья, которую он написал, показалась мне точной и взвешенной. К сожалению, он был (цитирую Рози) «чокнутым правым», и его взгляды по вопросам, не связанным с обсуждаемой темой, позволяли предположить, что университет отнесется к нему без малейшего уважения.

Текст, который я написал в свою защиту, занял шестьдесят две страницы, и Рози настаивала, чтобы я сделал «краткую выжимку».

— Это и есть выжимка.

Она покачала головой:

— Ты говоришь, что использовал творческий подход к преподаванию, чтобы представить один из доводов, выдвигавшихся учеными прошлого, на рассмотрение научно грамотной аудитории, от которой не требовалось обязательное участие, и что если бы тебя не прервали, то твои выводы соответствовали бы не только современному научному мышлению, но и прогрессивным философским и политическим взглядам. Суть ведь в этом?

— Ты гений. Невероятная лаконичность. Все это верно. И полностью снимает с меня всякие обвинения.

— Я бы не стала на это рассчитывать. Когда принимают решение по таким вопросам, смотрят не на научную точность.

Мне разрешалось привести на слушания одного «сопровождающего», который мог оказывать мне «поддержку». В связи с этим мне поступило предложение из неожиданного источника — от профессора Шарлотты Лоуренс. Некогда она занимала в нашем университете должность декана, теперь же возглавляла административную службу в другом университете.

В былые времена мы с профессором Лоуренс спорили — более того, сталкивались — по многочисленным поводам.

Почти всегда речь шла о конфликтах между личной/профессиональной репутацией (эту сторону представлял я) и имиджем университета (эту сторону представляла она). Однако профессор Лоуренс была признанным специалистом по административной работе в научных учреждениях, и комиссия отнеслась бы к ее мнению с большим уважением и доверием. Меня поразило, что она вообще пожелала иметь со мной дело.

Ее оценка ситуации в общем совпадала с оценкой, которую дала Рози: университет будет озабочен не только установлением истины.

— Что бы они в итоге ни выяснили, они беспокоятся, что всякая будущая заявка на грант, в которой будет значиться твое имя, привлечет нездоровое внимание.

Профессору Лоуренс не требовалось развивать этот тезис. В академическом мире способность привлекать финансирование котируется выше всех прочих качеств.

Она посоветовала мне собрать характеристики и рекомендательные письма, описывающие меня как личность.

— И не только от белых гетеросексуальных мужчин, — добавила она.

— Какое значение тут имеют ориентация и половая принадлежность? Меня же обвиняют в расизме.

— Дон, не вынуждай меня с тобой спорить, а то я раздумаю помогать. Ты — белый мужчина-натурал, который всю жизнь провел в лучших университетах западного мира. Ты — просто олицетворение привилегированности.

Несколько дней спустя мы с ней встретились снова. Новости у меня были, прямо скажем, неутешительные. Дэвид Боренштейн, мой бывший декан, ответил на мое электронное письмо, сообщив, что никто из Колумбийского не намерен давать мне рекомендацию: «Когда речь заходит о расизме, нет и не может быть ни нюансов, ни исключений. В подобной ситуации наша организация не может позволить себе никакой реакции помимо недвусмысленного осуждения. Случись такое в Колумбийском университете, у меня не было бы иного выхода, кроме как немедленно разорвать контракт с вами, невзирая на мое давнее восхищение вами как профессионалом и человеком».

Послание Дэвида лишь усугубило мое недоумение по поводу готовности профессора Лоуренс выступить в мою защиту. Ее объяснение оказалось весьма похожим, даже по фразеологии, на газетную статью, автор которой меня поддержал, — вплоть до выражений «искусство оскорбляться», «индустрия возмущения» и «политика идентичности». Казалось, профессор Лоуренс тоже принадлежит к числу «чокнутых правых». Я не преминул указать на это.

— Дон, — отозвалась она, — мы с тобой давно знакомы. Тебя трудно назвать образцом тактичности и деликатности, но я никогда не сомневалась в твоей добросовестности и порядочности. А я прежде всего ученый и хочу, чтобы ученые ни при каких обстоятельствах не боялись свободно думать и высказываться о вопросах науки.

На Рози произвело большое впечатление, что в дело вступила профессор Лоуренс.

— Думаю, перед тем как начать петь гимн академической свободе, Шарлотта неплохо по тебе проехалась. В смысле — устроила тебе выволочку.

— Мне известен смысл обоих этих разговорных выражений. Нет, никакой головомойки не было. А также нахлобучки.

— Черт побери, Дон. Она ведь лесбиянка, да?

— Вероятно. Ее партнер — женского пола. А что?

— А то, что я женщина, и мне всю жизнь приходилось иметь дело со всякими такими штуками. Дискриминация, особое отношение, что-нибудь в газете, по телевизору, на рекламном щите, пустячки, на которые и не пожалуешься — потому что иначе всем покажется, что ты цепляешься ко всякой ерунде. Но они все накапливаются. Из-за них жизнь идет не так хорошо, как могла бы. И это каждый день. И с этим ничего не поделаешь. А теперь, когда я мать, стало еще хуже. То, как со мной говорят, когда я вместе с Хадсоном. И на работе… не только Иуда — все видят во мне в первую очередь родителя. А вот со Стефаном они ведут себя не так, хотя у него ребенку четыре года. Думаю, все было бы еще хуже, окажись я лесбиянкой.

— Я не выдвигал предположений о том, что какая-то раса — низшая или высшая. Тогда как именно это служит основополагающим определением…

— Дон, ты меня не слушаешь. Представь себя на месте одного из своих студентов, который приехал… ну там я не знаю, неважно… допустим, из Индии. Или у него родители из Индии. Ты ни на минуту не можешь забыть, какого цвета твоя кожа и что из этого вытекает. Тебя вечно спрашивают: «Ты откуда?» — даже когда это вообще не имеет значения. Ты делаешь что-нибудь хорошее или что-нибудь плохое — и к этому обязательно приплетут тот факт, что ты индиец. Может, ты учишься на врача, и после всех твоих трудов кто-нибудь, чью жизнь ты спасаешь, подумает: «Лучше бы это был белый доктор». И ты будешь знать, что он это думает. — Рози сделала паузу и рассмеялась. — Ну ладно. Ты, может, и не будешь знать.

— Ты имеешь в виду, что я причинил студентам страдания, напомнив им о чем-то, что… раздражает их?

— Я просто говорю, что ты добавил тяжести к их… ну, бремени. Они приходят в аудиторию, чтобы изучить особенности болезни Хантингтона. И вдруг лектор заставляет их сообщить, какой они расы. Если они не захотят в это играть, сразу будет заметно. Я знаю, когда ты ходил на эти курсы, вас там выстраивали в ряд по уровню опытности. Но когда строишь людей по чему-то такому… проблематичному… это совсем другое дело. Представь, если бы… Даже пример не могу подобрать.

Но я мог. Мой учитель начальных классов оценивал наш почерк, выстроив нас в ряд случайным образом и затем делая сопоставления. После каждого из них я продвигался все дальше и дальше, пока не достигал своей неизбежной позиции — в «худшем» конце ряда. Я не стыдился своего почерка. И я никогда не жаловался на этот метод оценки, который, несомненно, являлся и удобным, и точным.

Однако меня это раздражало. Как когда меня «случайно» толкали, выбивая из рук учебники, или как когда вытряхивали карандаши и ручки из моего пенала, или чертили что-нибудь в моей тетради, или мешали мне обедать, или передразнивали мою манеру разговаривать или мою походку, или смеялись над моими попытками попасть по мячу, или придумывали мне кличку, или как когда я становился мишенью учительского остроумия. Так накапливались напоминания о том, что я не являюсь «нормальным». И что я не вписываюсь в среду.

— Пример не требуется, — произнес я.

— Дон? Это Нил Уоррен, учитель Хадсона.

— Какие-то проблемы?

У меня сразу же возникла мысль: Хадсон не захватил с собой какую-то критически важную принадлежность для снежной экскурсии. Школа заранее предоставила список вещей, которые надо взять, однако между Хадсоном и Рози имела место довольно продолжительная дискуссия о том, как надлежит упомянутый список трактовать. Хадсон опорожнил ящики своего комода в четыре большие сумки, однако Рози удалось свести их число к одной. Возможно, она по ошибке пренебрегла чем-то существенным.

— Боюсь, что да. Хадсон… немного сорвался.

У меня ушло несколько секунд на то, чтобы правильно интерпретировать утверждение мистера Уоррена. Глагол «сорвался», используемый в контексте похода по снежному склону, может восприниматься по-разному.

— Ему не понравились лыжные ботинки… Слушайте, сейчас у него все нормально, просто он ни в какую не хочет идти на лыжах. А у нас нет ресурсов, чтобы присматривать за ним, если он не с группой. Боюсь, кому-то придется его забрать.

Я уже направлялся к машине.

GPS-навигатор сообщил, что путь до горного курорта должен занять три часа восемнадцать минут. Я отправил Рози сообщение, чтобы объяснить ситуацию: «Кризис с Хадсоном. Уехал в снежную зону».

В отсутствие детализированной информации я мало что мог сделать в смысле планирования своих действий. Учитель Хадсона мог употребить слово «сорвался» применительно к самым разным эмоциональным ситуациям — от гнева на бессмысленное правило до почти полной утраты контроля, которую я иногда переживал в детстве и значительно реже — во взрослом состоянии (за те тринадцать лет, четыре месяца и три дня, прошедшие с того момента, как я познакомился с Рози, это произошло со мной лишь однажды). У самого Хадсона за последние месяцы случилось дома несколько подобных эпизодов, но все они были благополучно разрешены посредством специального тайм-аут-протокола.

Я счел, что моя задача состоит в том, чтобы заверить мистера Уоррена: в краткосрочной перспективе едва ли возможен рецидив, если только обстоятельства, спровоцировавшие такую реакцию, устранены. Я вспомнил, что мистер Уоррен — человек приблизительно моего возраста. Вследствие привычки, от которой мне, как выяснилось, трудно отказаться, я также прикинул его индекс массы тела: двадцать пять. Я не мог мысленно представить его лицо. Казалось, на вводной вечерней беседе с родителями ребенка (то есть с нами) он держался вполне дружелюбно, однако я знал по опыту, что поверхностные суждения родителей об учителях их детей зачастую грешат неточностью.

Справившись со всеми поворотами извилистой дороги к курорту, я припарковался на месте, обозначенном как «только для экстренных случаев», — к сожалению, не заметив блокирующую тумбу, скрытую под снегом. Впрочем, урон, понесенный передней частью «порше» Фила, оказался чисто символическим. Мы пользовались этим автомобилем на условиях «постоянного проката», поскольку отец Рози осознал, что для него разумнее приобрести новую «тойоту», нежели водить и поддерживать в рабочем состоянии старое транспортное средство, чья конструкция, судя по всему, не основывалась ни на каких разумных принципах. Я отправил профессору Лоуренс текстовое сообщение, где объяснил, что в силу чрезвычайной семейной ситуации не смогу посетить сегодняшние слушания.

Рози уже успела прислать множество голосовых и текстовых сообщений, хотя в данном случае вполне было бы достаточно одного из ее посланий, состоящего из трех компонентов: «Какого хрена, что творится? У Хадсона все в порядке? Позвони СЕЙЧАС ЖЕ».

Собственно, Рози желала узнать информацию, получить которую мне мешал тот факт, что я находился в процессе телефонного общения с ней. Я объяснил ей это.

— Ты уверен, что мне не надо приезжать? — спросила она. В устной беседе считается невежливой фраза «Смотри предыдущий ответ», так что я повторил его:

— Сначала мне требуется оценить ситуацию.

— Ты должен был мне позвонить. Ты ничего важного не пропускаешь? О, черт, черт, черт.

— Слушания в дисциплинарной комиссии отложены. Я позвоню, как только в моем распоряжении будет больше информации по проблеме Хадсона.

Один из сотрудников лыжной школы указал мне, где найти Хадсона. Последний сидел на скамейке и читал «Марсианина». Я не уловил в нем никаких признаков огорчения. Рядом с Хадсоном находилась худая беловолосая девочка приблизительного его возраста, по моей оценке — альбинос. Она была в темных очках и ела батончик «сникерс».

— Что произошло? — спросил я у Хадсона.

— Мне нужно домой. И ей. — Он указал на свою компаньонку, которая извлекла из ушей наушники-вкладыши.

— Она тоже сочла свои лыжные ботинки неудовлетворительными?

Девочка ответила на вопрос сама:

— У меня проблемы с глазами.

Альбинизму часто сопутствует повышенная чувствительность к свету и ослабленное зрение.

Хадсон добавил:

— Когда мистер Уоррен узнал, он проверил анкету. Ну, которую родители заполняют, когда отпускают детей на экскурсию. Там про это ничего не было. И вот выяснилось, что по закону она не может кататься на лыжах.

— Я новенькая, — сообщила девочка. — Приехала со всеми познакомиться. А теперь мне надо вертаться назад.

— Возвращаться назад, — поправил Хадсон. Мой отец не одобрял употребления Хадсоном просторечных глаголов. Хадсон избавился от данного недостатка и с тех пор нередко делился полученными рекомендациями с другими.

— А с моими предками они связаться не смогли. Потому что папа в Таиланде, а мамы сейчас нет в ее магазине. Когда ей надо выйти, то за магазином массажистка смотрит. Меня, кстати, Бланш зовут.

Это имя легко было запомнить[2].

— Мобильный телефон твоей матери не отвечает?

— А у нее его нет. Из-за рака. И у папы нет.

Я пытался сообразить, какие виды рака могли бы воспрепятствовать использованию сотового телефона (рак гортани, рак горла, а также, возможно, рак мозга) и насколько высока вероятность того, что у двух членов одной семьи будут именно такие разновидности заболевания. Но тут Бланш пояснила:

— У нее нет рака, она просто не хочет его заполучить. От микроволн.

— Может, мы ее подбросим… подвезем? — осведомился Хадсон. — Только нам надо будет получить разрешение, потому что в анкете есть вопрос насчет…

Моему мозгу явно угрожала перегрузка — еще до того, как я получу какую-либо информацию, имеющую отношение к основной проблеме. Я провел пальцем по губам, подавая сигнал «Рот на замок» (точнее, на застежку-молнию). При коммуникации с Хадсоном это означало: «Сделай паузу, жди важной входящей информации».

— Мне надо точно выяснить, в чем, собственно, состоит природа проблемы, — заметил я.

— Неважно. Мне надо домой, вот и все.

— Мистер Уоррен недвусмысленно указал, что возникла какая-то проблема с лыжными ботинками. Если ты объяснишь мне суть затруднения, мы, возможно, сумеем его преодолеть.

Хадсон сидел молча: знакомый признак, свидетельствующий о том, что ему хочется сидеть молча. Расспросы в данном случае были бы непродуктивны. Впрочем, спорить Хадсон был готов почти всегда.

— Полагаю, тут какая-то ошибка с твоей стороны, — произнес я.

— Ничего подобного, пап. Я вообще ничего не делал. Это они виноваты, что у них нет правильных ботинок.

— Курорт наверняка оснащен лыжными ботинками всех размеров. В пределах нормального диапазона.

Хадсон разъяснил, что была опробована лыжная обувь нескольких размеров, однако все ботинки оказались либо болезненно-тесными, либо слишком просторными, а следовательно, не позволяли контролировать лыжи.

Сотрудник службы проката лыж предлагал различные марки, всякого рода дополнительные носки и вкладыши, однако сколько-нибудь значительного улучшения ситуации не происходило. Был вызван менеджер, который и объяснил, что лыжный ботинок должен сидеть на ноге плотно. Это объяснение не убедило Хадсона.

Тут в разговор снова вмешалась Бланш:

— Все наезжали на Хадсона, потому что все уже обулись и хотели кататься.

Нетрудно было путем дедукции восстановить недостающие элементы данной истории, которые Хадсон, возможно, не желал озвучивать из смущения. Но я уже знал, что дело закончилось срывом.

Хадсон обладал высокой чувствительностью к болевым ощущениям, и ему не нравились многие формы физического контакта, особенно те, что он был не в состоянии контролировать. В детстве у меня имелась такая же проблема, из-за чего меня регулярно дразнили «неженкой». Вероятно, я отреагировал бы сходным образом, если бы другой человек затягивал ремешки и застегивал пряжки на незнакомых мне (и при этом надетых на мои ноги) жестких и неподатливых лыжных ботинках, особенно в условиях крайне ограниченного времени.

Я попытался представить себя в нынешнем положении Хадсона. Я бы захотел немедленно вернуться домой — как хотел сейчас и он. Мой собственный отец отвел бы меня обратно в пункт проката лыж, настаивал бы на том, что какие-то из имеющихся там ботинок мне подходят, и в конце концов рассердился бы на меня за то, что я «нюни распустил». Со своим сыном мне требовалось вести себя лучше.

Лыжная школа наверняка сталкивалась с такой ситуацией раньше. Я отыскал сотрудницу, которая осуществляла общий надзор за Хадсоном и Бланш, и разъяснил ей возникшую проблему.

— Поговорите с Люси, — предложила она. — Обещаю, она сможет найти… э-э… решение.

Мы некоторое время подождали в специально отведенном месте, и вскоре появилась Люси на сноуборде. По моей оценке, ее возраст и ее индекс массы тела составляли равную величину — двадцать два. Она больше напоминала студентку естественного факультета, нежели лыжного инструктора.

Люси обратилась к Хадсону:

— Я слыхала, нам не понравились лыжные башмаки.

— Это мне они не понравились, — уточнил Хадсон. — От каждой пары, которую я надевал, обязательно было больно в каком-нибудь месте.

— Ну да. В общем, мне и тебе. А падать в снег ты как, не боишься? — Люси продемонстрировала эту процедуру, рухнув в снег. — Давай-ка, попробуй!

Хадсон стоял неподвижно, однако Бланш немедленно кинулась в мягкий сугроб, после чего со смехом встала. Вероятно, под давлением окружающих Хадсон почувствовал необходимость вести себя соответственно. Он медленно повалился, а затем повторил то же действие еще дважды, причем каждый раз — энергичнее. Затем снова вступила Бланш, приложив еще более существенные усилия, на что Хадсон ответил броском в снег на пределе сил. Соревновательность стимулировала поведение, которое в иных случаях было бы сочтено нелепым и смехотворным.

— Ну вот, больнее не будет, — пообещала Люси. — Как, готовы покататься на сноуборде?

— У меня проблемы со зрением, — поведала Бланш.

— Я черная или белая? — спросила Люси.

Бланш рассмеялась:

— Белая.

— Значит, годишься. — Взглянув на меня, она заметила: — И у папы твоего претензий не будет.

Я объяснил, что не являюсь отцом Бланш и что урок предназначался лишь для Хадсона. Но Люси, в свою очередь, объяснила, что плата все равно одна и та же: использование сноуборда и специальных ботинок покрывается неиспользованием лыж.

— И вы тоже можете с нами, если хотите.

— Я не испытываю потребности в изучении искусства катания на сноуборде, — отметил я.

— Да я просто о ребятах думаю. Вначале у всех не очень-то с координацией, и если они увидят, что вы сами то и дело падаете…

— Сейчас я восстанавливаюсь после операции на подколенном сухожилии. Было бы неразумно подвергать его чрезмерной нагрузке.

Она кивнула:

— Тогда ладно. И перед ребятами по-дурацки не будете выглядеть. — Она засмеялась, но я ощутил в ее словах некоторое порицание.

— Нам могут предъявить иск, если Бланш упадет и умрет, — заметил Хадсон. — У нас нет формы-разрешения.

Вероятно, Хадсон был прав. Мать Бланш явно отличалась иррациональностью мышления, вследствие чего вполне могла бы инициировать судебные процедуры из-за того, что я подверг ее дочь воздействию радиоволн, или глютена, или химических веществ, содержащихся в солнцезащитном креме, которым она должна была обязательно покрыть открытые участки кожи. Впрочем, в этот момент появилась сотрудница лыжной школы, общавшаяся с нами ранее, и сообщила, что по проводной телефонной линии удалось соединиться с матерью Бланш.

Бланш объяснила ей ситуацию, после чего небрежным движением сунула мне трубку.

— Алло, — сказала в трубке мать Бланш. — Извините, я даже не знаю, как вас зовут.

— Извинения не требуются. Мы не знакомы и никогда не встречались. Я и не ожидал, что вы знаете мое имя.

После долгой паузы она произнесла:

— Я Алланна. Просто не верится, что я пропустила в этой анкете вопрос о сложностях со здоровьем. Извините, мне надо бы вас поблагодарить. Вы очень любезны.

— Но я абсолютно ничего не делаю. И вас это должно ободрить. Я отдал проблему на аутсорсинг, теперь этим занимается профессионал. Ее зовут Люси. Среди лыжных инструкторов существует очень высокая конкуренция, так что если она получила это место не с помощью каких-то коррупционных действий, то должна быть вполне компетентна в своей области. Однако я настаиваю, чтобы вы дали мне обещание не предъявлять никаких юридических претензий в том случае, если Бланш получит увечья или погибнет, независимо от того, несу ли я за это реальную ответственность — полностью или частично.

— Мм… это ведь просто формальность, да? Вы ничего такого не замышляете?

— Совершенно верно.

Она засмеялась:

— Я и учителей толком не знаю, так что, думаю, тут разницы никакой. Простите, это как-то грубо прозвучало.

— Вовсе нет.

Прозвучало это вполне разумно, что стало для меня неожиданностью.

— Мне очень неловко вас просить… но вы, может, смогли бы привезти обратно и Бланш? Мы совсем рядом живем, в Торнбери.

— У меня есть решение получше. Если я препоручу Люси общее руководство всеми дневными занятиями Хадсона и Бланш во время этой поездки, она сможет по вечерам возвращать их учителю. Дети получат возможность участвовать в мероприятиях, не связанных с лыжами, и Бланш достигнет своей цели по ознакомлению со школьным коллективом.

Я мог бы добавить: «И Хадсон не будет чувствовать себя униженным из-за того, что ему пришлось раньше времени возвращаться домой», но меня слушали и он, и Бланш.

— Вы серьезно? Вы правда все это организуете для Бланш?

— Это потребует лишь минимальных пошаговых усилий.

— Даже не знаю, что сказать. Спасибо вам огромное. Простите, пожалуйста…

— Никакие извинения не требуются. Хадсону будет комфортнее в обществе другого ребенка. То есть в обществе Бланш.

— В общем, спасибо вам еще раз. Вы хороший человек. Но вы сможете устроить так, чтобы она ни в коем случае не ела сахара?

— «Дело тут не только в ботинках»? Какого хрена, что это значит?

Я снова находился дома и предоставлял Рози подробный отчет о произошедших событиях. У меня не было ответа на ее вопрос. Три дня, проведенные в снежной курортной зоне, оказались невероятно загруженными. Я сумел без особых затруднений обеспечить себя местом временного проживания, поскольку лыжный сезон только начинался, однако провел в общей сложности несколько часов в автоматической прачечной, облачившись в два полотенца и стирая единственный имевшийся у меня комплект одежды. Я вынужден был проделать это дважды, тем самым совершенствуя свои бытовые навыки. Кроме того, мне приходилось осуществлять общий надзор за Хадсоном и Бланш. Кролик был недоступен для продолжительных бесед из-за своей аллигаторно-болотной проблемы.

В конце первого вечернего приема детей от Люси я попытался прояснить ее утверждение, которое вроде бы подразумевало: я рад, что она белая.

— Вы меня узнали по статье в газете? — спросил я.

— Я изучаю в университете инженерное дело. Наверное, мне бы не стоило ничего говорить, но если вы пожалуетесь руководству лыжной школы… — Она пожала плечами. — Если не выскажешься — получится, что ты это принимаешь.

Я пустился в объяснения, но она меня прервала:

— Не хочу это обсуждать. Ребята молодцы: мы завтра просто проведем парочку уроков, а потом они могут покататься по склонам для начинающих, если вы за ними будете приглядывать.

Кроме того, меня взволновал звонок профессора Лоуренс.

— Дон, этот перенос слушаний дал мне время подумать, и я… Не хочу, чтобы ты это неправильно понял. Но ты — необычный человек. Возможно, на естественных и математических факультетах подобное не такая уж редкость. Но… мне просто интересно, ты когда-нибудь обращался к психологу?

— Зачем?

— Мне кажется, даже неспециалист может догадаться, что ты — в спектре. Я имею в виду аутический спектр. Скорее всего, я не первая это предполагаю.

— Совершенно верно.

Профессор Лоуренс сделала паузу и затем продолжила:

— Эти неприятности, в которые ты сам себя втравил… там же все сводится к угнетению меньшинств. А между тем ты сам…

Мне потребовалось несколько секунд на то, чтобы осознать, что она, собственно, хочет сказать.

— Ты предлагаешь заявить, что у меня синдром Аспергера. Представить себя членом меньшинства, требующего особого отношения.

— Человеком с ограниченными возможностями, причем имеющими прямое отношение к той ошибке, которую ты совершил. Нужно, чтобы тебе официально поставили диагноз, если этого еще не сделали.

Моим первым чувством было облегчение. Если я действительно получу подобный диагноз, у меня всегда будет наготове простое объяснение для таких людей, как Люси. Однако уже через несколько минут по окончании телефонного разговора мною начал овладевать дискомфорт.

Мне показалось, что апелляция к синдрому Аспергера в качестве оправдания Возмутительной ситуации на лекции по генетике — путь трусливый. Я выставлю в дурном свете других людей с Аспергером, которые могли и не совершить того, что сделал я. И потом, несмотря на неофициальное заключение профессора Лоуренс, сам я не считал, будто нахожусь «в спектре».

В Нью-Йорке некий психиатр во время обеда, после того как один из наших сотрапезников сделал такое же предположение, заявил, что я не подхожу под этот диагноз: мол, особенности моей личности не заставляют меня страдать в социальном или профессиональном плане. Критерий «страданий в профессиональном плане» теперь оказался удовлетворен, но лишь в результате изменившегося отношения работодателя ко мне. Я не готов был признать, что мог приобрести данный синдром без каких-либо сопутствующих изменений в себе самом.

С другой стороны, если исходить из моего опыта общения с представителями психиатрии, вполне допустимо заключить: вероятно, мы могли бы найти специалиста, что согласился бы добавить синдром Аспергера в тот список, который я постепенно накопил к началу третьего десятка.

Утром я позвонил профессору Лоуренс.

— Дон, сейчас полседьмого.

— Это может занять некоторое время. А у меня семейные обязательства, которые невозможно передвинуть.

— Тебе кто-нибудь помогает с этим… семейным кризисом?

— Разумеется. Причем профессионально. — Люси была великолепным преподавателем сноубординга. И Хадсону, и Бланш очень нравилось с ней заниматься.

— Ладно, давай.

— Ты предложила, чтобы мы заявили: поскольку мой мозг обладает особым устройством, явившимся результатом воздействия генетических факторов и, возможно, особенностей окружающей среды…

— От нас не потребуют представить научную статью о причинах развития аутизма.

— А если бы это была какая-то иная нейрофизиологическая особенность?

— Например? Прости, я что-то не пойму, какой тезис ты пытаешься доказать.

— Тезис следующий: устройство головного мозга каждого человека — результат действия того или иного сочетания генетических и внешних факторов. Мы даем названия только тем особенностям, которые легко описывать и которые сравнительно широко распространены. Мое поведение на пресловутой лекции — следствие особенностей моего мозга. И в данном случае не должно иметь никакого значения, есть у них научное название или нет.

— Дон… Я тебя услышала, но ты сейчас выстраиваешь философские доводы насчет свободы воли. Может, тебе имеет смысл выступить с ними на какой-нибудь конференции. Но это не прокатит на заседании университетской дисциплинарной комиссии. Ты просто их убедишь в своем сумасшествии.

— А разве идея не в этом? «Невиновен в силу психической невменяемости»?

— Я говорила об ограниченных возможностях.

— Я не считаю свои возможности ограниченными.

В конце концов я согласился известить профессора Лоуренс, если передумаю. Пока же этого не произошло, у меня не было оснований передавать Рози содержание данного разговора.

После беседы с представителями школы мы поехали в фитнес-клуб «Зал Джармена», владельцем которого является отец Рози. Хадсон был самым молодым обладателем ВИП-членства в данном заведении, несмотря на то что использовал его помещения лишь для того, чтобы выполнять там домашние задания и читать. Рози вкратце изложила Филу наблюдения Кролика и рекомендацию директора.

Фил выступил против всякого профессионального вмешательства. В его время дети ели арахис и играли на улице. Хадсон — славный паренек. Оба его родителя — из яйцеголовых, так чего же тут можно было ожидать? Пускай будет самим собой, вот и все. Может, в школе ему и туговато приходится, зато через несколько лет эти балбесы будут на него работать.

— Как там твой старик? — спросил меня Фил.

— С физической точки зрения — плохо. С психологической — хорошо. Приобрел монографию о Бетховене и теперь слушает все его произведения в хронологическом порядке. Это его финальный проект.

— Значит, ты с ним виделся?

— На этой неделе — нет.

Путь до родительского дома, расположенного в Шеппартоне, занимал два часа восемнадцать минут (столько же занимал обратный путь), и в настоящее время имелось множество других вопросов, требовавших моего внимания. С последнего нашего визита прошло уже несколько недель.

Моя мать хотела видеть нас чаще, а отец особенно настаивал на том, чтобы проводить побольше времени с Хадсоном. Он жаловался, что почти не видел своего единственного внука, когда мы жили в Нью-Йорке, а теперь получалось, что скоро он вообще не сможет наблюдать, как Хадсон растет.

— Кто его научит кататься на велосипеде? — спрашивал отец. Вопрос был небезосновательный, поскольку Хадсон, живя в Нью-Йорке, упорно сопротивлялся такому обучению. Покупка ему велосипеда на Рождество лишь продемонстрировала идиотичность выдумки с Санта-Клаусом: «Я же сказал Санте, что хочу “Лего”. Разве я плохо себя вел?» Велосипед вернули в магазин, и Хадсон достиг одиннадцатилетнего возраста, так и не освоив одно из важных жизненных умений.

Беседа Рози с бывшей одноклассницей дала нам полезную общую информацию о проблеме, а также идею упражнения, которое помогло бы Хадсону «раскрыться».

— Суть в том, что мы должны говорить с ним о наших собственных школьных впечатлениях и переживаниях, в том числе и о кое-каких негативных, — пояснила Рози.

— Перечислить негативные переживания будет нетрудно.

— Это не соревнование. И не надо рисовать слишком мрачную картину. И нам нужно позволить ему найти собственный способ включиться в наш разговор.

Хадсон превосходно умеет находить способы включаться в разговоры.

Поскольку был четверг, обед состоял из белой рыбы в сухарях (плоскоголов), овощей из одобренного списка (бобы) и приемлемого крахмалистого компонента (картофельное пюре с двадцативосьмипроцентным содержанием измельченного корня сельдерея: эту долю я постепенно повышал, чтобы приучить Хадсона к вкусу данного продукта). Рози была пескетарианкой[4], а Хадсон отказывался есть множество различных видов пищи. Приготовление еды, которая устроила бы нас всех, постепенно превратилось для меня в настоящее испытание.

Выходом стало возвращение к Типовому рациону питания — с вариациями, чтобы его применение не казалось столь явным. Я следовал Типовому рациону пять месяцев, прежде чем Рози это заметила.

— Как там школа? — спросила Рози у Хадсона.

— Отлично. — Это не было компонентом упражнения по раскрытию, а лишь разговорным ритуалом. — Дочитал «Марсианина». Ставлю пять звезд. Там про астронавта. Его зовут Марк Уоткинс, а его корабль называется «Арес-3». До этого был «Арес-1» и…

За главным блюдом мы продолжили нашу игру в «интересное число».

— Шестнадцать, — произнес я. — Наименьшее целое положительное число, получаемое при возведении четверки в степень. Если не считать первой степени.

Хадсон задумался приблизительно на десять секунд. Затем он ответил:

— Нельзя говорить «если не считать». А то я могу сказать: «Семьсот девяносто девять — самое маленькое число, если не считать числа один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…»

— Мы поняли, — прервала его Рози.

Критическое замечание Хадсона было вполне обоснованным и к тому же показывало хорошее интуитивное понимание механики индуктивных доказательств. Я модифицировал свой ответ:

— Наименьшее целое положительное число, получаемое при возведении четверки в степень и не являющееся кубом какого-либо числа, как и показатель степени.

— Что такое куб числа?

Я объяснил, после чего дал ему следующее число:

— Семнадцать.

Около минуты он ничего не ел и ничего не произносил. Затем он поднял вверх оба больших пальца:

— Шестнадцать плюс один. Сумма первых двух четных степеней четверки.

— Очень изящно, — похвалил я. — Теперь очередь Рози. Восемнадцать.

— Мне столько было, когда я закончила школу, — сообщила она.

— Не считается, — заявил Хадсон. — Это про тебя. А надо, чтобы это было про число.

— Совершенно верно, — признал я. — Не принимается.

— Ладно, — согласилась Рози. — Наименьшее число, сумма цифр которого равна его наибольшему за исключением самого числа делителю. Годится?

Хадсон воззрился на нее.

— Я не только белье стирать умею, — напомнила Рози. — Дон, а ты в школе играл в эту игру?

Я предположил, что Рози желает получить ответ «да», но в школе мне было не с кем практиковаться в этой игре.

— Нет, — ответил я. — Когда-то я играл в нее дома. Со своей сестрой. Она была старше меня и потом стала учительницей математики, но я все равно у нее выигрывал.

— Ты играл раньше, — подчеркнул Хадсон. — Ты знаешь ответы. Ты мне никогда не говорил, что у тебя есть сестра. Где она сейчас?

— Умерла, — ответил я.

— А от чего она умерла?

— Она просто заболела, — пояснила Рози.

— СПИД, — произнес Хадсон.

— Что? — переспросила Рози.

— Когда говорят, что кто-то просто заболел и умер, то это, скорее всего, СПИД. Брат мистера Уоррена умер от СПИДа, и никто не должен об этом упоминать.

— Ты только что это сделал, — отметил я.

— И правильно, — вставила Рози. — В семейном кругу о таком как раз можно поговорить.

— Так от чего умерла папина сестра?

— От недиагностированной внематочной беременности, — ответил я.

В возрасте Хадсона слово «беременность» прекратило бы любые мои дальнейшие изыскания. Вряд ли сегодняшние дети в этом плане настолько отличаются.

Однако Хадсон спросил:

— Какая она была?

— Лучший человек на свете… за исключением тебя и Рози, разумеется. — Тут я ощутил проблеск вдохновения. — В школе все называли ее Эдной.

— Почему?

— Такие имена обычно бывают у старых дам. Ее называли Эдной из-за ее консервативных взглядов и из-за того, что она ходила в очках.

— В «Суперсемейке» есть Эдна, — заметил Хадсон. — Старая, но так вообще нормальная.

— Я сегодня пила кофе с одной школьной подругой, — сообщила Рози. — Ее называли «Мисс Хрю-Хрю».

— Довольно обидно, — отозвался Хадсон. — Она была уродливая?

— Твой папа сказал бы «с необычным типом привлекательности». Это хорошее выражение, потому что в разных местах люди считают привлекательной разную внешность. В некоторых культурах лишний вес воспринимают как привлекательную черту.

— Ты хочешь сказать — есть страны, где мисс Уильямс считали бы привлекательной? Быть того не может.

— Дон, ты можешь на это ответить, — предположила Рози.

— Привлекательность никак не связана с качеством выполнения обязанностей директора школы. Кроме того, как одиннадцатилетний ты еще не в состоянии оценивать привлекательность женщин средних лет. Едва ли ты стал бы представлять директора в роли своей потенциальной спутницы.

— Бр-р-р-р, — вздрогнул Хадсон. — Пакость какая.

— А тебя в школе как называли? — спросила у меня Рози.

— Дейта, — ответил я. — Как андроида из «Стартрека». — Чтобы усилить впечатление, я воспроизвел одну из его фраз: — «Я помню все факты, которые мною восприняты, сэр».

Я видел и слышал, как ребята смеются — вероятно, не вместе со мной, а надо мной. Но это было лучше, чем когда тебе вообще нечего сказать.

Хадсон, будучи ребенком, тоже засмеялся. Рози воспользовалась тем, что он несколько снизил уровень самозащиты.

— А как насчет тебя? — спросила она.

— Нам не разрешают давать клички. Считается, что это травля.

— Я не собираюсь об этом сообщать в школу, — заверила его Рози. — Если только ты сам не хочешь, чтобы я это сделала.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Наш Глист, — тихо пробормотал Хадсон. — Все меня зовут «наш Глист». Кроме Бланш. Прошу прощения, можно мне уже выйти из-за стола?

— Помни, — произнесла Рози, пока мы искали свои места, — мы тут не для того, чтобы спорить о проблемах диагностики и лечения аутизма, а для того, чтобы получить общее представление о духе этого сообщества. Говорят ли они о таких детях, как Хадсон? Получают ли эти дети пользу от терапевтических вмешательств, какими бы эти вмешательства ни были?

— Ты имеешь в виду, что мне следует уклониться от какого-либо вклада в обсуждение? А задавать вопросы можно?

— Давай просто держаться понезаметнее, — призвала Рози.

Выступающих было две. Одна — женщина приблизительно сорока лет, индекс массы тела — около двадцати четырех, стиль одежды — консервативный. Вторая — по моим оценкам, пятнадцатью годами моложе, ИМТ — около тридцати, короткие светлые волосы частично выкрашены в лиловый цвет, на черной футболке — слоган «Аутические жизни имеют значение».

Джулия представила старшую как Марго, мать девочки с аутизмом. В начале своего выступления Марго выразила солидарность с родителями детей-аутистов, находящимися в зале, и выразила сочувствие трудностям, с которыми эти родители сталкиваются, и жертвенности, на которую они себя обрекают. Она поблагодарила Джулию за использование языка, «ориентированного на человека», то есть за то, что она не назвала ее дочь «аутисткой»:

— Она — девочка с аутизмом. Но его у нее гораздо меньше, чем в самом начале.

Дочери Марго сейчас было шестнадцать. Она не сумела развить речевые навыки к ожидаемому сроку, и ей поставили диагноз незадолго до третьего дня рождения. Изучив возможности в сфере лечения, Марго и ее партнер привлекли ряд профессионалов для того, чтобы они обеспечили их ребенку интенсивную терапию. Все это казалось вполне разумным и непротиворечивым. Но у одного из присутствующих возник вопрос. Этим присутствующим оказалась Рози.

— Вы употребили слово «интенсивная». Сколько часов в неделю?

— Около двадцати пяти.

— И это в дополнение к школьным занятиям?

— Да, терапия продолжилась и после того, как она пошла в школу.

— И сколько это продолжалось?

— Она до сих пор проходит терапию. И у нее продолжается улучшение. Я еще об этом скажу, но она сейчас в обычной школе, у нее друзья. Да, это требует большого труда, и от нее, и от нас, но если вы хотите…

— Как вы мотивировали трехлетнего ребенка заниматься всей этой терапией?

— Система, которую мы применяем, — я еще о ней расскажу — имеет встроенные вознаграждения.

Черная Футболка подалась вперед, к своему микрофону:

— И наказания. Если считать, что отказ в вознаграждении — тоже наказание. Вы ведь используете ППА, верно?

Джулия расшифровала аббревиатуру:

— Прикладной поведенческий анализ. Для тех, кто пришел сюда в первый раз: это почти повсеместно признанный золотой стандарт в терапии аутизма. Но мы говорили о…

Черная Футболка перебила ее:

— Нет уж, не будем уходить от темы. Психологи и родители обожают эту систему. И это понятно. Потому что она именно для них. А не для детей, которых дрессируют, словно щенков.

Теперь мы оказались в профессиональной сфере Рози. Она как раз сейчас занималась исследовательским проектом, где сравнивали восприятие успешности лечения биполярных расстройств с точки зрения врачей и пациентов.

— Какого рода работу ведут, чтобы получить обратную связь от детей? — поинтересовалась она. — И еще. Скажите, Марго, какие чувства испытывает ваша дочь по поводу собственного продвижения?

— Ей дают лакомства за хорошее поведение, точно собачке. Поэтому как тут можно что-то определить? — заявила Черная Футболка. — Ее готовят к тому, чтобы она всю жизнь прожила, добиваясь одобрения других. Спросите у нее, хорошо ли работает терапия, когда кто-нибудь воспользуется этой гребаной системой, чтобы надругаться над девчонкой.

Все шло великолепно. Вопросы Рози позволили сместить фокус дискуссии с разбора единичного и, возможно, нерепрезентативного случая к обсуждению спорных проблем, причем были ясно выражены две противоположные позиции. К сожалению, Джулия почувствовала себя обязанной дать Марго закончить подготовленную речь, где подчеркивалось, что ее дочь демонстрирует впечатляющие успехи по части приобретения речевых навыков и постепенно становится более социально приемлемым индивидуумом.

Черную Футболку официально представили как Лиз, и она тут же охарактеризовала себя как лесбиянку-аутистку.

— Я не человек с аутизмом — точно так же, как я не человек с лесбиянством. Я лесбиянка. Я аутистка. Когда я простужаюсь, у меня простуда, я — человек с простудой, и хочу от нее избавиться. И всячески приветствую медицинскую помощь. Но когда я говорю, что я аутистка и лесбиянка, это — про то, кто я. И не надо пытаться исцелить меня от того, кто я есть. Если меня принудят к конверсионной терапии… потому что ППА по сути и есть конверсионная терапия… к терапии, которая должна якобы вылечить меня, чтобы я перестала быть лесбиянкой или аутисткой, — значит, надо мной учинят насилие. Если это проделывают с ребенком, значит, тут насилие над ребенком.

Далее Лиз представила список фраз, которые не следует говорить, обращаясь к людям с аутическими расстройствами (например: «А по-моему, ты вполне нормальная», или «У тебя есть какие-нибудь особые способности?», или «Вообще мы все — в спектре»). Затем она разъяснила понятие «социальной инвалидности» на отличном примере: представьте, что все кроме вас передвигаются на колясках и общество полностью приспособлено к такому образу жизни. Вы будете вечно стукаться головой о притолоки и просить в ресторане, чтобы вам принесли кресло. Мне вспомнилась история с Хадсоном и лыжными ботинками.

Затем Джулия предложила задавать вопросы. Первый поступил от мужчины приблизительно сорока лет.

— Я знаю, вы сказали, это нельзя говорить, но вы мне кажетесь вполне нормальной. — Он засмеялся. Лиз — нет. — Я имею в виду — вы же явно на высокофункциональном конце спектра. Как же то, что вы говорите, соотносится с?..

Лиз не дала ему договорить.

— Ну вот пожалуйста, — заявила она. — Я прошу вас чего-то не говорить, я вам объясняю, что это обидно и оскорбительно. Но вы превращаете это в шутку — и все равно произносите. Давайте я тогда тоже скажу кое-что такое, что обидит и оскорбит вас. Пошел на хрен, козел.

Джулия попыталась ее прервать, но Лиз подняла ладонь — знак «Стоп» — и заглушила ее слова:

— Когда он говорил обидные вещи, вы не затыкали ему рот. Вот и мне тоже не затыкайте. Ну да, некоторые другие, может, тоже хотят узнать, распространяется ли то, что я сказала, на всех людей-аутистов. Да, распространяется. Да, спектр существует, но во многих измерениях, к тому же место человека в нем меняется со временем. Иногда — из-за «лечения». — Лиз обозначила пальцами кавычки. — Бывает, с чем-то я неплохо справляюсь, с чем-то — нет. А на другой день все иначе. Но я всегда остаюсь аутисткой. Такова моя суть. Неизменный способ моего существования. И те из нас, кто может открыто высказываться, должен делать это за тех, кто не может.

— Возможно, есть какие-то вопросы к Марго? — предположила Джулия.

Рози уже нарушила наше соглашение, задав шесть вопросов, так что я счел приемлемым задать один свой. Я начал поднимать руку, и это привлекло внимание Джулии, но тут Рози потянула меня за эту руку и опустила ее вниз. Джулия улыбнулась. Но Лиз тут же указала на меня.

— Большинство из вас наверняка не видели, что тут только что произошло, — заявила она. — Мужчина в зале поднял руку, и Джулия подтолкнула Марго локтем. И я могу вам сказать, что означало это подталкивание: осторожней, этот тип может спросить что-нибудь дикое. Потому что он… черт, может статься, что он… аутист. Я права, Джулия?

Джулия пыталась что-то ответить, но в ее словах трудно было уловить какой-либо внятный смысл, и Лиз продолжала:

— А потом дама рядом с ним, та, которая перед этим задавала вопросы, тоже попыталась его заткнуть. Ведь так?

Я ожидал от Рози агрессивной реакции. Вместо этого она негромко произнесла:

— Вы совершенно правы. Приношу свои извинения.

— Ничего, — отозвалась Лиз. — Думаю, вы — нейротипик[6]. Я знаю, что Джулия — такая. И Марго. А мы, аутисты, не всегда хорошо владеем всеми этими невербальными средствами. Мы только что наблюдали, как нейротипики использовали свой тайный язык… ну, например, как если вы говорите при собаке, обращаясь к кому-нибудь из членов семьи: «Сводишь со-ба-ку по-гу-лять?» И вот сейчас они использовали такой язык, чтобы послать друг другу предупреждение об одном из нас. Так они затыкают нам рот. Так они подавляют и угнетают нас. — Она посмотрела прямо на меня: — Но у вас вроде был вопрос?

— Верно. Но то, что вы сказали, меня так поразило, что я его, кажется, успел забыть.

Аудитория засмеялась, но я почувствовал, что смех несет позитивную окраску. Тут я вспомнил свой вопрос:

— Вопрос был для Марго, как того требовала Джулия.

— Если хотите, можете задать вопрос Лиз, — разрешила Джулия.

— Превосходно. Могу ли я задать каждой по одному?

— Конечно.

— Марго, вы сказали, что ваша дочь посещает обычную школу и у нее есть друзья. Принимает ли ее социум?

— Спасибо, — откликнулась Марго. — И я совсем не желаю затыкать вам рот. Это хороший вопрос — и нелегкий. Ее друзья — в основном такие же, как она. Те, с кем она познакомилась через терапию. Это не лучший вариант, и иногда нам кажется, что они мешают ее продвижению вперед. Но это, по крайней мере, важная ступень.

— Вы не ответили на вторую часть, — напомнила Лиз. — Насчет того, принимают ли ее.

— Я еще не закончила. Я пришла сюда не для того, чтобы заявить о каких-то идеях, я лишь хочу поделиться опытом в надежде, что это поможет другим. Так что я откровенно вам скажу — ей приходится нелегко. Ее состояние сейчас гораздо, гораздо лучше, чем раньше, но она еще не добралась до цели, и ей довольно тяжело — как раз в том возрасте, когда ребенок должен развлекаться и… Мы с мужем каждый день думаем: а правильно ли мы поступаем?

Она повернулась к Лиз:

— Мы знаем: терапия для нее болезненна. Мы знаем, что терапия может ей навредить. Мы знаем, что она даже может в конце концов совершить самоубийство, — и нам придется жить с мыслью о том, что наше решение сыграло тут свою роль. Но ей было всего три года, и мы, ее родители, решили, что будет хуже, если она никогда не заговорит или никогда не сможет себя обслуживать. Возможно, вам кажется, что ничего страшного в этом не было бы. Не исключено. Если бы мир был устроен по-другому. И мне вообще неважно, что у вас такой же диагноз. Вы никогда не были в таком же положении, как моя дочь, так что не можете поставить себя на ее место. О себе говорите, что вам хочется. Только вот не надо здесь с такой уверенностью произносить все эти умные слова, которые моя дочь никогда бы не выучила в вашем совершенном мире, и заявлять, что вы, мол, выступаете от ее имени.

В зале раздались громкие аплодисменты.

Я предполагал, что о моем потенциальном втором вопросе уже забыли: мы достигли запланированного времени окончания, а модераторы обычно считают, что завершить мероприятие на рукоплесканиях важнее, чем отработать все пункты повестки дня. Однако я не привык к тому, чтобы за регламентом следил человек с аутизмом.

Лиз снова указала на меня:

— У вас был вопрос и ко мне. Я бы не хотела, чтобы он потонул в хоре сочувствия родителям, которые обременены детьми, похожими на нас. Я бы не прочь спросить у каждого, кто сейчас захлопал, когда Марго сказала, что я не могу выступать от имени другого аутиста: а ее кто, собственно, поддерживает? Те, у кого нет никакого опыта по части того, каково это — быть иным? — Она еще раз указала на меня: — Ваш вопрос.

— Имеете ли вы в виду, что между аутичным и нейротипичным пролегает четкая граница? — спросил я. Второй термин был для меня внове, но я решил, что в будущем он мне может пригодиться. — Инструменты для выявления аутизма явно не отличаются точностью. Вы утверждаете, что здесь речь идет о спектре, располагающемся во многих измерениях, так что сводить все к бинарной оппозиции — вероятно, некоторое упрощение.

— Вы ученый?

— Совершенно верно.

— Ну, я первой готова признать, что нам нужно побольше науки — правильной науки, которая не отталкивается от определения аутизма как заболевания, или отклонения, или расстройства, или нехватки чего-то в организме. Но я — не ученый. Я — общественный деятель. И для меня, для той борьбы, в которой я участвую, каждый — либо аутист, либо нейротипик. И здесь не имеет никакого значения, сколько баллов вы набираете по какой-то шкале, которую придумали нейротипики. Вы же не станете использовать специальную шкалу, чтобы определить, гей ли вы, принадлежите ли вы к коренному населению, являетесь ли болельщиком «Бульдогов»[7]. В конечном счете выбор за вами. Вы сами решаете, кто вы. А диагнозы — это для болезней.

— У меня хорошие новости, — сообщила профессор Лоуренс по телефону, когда я ехал домой с работы. — Одна женщина, которая была на той твоей лекции, написала статью для студенческой газеты. Но редакция отказалась ее публиковать. Автор заявила, что это несправедливо, и…

— Вероятно, там содержалась критика в мой адрес.

— Это вряд ли, а то газета бы с руками оторвала такую статью. Нет, там было заглавие типа «Почему снежинки всегда белые?», а автор — студентка из Ганы.

— Беатрис?

— Именно. Та самая, которую ты выбрал в качестве эталона черноты. Господи помилуй! Похоже, ей не понравилось, что кто-то из белых (всем известно, что ту жалобу подала студентка, которая задала тебе первый вопрос) обиделся как бы от ее имени. Уж не знаю почему, но она на твоей стороне. Во всяком случае, статья очень широко разошлась и без публикации в газете. Теперь эта проблема расколола университет. И ее не решить твоим увольнением. Руководство ищет способ как-то выпутаться из этого. Они наверняка примут объяснение насчет твоего аутизма, даже в отсутствие официального диагноза. Лишь бы ты просто заявил, что в спектре.

Затем позвонила Рози — из школы. С менее позитивными новостями.

— Еще один так называемый срыв. Мне пришлось его забрать, и он совершенно замкнулся в себе. Ты не хочешь?..

— Ты неизмеримо лучше владеешь техникой допроса. И потом, я отстаю от графика исследований.

— Речь не о том, кто как умеет вести допрос, а о том, что он должен знать: отец — рядом и готов ему помочь. Подумай, чего ты сам бы хотел на его месте. И в его возрасте.

Ответ был таков: «Хотел бы, чтобы родители не допрашивали меня о том, что произошло в школе и чего они могут не понять». Но в случае подобной реакции Рози призвала бы меня «подумать получше», так что я сразу перешел к этой стадии. В процессе размышления я произвел пробежку, восполнил потерю жидкости с помощью воды, а затем приготовил «Писко сауэр» — для стимулирования творческой активности и поддержания практических навыков приготовления коктейлей.

Чего бы я хотел от моих родителей, будь я в возрасте Хадсона? Их единственной полезной инициативой стала запись меня на занятия карате, однако двигало ими вовсе не стремление обеспечить меня разумной фитнес-программой на всю жизнь, улучшить мою координацию и предоставить мне место, куда я мог пойти в двадцать с небольшим — за отсутствием иной социальной жизни. Нет, их цель заключалась в том, чтобы научить меня «давать сдачи» — совершенно неосуществимый сценарий в условиях реальной динамики взаимодействий на школьном дворе, в классе и в раздевалке.

Мне требовался некий универсальный ответ, поскольку известные мне оптимальные реакции на конкретные происшествия — такие, как нервный срыв, поступившая из школы жалоба или обнаружение того факта, что завтрак, который ты дал ребенку с собой, остался несъеденным, — разнились между собой. Ответ явился мне, когда я налил второй стакан «Писко сауэра» и подумал, что через семь лет мог бы предложить этот напиток Хадсону — в рамках законодательства, пусть, возможно, и не в рамках этических норм.

Я бы хотел, чтобы ко мне относились как ко взрослому. Не для того, чтобы мне разрешали пить «Писко сауэр», а чтобы от меня ничего не скрывали, чтобы ко мне прислушивались, чтобы меня не оставляли в стороне в важные моменты моей жизни.

— Ты употреблял алкоголь. Я чувствую по запаху. Употреблять алкоголь нерационально.

Интонация последнего предложения подозрительно напоминала интонации андроида из «Стартрека».

Хадсону нравилось указывать на примеры нерационального, как ему казалось, поведения с моей стороны. Однако я, следуя классической психологической уловке, сознательно демонстрировал поведение, противоположное тому, которое мы хотели поощрять в нашем сыне. Пусть Хадсон назло родителям сделается убежденным трезвенником.

— Совершенно верно, — ответил я. — Но даже иррациональному поведению обычно можно найти рациональное объяснение, если вникнуть в устройство человеческой души. У тебя есть рациональное объяснение того, почему ты отказываешься подстригать волосы?

— Это когда я был маленький. — Хадсон указал на свои волосы — или, возможно, на свой мозг. — Маленькие дети не такие рациональные.

— А как насчет сегодняшнего инцидента? Директор утверждает, что тебя временно отстранили от занятий за какое-то нарушение. Она не уточнила, за какое именно. По ее словам, когда срок отбывания наказания был сокращен благодаря твоему хорошему поведению, ты отреагировал на это проявлениями гнева. — Именно в этот момент нашего разговора она использовала слово «срыв».

— Я не вел себя нерационально.

— Гнев по природе своей нерационален. И вообще это нерационально — отвечать враждебностью на акт великодушия.

— Никакого великодушия не было. Считалось, что отстранение — на весь день. Мистер Уоррен заглянул ко мне, чтобы узнать, как у меня дела. А я уже доделал уроки, потому что было тихо и меня никто не доставал. Я читал, это можно, если сделаешь всю домашку. Но он сказал, что я должен вернуться в класс. А я ответил, что он нарушает свое обещание.

— И это привело к вспышке гнева и конфликтной ситуации?

Хадсон кивнул:

— Он не сказал слово «обещаю», так что это не было официальное обещание. Но уговор был именно такой. В конце концов он мне разрешил остаться.

— Очевидно, ты предпочитаешь обычному классу ту комнату, где проводят время отстраненные от занятий.

— Не всегда. У нас в параллельном классе есть парень, так он постоянно туда хочет. Правда, он реально чудной.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах. У него аутизм.

Передо мной стояла комплексная проблема, требовавшая обработки чрезмерного объема информации, при том что данных, необходимых для принятия научно обоснованного решения, определенно не хватало. По собственному опыту я уже знал, что подобного следует ожидать во всех ситуациях, так или иначе включающих в себя взаимодействие между людьми.

По счастью, я мог рассчитывать на моих друзей — группу людей с весьма разнообразным жизненным опытом, которым было небезразлично мое благополучие, но которые при этом были не настолько тесно со мной связаны, чтобы пойти на поводу у эмоций. В свое время они помогли мне найти идеального партнера, подготовиться к отцовству и спасти мой брак.

Я составил специальное расписание, чтобы связаться со всеми шестерыми.

Если бы я тогда знал то, что сейчас знаю. В университетские годы — и даже позже — я часто, лежа в постели, фантазировал о том, что бы сделал в школе, повернись время вспять. С тех пор прошло еще тридцать лет, и, зная то, что я знаю сейчас, я мог с уверенностью сказать: если бы я воплотил эти фантазии в жизнь, стало бы только хуже.

Главным образом фантазии включали в себя сцены, где я представляю более удачные — неопровержимые — доводы против не одобряемых мной явлений: неразумных правил; эстетических, религиозных и политических позиций, выдаваемых за факты; фаворитизма и дискриминации. Едва ли учителя склонились бы перед моей великолепной логикой: «О да, Дональд Тиллман прав! Давайте же уберем из правил пункт касательно длины волос, удалим упоминание Бога из школьной молитвы и сделаем Дональда старостой».

Если уж я хотел признания в школе, было бы разумнее фантазировать о том, как я становлюсь капитаном крикетной команды. Блэр Линдли, который занимал этот пост (как и пост старосты), дважды «выдвигался» представлять штат именно в своем спортивном качестве и ныне стал уважаемым консультантом по управлению капиталом. Эту информацию мне в свое время предоставила мать.

Меня даже не назначили старшим учеником[9], невзирая на то, что я опережал всех по успеваемости. А впоследствии я «выдвинулся», став ученым, исследующим методы лечения рака. Оба карьерных пути были вполне предсказуемы — если учесть наши детские интересы и достижения. Школа ясно продемонстрировала, какой из них она ценит больше. Именно такого рода аргументацию я воображал себе в университетские годы, представляя, как попадаю в прошлое и выступаю на общешкольном собрании.

Но теперь мне выпал шанс сделать нечто более полезное — поделиться полученными знаниями с Хадсоном. На старте у меня имелись кое-какие личностные черты, которые Хадсон, очевидно, унаследовал от меня (или которым от меня научился), и в школе я испытывал проблемы, сходные с теми, которые теперь испытывал Хадсон. В первые годы учебы в университете у меня развилась клиническая депрессия. Я чувствовал себя изгоем, пока в тридцать девять лет не встретил Рози. И в итоге я все преодолел. У меня была лучшая жизнь на свете. И у Хадсона тоже может быть такая жизнь. Если он будет знать то, чего я, к сожалению, не знал в его возрасте.

Умозаключение Джорджа сыграло определяющую роль в отыскании решения для моих пяти проблем. Впрочем, внесли свой вклад и другие. Вот краткое резюме.

Фил: Не давай психологам совать в это нос.

Клодия: На учителей нельзя полагаться в плане психологической квалифицированности.

Дейв: Не позволяй, чтобы на Хадсона клеили ярлыки.

Ласло: Наклеенный ярлык, скорее всего, приведет к социальной изоляции.

Уоррен, он же Кролик: Хадсону требуется приобретать жизненно необходимые навыки.

Мой отец: Кто его научит кататься на велосипеде?

Исаак Эслер: Жизнь Хадсона имеет параллели с твоей.

Алланна: Хадсон — вылитый вы.

Активистка Лиз: Социально маргинализированным нужно поддерживать друг друга.

Соня: Тебе надо проводить больше времени с сыном.

Марго, мать девочки с аутизмом: По двадцать пять часов в неделю. Мы делали все, что необходимо.

И конечно, Рози: Добро пожаловать в клуб. Женщины занимались этим всегда.

Первым моим действием стало информирование профессора Лоуренс.

— Рада, что ты мне позвонил, прежде чем что-нибудь предпринимать, — заметила она. — Никто не должен отказываться от высокой должности в научной организации без…

— Но я уже…

— Выслушай меня, Дон. Я бы предложила тебе взять академический отпуск. Неоплачиваемый. Это удовлетворит всех линчевателей и вызовет к тебе некоторое сочувствие. Если ты в какой-то момент решишь вернуться, ажиотаж к тому времени уже спадет, и у жалобщицы, вероятно, будут другие заботы. Между нами говоря, это не одна-единственная проблема, которую…

— Просто «не единственная проблема».

— Не надо учить меня грамматике.

— Приношу свои извинения. Эта привычка развилась вследствие воспитательных мероприятий с моим одиннадцатилетним сыном.

— В общем, это не единственная проблема, которую она ворошит. Она переключится на что-нибудь еще. Все позабудут про эту историю. Все, кроме тебя, конечно.

— Превосходное решение.

— Я сегодня днем поговорю с председателем дисциплинарной комиссии. Но можешь считать, что завтра тебе на работу не надо.

В первый же вечер пребывания в новой роли я намеревался составить подробную программу реализации проекта «Хадсон». Однако мне помешали незапланированные события.

Ужин пришлось отложить, так как Рози задерживалась. Ее сообщения гласили: «Я уже скоро», затем: «Надеюсь, буду дома к 7», затем: «Начинайте без меня». Хадсон, что вполне понятно, испытывал раздражение по поводу нарушения заведенного распорядка, а затем — еще и по поводу изменения вечернего меню среды. Он уже хорошо усвоил Типовой рацион питания и ожидал, что тот будет соблюдаться всегда.

К сожалению, недавний эксперимент с выдерживанием коктейльных ингредиентов при низкой температуре потребовал освобождения некоторого пространства в морозильной камере, так что теперь мне следовало употребить в дело соус для макарон, который я извлек перед опытом, а по завершении последнего не вернул на место. Подобная забывчивость, вероятно, стала результатом употребления низкотемпературного алкоголя.

— Получается, у меня после ужина будет меньше времени на чтение, — заметил Хадсон.

— У тебя имелось дополнительное время до ужина. Ровно столько же, сколько ты упустишь после приема пищи.

— Я не читаю между школой и ужином. Я делаю уроки.

— И что же, ты не доделал уроки? Несмотря на дополнительное время?

— Я сделал кое-что из завтрашних. Это было время специально для домашки. Теперь у меня вся неделя наперекосяк. — Он отодвинул свою тарелку в сторону. — Нельзя так.

Я согласился, однако не до такой степени, чтобы лишать себя питания.

— А где «Как там школа?», ты разве не собираешься это спрашивать? — осведомился Хадсон.

— Обычно этот вопрос задает твоя мать, так что, если бы его задал я, это стало бы нарушением ритуала.

— Давай, спроси. Сделай что-нибудь нормальное.

— Как там школа?

— Отлично.

— Если бы в класс проник террорист и перестрелял всех кроме тебя, потому что ты успел разбить окно, выпрыгнуть наружу и уехать на угнанной машине, ответ был бы такой же?

Хадсон коротко рассмеялся. Люди с аутизмом часто не понимают шуток.

— Ты услышал бы про это в новостях. И потом, я не умею водить. А окна у нас, по-моему, из какого-то сверхпрочного стекла. Даже если бы они были обычные, я бы порезался, пока выбирался. И ты заметил бы царапины.

— Как прошел твой день с девяти утра до пятнадцати тридцати? — спросил я, подумав, что отход от привычного ритуала может подвигнуть сына на нестандартный ответ.

— Нормально. — Хадсон отыскал фрагмент орекьетте[10], не находившийся в контакте с соусом, и съел его. — На самом деле кошмарно. Как всегда.

— Ты не мог бы детализировать?

— Я ненавижу учителя. И других ребят. Ну, за одним исключением. Мне не дают делать задачи по математике — ну, решать задачи — таким способом, каким я хочу. А ведь способ работает…

— Что не так с мистером Уорреном?

— Да все.

— Ты не мог бы привести какой-то пример?

— Он никогда нам не разрешает оставаться в классе на перемене. Можно мне уже выйти из-за стола? Пожалуйста.

— Вначале мне нужно поделиться с тобой кое-какой информацией. Позитивной информацией. С сегодняшнего дня и далее я ежедневно буду доступен после школы и смогу помогать тебе в преодолении этих проблем.

— Что? А как же мама? А как же дедушка?

— Мама будет на работе. Ее трудовой процесс интенсифицируется. А услуги дедушки не понадобятся. Я возьму на себя их роль послешкольных попечителей.

— А меня ты не спросил. Ты все переменил, а меня не спросил. Как когда вы решили уехать из Нью-Йорка и перебраться сюда. В этот жуткий отстойник.

Сметя свой ужин со стола на пол, Хадсон принялся вопить — сначала на меня, но затем более обобщенно. Руководствуясь личным опытом, я мог себе представить, что он чувствует. Поначалу он совершенно не контролировал себя. Затем осознал нерациональность своего поведения, однако остановиться не мог — словно заевший бензонасос.

Какой помощи от взрослого я хотел бы на его месте? Мне требовалось предоставить Хадсону повод остановиться. Это означало устранение самой причины изначальной проблемы. Причины, состоявшей в изменении протокола родительской опеки, каковое изменение я представил в неуместно радикальном свете.

— Изменение обсуждаемо, — заметил я, повысив голос, чтобы сын мог меня услышать. Я решил повторить тезис. Хадсон вопил что-то бессвязное, я выкрикивал свою мантру, а ужин Хадсона был по-прежнему разбросан по столу и по полу, когда вошла Рози.

Похоже, какая-то доля Хадсонова гнева рассосалась. Рози подняла кисть руки и опустила сверху другую, в горизонтальном положении: сигнал тайм-аута. И Хадсон тут же побежал в свою комнату.

— Бог ты мой, — произнесла Рози. — И это ведь только День Первый.

Рози предпочла избежать поездки к моим родителям в Шеппартон, поскольку упомянутая поездка неминуемо обернулась бы дискомфортом для кого-то из нас троих — вследствие пространственных параметров заднего сиденья «порше». Рози выразила радость в связи с моим успешным продвижением по пути деэскалации конфликта с Хадсоном:

— Думаю, хорошо уже то, что ты просто проводишь с ним время, общаешься с ним. Это дает ему больше уверенности.

Я возобновил наше общение, как только мы с Хадсоном выехали.

— Ты подумал над новым расписанием?

— Да.

— Есть какие-то предположения?

— Да.

— Какие же?

— В учебные дни хочу вставать в пять двадцать.

— Почему?

— Удобное время, чтобы поболтать с Джорджем, он же в Нью-Йорке.

— Ты поддерживаешь контакт с Джорджем?

— Конечно. Он же мой друг. И вроде бы твой тоже. Но он говорит — ты ему больше не звонишь.

С тех пор как Дейв начал планировать свою поездку в Мельбурн, мы с ним общались напрямую в режиме «один на один», и Вечерние мальчишники в городе были отменены.

— О чем вы с ним разговариваете?

— Ну, о всяких вещах. Он реально ненавидел школу. Там его один пацан все время метелил. Один раз Джордж даже из-за этого угодил в больницу. Но когда Джордж стал знаменитым, этот пацан, который уже был не пацан, позвонил ему и попросил бесплатные билеты на концерт. И Джордж его послал… далеко послал.

— Подозреваю, ты не говоришь с Джорджем каждый учебный день. Наверняка существует еще какая-то причина для подъема в пять двадцать.

— Я буду читать.

— Но тогда тебе придется раньше ложиться, чтобы компенсировать раннее вставание.

— Видимо, да.

— Так почему же ты хочешь это делать?

— Если я буду знать, что перед школой могу заняться чем-то классным, мне будет казаться, что есть смысл вставать.

— Я не знал, что у тебя существует такая проблема. Но это великолепное решение.

— И я хочу ездить к дедушке по вторникам и четвергам, после школы. Как сейчас.

— Тебе там не скучно? Просто сидеть в спортзале?

— Я в это время делаю уроки. И там отлично читается. И я должен регулярно видеться с дедушкой. Пока он не умер.

— Но я хочу обучать тебя различным навыкам. Способствовать тому, чтобы школа вызывала у тебя более приятные ощущения. Это даст долговременные преимущества.

— Типа каких?

— Улучшенная координация движений. Приобретение друзей. Успешное избегание ситуаций, когда тебя раздражают другие.

— В каком смысле — раздражают другие?

— Мистер Уоррен сообщил, что ты разозлился из-за того, что другой учащийся (я вспомнил употребленный им глагол) прикопался к тебе.

— Что такое «прикопался»?

— Не знаю. Что бы это ни значило, это тебя разозлило.

— Один парень вечно пытается играть с моими волосами. Это раздражает, но… Ты попросил его что-нибудь насчет этого сделать?

— Нет. Я решил, что мне следует вначале посоветоваться с тобой. Ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

— Ни в коем случае.

— Может быть, ты хотел бы услышать от меня совет по поводу тактики поведения?

— Ты мне сейчас посоветуешь не обращать на него внимания, да?

Так сказала бы моя мать: «Он к тебе пристает только потому, что ты реагируешь. Просто не обращай на него внимания». Я знал, что это не сработает. В моем случае получение тычков вызывало у меня весьма негативные ощущения, а у того, кто осуществлял тычки, никаких подобных ощущений не возникало. Было совершенно очевидно, кто не выдержит первым, если я применю тактику игнорирования.

Мой отец порекомендовал бы применить насилие — или, по крайней мере, угрозу насилия. «Объяснись с ним на игровой площадке. Скажи — хватит, а то я с тобой разберусь. Ты достаточно крупный парень, и ты знаешь, как это делать». Если бы я высказал такую угрозу и затем привел ее в исполнение, меня ожидали бы серьезные неприятности.

Впрочем, все это носило гипотетический характер. Я никогда не рассказывал родителям о парне, который тыкал меня пальцем, поскольку знал, что услышу в ответ. Теперь пора было поделиться моим взрослым знанием с Хадсоном.

— Вполне очевидно, что, если бы у тебя были с ним хорошие отношения, он бы не хотел разрушить их, раздражая тебя.

— Ты хочешь сказать — я с ним должен подружиться.

— Совершенно верно. Тем самым ты внесешь вклад и в достижение другой цели — увеличения количества друзей.

Дружбы, как правило, завязываются случайным образом. Когда-то я считал, что совместим лишь с небольшой долей людей. На самом деле большинство людей интересны.

— Он интересен своим друзьям. Он у нас в классе — клоун. Вот почему он так себя ведет. Думает, это прикольно. А я так не думаю. Поэтому мы… несовместимы.

Составление подробного списка целей и занятий для Хадсона оказалось более трудным делом, чем я ожидал. Принцип «Если бы тогда я знал то, что знаю сейчас» пробудил во мне множество размышлений о социальных ритуалах и о физических компетенциях, но породил мало конкретных идей.

Что касается физических навыков, то тут мы положили неплохое начало: Хадсон все-таки стал осваивать езду на велосипеде. Следующим по важности в данной категории было умение ловить мяч: необходимость наличия такого умения отдельно отметил Кролик. Здесь я отлично подходил на роль преподавателя: в свое время мне удалось преодолеть изрядную нехватку природных способностей в данной сфере.

Следовало также решить проблему с одеждой. Даже в пределах школьной формы имелись тонкие нюансы, которые требовалось знать Хадсону, — если только он не хотел сделаться классным клоуном. Позиция последнего обеспечивает некоторую защиту и кое-какие позитивные взаимодействия с окружающими, но это хуже, чем когда тебя принимают как равного. В любом случае клоунская позиция в классе Хадсона уже не являлась вакантной.

Мне следовало и дальше продолжать наши домашние занятия математикой, которые я включил в ритуал вечерних трапез. Математика великолепно тренирует рациональное мышление — на мой взгляд, самое важное из жизненных умений.

Что еще? Времена изменились, и мои познания в области языка бейсик и транзисторов, а также умение склеить разорванную пленку в кассете уже не имели никакой практической ценности. Транспортные средства и бытовые электронные устройства стали слишком сложно устроенными для ремонтников-любителей, не говоря уже о том, что любительский ремонт зачастую попросту невыгоден экономически. И Хадсону явно никогда не понадобится ни искать нужную улицу в бумажном справочнике, ни скручивать сигарету.

В свое время один из моих учителей заявлял, что стихотворение Редьярда Киплинга «Заповедь» содержит описание качеств, которыми должен обладать настоящий мужчина. В этом тексте утверждалось, к примеру, что окончательно созревший мужчина должен всегда быть готов не просто участвовать в азартных играх, но и поставить всю выигранную им сумму на исход единичного события, притом что вероятность успеха составляет лишь пятьдесят процентов. Киплинг то и дело описывает личностные отклонения, которые явно требуют профессионального врачебного вмешательства. Как отреагировала бы Рози на столь безрассудное поведение с моей стороны? Уж точно не стала бы хвалить мою мужественность.

Я просмотрел свои заметки, оставшиеся после дискуссии с Кроликом Уорреном, и добавил следующие пункты: «Командные виды спорта», «Такт», «Игра в группе», а также «Умение справляться с гневом и конфликтными ситуациями».

Через пять недель и два дня после нашего первого телефонного разговора, посвященного барному проекту, Дейв приземлился в мельбурнском аэропорту вместе с Соней, Зиной и малышом Фульвио.

Некоторое время назад я поменялся машинами с Филом — после того, как он заметил чисто символическое внешнее повреждение «порше» и отпустил ряд негативных комментариев по поводу качества вождения Рози. Теперь я использовал его неизмеримо более практичный автомобиль — полноприводную «тойоту». В ней могло разместиться семь человек. Система кондиционирования, система обогрева и акустическая система функционировали вполне надежно. Кроме того, вероятность возникновения какой-либо механической неисправности для этой машины была гораздо ниже.

Вес Дейва существенно увеличился. По моим оценкам, его ИМТ теперь составлял сорок пять — морбидное ожирение. Дейв передвигался с помощью металлического костыля. Соня толкала перед собой тележку с багажом, а Зина, которая была приблизительно на восемь недель старше Хадсона, управляла коляской, в которой сидел ее брат.

Я понимал, что неуместно делать какие-либо прямые замечания о внешнем облике Дейва, поэтому прибег к помощи околичностей:

— Приветствую, Дейв. Тебе следует модифицировать свою диету и начать программу физических упражнений. Немедленно.

Соня активно закивала.

— Я совсем себя запустил, — отозвался Дейв. — Не хотел по телефону, но не думаю, что смогу тебе помочь с этим твоим баром. Я просто тут поживу, пока Соня будет работать в здешнем филиале. И мне придется сидеть с детьми…

— Твои занятия в зале начинаются сегодня вечером. Это поможет справиться с последствиями резкой смены часовых поясов.

— Слушай Дона, — призвала Соня. — Он дело говорит.

Мы с Хадсоном снова отправились в Шеппартон, на сей раз — вместе с Рози. Мой отец уже не покидал постели. Он отказался от химиотерапии, а значит, уже больше не «боролся с раком», а просто «умирал от рака».

Когда мы прибыли, он спал. Моя мать сделала нам чай.

— Вы не собираетесь отрезать у него палец или что-то такое, когда он умрет? — осведомился у нас Хадсон.

— Хадсон, — произнесла Рози. Но мама улыбнулась:

— Зачем бы нам?

— Взять образец ДНК. Чтобы потом его могли клонировать. И тогда он к нам вернется.

— Только он будет младенцем, — заметил я.

— Это будет реально дико, — отозвался Хадсон. — Дед вернется младенцем, и мы будем смотреть, как он растет, и…

— Хватит. Прекратите оба, — призвала нас Рози.

— Ничего-ничего, — проговорила моя мать. — У меня они вечно спрашивали что-нибудь такое. Все трое.

— А от папиной сестры что-нибудь сохранили? — тут же поинтересовался Хадсон.

Мать, не говоря ни слова, встала и ушла на кухню.

Рози явно рассердилась.

— Я же сказала — хватит. Но ты все не унимался. Теперь ты расстроил бабушку.

Хадсон залился слезами, и тут мама вернулась и обняла его, что лишь усугубило его страдания.

После фестиваля Фил присоединился к нашему ужину, и мы показали Рози снятые им видеоролики, комментируя их втроем. Хадсон был чрезвычайно доволен как результатами, так и вкладом, который внесли в его выигрыш рекомендации Фила. Обстановка напоминала нью-йоркский бар после победы «Янкиз» — разумеется, с поправкой на меньшее количество присутствующих.

Это навело меня на мысль пригласить и Дейва, после чего мы показали видеозаписи и ему.

— Кто этот здоровенный парень? — спросил Дейв у Хадсона.

— Его зовут Блейк. Он ничего, нормальный. Он плакал, когда все закончилось, потому что ему приходится каждый день вставать в полпятого на тренировку, а его папа хочет, чтобы он всегда все выигрывал.

— Ты понимал, как он близко?

— Я его видел, но я не мог быстрее.

— Ты открывал глаза под водой? — спросил я.

— Для этого очки и нужны. Но я могу и без них открывать глаза, если понадобится.

— Мы очень тобой гордимся, — объявила Рози.

Я поднял свой пивной бокал:

— За величайшего пловца-юниора в мире.

Хадсон засмеялся:

— Ты больше радуешься, чем когда в Нью-Йорке я занял первое место по математике. Даже как-то странно для тебя.

После того как Хадсон отправился спать, Фил поведал историю о Фанате «синих»:

— Я потом стоял в очереди к киоску, и он ко мне подошел и говорит: «Без обид, дружище, не знал, что он с тобой, не парься». Вот кретин.

— Вы знаете, как я отношусь к насилию, — проговорила Рози, — но мне почти жалко, что он не полез в драку. Он бы живо узнал, что не с теми связался.

Приятно было слышать, что Рози так во мне уверена. Но голос Фаната «синих» заставил меня вспомнить ту категорию практиков боевых искусств, что не соответствует расхожему стереотипу скромного, сдержанного, не склонного к конфликтам мастера. Я вовсе не обязательно победил бы его в схватке. Кроме того, я давно не тренировался. Перед тем как лечь в постель, я вновь внес карате и айкидо в свое расписание.

Теперь Хадсон ездил на велосипеде в независимом режиме, и Рози настаивала, чтобы я позвонил отцу и поблагодарил его за помощь.

— Он это оценит.

— Он просто хмыкнет и выскажет какое-нибудь критическое замечание.

— Посмотрим.

Я позвонил ему, включив громкую связь, чтобы Рози тоже слышала, и поблагодарил за помощь.

Он хмыкнул:

— Кто-то же должен был ему сказать, как это делается. Уж не знаю, кто этим станет заниматься, когда меня не будет.

— Ну вот, — заметила Рози. — Я же тебе говорила — он это оценит.

— Ты точно ничего не забыл? Клюквенный ликер с пряностями, точилки для карандашей?

— Ни один из коктейлей в предлагаемом списке не требует клюквенного ликера — с пряностями или без. И никакие карандаши…

— Да я шучу, — сообщил Амхад. — Это описание проектухи — самое подробное из всех, какие мне кто-нибудь когда-нибудь давал. Я могу прямо так отдать его компании по снабжению. Но лучше сначала напишу выжимку, а то они увидят, каких размеров эта штука, и подумают, что их подрядили переоборудовать дубайский «Хилтон».

— Ты доволен дизайном?

Амхад обвел жестом пустынную лабораторию:

— По мне, оно все малость такое… в советском духе… но мы можем это поменять, если не сработает. То же самое и с твоими туалетами без разделения по полам. В глушении звуков я мало понимаю, но ты, похоже, провел все изыскания, какие надо.

— Ты прочел спецификацию по приложению?

— Ты про систему, через которую будут делать заказы? Всю компьютерщину я оставляю тебе.

Широко известно (и подтверждено исследованиями), что большинство людей не получает удовольствия от устных публичных выступлений — из-за опасений допустить ошибку, которую заметят другие. Я испытывал определенные затруднения, даже излагая в академических кругах знакомый материал.

Официальные мероприятия в этом смысле еще более рискованны. Я всеми силами старался убедить мать, что надгробную речь, посвященную памяти отца, должен произнести кто-нибудь другой, но она сумела найти убедительный контраргумент:

— Похоже, придется попросить твоего дядю Фрэнка.

Дядюшка Фрэнк произнес совершенно оскорбительную речь (замаскированную под шуточную) в честь моего совершеннолетия и до сих пор, очевидно, оставался жив, хотя его жена и моя тетя Мерл умерла, пока мы жили в Нью-Йорке. По моим расчетам, теперь ему было не меньше восьмидесяти пяти, и я предположил, что если он и изменился, то в худшую сторону. За отсутствием чего-либо уморительного, что он мог бы рассказать об отце, дядюшка мог использовать выпавшую возможность как повод выдать несколько шуток на мой счет.

У меня имелось четыре дня на подготовку надгробного слова, и на это время пришлось приостановить развитие проекта «Хадсон» и разработку приложения для «Библиотеки». Последнее до смерти отца занимало почти все свободное пространство в моем расписании. Теперь же я обнаружил, что совершенно не в состоянии писать программный код. Хотя в моем мозгу, казалось, не было предусмотрено эмоции, которую я мог бы назвать «скорбью», мои мысли переполняли — затопляли — воспоминания о детстве и о последних минутах отца.

— Мы все горюем по-разному, — заметила Рози. — Мне кажется, у тебя натура такая… как бы это сказать… головная, что ты переводишь свое потрясение не в чувства, а в мысли. Уж не знаю, насколько это осмысленное объяснение.

Объяснение было вполне осмысленным.

— Но вследствие этого мне чрезвычайно трудно написать надгробную речь.

— Дон, тебе надо будет сказать всего несколько слов. Может, пару каких-нибудь историй поведать. Ты слишком уж изводишься из-за этого.

Было 4:58 утра, и я невольно побеспокоил Рози, вылезая из постели, чтобы записать идею, которая могла бы забыться, возобнови я сон.

Она села на кровати:

— Все равно Хадсон через двадцать минут встанет.

Мы приготовили кофе, и Рози нашла мне ручку и бумагу.

— Что самое интересное ты можешь рассказать про твоего папу?

— Он не сделал в жизни ничего примечательного.

— Как насчет той звуконепроницаемой колыбели, которую он соорудил для Хадсона? Замечательная история, по-моему. Тут и доброта, и ум, и ощущение такой… некоторой склонности к причудам.

— Ты считаешь, что мой отец был склонен к причудам?

— Считаю ли я, что римский папа — католик? Конечно, он был странноватый. Взять хотя бы то, как у вас в хозяйственном магазине аккуратно разложены все гаечки и болтики.

— Я сам ввел эту систему. Сорок лет назад.

— Тогда это еще одна прекрасная история. А как он решил прослушать всего Бетховена и умер, когда дошел до конца? Тебе надо на этом завершить.

— Посетителям похорон будут и без меня известны все эти факты.

— А ты их не информируешь. Ты им напоминаешь. Или вот еще. Как насчет чего-нибудь такого, чему он тебя научил?

— Он считал, что попытки чему-либо меня научить — процесс, приносящий лишь разочарование и досаду. Он часто говорил: «Столько в тебе всяких знаний (потому что в школе я получал хорошие отметки), почему же ты никак не можешь?..» Я проявлял некомпетентность по части многочисленных задач, связанных с физическим трудом. И это, конечно, раздражало в контексте оказания помощи в магазине хозяйственных товаров.

— Правда? Твой папа думал, что, если у тебя хороший интеллект, ты и со всякими инструментами должен хорошо справляться?

— Не совсем так. Он говорил, что мне просто не хватает здравого смысла. И вероятно, был прав. Иногда я делал чудовищные глупости.

— Как когда Хадсон, еще в Нью-Йорке, сунул бутылку с сиропом в ящик с инструментами и все там залил?

— Совершенно верно. И я в свое время наговорил массу глупостей — покупателям и поставщикам. Даже тогда я уже понимал, что это глупости. Сразу после того, как их произносил.

— Но ты же все равно делал свою работу, верно? Твой папа упорно этого добивался — и добился. Вот как раз одно из его мощных достижений, о которых ты мог бы сказать в речи. А может, у тебя есть какая-нибудь самоуничижительная история про то, как ты напортачил, а он стал учить тебя, как правильно…

— Можешь обратиться к моему дядюшке Фрэнку. У него имеются многочисленные примеры таких случаев.

— Ладно тебе, не заводись. Без твоего папы ты бы вырос совсем другим. А так ты получился очень даже ничего. Так что ты ему многим обязан. Как и я, кстати.

Поминки проходили в нашем семейном доме. Иуда хвалил мою речь и всячески побуждал вернуться на работу.

— Я бы посоветовал пойти на эти слушания в комиссии. Договорись с этой африканкой, пускай она тебя поддержит. У них не хватит духу ей перечить, ты соскочишь с крючка, а заодно окажешь всем нам общественно важную услугу.

И он рассмеялся.

— Мне требуется присматривать за нашим сыном в течение дня. Если я вернусь на работу, Рози придется снова уйти на полставки. Твой совет идет вразрез с твоими же интересами.

Иуда снова засмеялся:

— Такова уж моя натура, вечно пекусь о ближнем. Но, Дон, я хочу, чтобы ты знал: я вижу, как Рози трудно поддерживать баланс между работой и остальной жизнью. Если когда-нибудь…

— Я думал, это плановый проект. И пилотная версия дает интересные результаты.

— Верно. Просто ей, похоже, очень тяжело выкраивать на него время.

Аутсорсинг проекта «Хадсон» решал сразу две проблемы: моей недостаточной квалификации в некоторых сферах и необходимости освободить время для написания приложения, с помощью которого посетители «Библиотеки» смогут делать заказы (эта работа стала сильно отставать от графика после смерти отца).

После долгих размышлений я остановился на трех наставниках, каждый из которых был профессионалом в нескольких областях.

— А Хадсона ты спросил? — осведомилась Рози, не дожидаясь, пока я оглашу членов команды.

— Я полагал, что сначала мне следует провентилировать этот вопрос с тобой.

Ответ был очень изящный. Впрочем, я не ожидал каких-либо возражений с ее стороны. Общий характер распределения времени Хадсона не должен был измениться.

— Фил будет отвечать за физическое развитие и спорт, — сообщил я.

— Пока никаких неожиданностей. Надеюсь, ты не собираешься поручать Джину учить его отношениям с девочками.

— Разумеется, нет, — заверил я. — Но оба его ребенка внесут свой вклад. Юджиния будет обучать Хадсона математике и социальным навыкам. А Карл — самопрезентации.

— Карл же гей?

— Совершенно верно. Гомосексуальные мужчины славятся своими познаниями в области этикета и стиля. И эти познания применимы даже к гетеросексуалам.

— Ого. Внимание-внимание — стереотип.

— Я выбрал его, потому что он владелец магазина мужской одежды.

— Почему ты сразу не сказал?

— Я намеревался это сделать, но тебе захотелось поговорить о его сексуальной ориентации.

— Все равно похоже на выпуск телешоу «Натурал глазами гея».

— Ты изначально предполагаешь, что Хадсон — натурал. Но если это не так, Карл станет для него позитивной ролевой моделью — в отличие от Тревора, который всю жизнь прожил во лжи.

О книге про моду я не упомянул.

— Теперь уже какое-то «Ограбление по-итальянски», — заметила Рози. — Надеюсь, ты не планируешь собирать всю эту компанию вместе, чтобы произнести зажигательную речь, перед тем как отправить парней на дело.

В мои намерения это не входило, но идея казалась удачной — лишь с той поправкой, что Рози ее отвергла.

— Дон! — Юджиния обняла меня, а когда я отпрянул, добавила: — Ладно тебе, ты же меня когда-то на плечах катал — и ничего.

Выбирая в качестве места нашей встречи университетский клуб, я руководствовался тем, что его посещают главным образом преподаватели довольно почтенного возраста, а следовательно, на их фоне Юджиния будет выделяться. Стратегия оказалась невостребованной, поскольку Юджиния узнала меня первой — и присоединилась к нам с Хадсоном во внутреннем дворе клуба.

— А ты, видимо, Хадсон. Не напрягайся, я тебя не собираюсь обнимать.

— А вы, видимо, Калькулон.

— Ты не имеешь права называть меня Калькулоном, пока не научишься… ты в каком классе?

— В шестом.

— Пока не научишься решать системы линейных уравнений. До тех пор я для тебя — мисс Бэрроу. — Она засмеялась. — Можешь звать меня Юджинией, если знаешь, сколько будет девятью семь.

— Шестьдесят три.

— Двести сорок три разделить на три?

— Восемьдесят один.

— Чудненько. Шестнадцать тысяч семьсот шестьдесят семь разделить на двести сорок три?

— М-м… Слишком трудно.

— Слишком трудно для тех, кто не задвинут на математике.

Я уже готов был объявить ответ, но Юджиния адресовала мне жест, означающий «стоп».

— Ты бы должен быть первым по математике в своем классе, если так быстро считаешь в уме.

— Там это неважно. От нас требуют, чтобы мы показывали, как пришли к ответу.

— Писал когда-нибудь программы?

— Да нет.

— Хочешь научиться?

— Было бы неплохо.

— Это помогает понять, как делать всякие штуки шаг за шагом. И вообще полезное умение. Ты не против, Дон?

Я кивнул, хотя мне показалось странным, что компьютерному программированию Хадсона станет обучать кто-то другой. Написание приложения для «Библиотеки» являлось в данный момент моим главным видом деятельности.

— А теперь, — обратилась Юджиния к Хадсону, — дай мне минутку, чтобы я поговорила с твоим папой насчет оплаты.

Я оказался прав по поводу преимуществ привлечения Юджинии. Она отследила социальный ритуал, который я совсем упустил.

Юджиния сообщила, что Хадсон делает большие успехи в программировании, используя приложение для «Библиотеки» как учебный материал. Однако, по ее мнению, выдающимися математическими способностями Хадсон не обладал.

— Он молодец, но не гений.

— В Нью-Йорке он был первым в классе по математике, — отметил я.

— Верю. Я просто говорю — «не гений». Да и по-любому мне кажется, он не этим хочет заниматься в жизни.

По дороге домой я спросил Хадсона:

— У тебя есть какие-то предпочтения по части будущей карьеры?

— А ты бы хотел, чтобы я кем стал? — осведомился Хадсон. Это был странный вопрос, и я деликатно применил трюк из арсенала психиатров:

— Как ты думаешь, чего бы я хотел в этом отношении? И почему ты спрашиваешь?

— Ты говоришь, как какой-то психолог. Ну, мне кажется, ты бы хотел, чтобы я стал генетиком. Как Бланш.

— Это лучшая работа на свете. Разумеется, по моему личному мнению, поскольку я сам ее для себя избрал.

— Но ты сейчас этим не занимаешься. Получается, твоя жизнь стала хуже.

— Видишь ли, проект, над которым я работал, не очень-то меня занимал. — Я осознал это, только когда произнес вслух. — Мне бы куда больше хотелось заниматься редактированием генома, но меняться нелегко.

— Объяви всем по почте, в соцсетях. Зови всех друзей, — призвал Амхад. — Мы не на самой оживленной улице, так что клиенты вряд ли будут нас случайно находить.

Ему хотелось, чтобы в вечер открытия бар был полон — дабы создать впечатление его популярности у тех двух журналистов, которые отозвались на приглашение.

Мне, впрочем, не требовались социальные сети, чтобы позвать всех моих мельбурнских друзей. Я сообщил Карлу (нереально — работа) и Юджинии (извини, лучше бы ты мне пораньше сказал). У Клодии была конференция в Сиднее. Дейв и Соня уже обещали поучаствовать в каком-то школьном мероприятии Зины. Фил будет присматривать за Хадсоном, пока мы будем в баре. Оставался Ласло. Он согласился прийти, хотя набитые людьми бары не любил за то же, за что и я.

Открытие было намечено на 18:30. Журналистка по имени Сильви явилась минута в минуту. Ее коллеги пока не было видно. Так что на одного посетителя приходилось семеро сотрудников: Амхад, Рози, Мин, я и три человека из числа временного персонала.

— Сделаете мне «Маргариту»? — обратилась ко мне Сильви.

— Разумеется. Но я бы рекомендовал воспользоваться приложением.

Амхад покачал головой. Получалось, что первый напиток, заказываемый в нашем баре, будет заказан традиционным способом, в обход самой важной фишки.

— С солью? — уточнил я.

— Нет, спасибо. И спасибо, что спросили.

Я достал необходимое спиртное из морозильной камеры на минус двадцать пять, а из холодильника извлек лаймовый сок и воду.

— Заранее выжатый? — осведомилась Сильви.

— Совершенно верно. Выдержан на протяжении четырех часов, чтобы ферментативные процессы усилили горечь. Это дает более сложный вкус и аромат.

— Ну, это мы посмотрим.

Я залил ингредиенты в шейкер.

— «Куантро Блад Оранж»? — спросила Сильви.

— Доля апельсинового ликера в общем объеме коктейля — восемнадцать процентов. Если предпочитаете более традиционную подачу, можно заменить.

— Оставляю на ваше усмотрение. Но я всегда оцениваю бары по их «Маргарите».

— Великолепный критерий оценки, — заметил я.

— Что это? — спросила Сильви, указывая на бутылочку с водой.

— Вода.

— Вы разбавляете напиток, по которому я буду вас оценивать? Прямо у меня на глазах?

— Совершенно верно. Я добавляю оптимальный объем. Традиционные «Маргариты» разбавляются в ходе растворения льда, но степень такого разведения зависит от температуры ингредиентов, от количества и размера ледяных кубиков, от продолжительности и интенсивности встряхивания. А значит, процесс нельзя контролировать. В данном же случае он контролируется очень точно. Так что, если результат покажется вам слишком крепким или слишком слабым, мы сможем изменить соотношение компонентов и зафиксировать ваши предпочтения в базе данных.

Я передал шейкер Рози.

— Безо льда? — спросила Сильви.

— Совершенно верно.

Рози встряхнула шейкер, чтобы смешать цитрусовый сок со спиртосодержащими жидкостями, после чего налила напиток в стакан.

Все мы наблюдали, как Сильви его пробует.

— Ох, мать твою, — произнесла она. — Извините — я просто совсем не такого ожидала.

— Вы не одобряете? Я мог бы…

— «Маргарита» великолепная. Какую текилу вы брали?

— Обычная стопроцентная серебряная. На вкус коктейля сильнее влияют лаймы. Дешевле покупать высококачественные цитрусовые, чем престижные сорта текилы.

— В общем, вы меня успешно провели. Давайте-ка сочините мне «Негрони» и расскажите про этот скандал в университете. Если вы не против.

Я поведал о Возмутительной ситуации на лекции по генетике, и мне показалось, что Сильви мне посочувствовала. Она пожелала сфотографировать нас у стойки, и мы расположились так: впереди — Рози, за ней — я, по бокам от меня — Мин и Амхад.

— Приобнимите их, — скомандовала Сильви. Я подчинился. Нельзя было рисковать появлением негативного отзыва в прессе из-за моей боязни совершать действие, которое у большинства людей не вызывает ни малейшего затруднения.

После ее отбытия Амхад обвел взглядом бар. Количество посетителей снова равнялось нулю.

— Ну не знаю, — проговорил он. — Коктейли ей понравились, и она к этому делу серьезно относится, но…

— Не переживайте, — призвала его Мин. — Мы же с самого начала понимали: тут должно заработать сарафанное радио. Должно пройти время.

— Как-то даже не помню тебя в таком напряжении, — заметила Рози.

— Я не был в напряжении, — возразил я.

— Какой у Сильви ИМТ?

Но я понятия не имел какой.

И тут вошел одинокий посетитель. По его облачению я сначала принял его за бездомного. Но потом узнал Ласло.

— Ласло явился, — провозгласил он. — И привел двух друзей.

Он снова открыл дверь на верхней лестничной площадке, чтобы впустить свою спутницу — Фрэнсис Спорадическую Курильщицу. Вместе с ней вошла еще одна женщина. Ласло подал какой-то знак Фрэнсис, и та сказала:

— Я пришла. И привела двух друзей.

Она открыла дверь и впустила мужчину и женщину.

Люди продолжали входить, и Ласло продолжал представлять их. Процесс явно развивался в геометрической прогрессии.

На мгновение я ощутил страх.

— Ты ограничил количество итераций? — спросил я.

— Конечно. Общее число гостей составит сто двадцать семь.

Это было непростое испытание — обслужить такое количество прибывших одновременно клиентов в помещении, спроектированном в расчете на сидящих гостей. Амхад быстро решил проблему, начав предлагать подносы с напитками без всяких требований платы.

Друзья Ласло, друзья его друзей, друзья друзей его друзей пили, беседовали, изучали содержимое книжных полок и смотрели «Стартрек». Прибыли несколько сотрудников компании Мин. Было шумнее, чем я рассчитывал, однако все равно значительно тише, чем в типичном баре, особенно если учесть количество посетителей.

Я нашел Ласло. Его стакан почти опустел.

— Прекрасный лимонный сок, — заметил он.

— Ты пьешь лимонный сок?

— У меня Аспергер, — пояснил он. — Так что я пью лимонный сок. Но я еще и венгр. Так что я добавил немного водки.

— Я закажу тебе еще. Бесплатно.

— Не надо. У тебя бизнес, а я вношу в него небольшой посильный вклад, как ты и просил.

Брендан, второй журналист, прибыл в 21:13. Это был человек лет пятидесяти пяти, не без лишнего веса: его ИМТ составлял приблизительно тридцать два.

На сей раз я предпринял более настойчивую попытку продемонстрировать преимущества онлайн-заказа. Брендан начал вводить данные, но было очевидно, что у него короткий период концентрации внимания.

— У меня нет времени на то, чтобы читать все эти правила и условия использования.

— Просто нажмите «ОК», — порекомендовала Рози.

— «Аллергии»? — прочел Брендан. — Это еще тут при чем?

— У вас какие-то есть? — спросил я.

— Никаких. По крайней мере, из тех, что помешали бы выпивать.

— Выберите «Отсутствуют». После этого можете вводить данные кредитной карты.

— Да ну на фиг. Просто сделайте мне «Олд фэшн». Можете? Или вам сначала надо узнать номер моей медстраховки?

Амхад энергично закивал.

Я сделал Брендану «Олд фэшн», потом второй, параллельно рассказывая об особенностях дизайна бара и преимуществах нашего приложения. Он взял свой третий стакан в зал, где вскоре завел разговор с Ласло, каковой разговор продолжался до тех пор, пока Брендан не вернулся к барной стойке, чтобы заказать «еще один, на дорожку». Заведение он покинул последним — в 22:34.

— Публика немолодая, уходят рано, — заметил Амхад. — Но у нас вышло неплохо.

Если бы не Мин, я бы так и остался в неведении относительно «бури твитов», поднявшейся в связи со статьей Бренда-на. Пользователь @TazzaTheGeek заявил, что Брендана надо уволить. Этот твит был широко растиражирован и получил множество комментариев от поклонников научной фантастики и от членов аутического сообщества. Судя по всему, эти две группы несколько перекрывались.

Гик Тацца предложил(а), чтобы люди с аутизмом выразили свою солидарность с нами путем посещения «Библиотеки». Амхад не верил в эффективность рекламы в соцсетях, так что я не ожидал каких-либо результатов.

Вечером того же дня, в 20:06, я позвонил Рози:

— Приезжай немедленно. У нас посетители. Тридцать семь.

— Вызови Мин.

— Она уже в пути. Но это поразительно. Просто невероятно.

— Кому-то придется побыть с Хадсоном.

— Возьми его с собой. И его книгу. И его спальный мешок.

Рози прибыла вместе с Хадсоном, а также с Дейвом.

— Рози говорила — вы в отчаянном положении, — заметил Дейв. — Но, похоже, дела у вас идут неплохо.

Рози посадила его к экрану заказов.

Тут же стала очевидна одна проблема: значительная доля клиентов оказалась не готова использовать приложение.

— Я не знаю, какую я хочу температуру и уровень разбавления. Можете просто сделать обычный «Космополитен»? — спросила женщина в сером спортивном костюме.

— Нет проблем, — ответила Рози, прежде чем я успел высказать возражение.

— Думаешь, мы можем потерять кое-каких клиентов из-за этого приложения? — спросила она у меня, готовя коктейль.

— Это наша главная фишка.

— А как насчет декора, и охлаждения, и…

— Мы тщательно испытали его на простоту и удобство использования.

— Вы? Ты, Хадсон, Бланш и…

— Ласло. Тестировщики-эксперты.

Рози рассмеялась:

— Но все-таки не средние посетители бара.

Хадсон слушал наш разговор.

— У нас тут маркер есть? — спросил он у меня.

— Да.

— Где?

— Левый верхний ящик.

Он извлек красный маркер:

— Напиши у меня на лбу: «Помогу с приложением».

— Дон… — начала Рози. Но я уже писал.

Примерно через час Рози обратила мое внимание на Хадсона, который о чем-то увлеченно беседовал возле книжных полок с мужчиной примерно сорока лет (ИМТ — приблизительно тридцать два).

— Слишком он долго болтает с этим типом.

— Вот и я то же самое думаю, — признался Дейв.

— С ним что-то не так?

— Просто малость стремный, если ты понимаешь, о чем я, — ответил Дейв.

Данный посетитель был частично лыс, а сохранившиеся волосы имели длину больше общепринятой. Он носил бороду, очки, футболку тематики хеви-метал, слаксы и кроссовки. Карл порицал меня за то, что я надеваю кроссовки под неспортивные брюки, но сегодня вечером эта комбинация пользовалась в нашем баре большой популярностью.

— Типичный любитель научной фантастики, — заключил я. — Или ученый.

— Или маньяк, — добавил Дейв. — Я не говорю, что это так и есть. Но обычно маньяка себе вот так и представляешь. И он хороводится с одиннадцатилетним парнем.

Прежде чем мы успели что-либо предпринять, к Хадсону приблизился один из наших двух постоянных посетителей, высокий худой мужчина в очках, с длинными волосами и неубедительной бородкой. Вскоре к компании присоединился его спутник, меньше ростом и с темными вьющимися волосами, и клиент постарше отошел.

Через несколько минут высокий мужчина подошел к барной стойке и обратился к Рози:

— Извините, вы ведь мать Хадсона? Рози?

Рози подтвердила свою личность.

— Меня зовут Мерлин. Я подумал — может, вы волнуетесь насчет того, что мы зависаем с Хадсоном. Там с ним трепался один мужик, мы подумали, что он какой-то стремный, и решили подойти. А потом я решил, что вы можете то же самое подумать и про нас.

— Ну, спасибо вам за то, что объяснились. Все-таки Хадсону всего одиннадцать. Он еще в начальной школе.

— Мы знаем. Но тут за ним приглядывают оба его родителя. Большинству ребят не так везет. Кстати, вы ведь наверняка знаете мать моего друга Таццы. Ее зовут Катерина.

Рози выдала необычайно широкую улыбку:

— Попросите Анаст… Таццу подойти. Я его не видела с тех пор, как ему было восемь лет.

— Он немного застенчивый. Я просто подумал — кто-нибудь должен вам сказать, с кем говорит Хадсон.

Рози разъяснила мне, что к чему. Катерина — ее школьная подруга, та самая, у сына которой аутизм, но теперь «все гораздо лучше». А я узнал имя: Гик Тацца, тот самый, который призывал в Твиттере уволить Брендана, Журналиста-Оскорбителя, — и стал причиной самого успешного вечера в нашем баре.

Тут Хадсону понадобился спальный мешок. Перед тем как отправиться спать в помещении, где некогда располагался кабинет Мин, он спросил:

— А можно мне завтра опять прийти? Я мог бы позже лечь, а встать в старое время. Нам надо отладить приложение.

— Ты можешь отладить приложение дома, — заметил я.

— Ни в коем случае, — отозвался Хадсон. — Мне нужно выяснить, чего от него хотят люди. Нельзя задавать спецификацию программы без участия пользователей.

Не было смысла заниматься апгрейдом приложения, пока поток клиентов не приобретет стабильно интенсивный характер. Я объяснил это Хадсону.

— Если мы не отладим приложение, он точно не… приобретет стабильно интенсивный характер.

Неделю спустя мне поступил звонок от директора школы. Она выразила желание меня увидеть и предложила явиться одному — для беседы на какую-то «очень деликатную тему», которую предпочла бы не обсуждать по телефону.

Рози настояла на своем присутствии:

— Если они не хотят, чтобы я приходила, значит, мне надо там быть.

Кролика в кабинете не было.

— Профессор Тиллман, доктор Джармен, — произнесла директор. — Все мы иногда допускаем ошибки. Боюсь, была совершена довольно серьезная ошибка.

— По поводу диагностики аутизма? — уточнил я.

— Боюсь, речь не об этом. Помните, вы сообщили нам, что у Хадсона в школе не самое удачное прозвище?

— Наш Глист? — уточнила Рози. — Вы об этом?

— Боюсь, прозвище не такое. Вы ведь не евреи, верно?

Я покачал головой.

— Ну, хоть какое-то облегчение. Видите ли, на самом деле это Нацист. Хадсона прозвали Нацистом, и мы, разумеется, делаем все возможное, чтобы положить этому конец.

— Почему Нацистом? — спросила Рози. — Вы же не собираетесь нам сообщить, что он натворил что-то ужасное?

— Нет. Он вел себя так же, как он всегда себя ведет. Судя по всему, он поправил мистера Уоррена. И мистер Уоррен, не подумав, назвал его «граммар-наци».

— Никакого фильтра, — произнес я (не подумав).

Директор несколько секунд молча смотрела на меня, после чего продолжила:

— Ребята это подхватили. Отбросив «граммар». Мистер Уоррен очень смущен и приносит свои извинения. Но…

— Как вы узнали? — осведомилась Рози.

— Вы попросили меня выяснить подробности по поводу прозвища. Я знаю, кто из ребят может честно сообщить мне о таких вещах. И мистер Уоррен сразу же признался, как только я заговорила на эту тему.

Информаторы. Признания. Нацисты. Школа мало изменилась со времен моего детства.

— Откровенно говоря — если вы будете настаивать, и я вполне могу вас понять, если будете… мы обязаны будем принять меры дисциплинарного характера. А учитывая царящую в обществе атмосферу, возможно, даже придется попросить мистера Уоррена покинуть школу. Мне было бы жаль…

— Невероятно, — проговорил я. — Это выражение…

Рози подала мне сигнал «стоп».

— Нельзя ли нам с Доном на минутку вас оставить? — спросила она.

Вид у директора был недовольный. Мы вышли за дверь.

— Ты собирался спустить это на тормозах, а? — заметила Рози. — Из-за того, что с тобой случилось во время Великой…

— Возмутительной ситуации на лекции по генетике. Совершенно верно. Он…

— Вот почему они хотели, чтобы ты пришел без меня. Мистер Приятность. Мистер Эмпатия. Мистер Солидарность Белых Мужчин.

— Не исключаю. Однако…

— По-твоему, это нормально — обзывать Хадсона нацистом?

— Грамматическим нацистом. Это широко распространенное выражение. Мой отец был именно таким. А в «Зайнфельде» есть суповой нацист[15].

— Дон, тебя уволили — ну, временно отстранили от работы — как раз за такие вещи. Я не говорю, что так должно быть и с Нилом. Но мы все-таки должны дать сдачи.

Рози настояла, чтобы мы выпили по кофе и «никуда не спешили».

— Пусть она дойдет до кондиции.

Когда мы вернулись, я не мог заметить никаких признаков того, чтобы директор дошла до кондиции. Она расхаживала по коридору возле своего кабинета — вероятно, размышляя над какой-то проблемой.

— Спасибо, что вернулись, — проговорила она. — Я лишь хочу еще раз подчеркнуть: мне действительно очень жаль, что так случилось.

— И нам тоже очень жаль, — отозвалась Рози. — Может быть, вам известно, что после аналогичного, хотя и значительно менее вопиющего инцидента, который случился в университете, с участием студентов, а не школьников, Дон решил, что с его стороны будет правильно оставить свое место.

— Да… нам было известно… и я подумала, что он мог бы понять — все мы делаем ошибки…

— Совершенно верно, — заметил я. — Кролик произнес нечто совершенно неприемлемое. Нам следует рассмотреть вероятность того, что у него аутизм.

Последнее утверждение не входило в нашу схему «добрый и злой полицейский», но я видел, что Рози с трудом сдерживает смех.

— Нам лучше пройти в кабинет, — предложила директор. Она провела нас к креслам в углу, а не к тем, которые располагались напротив ее стола.

— Я понимаю вашу точку зрения, — заявила она. — Вполне возможно, что Нил проявил излишнюю поспешность, отнеся Хадсона к определенной…

— Вы называете ребенка нацистом, его одноклассники это подхватывают, а затем вы сообщаете, что ребенок не пользуется среди них популярностью, — отчеканила Рози. — И предлагаете психиатрическое вмешательство.

— Это произошло не в том… Как вы предпочли бы, чтобы мы отреагировали?

— Сейчас уже середина третьей четверти, — произнес я, следуя полученным от Рози указаниям. — Возможно, не стоит нарушать сложившийся порядок. Возможно, мы могли бы воздержаться от каких-либо действий до конца учебного года. Когда мы сможем принять во внимание еще и то, что произойдет за это время.

— Мы постараемся сделать все возможное по поводу этого прозвища. Но, так или иначе, нам придется перевести Хадсона в один из параллельных классов.

— Зачем? — спросил я. — Ему не нравятся перемены.

— Я это понимаю, но… видите ли… перемены — часть жизни, не так ли? Может быть, этот переход поможет ему стать более стойким. Но причина не в этом.

По моему личному опыту, выработка стойкости редко служит целью для того, чтобы что-нибудь сделать. Как правило, стойкость объявляют целью уже после того, как требующее ее действие совершено или запланировано.

— Если в конце учебного года вы все же решите подать официальную жалобу, нужно, чтобы мы при этом не выглядели так, словно не совершали вообще никаких шагов по исправлению ситуации. Мы не можем оставить Хадсона с учителем, который предположительно придирается к нему.

— Это выглядело бы не очень красиво, — подтвердил я.

— Вот хрень, — произнесла Рози, когда мы вышли. — Знаешь, почему она его переводит?

— Вероятно, не для того, чтобы развить в нем стойкость.

— Она не хотела, чтобы учителю Хадсона пришлось перед нами отчитываться.

— Что как раз и входило в твои намерения.

— Совершенно верно.

— Вы им рассказали про кличку. Обещали, что не будете. А сами рассказали. И теперь мне придется перевестись в другой класс.

Это было великолепное резюме того, что мы совершили. В свое время именно за такие поступки я ненавидел родителей. И именно таких поступков я всеми силами стремился избежать по отношению к Хадсону. Я с нетерпением ожидал, как Рози объяснит собственное поведение.

— Дон, объясни сам, — попросила Рози. — Ты же там был. Я попытался вспомнить все обстоятельства. Они включали в себя межличностные взаимодействия, которые не описываются точными терминами и поэтому ускользают из памяти. Но я сумел припомнить одну важную вещь.

— Мы пытались действовать в твоих интересах, — объявил я. — Раскрытие прозвища призвано было достичь цели более высокого порядка.

— О чем вы говорите?

Мы с Рози переглянулись.

— Вы вечно с ними говорите, я же знаю. О чем?

Мы с Рози снова посмотрели друг на друга.

— Мистер Уоррен думает — со мной что-то не так, да? Потому что я терпеть не могу крикет и «Гарри Поттера», и хожу в шортах, и дружу с девочкой. И знаю всякие вещи, которых он не знает. И… — Хадсон встал. — Вот почему вы мне устраиваете эти тренировки. Вы хотите меня изменить.

— Наша цель — чтобы тебе было легче в школе, — сообщил я.

— Вам не нравится, какой я. Иначе вы не хотели бы меня изменить.

— Мы тебя оба любим, — вмешалась Рози. — Твой отец пытается учить тебя разным штукам — как все отцы. Дед заставил его в семь лет заниматься карате. Вначале ему это не нравилось, но теперь… Ты ведь рад, что умеешь кататься на велосипеде, правда?

— Я не хочу об этом говорить, — произнес Хадсон. — Я плохо себя чувствую. Вряд ли я смогу завтра пойти в школу.

— Рано или поздно это должно было произойти, — заметила Рози, после того как Хадсон отправился в свою комнату. — Как ты теперь хочешь поступить?

— Мне надо на работу.

Перестраивая свое расписание, я в свое время забыл выделить время под продолжительные беседы в ходе вечерней передачи дел от меня к Рози. В баре мне требовалось быть строго в 18:00. А любые попытки Рози уйти с работы пораньше вызывали характерный «закодированный» ответ со стороны Иуды.

— Иуда говорит: «Нет проблем, Рози, мы знаем, что тебе надо присматривать за Хадсоном. Что бы ты сейчас здесь ни делала, это может подождать до завтра».

— Похоже, он очень деликатно старается учитывать твои жизненные обстоятельства.

— На самом деле нет. Если Стефан удирает пораньше, никто не спрашивает почему. Но я же мамаша. А у мамаши может быть только одна причина отпрашиваться с работы.

По счастью, мы с Рози имели возможность общаться в «Библиотеке», где система дистанционной подачи заказов сводила к минимуму вмешательство в разговор посетителей. Я предложил ей приехать в бар.

— А с Хадсоном что делать? Он же якобы болен. И потом, я сегодня вечером готовлю.

Два блюда из Типового рациона оказались непригодными для повторного разогревания, и Рози добровольно вызвалась готовить в те вечера, когда они значились в нашем домашнем меню.

— Да, кстати, — добавила она. — Вот еще чему тебе следовало бы научить сына. Когда я говорю: «Пойду повешу белье, а ты последи за рисом», это не означает: «Последи, как рис выкипает, пригорает и дымится, пока не сработает противопожарная сигнализация».

— Ты определенно слишком долго развешивала белье.

— Ему надо было просто отключить конфорку. Даже ты догадался бы.

— Вследствие того что я значительно старше и являюсь опытным кулинаром.

Вполне возможно, что в возрасте Хадсона я поступил бы точно так же — и мой отец прочел бы мне свою классическую нотацию «Не могу взять в толк, как человеку с такими мозгами не хватает элементарного здравого смысла».

— Я объясню ему это, чтобы избежать рецидива, — пообещал я. — Применительно к данному сценарию развития событий.

— Можешь не трудиться. Думаю, он и так усвоил урок.

— Но ты просила меня научить его…

— Я надеялась, что ты сможешь ему передать как бы общий принцип. Но теперь вижу, в чем тут сложность. Так что не надо.

— Правильное решение. Приоритетной для нас должна быть текущая проблема. За которую отвечаю я — согласно условленной схеме разделения труда.

— И это значит, что?..

— Что я поговорю с ним завтра. Это ему будет вместо школы.

Рози позвонила директору школы и сообщила, что Хадсон пропустит один день — для того, чтобы мы смогли провести подробный разбор беседы о прозвище Нацист и подготовиться к переводу в параллельный класс.

— По-моему, Бронвин меня побаивается, — заметила Рози.

Мне показалось, что это вполне адекватная реакция на разыгранного ею «злого полицейского».

После того как Рози уехала на работу, я заявил Хадсону:

— Могу предположить, что на самом деле ты не болен, просто тебе требуется время на восстановление и размышления.

Хадсон немного подумал. Затем кивнул:

— Это ничего?

— Взрослые поступают точно так же. Они берут отгулы «для поддержания психического здоровья», оформляя их как отпуск по болезни, поскольку система трудового законодательства в этом плане недостаточно гибка. Но сейчас нам нужно отыскать долговременное решение.

— Я не хочу переводиться в другой класс.

— Нам следует определить, является твое требование ультимативным или же обсуждаемым. В последнем случае у нас больше простора для инновационных решений.

Пока я готовил себе кофе, Хадсон обдумывал прозвучавшее предложение.

— Требование обсуждаемо, — произнес он наконец.

— Великолепно. Процесс решения проблемы начинается с объяснения и изучения сложившейся ситуации, а также имеющихся целей. На данной стадии мы можем задавать вопросы и обмениваться информацией, однако не можем предлагать решения. После этого необходим инкубационный период для подсознательной работы над проблемой. В течение этого периода мы будем заниматься какими-то несложными повседневными делами. Поскольку на весь процесс у нас лишь один день, я рекомендовал бы отвести под эту стадию от трех до четырех часов. Затем мы начнем совместно искать решения.

— Если мы решим проблему к обеду, можно потом поехать в Клунс за книгами?

— Не решим. Инкубационный период имеет важнейшее значение для того, чтобы выработать лучшее решение из возможных.

— А может, поедем за книгами и как раз в это время устроим инкубационный период?

— Блестящая мысль.

Мы тут же отправились, составив следующий план: изучить проблему по пути в Клунс; провести инкубацию в процессе обмена и покупки книг; заняться выработкой и оценкой решения на обратном пути. Дополнительный плюс: путешествие в Клунс ассоциировалось в нашем сознании с восстановлением после трудного времени (смерти моего отца и Инцидента с пиццей).

Исходная проблема, которая некогда представлялась мне столь серьезной, что ради ее разрешения я пожертвовал своей работой, в ходе разъяснения ее Хадсону существенно потеряла в остроте.

— Мистера Уоррена беспокоит, что ты не обладаешь навыками общения, которые понадобятся тебе в старших классах.

— Там будут те же ребята с нашего потока. Мы все вместе туда перейдем.

— Но тебе не нравится школа.

— Она не станет мне больше нравиться, если я научусь играть в футбол. Она будет мне даже меньше нравиться. Потому что мне не нравится играть в футбол.

— А если тебе придется?

— Дедушка показал мне, что делать, если вдруг понадобится сыграть. И потом, вообще неважно, что там думает мистер Уоррен, потому что я больше не буду учиться в его классе. Так что проблема решена.

Хадсон ничего не говорил на протяжении последующих пятидесяти семи минут, если не считать зачитывания вслух текста некоторых дорожных указателей и рекламных щитов, что я иногда проделывал и сам, когда находился в машине один. Я воспользовался этим временем для размышлений и осознал, что Хадсон сопротивляется тому, чтобы его классифицировали как «изначально неполноценного» — пусть даже и в очень небольшом количестве областей. Более точной характеристикой было бы «плохо подготовленный».

— Ты читал какие-нибудь фантастические книги, где неподготовленный человек вынужден отправиться в космос? — спросил я.

— Полно таких читал. Иногда этот человек — ребенок.

— И иногда у этого персонажа есть время на то, чтобы пройти какую-то базовую подготовку. И это — часть сюжета. Верно?

— Иногда, — признал Хадсон.

— Можешь привести пример?

— Да. — Хадсон немного помолчал, а затем рассмеялся: — Ты ведь нарочно всегда так выражаешься, да?

— Совершенно верно.

Я мог бы ответить подробнее, разъяснив, что подобный стиль речи согласуется с тем, чего ожидают от меня окружающие, при том что ситуация остается под моим контролем. Однако не следовало уходить от основной темы разговора.

— У Роберта Хайнлайна есть такие, — заметил Хадсон. — Он много писал для подростков, так что… Вот, например, «Время для звезд». Ты эту вещь наверняка терпеть не можешь. Из-за ненаучности.

— Телепатия. Вполне приемлемо предложить одно фантастическое допущение или открытие как основу для фабулы. Применение специальной теории относительности в контексте мгновенной коммуникации подано правдоподобно.

— Ты ее читал?

— «Будет скафандр — будут и путешествия» лучше, но «Время для звезд» — подходящий пример.

— Ты же говорил, что не читаешь фантастику.

— Сейчас — нет. Я читал ее в тот период, когда был чрезвычайно несчастен.

— Чтобы ты мог вообразить, будто ты где-то в другом месте?

— Совершенно верно.

— А почему ты был несчастен?

— Из-за нехватки друзей. Но мы сейчас не об этом. Итак, в книге мальчик, умеющий телепатически общаться со своим братом-близнецом, вынужден отправиться в космос — без полагающейся нормальному астронавту подготовки. Времени хватает лишь на то, чтобы научить его самому важному — навыкам выживания во враждебной среде.

Хадсон засмеялся:

— В старших классах.

— Совершенно верно.

Люди с аутизмом плохо схватывают аналогии.

— Его главная сила — способность к телепатическому общению, и окружающим приходится с этим считаться. Тут можно провести сравнение с твоими умениями в области математики или программирования. Но от телепатии не будет никакой пользы, если герой допустит какую-то элементарную ошибку и погибнет от кислородного голодания или не сумеет правильно применить оружие в борьбе с инопланетянином.

— Не думаю, чтобы в старших классах меня убили.

— Разумно. Но ты можешь заменить «убит» на «несчастен». И если в течение ближайших нескольких месяцев ты приобретешь навыки, которые смогут понизить риск…

— И ты знаешь, что это за навыки? Так тебе кажется?

— Меня можно считать опытным астронавтом, который много раз с трудом избегал неминуемой гибели в космосе.

— Ты неуклюжий астронавт.

— Совершенно верно. Лучше учиться у тех, кому пришлось серьезно поработать, чтобы добиться результатов, чем у тех, кому талант достался от природы.

— А еще ты старый астронавт. Со временем все меняется. Думаю, школа сейчас — не такая, как когда ты сам учился.

— Справедливо. Поэтому нам следует пересмотреть план — с учетом того, что мы оба считаем навыками первой необходимости. Рискну предположить, что ты хочешь и дальше заниматься плаванием. И программированием?

— Ты же сказал — никаких решений, пока не поедем домой.

— Я лишь собираю информацию.

Мне начинало казаться, что четкое формулирование проблемы стало важнейшим шагом на пути к ее решению. Так часто бывает.

В Клунсе мы провели два часа двадцать минут — посетили книжные магазины и пообедали жареной курицей.

По дороге домой Хадсон предложил несколько изменений расписания. Они казались разумными, но я уже объяснил, что до официального одобрения понадобится обсудить их с Рози.

Дейв несколько раз заходил в бар, чтобы помочь мне, но обнаружил, что ему трудно находиться в окружении людей, употребляющих алкоголь, и не присоединяться к ним. У меня, напротив, имелось правило не пить ни до, ни во время работы. В результате мой уровень потребления спиртного значительно снизился.

— Лучше я поеду домой, наделаю еще кубиков, — заявил Дейв в конце барной смены, которая, как позже выяснилось, стала для него последней.

— Это уже похоже на навязчивую идею, — отметил я. — Возможно, тебе следует показаться психиатру.

— А ты погляди, — показал он. — Новые штаны. Семнадцать фунтов скинул. А еще… Хадсон тебе не говорил?

— По поводу чего?

— У нас первая продажа.

Дейв вытащил телефон и показал мне сайт. В верхней части страницы значилось: «ДК². Деревянные Кубики Дивного Качества. Сделано вручную в Австралии. Мастер — Дэвид Бехлер».

— Хадсон решил, что «Дэвид» звучит художественнее, чем «Дейв».

— Но тут ведь какая-то ошибка с ценами, верно? Эти изделия кажутся невероятно дорогими.

— Потому что ручная работа. — Дэвид рассмеялся. — Мне тоже сначала так показалось, но Хадсон рассказал, как его приятель Карл выставляет цену для одежек в своем магазине, и я подумал — какого черта, если что, всегда можем сбросить. Но уже по крайней мере один человек явно считает, что мои кубики того стоят.

Я поднял тему проекта «ДК²», когда отвозил Хадсона в школу. Пришлось ждать дождливого дня, поскольку теперь сын по умолчанию пользовался трамваем.

— Кто придумал название бренда? — спросил я. — «Деревянные Кубики Дивного Качества»?

— Дейв и я. Ты всегда говоришь — «лучшее качество в мире» и прочее в этом роде. Так что ты тоже тут как бы поучаствовал.

— А как насчет аббревиатуры?

— Это я. Дейв не большой специалист по математике.

— Выражено некорректно. Должны быть скобки: (ДК)². Тогда будет понятно, что и Д, и К возводятся в квадрат. Юджиния должна бы учить тебя построже.

Последнее утверждение являлось легкой шуткой, но Хадсон не засмеялся.

В пятницу, в 8:51 утра, позвонили в дверь. Явилась Алланна вместе с братом Бланш. Я не видел ее уже довольно продолжительное время — вследствие того, что Хадсон добирался до школы и до дома Бланш на трамвае. Алланну определенно переполняли эмоции, причем доминирующими, по моим оценкам, являлись гнев и недоверие.

— Словами не выразить, как я зла! Поверить не могу, что вы это сделали!

— Речь о чем-то конкретном?

Я предположил, что проблема состоит в визите Бланш к офтальмологу, но было бы неверным стратегическим решением признаться в этом, а затем обнаружить, что я расстроил Алланну каким-то другим поступком.

— Вы отвезли мою дочь на медицинское лечение — на медицинское лечение, в котором она не нуждалась. Даже врач сказала, что она в нем не нуждается, верно? Без моего разрешения, без разрешения моего мужа. Вы понимаете, что это вообще незаконно? Хадсона могут выгнать из школы из-за того, что вы натворили. Вы об этом подумали?

Алланна продолжала в том же духе еще некоторое время, не добавляя практически никакой значимой информации. Будь на ее месте Хадсон, я бы задействовал тайм-аут-протокол, но применительно к взрослому человеку такой подход стал бы бестактным.

— Может быть, вам дать раствор? — спросил я.

— Что? Что вы сказали?

— Травяной настой.

— Вы мне предлагаете травяной настой?

— Кипяток, цитрусовая кожура, розмарин или тимьян. Могу приготовить, пока мы будем работать над решением данной проблемы.

— Да вы вообще меня слушали? Вы хоть понимаете, во что вы вляпались? Вы и Рози?

— Безусловно. Поэтому я делаю свой вклад в отыскание решения. Что, вероятно, является и вашей целью. Нам следует начать с выявления объема нуждающегося в возмещении ущерба.

Алланна вошла, и я дал ее сыну для игры несколько Дейвовых кубиков-образцов, показав, как они скрепляются вместе.

К тому времени, когда я завершил приготовление раствора на основе апельсиновой цедры и розмарина, отдав апельсиновые сегменты брату Бланш, моя посетительница уже вовсю плакала.

— Просто не знаю, что мне про вас и думать. Я пригрозила, что вашего сына выставят из школы. Что Гэри к вам придет и… А вы угощаете нас чаем, даете кубики… такой спокойный. — Она засмеялась. — И я уже не могу сообразить, в чем проблема. Разве что во мне, раз я сама ее не отвела к врачу.

— Следовательно, никаких действий от меня не требуется?

— Знаете, Гэри вечно твердит: «Расслабься». А вы, похоже, постоянно находитесь в таком… расслаблении.

— Вероятно, он был недоволен, узнав о визите к офтальмологу.

— Я ему не говорила. Бланш мне призналась только вчера вечером. По секрету. Думаю, я не должна ее выдавать. И вот еще что. Она хочет, чтобы ее иммунизировали.

— Я не говорил с ней об этом напрямую.

— Вы — нет. А Хадсон — да. И вы ее всячески поощряете… интересоваться наукой. А мы, сами понимаете, испытываем насчет этого смешанные чувства.

— Наука — это…

— Не трудитесь. Нам надо признать — она уже достаточно взрослая, чтобы самой решать, чего хочет в жизни. И поскольку она не младенец, ей не будут делать все уколы сразу, а значит, системного шока у организма не будет, верно?

Я тщательно взвесил свой ответ.

— Нет никаких фактических доказательств системного шока у детей старшего возраста.

— Лучше уж я сама подпишу разрешение, а то она попросит у кого-то другого. И еще, знаете, я разрешила ей телефон. Вы меня и здесь убедили.

В тот момент я не озаботился данным вопросом, но, когда Хадсон вернулся домой, поинтересовался:

— Как Бланш смогла позволить себе телефон?

Он уже вышел из кухни и направлялся в свою комнату. По пути он ответил:

— Это я ей купил.

— Тебе разве не пора один вечерок отдохнуть? — Амхад явился произвести «неофициальную инспекцию», но почти все время провел за беседой с Мин.

— Мы договорились, что первые три месяца я буду выходить каждый вечер, — напомнил я.

— Да, всегда лучше всего сначала поставить планку высоко, а потом немного расслабиться. И потом, вся твоя семейка тоже впряглась. Но позволь блеснуть и кое-кому из персонала. А то ребята говорят, ты немножко контрол-фрик.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Да нет, все нормально. Просто давай ты будешь выходить всего пять вечеров в неделю до конца этих трех месяцев. Мин не против. И мы не будем следить, когда ты приходишь, а когда — нет.

— Я планирую не приходить по воскресеньям и вторникам, потому что статистика показывает: в эти дни самое наименьшее количество заказов, — сообщил я.

— Не «самое», а просто «наименьшее число заказов», — поправил Хадсон. И засмеялся. — Ты нарочно!

Это был наш первый семейный ужин в домашней обстановке с тех пор, как открылся бар.

— Как там школа?

— Отлично.

— А ну прекратите оба, — распорядилась Рози. И затем обратилась к одному Хадсону: — Расскажи мне про экран, о котором ты вчера начал говорить. Этот… Доув… он же довольно неприятный тип, нет? И он постоянно старается, чтобы его как-то отстранили от уроков. А теперь ты сам в таком положении. Сидишь за экраном.

— Ну, не то чтобы… Он там сидит, просто чтобы его не доставали. Я его не достаю, он меня тоже не достает. Он вообще нормальный, довольно прикольный.

— Прикольный — в смысле смешной или в смысле чудной? — уточнил я.

— И то и другое.

— Получается, вы с ним друзья?

— Может, и так, — ответил Хадсон. — Ну, он странноватый, но я все больше привыкаю ко всяким странным людям. И потом, он реально умный. Правда, программы не пишет. Он на машинах повернут. Все знает про дедушкин «порше», то есть вообще все. У него можно что угодно спросить.

— Следовательно, если считать его твоим другом, общая сумма равна двум, верно? — спросил я. — Он и Бланш.

— У меня полно друзей. Может, даже больше, чем у тебя. Я не… не в социальной изоляции.

— Только вот не превращайте это в соревнование, — призвала Рози.

— Это не соревнование, это игра, — пояснил я. — Дейв.

— Дейв, — повторил Хадсон. — Он и мой друг тоже. Сам у него спроси.

— Карл.

— То же самое. То же самое — с Юджинией. И с Джорджем.

Хадсон был прав. В Нью-Йорке он некоторое время общался с Джорджем. Однако с прочими нашими взрослыми друзьями он проводил совсем не много времени.

— Исаак и Джуди Эслер, — объявил я.

— Мерлин и Тацца.

— Погодите, — попросила Рози. — Я хочу изменить правила. Давайте считать только друзей, возраст которых отличается от твоего собственного не больше чем на два года.

— Неразумно, — возразил я. — Вполне очевидно, что… Рози подала мне знак «рот на замок».

— Начинайте заново, — велела она.

— Бланш, — выпалил Хадсон.

Я уже испытывал некоторые затруднения.

— Дейв, — объявила Рози и уверенно кивнула. Видимо, предполагалось, что мне следует солгать по поводу возраста Дейва.

— Доув.

— Джуди Эслер, — произнесла Рози и дала мне тот же сигнал. Джуди была по меньшей мере на десять лет старше меня, но Хадсон мог этого не знать. Казалось, определив такие правила, мы с Рози сговорились обмануть сына.

— Эй, двое на одного, — запротестовал Хадсон.

— Он еще раньше назвал Джуди, — заметила Рози. — И Дейва. Счет два-два.

Судя по всему, Хадсон отчаянно рылся в памяти, пытаясь отыскать еще каких-то друзей, которые удовлетворяли бы заданному критерию.

— Я просто хочу подчеркнуть, — начала Рози, — что…

— Надя, — произнес Хадсон.

— Кто это? — спросила Рози.

— Девочка из моего класса. Она тоже друг. Я ее не выдумал. Позже Рози сообщила мне, что при этих словах Хадсон покраснел. Я этого не заметил, поскольку пытался вспомнить, что я знаю о возрасте Ласло. Прежде чем я хоть до чего-то довспоминался, Рози объявила Хадсона победителем и велела мне подавать десерт.

— А ты сможешь побить кикбоксера? — спросил у меня Хадсон. Несмотря на отличную погоду, он попросил меня отвезти его в школу. Я предположил, что вопрос имеет отношение к отцу Бланш — Гомеопату Гэри. Для меня грозным соперником стал бы любой профессиональный боец, но я не имел никакого представления о том, сохранил ли Гэри физическую форму и мастерство.

— Зависит от его или ее квалификации. Лучший кикбоксер в мире почти наверняка победит меня, тогда как худший кикбоксер в мире, вероятно, победит сам себя без всякого моего участия.

Хадсон посмеялся моей шутке.

— Ты сказал — «почти наверняка». Как вообще драться с лучшим кикбоксером на свете?

— Как можно стремительнее. В идеале — еще до того, как он осознает, что бой начался. Вероятно, имеет смысл сразу же сделать подсечку. Боксеры, как правило, плохо дерутся в лежачем положении.

— «А почему ты спрашиваешь?» Вот что ты должен был сказать. И все. — Рози рассердило то, что я ответил на вопрос Хадсона, не попытавшись выяснить, чем упомянутый вопрос был вызван.

— Когда я учился в школе, мальчишки часто дискутировали о том, чей отец лучше покажет себя в драке. Иной раз основой для обсуждения служили фактические данные.

— Может, ты и прав, но сколько у нас вообще знакомых кикбоксеров? Вдруг Хадсон действительно его боится?

Рози подняла эту тему, когда мы ели белого морского окуня в сухарях и пюре с сорокапятипроцентным содержанием корня сельдерея.

— Тебе надо бы как-нибудь позвать к нам Бланш на ужин, — предложила она Хадсону. — Может, нам и ее семью стоило бы пригласить.

— По-моему, ее брат еще слишком маленький для таких вещей. И вообще пока не надо. Она сейчас жутко злится на своего папу.

Рози кивнула, словно психиатр, выслушивающий пациента. Но Хадсон не стал продолжать.

— Почему? — спросил я.

— Он сделал худшее, что вообще может быть. Взломал ее компьютер.

Я не стал смотреть на Рози. Такой взгляд мог бы стать своего рода невербальным индикатором вины. Я решил, что будет безопаснее сосредоточиться на фактах, а не на моральном аспекте.

— Когда? — спросил я.

— Вчера.

— Каким образом? Полагаю, при помощи психологии, а не технологии?

— Не угадал. При помощи технологии.

Я ощутил совершенно нерациональное раздражение из-за того, что человек, возможно превосходящий меня по части боевых искусств, оказался еще и экспертом по информационным технологиям.

— Продолжай.

— Он поставил камеру в комнате у Бланш.

— Что? — произнесла Рози.

— Это часть системы безопасности. Она там висела, еще когда Бланш совсем маленькая была.

— И Бланш не возражает…

— Теперь возражает. Она ее изолентой заклеила. Так вот, эта камера смотрела прямо на ее стол. И он мог увидеть, как двигаются пальцы, когда она вводит пароль. Это легко, у нее же планшет такой огромный.

Я был впечатлен, однако решил не делиться с Хадсоном и Рози своими эмоциями.

— Хорошо известная методика, — заметил я. — И чрезвычайно безнравственная. Он что-нибудь обнаружил?

— Она искала всякую инфу про альбинизм. А это у них в доме считается — ни-ни. И про вакцинацию. Это было уже довольно давно, но он все равно нашел. Наверное, по автозаполнению. По-моему, ее мама за нее заступилась. Вот почему… — Хадсон внезапно умолк.

Рози подала мне настоятельный знак «рот на замок».

Хадсон, похоже, нервничал.

— Можно мне уже выйти из-за стола? — спросил он.

— Нет, — отрезала Рози. — Думаю, есть кое-что такое, о чем тебе нужно нам рассказать.

Несколько секунд Хадсон ничего не говорил. Мне даже не требовался еще один сигнал, чтобы и самому продолжать хранить молчание.

— Обещаете, что никому не скажете? Что не будет как с кличкой, когда вы все разболтали?

— Нет, — произнесла Рози. — Мы не будем ничего обещать. Есть такие вещи, молчать о которых неправильно. Если ты нам скажешь, что он применяет насилие — к Бланш или к ее маме, — мы обязательно что-то по этому поводу сделаем. Ты понимаешь почему?

Хадсон ничего не ответил.

— Ты обещал, да? — спросила Рози. — Обещал Бланш? Хадсон кивнул. Я узнавал в нем себя — в юные годы. Вероятно, я в то время не сумел бы посмотреть шире, мысленно выйти за пределы правила, согласно которому обещания нельзя нарушать. Даже сейчас мне потребовался бы убедительный противодействующий императив. И у Рози таковой имелся.

— Что важнее — сдержать слово или помешать, чтобы кому-то причинили боль? — спросила она у Хадсона.

Хадсон кивнул. Он переваривал услышанное. В отличие от большинства ситуаций, когда советы ему давал я.

— Я точно не знаю, что там было. Она не особенно объясняла, что случилось. Но только — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не доводите до того, чтобы у нее были неприятности с ее папашей.

Близились школьные каникулы — период, когда я мог проводить больше времени с Хадсоном. Я уже успел познакомиться с двумя его новыми друзьями подходящего возраста.

Однажды я отвез его на машине к Доуву, мальчику с аутизмом. Хотя до жилища Доува вполне можно было добраться общественным транспортом, мне требовалось встретиться хотя бы с одним из его родителей или опекунов и оценить домашнюю обстановку — как рекомендовалось в специальном документе, выпущенном школой. Получилось в каком-то смысле удачно, что я не видел этой инструкции до того, как позволил Хадсону посетить Бланш: мои настояния на осмотре кабинета Гэри могли бы привести к возникновению неловкой ситуации.

По пути к Доуву мы обсуждали машину Фила. Не так давно Филу понадобилась его «тойота», поэтому я снова ездил на «порше». После выправления, перекраски и полировки поврежденных внешних частей последний просто сиял. Фил вынудил меня пообещать, что я не позволю Рози садиться за руль этого автомобиля — кроме как ради спасения чьей-то жизни и если других вариантов не будет.

Доув выказал весьма впечатляющее знание данной модели. Он отметил, что у автомобиля — турбокорпус, то есть он шире стандартного. Теперь у меня имелось объяснение необычайной подверженности данной машины повреждениям при парковке.

В Доуве трудно было заметить что-то необычное — за исключением веса, выходящего за пределы здорового диапазона (приблизительный ИМТ — тридцать), и осведомленности в области автомобилей. В детстве я с таким же увлечением изучал физику элементарных частиц, коллекционировал монеты и разрабатывал шахматную программу.

Мать Доува звали Бекка, и она была в восторге от того, что к Доуву пришел в гости друг. Я произвел осмотр дома, и она сопровождала меня на протяжении всех сорока семи минут, разговаривая главным образом о Доуве. В том, что касалось школьной среды и формирования дружеских отношений, он сталкивался с теми же проблемами, что и Хадсон. У Доува диагностировали аутизм два года назад, после того, как в его поведении проявились некие странности (какие именно, Бекка не уточнила).

— И диагноз был четкий? — спросил я.

— О господи, как бы не так. Наш терапевт направил его к психологу, а та — к психиатру, и нам пытались прилепить все диагнозы, какие только есть на свете: синдром гиперактивности и дефицита внимания, обсессивно-компульсивное расстройство, тревожное расстройство, биполярное расстройство, ранняя стадия шизофрении, расстройство личности. Даже спрашивали, принимает ли Доув наркотики. Ну, теперь-то он, конечно, принимает всякие средства. Они на него обрушили весь арсенал.

Несомненно, выражение «весь арсенал» являлось преувеличением, но я невольно вспомнил собственное столкновение с психиатрией. Похоже, с тех пор в этой сфере мало что изменилось, если не считать увеличения списка возможных диагнозов и методов лечения.

— Но текущий диагноз — «аутизм»?

— Так написал психиатр в справке для школы. Чтобы ему дали помощника. Помощницу, кстати, дали отличную.

— И теперь вы полагаете, что диагноз верен, а лечение эффективно?

Бекка провела меня обратно на кухню, прежде чем ответить:

— Как тут можно определить? У него были проблемы с речью, и его из-за этого очень дразнили. Он год ходил к логопеду. Ему не нравились упражнения, зато теперь он доволен, что их делал. Но эти лекарства… Он так прибавил в весе. Раньше с ним было трудно, теперь уже не так, но… он что-то при этом потерял. Знаете, у моей матери был длиннющий список лекарств — с такими ходят не в аптеку, а в супермаркет. И с годами список только рос. А потом она перешла к другому врачу, и тот ее со всего этого снял — и начал с нуля.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: Бекка не меняет тему, а проводит аналогию между своей матерью и Доувом.

— Умственно полноценным людям рекомендуется самостоятельно отслеживать состояние своего организма и воздействие на него лечения, — заметил я. — Профессиональные медики наблюдают вас значительно менее часто, чем вы наблюдаете себя сами. И они меньше беспокоятся за вас. В случае с детьми и людьми с ослабленными когнитивными способностями кто-то должен осуществлять наблюдения за них.

— Хороший совет. Я вот думаю: насколько у Доува все на самом деле было скверно, пока мы не начали его лечить?

Хадсон не выразил почти никакого желания встречаться с Доувом еще раз:

— Ему только о машинах хочется говорить, больше ни о чем.

— Не может ли оказаться, что он вправе пожаловаться на тебя аналогичным образом? Если мы заменим машины на научную фантастику?

— Фантастику я уже почти перерос. И вообще я много всего делаю.

— Например?

— Приложение для «Библиотеки». Кубики.

— Я думал, ты уже не занимаешься кубиками.

— Не могу же я всем заниматься одновременно. Скажешь тоже.

— Возможно, Доув тоже не зациклен лишь на автомобилях. Не исключено, что вы могли бы найти тему, которая интересует вас обоих.

— Проще найти человека, который тоже интересуется разработкой приложений. Вроде Таццы.

На другой день Рози попросила на работе отгул по срочным семейным обстоятельствам. На момент завершения телефонного разговора с Иудой она пребывала в бешенстве.

— До чего же предсказуемый ублюдок! Первым делом он меня отчитывает — во всех подробностях расписывает, почему мне, видите ли, необходимо сегодня быть. Как будто я сама не знаю.

— Есть какие-то особые причины, по которым тебе надо присутствовать на работе именно сегодня?

— У нас предварительная встреча с организацией, от которой мы хотим добиться финансирования. Иуда хотел, чтобы я там была — как научный руководитель проекта, это понятно. Но дело еще и в том, что в комиссии есть один человек, с которым трудновато вести переговоры…

— Вчера вечером ты мне об этом не сообщила. Это могло бы стать…

— …еще одним доводом, который ты на меня обрушил бы. Мне надо прийти в школу. Это не обсуждается. Все равно он потом сменил тактику: «Мы прекрасно все понимаем. Конечно же, ты можешь сделать перерыв. На любое время, какое тебе нужно». Мы. Он и этот долбаный Стефан. С таким же успехом он мог прямо объявить: «Давай, слиняй и оставь нас разгребать дерьмо, ничего, мы со Стефаном справимся. Мы же знаем, ты прежде всего мать, а потом уж ученый».

— Я думал, у тебя именно такой ход рассуждений. Материнство превыше работы.

— Замечательно ты меня поддерживаешь.

— Я изо всех сил стараюсь тебя поддержать. Предложил тебе вариант: я мог бы пойти один. И предложение остается в силе. Но ты не доверяешь мне.

— Тебе-то я доверяю. Но я не доверяю школьному руководству. Они могут тебя…

— Одурачить?

— Черт побери, Дон. Это серьезное дело. Надо, чтобы мы были там вместе.

У меня оставался в запасе один аргумент — основанный на эмпатии:

— Если бы Хадсон находился главным образом на твоем попечении, а мое присутствие требовалось бы на работе, я бы, вероятно, принял решение не идти к директору.

— Спасибо тебе большое. Иуда сказал то же самое.

Хадсон в этот день не пошел в школу — Рози заключила, что он подвергся неофициальному отстранению от занятий, — и мы высадили его возле «Зала Джармена», предварительно выяснив, что сейчас, когда до конца начальных классов остается всего одна четверть, он больше не желает менять школу: «Меня и так только что перевели в другой класс». Хадсон был уже куда меньше расстроен и, соответственно, вел себя более рационально.

Мы с Рози сошлись во мнении, что наша цель должна быть простой: объяснить, что Хадсон не убивал птицу, что им двигала научная любознательность и что предварительно он прошел подготовку в области осуществления вскрытий. О каких-либо подсознательных мотивах решено было не упоминать.

Как ни странно, Рози согласилась с выводами, к которым пришла Клодия, — даже в том, что касалось моей постоянной критики Хадсона.

— Правда, ты его критикуешь не больше, чем твой отец критиковал тебя, — заметила она. Но я не счел данное сравнение комплиментом.

Нам требовалось убедить школу не подвергать Хадсона незаслуженному наказанию — каковое вряд ли оказало бы на него позитивное действие. Хадсон уже осознал, что поступил дурно, и чрезвычайно раскаивался в содеянном.

— Если бы он действительно убил птицу, все обстояло бы по-другому, — проговорила Рози. — Но он просто повторял то, чему его научили дома. Вполне может быть, через пару лет он будет делать то же самое в лаборатории для старших классов, чуть дальше по коридору. А они утверждают, что он не готов к старшей школе. Пусть уже определятся — либо одно, либо другое.

Я порекомендовал Рози не проецировать на директора свой гнев на Иуду. Мне показалось, что с моей стороны это очень проницательный совет, однако Рози немедленно спроецировала свой гнев на меня. К тому времени, когда мы добрались до школы, она несколько успокоилась.

Директор, которая в ходе наших предыдущих встреч казалась вполне благоразумной и открытой для дискуссии, на сей раз демонстрировала заметное недружелюбие. В кабинете присутствовала еще одна женщина (возраст — около двадцати пяти лет; ИМТ не подвергался оценке — вследствие стресса), которую директор представила как консультанта для учащихся.

— Мисс Кин работает со старшими классами, но также помогает нам в подобных случаях, когда требуется совет профессионала. Она — квалифицированный психолог.

— Вы психолог-клиницист? — уточнила Рози. — Извините, я не уловила ваше имя.

— Я Келли. У меня диплом по психологии и…

— Мистер и миссис Тиллман. Мы собрались не для того, чтобы обсуждать квалификацию мисс Кин. Она — школьный консультант, и мы доверяем ей в том, что касается…

— Прекрасно, — перебила ее Рози, — но я — мать Хадсона, и мне хотелось бы знать, кто оценивает моего ребенка.

— Миссис Тиллман…

— Бронвин, я — доктор Джармен. Или Рози. И я не думаю, чтобы вчерашнее происшествие требовало привлечения консультанта.

— Извините, но я позволю себе не согласиться с вами. Хадсон принес в школу нож…

— Скальпель, — уточнила Рози. — Инструмент для научной работы.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать…

Я прервал ее, выступив в своей роли доброго полицейского:

— Слово «нож» иногда применяется как синоним термина «скальпель». К примеру, в выражении «Она согласилась лечь под нож». Мы понимаем, что Хадсон нарушил правила, но мы считаем, что при определении наказания следует учитывать намерение. Если бы он принес нож для того, чтобы с его помощью есть завтрак…

— Он принес его, чтобы убить животное. Ваш сын хладнокровно убил голубя. Будь он моим ребенком, я бы обеспокоилась. И была бы рада обратиться за помощью к специалисту.

— Заключение неверное. Он принес скальпель, чтобы произвести вскрытие птицы. Чтобы осуществить научный опыт.

— Мистер Тиллман, боюсь, вы меня не слушали. Он убил птицу. Расскажите им, что вы думаете, Келли.

— Как я понимаю, у вашего сына, возможно, аутизм. Если это так, убийство птицы очень даже понятно.

— Вы специалист по аутизму? — спросил я.

— Мистер Тиллман, прошу вас, — вмешалась директор. Бронвин. Полезно было хотя бы мысленно называть ее по имени: это ослабляло фактор устрашения.

— Нет, не просите, — произнес я. — Келли проводит корреляцию между аутизмом и жестокостью по отношению к животным. Это повлияет на ее суждения о Хадсоне. И я хотел бы знать основания для такой корреляции.

— Я не ученый, так что я не могу вам привести… данные, — призналась Келли. — Но, я думаю, мы все знаем, что люди с аутизмом не умеют сочувствовать. У них это не так, как… у людей без аутизма. Так что понятно, если ему все равно, что почувствует птица. — Он улыбнулась и кивнула, словно все-таки сумела решить уравнение, которое поначалу казалось невероятно сложным. — Психопаты точно так же себя ведут. Им все равно, что чувствуют другие.

— А мы не упускаем одну деталь? — осведомилась Рози. — Он не убивал птицу.

— Боюсь, это не так, — возразила Бронвин.

— Вы обнаружили ножевое ранение? — спросил я.

— Мистер Тиллман…

— Профессор Тиллман, — поправила ее Рози.

— Профессор Тиллман. Мы не в сериале «Место преступления». Птица давно выброшена. Но мне сообщили, что Хадсон ее убил.

— Кто сообщил? — осведомилась Рози.

— Ребенок, который поставил меня об этом в известность, был травмирован данным событием, что вполне понятно. Не исключено, что ко мне обратятся… родители ребенка. Но мне… высказали абсолютную уверенность в увиденном: Хадсон убил эту птицу. У меня нет оснований не доверять… этому учащемуся. Так что все сходится: и нож, и птица в шкафчике. Рассказ Хадсона изменился после того, как ему предъявили обвинение.

Аргументация Бронвин могла показаться убедительной. Однако в доводах Келли была брешь.

— Вы полагаете, Хадсон лгал? — спросил я у нее.

— Ну, складывается четкое ощущение, что он вел себя не очень открыто и честно…

— Я думал, люди с аутизмом не способны к обману, — заметил я.

Я буквально видел, как Келли отчаянно пытается найти адекватный ответ на мое утверждение — которое, разумеется, являлось грубым обобщением, зато вполне отвечало ее представлениям об аутизме. Но Бронвин не позволила себя отвлечь.

— Профессор Тиллман, — произнесла она. — Давайте перейдем к сути дела. Хадсон отстранен от занятий на всю последнюю неделю четверти. Если он хочет вернуться после каникул, мы рассчитываем, что он пройдет диагностику на аутизм. Мы готовы признать, что диагноз может оказаться отрицательным. Но вы сами слышали, что Келли говорит по поводу альтернативного варианта.

— Вы считаете, что Хадсон — либо аутист, либо психопат, верно я вас поняла? — проговорила Рози. — Потому что какой-то ребенок утверждает, будто он убил птичку. Вы хотя бы осознаете — вы обе, как сотрудники школы, — к каким последствиям может привести подобного рода неверная оценка — когда речь идет об одиннадцатилетнем? У вас есть хоть какая-то…

Я хорошо знал Рози. Еще чуть-чуть — и она вставит в свою речь обсценное выражение, и беседа выйдет за рамки разумного.

— Полагаю, нам необходим тайм-аут, — заметил я.

— Извините, — проговорила Бронвин. — Я неудачно выразилась. И я прекрасно понимаю, что вы оба пытаетесь заступиться за своего сына, как сделали бы на вашем месте любые родители. Но это не первый наш с вами разговор и не первый инцидент, и продолжается это уже целый год. Теперь наступил момент истины. Если мы не получим ясное представление о том, с чем мы имеем дело, — от профессионала, от того, кому вы тоже готовы доверять, — мы не сможем просить наших преподавателей старших классов заниматься Хадсоном. Справедливо, не так ли?

— Когда вам нужны результаты диагностики? — спросил я.

— Нам надо знать… не позже чем к концу учебного года. И еще — извините, но я выскажусь без обиняков: если за это время, до того, как мы получим диагноз, произойдет еще какой-то подобный инцидент, хотя бы отдаленно напоминающий этот… нам придется просить вас забрать Хадсона из школы.

Два вечера спустя Мин снова явилась в бар, и я поблагодарил ее за совет по поводу ситуации с Иудой — Рози решила им воспользоваться.

— Со стороны легче увидеть, что надо предпринять, — заметила Мин. — А как дела с Хадсоном?

Я кратко обрисовал последовательность событий.

— Может, он и убил птицу, — проговорила она. — А может, и нет. В школах творится много всяких странных пакостей. Может, это сделал еще кто-то из ребят, и Хадсон его выгораживает. Как он вообще мог поймать птицу, интересно? Я бы насчет этого не переживала, только вот у него из-за этой истории неприятности. Вообще Хадсон не из тех ребят, кто убивает животных чисто ради прикола. Тут уж можете мне поверить.

Хадсон сидел в одиночестве и читал книгу. Впервые за все время он не попросил, чтобы у него на лбу написали «Помогу с приложением».

— Вы хорошо разбираетесь в детском поведении? — спросил я.

— Я хорошо разбираюсь в Хадсоне. И потом, у меня своих двое.

Меня потрясло это сообщение, хотя разумных причин для потрясения не было. Просто мне как-то никогда не приходило в голову, что у Мин могут быть дети.

— Кто с ними сидит?

— Сколько раз вас спрашивали коллеги: «А кто сидит с Хадсоном?»

— Рози уже затрагивала эту тему в разговорах со мной. Мне не следовало спрашивать. Приношу извинения за сексизм.

— Можете искупить свою вину — вслух отмечайте, когда так будут поступать другие. Да, так насчет Рози и Иуды. Думаю, он ее использует. Играет с ней. Но вы хотели знать насчет моих детей.

— Я выразил свой интерес неподобающим образом. Есть какой-то подобающий способ задать такой вопрос? С учетом того, что мне в самом деле любопытно и что я вряд ли использую полученную информацию, чтобы угнетать вас?

— У них лучшая бабушка на свете, — объяснила Мин и засмеялась. — Я их вижу, когда прихожу домой с работы. Перед тем, как прийти сюда. Когда я выхожу вечером, они уже в постели.

— У вас есть партнер?

— У детей есть отец. Вполне хороший отец. Но нет, партнера у меня нет. Можете сказать Амхаду, если он сам еще не сообразил. — Она снова рассмеялась.

Двадцать минут спустя Мин прервала мое занятие (я взбалтывал лаймовый сок), заметив:

— В общем, теперь у вас появилась непредвиденная неделя каникул, и не придется конкурировать за пляжные места с другими семьями с детьми.

— Только Рози по-прежнему работает над своим проектом. А мне надо ходить сюда.

— Можете взять недельку отпуска, если хотите. Я только что говорила с Амхадом. Я буду выходить вместо вас, а если мне понадобится помощь, он будет рядом. Вдруг Рози тоже сумеет урвать себе неделю? А если нет — устройте мужской поход. Рыбалка и пиво.

Рози отпустила нас с Хадсоном на срок с понедельника по пятницу включительно — на неделе, предшествующей школьным каникулам. И даже порадовалась нашему отъезду.

— Надо нам было внести это в брачный контракт, — заметила она. — Иногда отдыхать друг от друга — не такая уж плохая мысль. Ты уже спросил у Хадсона?

— Пока нет.

— Возьмите Дейва, — посоветовала Рози. — Если вы отправитесь вдвоем, Хадсон себя будет чувствовать как под микроскопом. И потом, ты почти не видишься с Дейвом. Это после того, как они сюда прилетели, в такую даль.

Рози была права. С момента рождения Хадсона я стал реже видеться с друзьями. Переезд обратно в Австралию, конечно, лишь усугубил ситуацию, поскольку здесь у меня было меньше друзей — особенно с учетом того, что теперь из этого списка был вычеркнут Джин. После того как оборудование для изготовления кубиков было установлено в жилище Дейва, тот перестал посещать нас с прежней регулярностью.

Кроме того, я вспомнил, что у Дейва имеется рыболовный опыт. Сам я избегал плавать на лодке с отцом — из-за морской болезни.

Рози выдвинула еще одно предложение:

— Может быть, это хороший шанс наконец заговорить с Хадсоном про аутизм.

— Может быть.

— Ладно, выражусь иначе. Тебе надо об этом заговорить. Думаю, лучше этим заняться одному из нас. Если Хадсона расстроит разговор, он всегда может обратиться к другому.

Данный протокол уже был мне знаком.

— Значит, я буду злым полицейским.

— Твоя очередь.

— Тебе выпадает быть злым полицейским с директором школы, а мне — с Хадсоном. Ситуации не эквивалентны.

— Тебе выпадает больше времени с Хадсоном, чтобы помириться, если вдруг что пойдет не так, — парировала Рози. — Итак, задача-минимум: рассказать Хадсону о том, что в школе хотят, чтобы он прошел диагностику. Выяснить, что он насчет этого думает. Причем выбрать хорошее время, чтобы посмотреть на дело с его точки зрения, а не стараться побыстрее отделаться от этого разговора, как только вы сядете в машину.

— А Дейв может при этом присутствовать?

— Сам решай. Я не собираюсь тебе говорить, что делать.

Когда мы достигли озера, еще не стемнело, но рыбалку все же было решено отложить до утра. При доме, который мы сняли, имелся задний двор, и Дейв порекомендовал Хадсону вынести туда удочку, чтобы попрактиковаться в закидывании крючка.

— Я не знаю, как это делается, — заметил он.

— Раньше в этом хорошо помогали старые рыболовы, — заметил Дейв. — Зато теперь у тебя есть интернет.

Мы с Хадсоном начали выгружать вещи из машины. Дейв мог оказывать нам лишь небольшое содействие, поскольку одной рукой вынужденно опирался на костыль, — хотя, судя по всему, сейчас он уже меньше от него зависел.

— Что в этой коробке? — спросил я у Дейва.

— Кубики, напильники. Собираюсь опробовать парочку идей. Это мне не дает совать в рот всякую ерунду.

— Тут нет риска совать в рот ерунду. Вследствие отсутствия таковой.

— Дружище, я тебе должен сказать спасибо. Ты мне жизнь спас. Сам посуди — вес спадает, и у меня есть работа. Если с заказами все будет не хуже, чем сейчас, и если буду работать в нормальном режиме, смогу заколачивать побольше, чем на холодильниках. И Соня счастлива.

Дейв снял крышку с бутылки крафтового пива объемом 330 миллилитров и протянул мне:

— Будешь?

— Слишком рано. Алкоголь не должен…

— На рыбалку это правило не распространяется. Короче, спасибо тебе, старина. И Хадсону тоже. Без него я бы не справился. Младший партнер — причем младший только в смысле возраста.

Термин «партнер» казался не совсем подходящим для одиннадцатилетнего ребенка, который предложил кое-какие идеи дизайна кубиков и сделал сайт, но в интересах поддержания позитивного взгляда Дейва на жизнь я открыл бутылку и чокнулся с ним.

Хадсон вернулся с заднего двора.

— У меня не получается, — сообщил он.

— Дейв тебе может показать, — заметил я.

Дейв поставил свою бутылку.

— Я не могу тебе показать. Но, может, в интернете какую инструкцию найдем.

Они отсутствовали примерно час. Я в течение этого времени занимался приготовлениями к ужину.

— Есть прогресс? — спросил я, когда они вернулись.

Хадсон засмеялся:

— Видео было довольно паршивое. Но мы все-таки сообразили, что к чему.

— По крайней мере, поняли, как блесну в воду забросить, — проговорил Дейв. — А уж дальше все зависит от рыбы. Ну как, будем мясо жарить? Там на террасе есть газовый гриль. Умеешь управляться с этими штуками, Дон?

— Умею, но не знаю, как рассчитать время приготовления.

— Ну что, Хадсон, полезли опять в интернет. Мы же не станем готовить внутри, если можно сделать шашлык. Что мы вообще жарим, Дон?

— Кенгуру.

— Ни за что, — отозвался Хадсон.

Прежде Хадсону нравились все виды мяса, какие он пробовал, но с кенгуриным ему сталкиваться не доводилось. Неприятие определенных продуктов считается одной из характерных черт при аутизме. Но если бы я использовал поведение Хадсона как повод для обращения к данной теме, мне пришлось бы приступать к дискуссии, начиная с доказательства, которое вроде бы свидетельствует в пользу положительного диагноза, — притом это доказательство можно было бы интерпретировать как личностный недостаток. Судя по всему, мне предстояла более трудная работа, нежели я предполагал.

— Я и сам никогда не пробовал кенгурятину, — сказал Хадсону Дейв. — Но я знаю один фокус. Работает с любым мясом. И вообще почти с чем угодно. Любишь кетчуп? Горчицу? Соус чили?

— Кетчуп, — ответил Хадсон.

Дейв прошел к буфету.

— Нам везет, — сообщил он. — Стоит хорошенько плюхнуть кетчупа на что угодно — и вкус будет точно такой же, как у всего прочего, что ты ешь с кетчупом.

Я пришел в ужас. Дейв расхохотался:

— Смотри-ка, папа в шоке. Теперь-то уж тебе придется это проделать.

— Ты первый будешь пробовать, — заявил Хадсон.

— Не вопрос, — согласился Дейв. — За готовку возьмешься?

На следующее утро мы отправились удить рыбу. Фокус с кетчупом оказался необходим лишь на начальной стадии потребления кенгуриного мяса, и Дейв с Хадсоном оценили трапезу как успешную. Оба явно пребывали в позитивном настроении, и я был уверен, что в дальнейшем у нас не возникнет проблем с кроликом и телячьей печенкой.

Меня удивила недостаточность познаний Дейва в области рыбной ловли, но он объяснил, что его опыт касается ужения с лодки и неприменим к берегу озера.

— Я-то думал, ты — специалист, — заметил Дейв. — Ты же у нас спец по всему на свете. Верно я говорю, Хадсон?

К моему немалому изумлению, Хадсон кивнул. Утверждение Дейва совершенно не соответствовало моей оценке собственных возможностей, особенно тех, которые требовали физической координации. Я отрицательного покачал головой.

— Да ладно тебе прибедняться, — проговорил Дейв. — Компьютеры, карате, установка и наладка токарного станка. Ты просто Эйнштейн в рабочем комбинезоне.

— От природы у меня не было таланта ни к чему физическому. Для этого потребовалась значительная практика.

— Тем круче! Когда я пытался сбросить вес, мне было даже стыдно, потому что мне казалось — ты, если захочешь, можешь сделать что угодно. А я не мог заставить себя не жрать бургер.

— Но ты преуспел.

— А знаешь, как мне это тяжело далось? У меня возле кровати висит специальный список. Первое, что я вижу каждое утро, едва проснусь. Что можно есть и чего нельзя. И мой вес. Данные обновляю ежедневно. Мне надо видеть эту цифру, чтобы продолжать в том же духе.

— Ты его с собой привез? — поинтересовался Хадсон. — В смысле — этот список.

— Ну да. Но тебе не покажу. Очень уж он стыдный. Там всякое такое: «Не покупай соленые крендельки». — Он сделал паузу. — Или вот еще: «Соне не нравятся жирные парни».

— Ей нравишься ты, — заметил я. — А у тебя всегда был лишний вес.

— В этом деле главное — не логика, а мотивация. Посмотри на себя. Ты тоже похудел.

Активная работа в баре снизила мой уровень потребления алкоголя, и одним из следствий стала потеря веса. Совет Фила (собственно, он давал его Дейву) оказался верным, хоть я и не следовал ему сознательно. Кроме того, я возобновил занятия боевыми искусствами и теперь находился в наилучшей физической форме со времен Инцидента с устричным ножом.

Дейв посмотрел на Хадсона:

— Если как следует попотеть, можно сделать все, что захочешь.

В первый день новой четверти (проведя основную долю официальных школьных каникул в своей комнате или посещая Карла, Юджинию и Фила) Хадсон вышел к завтраку, выглядя как-то по-иному. Несколько дней назад он постригся, но тут было что-то еще. Я не сразу осознал, что он одет не в шорты, а в длинные брюки. С носками.

— Вам предписали новые брюки всего на одну четверть? — спросил я. — Часть этой четверти выпадает на лето, когда ты, полагаю, вернешься к шортам.

— Все нормально, — заверил меня Хадсон. — Я их сам купил. На свои деньги. Может, я в них буду ходить, даже когда жарко. Как взрослые.

— Некоторые взрослые, — уточнил я. В жаркую погоду я всегда носил шорты — вне зависимости от сезона.

— Мы за них заплатим, — пообещала Рози. — Поразительно, что длина — как раз.

— Я купил размер побольше, Карл их подкоротил. Так делают, когда ты высокий и худой.

Вспомнив о совете Карла, я бросил взгляд на галстук Хадсона. Узел был слегка ослаблен — как и рекомендовалось.

Хадсон закинул рюкзак на одно плечо и направился к трамвайной остановке.

В начальной школе меня часто отправляли к директору — как правило, по инициативе учителя, занимавшегося нашим религиозным воспитанием. Это стало своего рода ритуалом: я отпускал какое-то «неконструктивное», или «странноватое», или «омерзительное» замечание по поводу Господа нашего или Священного Писания, после чего мне велели посидеть возле директорского кабинета, и я читал там какую-нибудь книгу до конца урока. Всем было бы легче, если бы меня просто навсегда освободили от занятий по этому предмету: тогда мне не пришлось бы каждую неделю заготавливать оскорбительный комментарий.

Визиты к директору снова начали входить у меня в привычку: в этом учебном году таковых насчитывалось уже четыре. На сей раз мне сообщили, что у Хадсона нет каких-либо серьезных неприятностей, но что, возможно, мы с Рози сумели бы помочь, потому что возникшая проблема имеет к нему непосредственное отношение.

— Похоже, это работа для доброго полицейского, — предположила Рози. — Но не уступай им ни пяди.

Директор встретила меня возле своего кабинета и провела к туалетам для девочек. Удостоверившись, что они не заняты, она пригласила меня внутрь.

— Нет ли какой-то возможности описать мне суть проблемы, не требуя, чтобы я входил? — спросил я. В женском туалете я не был никогда в жизни, и мое сознание бунтовало, несмотря на все заверения директора, что в данном случае правило, запрещающее вход туда лицам мужского пола, можно счесть временно недействительным в силу причин объективного характера.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Я понимаю ваше нежелание. Кто-то написал на стене: «Хадсон невиновен». Я не предполагаю, что это сделал Хадсон: не могу себе представить, чтобы он пошел на такой риск — проник в туалет для девочек. Точно так же, как и вас я не могу представить идущим на такой риск.

— Если это сделал не Хадсон, чем я могу вам помочь?

— Боюсь, это не единичный случай. И это стало немного отвлекать учеников от занятий. Данную тему подняли на уроке религиозного воспитания. Как вы знаете, у нас эти уроки больше затрагивают вопросы этики. Ребята считают, что с Хадсоном поступают несправедливо. И теперь к нам обращаются с вопросами преподаватели РВ.

— «Не лжесвидетельствуй». Заповедь «не убий» неприменима к птицам, а следовательно, Библия считает ложь более значимым грехом…

— Что-то в этом роде. Подозреваю, Хадсон сам это поощряет. И… учащийся, который первоначально поставил нас в известность о ситуации, теперь, похоже, расстроен больше, чем сам Хадсон.

Я невольно пожалел, что не пользовался такой же поддержкой сверстников в тех многочисленных случаях, когда подвергался несправедливому обращению в школе. Бронвин так и не ответила, как я мог бы помочь, и я добровольно вызвался дать ей совет:

— Я бы рекомендовал применить базовые юридические принципы. Вина Хадсона в убийстве птицы не доказана. Вы могли бы объявить, что, поскольку Хадсон отрицает свою вину, сложилась типичная ситуация «слово против слова». В данном случае — утверждение Хадсона против утверждения Бланш. И поэтому…

— Но откуда вы… Почему вы думаете, что это Бланш? — К туалетному блоку приблизилась какая-то школьница, и Бронвин повела меня прочь. — О господи, от этой секретности у меня голова кругом идет. Девочка ходит к Келли — к нашему консультанту, вы ее видели, она не имеет права разглашать то, что ей говорят ученики. Может быть, девочка просто расстроена из-за того, что донесла на своего друга, но…

Я вполне ясно видел решение — возможно, потому, что анализировал данную проблему на протяжении нескольких недель и обсуждал ее с Рози.

— Выбор здесь — между неправомерным обвинением Бланш во лжи…

— В преувеличении.

— …то есть в поведении, широко распространенном среди школьников — а также взрослых, — и неправомерным обвинением Хадсона не только во лжи, но и в совершении проступка, который предполагает наличие серьезного дефекта личности. Каковое обвинение может привести к пожизненному ущербу, а также к последствиям, которые могут возникнуть уже в ближайшее время: не исключено, что из-за этого обвинения его не примут в старшую школу.

— Я не хочу опять возвращаться к разговору о ситуации со старшей школой. Как вы знаете, проблема существовала задолго до этой истории с птицей. Откровенно говоря, сама я уже не знаю, убивал ли ваш сын эту птицу. Но мы не в суде. Мы в начальной школе, и мы не можем уступать перед лицом такого поведения.

Это был неудовлетворительный результат, но я сомневался, чтобы Рози на моем месте добилась чего-то большего. Когда я уходил, Бронвин пожала мне руку и поблагодарила за то, что я веду себя так понимающе — на фоне того, какое воздействие оказывает на Хадсона происходящее.

— Если придется вызвать родителей… другого ребенка, на такой приятный разговор и рассчитывать нечего, — заметила она.

Ее страх перед встречей с гомеопатом Гэри был вполне понятен. Я попытался придумать какие-то ободряющие слова.

— По крайней мере, — сказал я, — это поможет вам развить стойкость.

Через три дня после моего посещения окрестностей туалета для девочек Хадсон, находившийся у Юджинии, прислал мне эсэмэс следующего содержания: «Можно остаться на ужин? Мама Юджинии не против».

Я отправил ему свое согласие, но Рози, вернувшись домой, настояла на том, чтобы мы позвонили матери Юджинии — каковой матерью являлась, разумеется, Клодия.

— Рози хотела, чтобы я удостоверился, что у Хадсона все в порядке. Я полагаю, в противном случае ты со мной связалась бы.

— Ну… и да и нет. Хорошо, что ты позвонил. У Хадсона сегодня случилась небольшая неприятность, он рассказал Юджинии, а она сообщила наверх — мне.

— В вашем доме всего один этаж. Вы переехали? Или сделали надстройку?

— Наверх — в переносном смысле. Я имею в виду — обратилась к более опытному человеку.

— Ему потребовались услуги психолога?

— Он хотел рассказать это какой-то… независимой инстанции. Я как раз хотела узнать, можно ли мне сохранять в тайне то, что он мне говорит, или ты хочешь, чтобы я с тобой поделилась. В любом случае мне придется ему сообщить о твоем решении.

— Что ты рекомендуешь?

— Я рекомендую такую тактику: я ему скажу, что он может и дальше вести со мной доверительные беседы, но я буду побуждать его к тому, чтобы в подходящее время он поделился с тобой, чем может. Звучит логично?

— Совершенно логично. Это касается какого-то голубя?

— Боюсь, что да.

— Зайди сюда, — позвала меня Рози.

— Что ты делаешь в спальне Хадсона?

Основываясь на том, чего, по моим представлениям, хотел бы Хадсон, то есть тренируя эмпатию, я старался не входить в его комнату. Исключением стал случай, когда Рози убедила меня взломать его компьютер — этот поступок до сих пор вызывал у меня чувство вины. Сейчас Хадсона дома не было — он отправился в Фэрфилд, в новую квартиру моей матери настраивать подключение к интернету в обмен на карамельное песочное печенье домашнего приготовления.

— Убираюсь, — ответила Рози. — Что, кстати, является одной из тех обязанностей, которые вызвался исполнять мой муж, когда ушел с работы. Эта комната — свинарник. И ты мог бы ему сказать, чтобы чаще принимал душ.

Я уже стоял в дверях.

— Но я полагал, что мы позволяем Хадсону быть собой, а не пытаемся кроить его по своим меркам.

— Скажи ему, чтобы каждое утро вставал под душ. И купи ему флакон дезодоранта. Но я тебя не для этого сюда позвала. Заходи и посмотри сам.

Мне пришлось лечь на кровать Хадсона, дабы прочесть, что написано на листке бумаги, который он прикрепил к ночному столику:

В течение двух недель, предшествовавших кроссу по пересеченной местности, Хадсон был до такой степени сосредоточен на своей роли капитана команды, что даже приостановил работу над барным приложением (которое, впрочем, теперь работало относительно стабильно). Бегунам предстояло преодолеть более двух километров, в том числе и по неровной поверхности, как явствовало из формы, которую нам требовалось подписать.

— Я не жду, что выиграю, — заметил Хадсон. — Ну да, я тренируюсь, но там есть ребята, которые занимаются легкой атлетикой лет с двух, так что они будут быстрее. Там присуждают баллы: десять — победителю, девять — за второе место, восемь — за…

— Я уже понял систему. За четвертое место — семь баллов, верно?

— Верно. Но каждый, кто добежит до финиша, получает одно очко. Мне надо устроить так, чтобы все «зеленые» бежали — и чтобы не сходили с дистанции, а это может случиться, если слишком рано разгоняешься. Это самая распространенная ошибка. Первый шаг — разрешение на участие в кроссе. Я стараюсь проконтролировать, чтобы все родители его подписали.

Хадсон еще рассказывал о своих планах, когда Рози вернулась домой.

— Лучше всего — стабильный ровный темп. В конце — спринт. Но лучше, если вначале бежишь медленно, а не быстро. Вторую половину надо бежать быстрее, чем первую. Нагонять легче, чем пытаться сохранить лидерство.

— Ух ты, — произнесла Рози, когда Хадсон сделал паузу, чтобы обратиться к какой-то другой задаче. — По-моему, он хочет что-то доказать. Если его команда победит, Кролику придется завязать с этим своим «плохо играет в командные виды спорта».

— Что стало одним из наиболее весомых факторов при неофициальном вынесении школой диагноза «аутизм».

— Если тебе кажется, что Кролик насчет этого передумает… да еще и убедит Бронвин… Я бы не рассчитывала.

Посещение школьного спектакля Зины можно было охарактеризовать как мероприятие почти катастрофическое, если учитывать, что единственной причиной посещения стало ее участие в упомянутом спектакле. Со сценическим костюмом Зины возникли какие-то неполадки, и она отказывалась выходить на сцену, пока неполадки не устранят, — что, по-видимому, потребовало немалых усилий со стороны Сони.

Хадсон захватил с собой книгу и читал на протяжении всего действа — за исключением собственно игры Зины, каковую Рози убедила его посмотреть. Все это было чудовищно — как и следовало ожидать от пьесы, написанной и исполненной учащимися начальных классов. Зина играла роль девочки-подростка, посещающей Нью-Йорк, что, насколько я мог судить, не требовало никакого особого костюма.

Мы оставили Хадсона дома у Дейва и Сони на попечении их приходящей няни, а сами поужинали в греческом ресторане. С момента прибытия Дейва и Сони в Мельбурн мы впервые ели вместе, притом что они планировали улететь обратно уже довольно скоро — незадолго до Рождества.

— Так всегда бывает, когда на тебе и работа, и дети, — заметила Соня. — Но духовно вы все это время были с нами, потому что с Дейвом же такое произошло… Вы нас просто спасли.

— Мне кажется, Дейв сам себя спас, — возразила Рози.

После достопамятной поездки на рыбалку Дейв передвигался без костыля.

— Но я больше не вернусь в холодильное дело, — сообщил он.

— Кубики обеспечивают достаточный доход? — спросил я.

— Похоже, что так. А если прибыли упадут, я найду, что еще можно выпускать.

— И тогда тебе не придется ни с кем делить прибыль, — отметила Рози. — Это говорит мать Хадсона — защищая его собственные интересы.

— Дейв держал меня в курсе насчет тех проблем, которые у вас были с Хадсоном, — сообщила Соня Рози. — Кажется, ты подумывала опять вернуться на неполный день?

— На какое-то время вернулась. Но сейчас у него все заметно лучше. И потом, Дон с ним отлично справляется.

— Парень очень вырос, — заметил Дейв.

— Зина вот тоже растет, — заметила Соня. — Одиннадцать, а кажется, что семнадцать. Очень жалко, что они так мало общаются.

— Почему жалко? — спросил я. — Мне кажется, у них совершенно разные интересы.

— Видимо, ты прав, — отозвалась Соня. — Девчонки созревают гораздо раньше.

— Как Хадсону ее игра? — спросил Дейв.

Ответила Рози:

— Никогда не спрашивай, что одиннадцатилетний мальчик думает об игре одиннадцатилетней девочки в школьном представлении. Придете посмотреть на Хадсона?

— Ну да. Правда, ему трудновато будет тягаться с тем, что сегодня выдали ребята.

— По-моему, Хадсон немного переживает насчет своего выступления, — заметила Рози, когда мы показывали Мин, как делать сазерак «с дымком». Бар отлично работал — притом, что усилий требовалось уже меньше. В каком-то смысле мы начинали походить на Мин: наслаждались положением хозяев заведения, не особо напрягаясь. Я порицал Хадсона за то, что он зарабатывает деньги предпринимательством, однако теперь мне грозила та же участь.

— Он дал понять, что чувствует себя вполне уверенно, — возразил я. — Ты наблюдала какие-нибудь свидетельства противоположного?

— Я наблюдала свидетельства противоположного. Скомканные листки.

— Он сочиняет речь на бумаге? — Что-то явно было не в порядке.

В данный момент Хадсон находился в процессе перехвата двух посетительниц, направлявшихся к стойке. Мы по-прежнему принимали некоторые заказы лично, но Хадсон старался сразу же знакомить новых клиентов с приложением и предлагать свое содействие.

Женщины вступили в разговор с Хадсоном — краткий, но я все же успел кое-что заметить.

— Мне кажется, женщина слева — та самая, которая задала мне вопрос на лекции. И которая записала то самое видео. Вполне возможно, что ее спутница сидела тогда рядом с ней.

— Ты уверен? — спросила Рози.

— Нет.

— Скройся куда-нибудь. Давай я сама этим займусь.

— Что ты собираешься им сказать?

— Пока не знаю. Скройся.

Я переместился в пространство между баром и кухней, где — благодаря низкому уровню фонового шума — имел возможность слушать разговор. Мин работала позади Рози, на некотором отдалении.

— Прошу прощения. — Я был в достаточной степени уверен, что именно этот голос когда-то спросил меня о генетических основах разделения людей на расы. — Я хотела узнать… эта женщина, которая готовит коктейль… вы не могли бы мне сказать ее имя?

— Зачем? — осведомилась Рози.

— Это прозвучит странно, но я только что проходила собеседование по поводу приема на работу…

— Не просто на работу, — вставила ее спутница. — Это работа ее мечты. И она ее получит.

— Прекрати. Но она так похожа на ту женщину, которая со мной беседовала…

— О работе здесь? — уточнила Рози.

— Нет, на самом деле… в лаборатории генетики. Я только что защитилась и хочу заниматься редактированием генома. Мое второе собеседование было с гендиректором… — Она указала на Мин.

— Трудно представить себе, чтобы руководитель генетической компании работал в баре, — заметила Рози. — Она вьетнамка, а они все на одно лицо, вам не кажется? — Рози засмеялась — и продолжала до тех пор, пока две посетительницы к ней не присоединились. — Да ладно, — подбодрила их Рози. — С этим не поспоришь.

— Пожалуй.

— Впрочем, — добавила Рози, — не надо мне было это говорить. Звучит как расизм, верно? Но вы же со мной согласились. Что скажешь, Дон?

Я подошел к стойке.

— О, черт, — произнесла первая женщина.

— Дон потерял свою работу в области генетики после того, как его обвинили в расизме. В таких делах следует вести себя очень осторожно. Теперь он — владелец бара. Вместе с Дан Мин. Как я понимаю, вы с ней знакомы. Они — деловые партнеры. Давайте-ка я ее позову.

— О, черт, — повторила посетительница.

— Мир генетики тесен, — пояснила Рози.

— Прошу вас, — залепетала та. — Я хотела… я просто пыталась… Эта работа… она для меня так много значит…

— Работа Дона тоже много для него значила, — отметила Рози.

То, что говорила Рози, вполне соответствовало действительности, но в ее словах, казалось, таится некая скрытая угроза, словно бы намекающая, что я могу использовать взаимоотношения с Мин для своего рода мести.

— Безусловно, я не стану вмешиваться в процесс выбора сотрудников работодателем, — произнес я.

— Не станете? О господи, правда?

— Разумеется. Это было бы абсолютно неэтично. Если вы — наиболее подходящая кандидатура, я надеюсь, Мин вас наймет. В генетике должны работать лучшие из лучших. Вы хотели что-то заказать?

— Ты хоть понимаешь, как ты всегда портишь удовольствие? — сказала Рози, когда обе женщины покинули бар, так ничего и не заказав. Затем она рассмеялась. — Но я отчасти рада, что ты ее вывел из-под удара. Когда-то я сама была почти как она.

— Когда-то? Ты имеешь в виду — с тех пор в тебе что-то изменилось?

— Тебе требуется какая-нибудь помощь в составлении речи? — спросил я у Хадсона.

— Ты не сумеешь помочь. Это вообще невозможно. То, чего они хотят.

— А чего они хотят? Если у нас будут ясные и четкие критерии, мы сможем оценить, насколько вероятно выработать удовлетворительное решение. Если вероятность окажется слишком низкой, мы можем сообщить об этом в школу и предложить им изменить формулировку задачи.

— Они хотят, чтобы я рассказал про то, почему держал Бланш за руку. На кроссе. Вместо того чтобы просто стараться выиграть. Больше они вообще ничего не хотят от меня услышать.

— Есть какие-то проблемы с выявлением причин? Аудиторию явно будет интересовать, почему ты так поступил. Вероятно, это стало результатом дружеских чувств или альтруизма.

— Супер. Ты хочешь, чтобы я сказал: «Я помог Бланш пробежать кросс, потому что она мой друг». Ну, или: «Я помог Бланш пробежать кросс из-за моего альт…»

— Альтруизма. Это совершение действия из-за присущей ему внутренней ценности, а не ради какой-то выгоды для себя. Пример — пожертвование в благотворительный фонд. Анонимное.

— Пап, мне надо будет выступать две минуты.

— Содержание речи не подлежит обсуждению?

— Теоретически я могу говорить что хочу. Но директриса предложила, чтобы я говорил про это. Нам всем вместе пришлось явиться к ней в кабинет, и она «предложила» (Хадсон обозначил пальцами кавычки), кому о чем говорить. Угадай, о чем должна говорить Бланш.

— Мне известно только о том, что Бланш хотела бы стать ученым.

— Потому что у тебя… голова устроена не как у директора. Считается, что она должна сказать про преодоление своих… ограниченных возможностей. А я просто пытаюсь вписаться. Не высовываться, не делать ничего такого, что покажется странным.

— Ты уже допущен к обучению в старших классах. Можешь немного отдохнуть от этого вписывания.

Вероятно, это был не лучший совет, но я подал его совершенно автоматически. Любой возможностью отдохнуть от тягот «вписывания» следовало воспользоваться не мешкая.

Мне всегда было нелегко интерпретировать выражение лица Хадсона, однако на сей раз я ощутил, что он испытал облегчение. Мы — отец и сын — двигались по пути к решению проблемы.

— Ты не мог бы меня отвезти к Юджинии? — спросил Хадсон. — Я хочу с ней поговорить.

В день выпуска Хадсона из начальной школы Рози вернулась с работы в 14:46.

— На сегодня с меня хватит, — заявила она. — Я исполнила свой долг.

— Презентация прошла успешно?

— Странно она прошла, вот что. Вообще-то ее вел Стефан. А потом комиссия стала задавать вопросы. И почти все вопросы она задавала мне. Стефан думал — они вполне им довольны и просто хотят удостовериться, что его номер второй тоже кое-что соображает, но…

— Думаешь, вы получите финансирование?

— Не знаю. Я же говорю — что-то там было странное.

Спустя четырнадцать минут зазвонил мой телефон. На экране высветился номер Саймона Лефевра — Иуды. (Рози к этому моменту уже ушла в парикмахерскую.)

— Дон, ты сейчас можешь разговаривать?

— Возникли какие-то проблемы?

— Надо чтобы ты поговорил с Рози. Срочно.

— Она не берет трубку? Вероятно, я мог бы найти телефон парикмахерской.

Саймон помедлил.

— Лучше через тебя. Я могу на тебя положиться в смысле… рациональности.

— Что-то случилось?

— Мне нужно, чтобы она снова выступила перед комиссией. В ближайший час. Слушай, я же звоню с хорошими новостями, я ей позволю рулить проектом. Она говорила, что этого хочет, и вот я теперь передумал. Похоже, она сегодня блестяще себя показала на презентации, и она вообще настоящий боец…

— Почему ты первоначально понизил ее в должности?

— Разве теперь это важно? Слушай, я просто думал, что со всеми этими сложностями… с вашим сыном… я думал, что делаю ей одолжение.

В течение некоторого времени я обдумывал его слова. Причина, которую Саймон некогда объявил Рози, касалась потенциально проблемного члена комиссии, а не заботы о Хадсоне.

— Дон?.. — окликнул меня Саймон.

— Скажи мне правду, — призвал я. — Иначе я прекращаю этот разговор. Невозможно прийти к оптимальному решению на основании недостоверной информации.

— Дон, это на тебя не похоже. Ты всегда веришь людям на слово. Мы с тобой знаем другу друга уже…

— Совершенно верно. Для меня это не характерно. Моя стандартная позиция — считать, что собеседник откровенен. Но вполне понятно, что ее следует модифицировать под влиянием фактических доказательств. У тебя с давних пор выработалась привычка лгать, а следовательно, ты не заслуживаешь доверия. — Мой опыт общения с Джином преподал мне ценный урок — хоть и весьма мучительный.

— Ну, мне кажется, тут есть некоторое… — Он прекратил спор — по очевидным причинам. — Ладно, Дон, ты человек рациональный, ты это поймешь. Я старался быть с Рози поделикатнее. И дело тут действительно в сложностях, которые вам приходится испытывать с…

— Хадсоном.

— Хадсоном. Рози вынуждена была то брать отпуск, то уходить на неполный день, то возвращаться на полный, то убегать на собрания в школу. А Стефан на месте каждый день, как штык, строго по расписанию, с девяти до пяти. Он думает только о работе. Если бы у тебя был такой выбор, кого бы ты взял?

— Смехотворный вопрос. Он как бы предполагает, что других переменных не существует. Ты рассмотрел все параметры и нанял Рози.

— Стефан — психолог. А мне нужен был квалифицированный медик, чтобы проект отвечал требованиям. Ты сам просил правду. Вот тебе правда. И потом, при прочих равных — как ученый она лучше, чем он. Но сейчас нет такого равенства всего прочего.

— Почему ты хочешь восстановить ее в должности? — Иуда уже привел мне причину, но имело смысл задать этот вопрос снова — уже после того, как я потребовал полной искренности.

— Она просто… Похоже, тот фонд, от которого мы хотим получить финансирование, привлек еще одну организацию как партнера — то есть как еще один источник денег. И когда он сообщил этой организации о смене научного руководителя проекта, там пригрозили, что прекратят партнерство.

— Почему для них вообще важно, кто руководит проектом?

— Между нами говоря — по-моему, тут феминизм. Равное представительство и все такое. Эта другая сторона — компания, которая занимается медицинскими исследованиями. Ею рулит какая-то вьетнамка.

Директор представила Хадсона, описав, как он оказал помощь Бланш во время кросса. Хадсон оказался прав. Если бы его речь соответствовала критериям, предложенным школой, в ней не было бы особого смысла, поскольку Хадсон мало что мог добавить к тому, что уже сказала Бронвин. Кроме того, многие из присутствующих видели соревнования своими глазами.

Хадсон вышел вперед. Было очевидно, что он волнуется, — однако не так сильно, как предыдущие ораторы. Они читали свои речи с трибуны, но Хадсон снял микрофон со стойки, стащил с носа очки и вышел на середину сцены.

— О господи, он настроился читать научный доклад, — пробормотала Рози.

Чей-то голос тихо (но достаточно звучно, чтобы аудитория услышала) произнес: «Псих». Это был тот самый голос. Он принадлежал Гомеопату Гэри.

— Не бойтесь, он вас не укусит. — Голос моей матери звучал громче и породил небольшую волну смешков.

Казалось, Хадсон ничего этого не слышал. Он уже говорил — быстрее и четче, чем школьники, которые выступали до него. Собственно, он говорил так всегда, но контраст все равно был разительный. Я прикинул, что Хадсону удастся уместить в свое выступление на семьдесят процентов больше контента.

— Три месяца назад меня временно отстранили от учебы — за то, что я убил птицу. Перерезал ей горло скальпелем. Некоторые думали, что я сделал это потому, что у меня аутизм. И что настанет день, когда я убью не птицу, а человека.

Фил прошептал: «Теперь он как следует привлек их внимание». Я подумал, что «перерезал ей горло» — деталь из тех, какие Джин использовал бы в своей лекции, чтобы сделать ее поярче. Возможно, так же поступил бы и адвокат.

Рози крепко держала меня за одну руку, мама ухватилась за другую. Если бы потребовалось аплодировать, я был бы не в состоянии это сделать.

— Но я не убивал птицу. Думаю, иначе мисс Уильямс не попросила бы меня выступить с речью. — Хадсон улыбнулся и впервые сделал паузу. Я услышал, как многие в зале смеются. Он кивал головой, и я предположил, что это отрепетированное действие: «Остановись здесь и досчитай до определенного числа». Юджиния замечательно его подготовила. Впрочем, Кролик тоже отмечал, что Хадсон хороший оратор.

— В этом году я узнал, что у меня действительно аутизм. И я узнал, что многие считают: люди с аутизмом — какие-то странные, или бесчувственные, или просто недостаточно хороши, чтобы ходить в нормальную старшую школу.

Моя левая кисть (которую держала Рози) внезапно испытала на себе повышенное давление. Однако правая (ее держала моя мать) никаких изменений не почувствовала.

Я сосредоточил внимание на Хадсоне. Та его рука, что не держала микрофон, вначале была сжата в кулак, теперь же я видел два торчащих пальца. Две темы-вагона: 1) птица; 2) дискриминация людей с аутизмом. Человеческая анатомия подсказывала: вероятно, на повестке еще самое большее три пункта.

Палец номер три:

— Мои родители и учителя очень старались помочь мне вписаться — поскольку не хотели, чтобы люди считали меня аутистом и плохо обо мне думали. В этой четверти я решил показать: я могу делать все то же, что и «нормальные» люди. — Хадсон проиллюстрировал свой тезис, одной рукой нарисовав в воздухе кавычки. — Думаю, мне это удалось. Потому что меня приняли в старшую школу.

Раздались продолжительные рукоплескания. Я не аплодировал — как и Рози, как и моя мать. И не только из-за того, что наши руки были задействованы для укрепления физической связи между нами. Я провел шесть месяцев, помогая Хадсону вписаться в среду, и теперь результаты моей работы меня тревожили. Кроме того, я осознавал, что сын не закончил выступление, а лишь ждет, пока умолкнут аплодисменты. Хадсон разогнул четвертый палец:

— Но для этого потребовалась масса сил, которые я мог бы употребить на другое — например, на то, чтобы получать отметки получше. Или на то, чтобы ходить в бар. — Снова смех в зале. — Это наш семейный бизнес, и мой папа специально спроектировал бар так, чтобы там было комфортно людям с аутизмом.

Палец номер пять:

— В этом баре я понял: не только люди с аутизмом должны меняться. И моя цель — сделать мир удобнее для тех, кто отличается от большинства.

Слушатели хлопали довольно долго. Видимо, они не заметили, что Хадсон снова сжал кисть в кулак и высвободил один палец. По моим расчетам, отведенное ему время почти истекло.

— В следующем учебном году я планирую пойти в спецшколу, где смогу практиковаться в том, чтобы просто быть собой, когда никто не заставляет притворяться кем-то, кем я не являюсь. И я хотел бы — когда буду готов — вернуться сюда, чтобы получить возможность стать адвокатом, не переставая быть собой. Чтобы я смог защищать права тех, кто не очень умеет говорить за себя. Если мистер Харл не возражает.

Он повернулся к директору старшей школы, и зал взорвался хохотом и аплодисментами. Но Хадсон стоял неподвижно, пока Юэн Харл не улыбнулся и не кивнул. Затем Хадсон ушел со сцены — опять же, под общие аплодисменты. Аудитория получила некоторое время на обсуждение услышанного, пока Бронвин ходила за кулисы, чтобы вернуть микрофон, который Хадсон унес с собой.

— Отлично сработано, — одобрил Фил. — Нарочно озадачил этого директора. Будет адвокатом, как пить дать.

Бронвин принесла микрофон и вставила его обратно в держатель.

— Похоже, учителей старших классов ждет много интересного, — проговорила она. — Возможно, Хадсон еще передумает и все-таки вернется сюда уже на следующий год. В нашей школе мы приветствуем разнообразие, и в прошлом не раз имели дело с родителями и учащимися, которые подвергали проверке эти наши принципы — и лишь сделали нас сильнее. Я убеждена, что родители Хадсона гордятся продемонстрированной им зрелостью в отыскании собственного пути в жизни.

Все это сильно напоминало риторику, которой регулярно пользовалось административное руководство научных учреждений, где я работал, — и которую я столь же регулярно игнорировал. Однако на сей раз (несомненно, в силу того, что эти слова относились к нашему сыну) я почувствовал, что глаза у меня наполняются слезами. Рози уже держала меня не за кисть, а выше, за предплечье. Моя мать кивала.

Последним оратором была, разумеется, Бланш. По плохо освещенным ступенькам ее провел на сцену Доув, который нес ее широкоэкранный планшет. Директор представила Бланш, упомянув и об ослабленном зрении, хотя это обстоятельство было и так вполне заметно аудитории.

Бланш явно волновалась сильнее Хадсона и несколько секунд собиралась с духом, чтобы начать.

— Прежде всего — я не хочу, чтобы кто-то думал, будто Хадсон — мой парень. — Подобного рода утверждение неизбежно должно было спровоцировать смех среди учащихся младших классов, а также среди их временно инфантилизированных обстановкой родителей — что и произошло.

Бланш улыбнусь.

— Это она нарочно, — заметила Рози. — Умная девчонка.

— Однако, — продолжала Бланш, — мы работали над нашими речами вместе, поэтому я знала, что он собирается сказать. Все, что он сказал, — правда. И еще он очень хороший, хоть и помешан на космических полетах и компьютерах и не очень помешан на личной гигиене.

Снова смех в зале. Переждав его, Бланш продолжила:

— В этом году я узнала четыре важные вещи.

Я посмотрел на ее руки, но она читала с планшета, так что в счете по пальцам не было необходимости.

— Первое: я хочу стать ученым. Оказывается, можно быть слабовидящим, даже совершенно слепым, и при этом быть ученым. Второе. Родители и учителя знают кучу всяких вещей, гораздо больше твоего. Но они не знают всего. В этом-то и трудность, когда ты ребенок и когда ты не уверен насчет чего-то важного. Тебе надо самой изучить вопрос и самой решить, как поступить. Мой папа не сторонник традиционной медицины, но я решила показаться врачу — насчет глаз. — Она ненадолго опустила взгляд на экран. А потом посмотрела прямо в зал. — И пройти иммунизацию.

Я услышал, как сзади, за несколько рядов от меня, Гэри выпускает воздух сквозь поджатые губы: точно так же он делал, когда Фил с вызовом ответил ему на плавательном фестивале.

— Третье. Я много зависала с Хадсоном, и теперь понимаю, что у меня тоже, скорее всего, аутизм. У девочек его труднее разглядеть, да и вообще у меня бы никто его не заметил, потому что всех волнует только мой альбинизм. Но я прошла тест. И — представьте себе… Четвертое. Я узнала, что люди могут быть супердобрыми. Почти все, о чем я только что говорила, — это благодаря Хадсону и его папе. Который… Хадсон говорил, что я могу это сказать… который такой же хороший человек, как Хадсон. И может, даже немного более чудноватый, чем он.

Она подняла взгляд.

— Я это не написала в своей речи, но я надеюсь, что на следующий год Хадсон все-таки придет к нам в старшую школу, чтобы он, и Доув, и я… чтоб мы все… чтобы мы все могли друг другу помогать. Спасибо.

И снова — мощные аплодисменты. Хадсон был прав, предположив, что я не против, чтобы меня называли «чудноватым». Но хотя за прошедший год этот эпитет нередко использовался другими применительно к Хадсону, я никогда не воспринимал его как действительно чудноватого — возможно, вследствие того, что наша с ним чудноватость касалась одних и тех же аспектов.

— Ух ты, — произнесла Рози. — Ты хоть мог себе представить, что он такое скажет? И что Бланш такое скажет?

Я отрицательно покачал головой.

— Тсс, — шикнула моя мать: директор снова произносила набор общих мест. Затем пришла очередь собственно церемонии выпуска. Она завершилась еще до того, как я закончил первичное осмысление признания Хадсона, диагностировавшего у себя аутизм и решившего объявить об этом публично. Как и Бланш.

Когда мы встали, чтобы покинуть зал, Дейв и Фил принялись поздравлять меня по поводу речи Хадсона, а Соня принялась обнимать Рози примерно так же, как обнимали друг друга пришедшие на похороны моего отца. Я заметил, что волосы Рози выглядят несколько странно: два разных оттенка рыжего.

Рози обратилась ко мне через плечо Сони:

— Возможно, у отца Бланш смешанные чувства насчет того, что она сказала.

На сей раз Рози ошибалась. Чувства у Гомеопата Гэри, похоже, были исключительно негативными. Я распознал его голос, когда мы двигались к тому месту за пределами зала, где предварительно договорились встретиться. Этот голос произнес: «Ах ты говнюк».

Затем я увидел, к кому он обращается. К Хадсону. Он использовал агрессивную и потенциально угрожающую риторику по отношению к ребенку. К моему ребенку. В ту же секунду я ощутил такую злость, какой не чувствовал никогда в жизни. Это был риск не просто срыва, а совершения физического нападения.

Наконец я увидел Гомеопата Гэри в лицо. Он выглядел почти так, как я себе представлял, разве что оказался крупнее — ниже меня ростом, но крепче сложенный.

Если бы Хадсон изучал боевые искусства, то знал бы, что делать (побыстрее убежать). Но он просто стоял рядом с Бланш, всего в нескольких метрах от Гэри. Я направился к ним, но тут между Гэри и детьми вклинилась Алланна. Однако Гэри отшвырнул ее — движением, которое отчасти было толчком, а отчасти ударом.

Фил прошел прямо к Гэри и схватил его за плечи. Гэри с большим профессионализмом освободился, отстранился и нанес Филу удар ногой по колену, точный и чрезвычайно сильный. Фил опустился на пол, и Рози громко произнесла:

— Я вызываю полицию.

— Вот пускай его и арестуют. — Гэри указал на Фила, который, судя по всему, испытывал немалую боль. — Я имею право на самозащиту. — Затем он снова повернулся к Хадсону. — Я еще с тобой не закончил.

— Закончил, — возразила Алланна. — Мы идем домой. Сейчас же.

— А ну стой где стоишь. Пока я не разобрался с этим говнюком.

Алланна снова подошла к Гэри и ухватила его за локоть, и на сей раз он тоже ухватился за нее и не отпускал. Однако и не двигался. Затем он опять повернулся к Хадсону.

Казалось немыслимым, чтобы он ударил ребенка, но я не хотел идти на риск. Гэри уже совершил нападение на Фила и на Алланну.

— Иди внутрь, — велел я Хадсону.

— Делай, как папа сказал, — сказала Рози.

Хадсон сделал несколько шагов, но остановился у нее за спиной.

Теперь Гэри смотрел уже на меня. Злобно. Угрожающе.

— Ты. Это ты — тот говнюк, который отравил мою дочку. Устроил так, чтоб над ней надругались.

— Неверно.

— Чтоб над ней надругались доктора. И ты все таскаешься за моей женой, прилип к ней, как сучий банный лист. У тебя ведь еще один ребеночек на подходе, а?

Я не сразу вспомнил, каким образом Алланна объяснила ему, почему обняла меня тогда в магазине.

Гэри ткнул пальцем в сторону Хадсона:

— Может, на этот раз хорошенько подумаешь, делать ли ребеночку прививки.

Выходившие с выпускной церемонии обступили нас, и мне невольно вспомнились школьные дни, когда ученики, крича «драка-драка!», созывали толпу понаблюдать за столкновением — пока не прибывал учитель, чтобы разнять противников (либо физически, либо с помощью угрозы наказания).

В данном случае таким учителем оказался Кролик.

— Все, хватит, — произнес он и положил руку на плечо Гэри. Тот, извернувшись, отбросил Кролика, попутно нанеся ему удар в височную часть головы (вероятно, Гэри мог бы впоследствии заявить, что это вышло случайно).

— Еще кто желает, чтоб ему наваляли? — осведомился Гэри, глядя на меня.

— Это вы мне? — спросил я. Собственно, это был просто уточняющий вопрос, но прозвучал он как-то вызывающе.

— Дон, не надо, — призвала меня Алланна.

Я никогда не применял свои навыки восточных единоборств в настоящем бою. Однажды я помешал двум вышибалам подвергнуть меня физической атаке, но это стало результатом недопонимания. Никто не пострадал, и мы пожали друг другу руки после того, как они осознали, что я воспользовался сложившейся ситуацией не для того, чтобы причинить кому-либо увечье. Имела место также незначительная стычка с нью-йоркской полицией на детской игровой площадке, но она также стала следствием недопонимания, и никаких обвинений предъявлено не было. Что же касается того случая, когда я сломал Филу нос, то мы оба были в боксерских перчатках, так что это был своего рода официальный поединок, который мог, строго говоря, считаться спортивным.

Первое правило боевых искусств — всегда по возможности избегать физического столкновения. Мне было неизвестно, насколько умелым противником является Гэри. Если некогда он был профессиональным кикбоксером, то, скорее всего, превосходил меня по бойцовским качествам. Он нейтрализовал Фила стремительно и ловко. Сейчас Рози стояла возле своего отца на коленях и звонила по телефону.

— Все, хватит, — повторил Кролик, снова оказавшийся поблизости. — Вынужден попросить вас всех разойтись по домам.

Юэн Харл стоял рядом с ним.

Не последовало никакой видимой реакции со стороны кого-либо из присутствующих. Собственно, мы не планировали ехать домой, у нас была намечена пицца, но Кролик не был об этом осведомлен.

Гэри уставился на меня.

— Хочешь попробовать, а? Это твой кореш там валяется? — Он уронил руки по сторонам тела — явно пытаясь казаться беспомощным и заманить меня в бой. Он улыбнулся. — Так я и знал. Удерешь, как твой Человек дождя. Он на тебя смотрит, ты, трусливый говнюк.

Я понял отсылку к «Человеку дождя» и указал Гэри на ее оскорбительный характер:

— Ваша дочь также считает, что у нее аутизм.

— Говнюк. — Он шагнул ко мне, и я отступил на шаг назад.

— Дон, — произнесла Алланна. — Уйдите. Прошу вас. Он кикбоксер.

— Заткнись на хрен, — бросил ей Гэри и сделал еще один шаг в мою сторону. Я снова отступил.

— Если тронешь его, я от тебя уйду, — пригрозила Алланна. Вероятно, она обращалась к Гэри, поскольку мы с ней были на «вы» и не состояли в интимной связи.

Я понимал, что если не последую рекомендации Алланны и не удалюсь, то косвенным образом продемонстрирую свое согласие на участие в драке. И я сам буду виноват во всех травмах, которые получу.

Если бы я был своим собственным наставником по боевым искусствам, я бы порекомендовал себе, в случае, если столкновение неизбежно, применить подсечку — чтобы разрядить ситуацию. Я хорошо освоил этот прием. Он едва ли мог привести к серьезным повреждениям и к тому же обладал дополнительным преимуществом: в большинстве разновидностей кикбоксинга подсечка запрещена, а следовательно, мой противник, скорее всего, ее не ожидает и не имеет против нее отработанной защиты.

В лежачем положении кикбоксер практически беспомощен, и сама унизительность ситуации, когда тебя швырнули наземь, вероятно, способствовала бы успешному разрешению конфликта. Я бы выиграл поединок и впоследствии с удовлетворением сознавал бы, что не воспользовался нездоровым возбуждением человека, который затем наверняка раскаялся бы в содеянном.

К сожалению, оптимальная для подсечки нога (с учетом геометрии наших позиций) была некогда повреждена в ходе Инцидента с устричным ножом, и при осуществлении такого маневра имелся некоторый риск повторной травмы. Как всегда, лучше было уклониться от схватки.

Гэри принимал положение, хорошо позволяющее нанести удар по моему колену: он беспечно демонстрировал мне свои намерения. В этот момент мужской голос за моей спиной произнес: «Врежь ему, ублюдку». Вероятно, дело было в слове «ублюдок»: так или иначе, мне сразу невольно вспомнился Джордж и тот школьный хулиган, что отправил его в больницу и не понес за это никакой расплаты. Я всегда доверялся советам друзей в трудных социальных ситуациях. И хотя реальный Джордж был сейчас в Нью-Йорке, я отреагировал на эту фразу совершенно инстинктивно.

Я шагнул вперед, чтобы дать противнику меньше простора для удара. Гэри такого не ожидал, поскольку ранее я лишь отступал. Я воспользовался его недолгим удивлением, чтобы нанести удар кулаком в левый глаз — со всей силы. Гэри был достаточно крепок и опытен, чтобы не свалиться, однако не сумел вовремя заблокировать мой второй кулак, которым я нанес аналогичный удар в его правый глаз. Пока Гэри был дезориентирован, я выполнил подсечку неповрежденной ногой, чтобы уложить его наземь.

Тут в происходящее вмешались Кролик и Юэн Харл. Я дал им понять, что не намерен наносить противнику дальнейший ущерб. Я весь дрожал, кисти рук саднило, но вряд ли я сломал какие-то кости — во всяком случае, из числа собственных.

— Ты как, дружище, ничего? — спросил Дейв. Он обнял меня одной рукой — и удивительно, я не испытал сколь-нибудь заметного дискомфорта. А рядом с ним стоял Джордж. Вполне реальный. И улыбался.

— Сегодня утром прилетел, — сообщил он. — Уснул в гостинице, чуть не проспал событие.

Дейв со смехом заметил:

— Чего уж там, надо сознаться — я ошибся. У вас, ребята, выпускной получился покруче нашего.

— Ты согласился на пиццу.

«Скорая» увезла Фила в больницу. Он был рад, что я не ушел от схватки, и заметил, что все равно собирался лечь на реконструкцию коленной чашечки. Фил передал мне ключи от своего «порше».

— Только, пожалуйста, не позволяй Рози садиться за руль, — попросил он.

Гэри принял помощь от представителя традиционной медицины — той самой женщины, которая на вечере полового просвещения назвалась хирургом, специализирующимся на челюстно-лицевых травмах.

— Ему придется всем говорить, что он упал дважды, — предположила Рози. Ее настроение заметно улучшилось, после того как я объяснил, что в настоящий момент никто (в том числе и Алланна) не вынашивает моего будущего ребенка.

Моя правая кисть была завернута в носовой платок, чтобы предотвратить попадание крови на одежду, но Рози проверила на возможный перелом обе моих руки.

Кролик заверил, что, если полиция или школьная администрация начнет расследовать инцидент, он заявит (в полном соответствии с действительностью), что Гэри вел себя агрессивно и приблизился ко мне, намереваясь осуществить физическое нападение. Судя по всему, имелось большое количество видеозаписей этой сцены.

Но теперь нетравмированные представители нашей стороны стояли за оградой школы, и Соня предложила нам всем разъехаться по домам. Незамедлительно. Без всякой пиццы. После всего случившегося она хотела внести дополнительный хаос в запланированный распорядок!

— Пицца остается в силе, — ответил я Хадсону.

Я заранее заказал столик в нашей любимой пиццерии и решил поехать туда отдельно от остальных, на машине Фила — чтобы выкроить время на размышления. Меня по-прежнему била дрожь от примененного насилия — которое, как я сознавал, было избыточным. Оно подавало чудовищный пример Хадсону и всем другим детям, которые могли наблюдать за этой сценой: позитивным элементом здесь являлся разве что символический триумф науки над псевдонаукой. По счастью, я мог свалить вину на Джорджа. Неудивительно, что в состоянии стресса я забыл принять во внимание нестандартные габариты «порше».

К тому моменту, когда я сообщил контактные данные Фила водителю другого автомобиля, остальные члены нашего отряда уже сидели в ресторане с напитками на столе.

— Как тебе моя речь? — спросил Хадсон.

— Я уже сказала ему, что она была потрясающая, — заметила Рози. — То же самое ему сказали Дейв, и Соня, и Джордж, и твоя мама. И я сказала ему: Фил считает — она стоит того, чтобы немного поваляться в больнице. Твоему сыну практически устроили стоячую овацию, но он желает услышать и мнение отца.

У меня было время на подготовку ответа: к нашему столику подошла официантка, чтобы принять заказы.

— Катастрофа, — ответил я после того, как официантка выполнила свою задачу. — Ты не упомянул об альтруизме.

У Хадсона сделался удивленный вид. Потом он улыбнулся:

— Ха-ха.

— Ты осознал, что я шучу?

— Ну да, пап.

— Как же у тебя может быть аутизм? Люди с аутизмом не понимают юмора.

— Это стереотип. Люди думают, что, если у человека аутизм, он должен во всем…

— Погоди, Дон, — обратилась ко мне Рози. — Ты не ответил на вопрос. Не ответил нормально.

— Лучшая в мире выпускная речь при окончании начальной школы, — заявил я. — Передан колоссальный объем информации, если учесть двухминутное ограничение по времени. Логичная и прозрачная структура. Полный успех по части увлечения умов миллениалов. И моего.

Теперь Хадсон выглядел невероятно довольным. Это показалось мне странным, ибо он уже, судя по всему, получил шесть положительных отзывов.

— Мне много помогали.

— Юджиния?

— Ну да… вообще вся ее семья. И не только с речью. Со всем, что я делал в этой четверти. Ничего, если я их приглашу сюда на пиццу? Я сказал Юджинии, что спрошу, поэтому они не ели. Она ждет моей эсэмэски.

— Давай, — сказала Рози.

Хадсон посмотрел на Рози, а Рози посмотрела на Хадсона. Затем Хадсон посмотрел на меня.

— Папа Юджинии и Карла помогал мне. Очень много. Я спрашивал у мамы, и она сказала, что это ничего, нормально.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы усвоить эту информацию. «Папой Юджинии и Карла» являлся Джин. Мой сын контактировал с ним. С разрешения Рози.

Вероятно, Рози заметила мое замешательство:

— Юджиния решила, что перед Хадсоном стоит сложная проблема и что ее отец больше всех других знает о том, как… сыграть на слабых местах системы.

Она наполнила вином мой опустевший бокал.

— Ведь он же и тебя наставлял, верно? Я бы не получила на годовщину нашей свадьбы кроссовки с кружевными вставками, если бы не он, так? И если бы не он, я бы не вышла за тебя замуж. И Хадсона бы не было.

— Совершенно верно. Но…

— Но ты все равно до сих пор не можешь его простить, даже через одиннадцать лет, потому что, видите ли, «ничего не изменилось». Ну вот, теперь изменилось.

— Ты злишься на человека одиннадцать лет? — осведомилась моя мать. — Дональд…

— Можно мне им написать? — осведомился Хадсон.

Я кивнул.

Когда Хадсон закончил набирать текст, я спросил:

— Чему тебя учил Джин?

Он пожал плечами:

— Куче всяких вещей.

Рози некоторое время молча смотрела на него.

— И когда ты держал Бланш за руку на кроссе — это была идея Джина? — наконец спросила она.

Хадсон кивнул.

— Вот почему ты не хотел объяснять это в своей речи.

Еще один кивок.

— Значит, ты специально сделал так, чтобы хорошо выглядеть в чужих глазах? — спросила Рози. — Чтобы произвести на всех впечатление, показать свое неравнодушие?

— Да ладно, — вмешался Дейв, — какая разница? Хадсон же вроде поступил хорошо…

— Но я думаю, — заметила Соня, — что Рози беспокоится — возможно, он сделал это не по тем причинам.

Я начинал испытывать раздражение — не по поводу Джина, а в связи с тем, что мотивы Хадсона подвергались сомнению. Некоторым важно не только чтобы сама инициатива увенчалась успехом, но и чтобы чувства, стоящие за ней, вызывали у них одобрение. Такие люди считают вклад матери Терезы в борьбу с бедностью более значимым, чем аналогичный вклад Фонда Билла и Мелинды Гейтс.

— Я попал в старшую школу, — заметил Хадсон. — Если бы я не держал тогда Бланш за руку, этого бы не случилось. Мне надо было показать, что я умею заботиться о других.

Рози кивнула (медленно), и Хадсон продолжал:

— Бланш хотела бежать, но боялась, что упадет. Она была «синяя», а я капитан беговой команды «зеленых», но она была мой друг, и я хотел ей помочь. Я собирался просто устроить, чтобы ее держал за руку Доув, он сам хотел, потому что Бланш ему нравится, он поэтому и согласился бежать. Он был из «зеленых», так что это уравновешивало дополнительную участницу от «синих». Но Джин сказал, что эту штуку с рукой я должен сделать сам, даже если придется замедлиться. Тогда все убедятся, что это была моя идея. Потому что нам нельзя было упускать из виду главную цель — попадание в старшую школу. Так что я сказал: может, тогда мне в конце бежать побыстрее, потому что дедушка…

Я прервал его:

— Проблема невероятно комплексного характера. Требующая построения допущений о реакции множества различных людей. Вполне очевидно, что Хадсону понадобился чей-то вклад. И решение оказалось весьма успешным.

— Мы составили список факторов, — сообщил Хадсон. Я видел, что Соня вот-вот заговорит снова, и сделал знак «тема закрыта». У меня было много нареканий к Джину, но не было абсолютно никаких сомнений по поводу его опыта в самовозвеличивании, каковой опыт он с успехом передал Хадсону в ситуации, когда это потребовалось в качестве противовеса предрассудкам. В любом случае у меня имелся более важный вопрос.

— Ты уверен, что у тебя аутизм? — спросил я у Хадсона. Но он не имел возможности ответить, поскольку прибыла наша еда, а затем в зал вошли Джин, Клодия, Юджиния и Карл — воссоединившееся семейство Бэрроу, в полном составе. Дейв и Джордж, знавшие Джина по нашей нью-йоркской мужской группе, мгновенно принялись обнимать его — немыслимо, учитывая, как давно они не общались. Карл и Хадсон ударили пятерней в пятерню.

Рози воспользовалась общей сумятицей, чтобы прошептать мне:

— Ты был прав. Насчет Бланш и кросса.

Ко мне подошла Клодия.

— Почему ты вместе с Джином? — спросил я. — У вас произошло какое-то примирение?

Клодия рассмеялась, что не стало ответом на мой вопрос. Затем она сказала:

— Я так понимаю, выступление прошло хорошо.

— Как ты можешь это понимать? Ты пока не говорила ни с кем, кто там был, за исключением меня. И мы пока не обменялись абсолютно никакими сведениями.

— Хадсон написал Юджинии эсэмэску, как только закончил. Ты-то что сейчас чувствуешь? Как я понимаю, там было… столкновение.

Это уже становилось нелепым. Громадное количество вопросов оставалось без ответа. Требовалось обменяться громадными объемами информации. А Клодия еще и поднимала новые темы. Хорошо, что я находился в кругу друзей и родных, иначе мне грозил бы кризис вследствие перегрузки мозга. Следовало выстроить темы по степени приоритетности и разбираться с ними по порядку.

Я начал с наиболее насущной:

— Какую комбинацию пицц мы закажем?

Рози попросила официантку приставить дополнительный стол, чтобы хватило места для четырнадцати посетителей. Нас было всего двенадцать, но в дверях появились еще два человека — Мерлин и Тацца, барные друзья Хадсона. Существовал риск, что они принесли с собой новые темы для обсуждения. Причем все присутствующие изначально находились на разных уровнях информированности.

У Рози нашлось решение:

— Дон, я пока введу всех в курс дела, а вы с Джином разберитесь, как и что. Вон там. — И она указала на столик в углу.

— А как же наша пицца?

— Я ее к вам отправлю.

— А кто же введет Джина в курс дела?

— Дай ему краткое резюме. Подробности Клодия ему может потом рассказать.

— Но Клодия и Джин…

— Дон. За тот столик. К Джину. Марш.

Я принял предложение Мин. Работа обещала быть захватывающей, и я осознал, что годами опасался выходить за пределы среды, где чувствовал себя социально защищенным.

Хадсон — после собеседования с Юэном Харлом — все-таки решил продолжать свое образование в неспециализированной старшей школе. Моя мать вызвалась помогать ему с послешкольными занятиями.

С тех пор как я решил объявить себя аспи — человеком с аутизмом, в моей жизни на первый взгляд практически ничего не изменилось. У меня почти не было сомнений, что я разделяю целый набор характеристик и черт со многими другими человеческими существами, включая Хадсона, Ласло, Активистку Лиз, Доува, Гика Таццу, а также, возможно, Бланш и Джина, — и что самым подходящим ярлыком здесь было слово «аутизм». Анкеты и тесты, которые показывали меня нейротипичным человеком, затрагивали в лучшем случае какое-то подмножество этих характеристик и фокусировались на проблемных типах поведения — каковые типы поведения в моем случае прошли сильную модификацию вследствие того, что я всю жизнь пытался вписаться.

После моего самодиагноза мне стало (как когда-то заметила Рози, понаблюдав за Хадсоном) «уютнее с самим собой». А кроме того, я пересмотрел свое мировоззрение. Прежде я хотел, чтобы мир был иным, но считал, что это на мне лежит ответственность за вписывание в него. Возможно, без Хадсона я продолжил бы двигаться по выбранному пути, однако у Хадсона в запасе было еще восемьдесят лет жизни — или даже больше. За это время мир вполне мог измениться — и я чувствовал себя морально обязанным внести в перемены и свой вклад. Теперь у меня был ответ на вопрос, который когда-то задала — или хотела задать — Активистка Лиз: «На какой вы стороне?»

В мой первый день на новой работе Мин собрала всех сотрудников — тридцать восемь человек — в комнате для совещаний.

— Все кроме Дона уже слышали эту мою речь. Поэтому… — Она покрутилась вокруг себя, закрыв глаза и вытянув руку. Когда Мин остановилась, рука указывала на женщину, чей вопрос шесть месяцев назад породил Возмутительную ситуацию на лекции по генетике. Судя по всему, ее заявление о приеме на работу было рассмотрено и принято. Прежде я не замечал ее присутствия — вследствие того, что был вовлечен в беседу на профессиональные темы с еще одним новым коллегой.

— Вам водить, Лаура, — объявила Мин.

Лаура посмотрела на меня, потом на Мин:

— Извините, у меня еще не было возможности это выучить. Я…

Мин не стала дожидаться, пока она договорит, а просто покрутилась еще раз — на сей раз выбрав высокого мужчину приблизительно тридцати лет:

— Фарадж.

Фарадж произнес, как я заключил, стандартную вступительную речь. С тем же успехом ее можно было бы распечатать и вручить мне. Правда, энтузиазм на бумаге не распечатаешь.

— Скорее всего, это самая важная работа в вашей — и в нашей — жизни. Однажды из стен этой лаборатории выйдет что-то такое, что изменит мир к лучшему — и очень серьезно изменит. Может быть, оно положит конец малярии или амебной дизентерии. Или навсегда искоренит СПИД или шизофрению. Возможно, это будет какая-то проблема, которую никому и в голову не приходило решать с помощью редактирования генома. Скажем, изменения климата. И все мы внесем свой вклад в это свершение. Даже если оно произойдет не в нашей лаборатории, все мы будем участвовать в глобальной работе, будем частью сообщества, которое сумело это сделать. А когда наша работа станет приносить деньги, мы начнем вкладываться в другие исследовательские инициативы, призванные сделать мир лучше. И мы не позволим чему-то менее значимому стать у нас на пути. Если у нас возникают проблемы — с технологиями, с ресурсами, друг с другом, — мы решаем их, мы пробираемся через них, мы оставляем их позади, и ради этого мы никогда не боимся попросить о помощи. Ибо то, что мы создаем, гораздо, гораздо важнее.

Из уст представителя какой-нибудь иной профессии эта речь звучала бы чересчур пафосно. Однако речь шла о редактировании генома — и я почувствовал настоящий подъем.

Слушая Фараджа, я делал заметки, а когда закончил, оказалось, что комната опустела. В ней осталась лишь Лаура. Она подошла ко мне, и я уловил недовольство. Возможно, даже гнев.

— Поверить не могу, что вы тут. Никто меня не предупредил. Я хочу сказать — я отозвала свою жалобу после того, как эта… женщина… так подставила меня в баре. Вы получили, что хотели. Я думала, вы вернетесь на свою прежнюю работу.

— У вас какие-то проблемы в связи с тем, что я здесь?

— Я хотела оставить все в прошлом и двинуться вперед. Я думала, что и вы тоже этого хотели. Вы же знали, что я подала сюда заявление. Я не хочу каждый день являться на службу и иметь дело с вашей злостью по поводу того, что случилось.

— Я вовсе не злюсь.

— Быть того не может. Я тогда думала — вы просто процитируете какую-нибудь расистскую статью или приведете результаты сомнительного исследования. Мне только и нужно было что-нибудь для блога. И вдруг вы затеяли это упражнение и сами преподнесли мне великолепный аргумент против расизма. Ничего личного. Но вы из-за этого потеряли работу. Разумеется, вы злитесь.

У меня открылись глаза.

— Вы задали тот вопрос, намереваясь подловить меня?

— Я хотела, чтобы вы высказали свои убеждения. И я планировала это обнародовать.

— Моя жена, а также то лицо, которое оказывало мне поддержку, предполагали, что у вас имелись какие-то мотивы помимо научной любознательности. Мне казалось это неправдоподобным, потому что я по умолчанию считаю, что все люди искренни и откровенны. Вероятно, это как-то связано с моим аутизмом.

— Черт. О, черт… Я не… — Лаура сложила руки на груди. — Я делала это ради высшей цели.

— С минимальным эффектом.

— Благодарю, что напомнили. Как вы сами видите, все обернулось дерьмовей некуда. Меня ненавидит пол-университета, ничего не изменилось, а теперь еще и вот это. И то, что вы только что сказали… Простите, если я тогда воспользовалась вашим… я не знала, что вы…

— Подход к системным проблемам через индивидуальные случаи неэффективен и всегда связан с вовлечением в процесс конкретных людей. Отсюда — неконтролируемые последствия уже на уровне собственно вмешательства. Действия более высокого уровня неизмеримо более эффективны. Как, например, преимущества модификации генома комара по сравнению с лечением индивидуальных случаев малярии.

— Не все из нас в силах…

Интеллектуально я пытался двигаться в сторону примирения, однако Лаура оказалась права насчет моего эмоционального состояния. Я был зол. Полгода назад она сознательно спровоцировала меня, чтобы я огорчил своих студентов — и чтобы она могла пожаловаться. Она навредила моей репутации, и это стоило мне работы. И теперь она не хотела работать со мной — и я не хотел работать с ней.

У нас явно имелась проблема.

И снова — длинный перечень людей, которым я хочу сказать спасибо.

Как всегда, прежде всего спасибо Анне Бюйст, моей жене и соавтору. Написание сценариев научило меня, что при разработке сюжета одна голова хорошо, а две — лучше, и вторая голова в данном случае принадлежит ей. Наградой Анне стали уничижительные комментарии Дона Тиллмана касательно ее профессии. Но даже она признает, что психиатрам не всегда хорошо удается выявлять аутизм и реагировать на него.

В последние несколько лет дискуссия вокруг аутизма стала значительно интенсивнее, и сами люди с аутизмом принимают в ней все более заметное участие. Благодаря конференциям, семинарам и соцсетям я имел возможность узнавать мнение многих представителей этого сообщества, выходить на связь с ними, получать представление о существующих проблемах и о том, как обстоят дела и в клиническом, и в социальном плане. Мне трудно решиться назвать здесь кого-либо из этих людей — я опасаюсь, что мое «спасибо» может быть интерпретировано как одобрение определенной точки зрения (хотя его не следует трактовать подобным образом). Однако я все-таки поблагодарю кое-кого: это Керри Магро, Кэтрин Мэй, Жанетт Перкис, Торкил Сонн, Т. Роб Уайетт, Луиза Шихай, Стефани Эванс и Тони Эттвуд.

Как обычно, читатели первых версий моей книги предоставили мне разнообразные и весьма полезные отклики. Спасибо вам, Ирина Гундорцева, Роберт Имс, Кэти Ланж, Род Миллер, Ребекка Пенистон-Берд, Доминик Симсион, Тони Стюарт, Джен Филлипс и Таня Чандлер.

Команда, работающая в Text Publishing, опекает меня уже на протяжении пяти романов, и я признателен издателю Майклу Хейуорду за его неослабевающую веру в меня. Мой редактор Дэвид Уинтер — непревзойденный профессионал, и теперь я ожидаю его отзывов скорее с энтузиазмом, нежели с опасливым трепетом. Кирсти Уилсон, Шалини Канахлан и Джейн Уоткинс постоянно удерживают мои книги в поле зрения австралийского книжного рынка, а Энн Билби, Эмили Бут и Хадиджа Каффур успешно добиваются того, чтобы их читали по всему миру: они переведены на сорок языков, и это число растет. У. Х. Чонг снова сделал обложку для австралийского издания.

Спасибо также моим зарубежным издателям, особенно вам, Корделия Борхардт (Fischer, Германия), Максин Хичкок и Джиллиан Тейлор (Penguin Random House UK) и Дженнифер Ламберт (HarperCollins Canada) — за проницательные отзывы.

Кроме того, спасибо вам, Крися Бирман, Ли Кофман и Керри Хэнкокс — по разным причинам.

И наконец… Вдохновением и фактами эта серия романов куда больше обязана жизненному опыту (моему и других людей), чем исследованиям. Спасибо вам, всем и каждому, кто внес свой вклад.

В школах штата Виктория начальное школьное образование — это обычно семь классов: подготовительный класс и классы (годы) 1–6. Дальше следуют старшие классы. (Здесь и далее — прим. пер.)

Blanche — белая (фр.).

В крикете кроликом обычно именуют игрока, который плохо справляется с отбиванием мяча.

Пескетарианцы — вегетарианцы, допускающие для себя употребление в пищу рыбы и морепродуктов.

«Голая обезьяна» (1967) — книга британского зоолога Десмонда Морриса, описывающая поведение человека с точки зрения этологии.

В аутическом сообществе так говорят о тех, кто не принадлежит к аутическому спектру. Выражение часто носит пренебрежительный оттенок.

Имеется в виду австралийская регбийная команда «Кентербери-Бэнкстаун Булдогс».

Здесь: наиболее громкая и скандальная претензия (фр.).

Старший ученик следит за дисциплиной в классе (в школах Австралии, США и ряда других стран).

Орекьетте — разновидность итальянских макарон.

«Хоторн» — знаменитый австралийский футбольный клуб. Здесь важно подчеркнуть, что речь идет именно об австралийской разновидности футбола, где от форвардов и полуфорвардов требуется большая физическая мощь.

Институты механиков стали появляться в Великобритании и ее колониях с конца XVIII в. В них ученые читали бесплатные лекции «механикам» (как их тогда называли) — рабочим, мастеровым, ремесленникам. Эти институты стали предтечей публичных библиотек и центров досуга. Особой популярностью пользовались в Австралии (первый такой институт открылся там в 1827 г.), где явились еще и своего рода моделью для создания различных социальных структур на местном уровне. В штате Виктория сейчас действует более пятисот таких институтов. В настоящее время они используются для проведения общественных и муниципальных мероприятий, в некоторых размещаются некоммерческие организации, а некоторые продолжают выполнять и функцию библиотеки.

Реднеки — традиционалисты и консерваторы из числа бедного белого населения США и Австралии, как правило не стесняющиеся выражать свои взгляды публично, порой в весьма агрессивной форме. В прошлом обычно занимались простым физическим трудом на открытом воздухе (red neck — красная шея, англ.).

Амиши — протестантская секта, возникшая в XVIII в. и по религиозным соображениям не пользующаяся многими техническими достижениями и изобретениями современности (в их числе — электричество, телефон, трактор и т. п.). Живут замкнутыми сельскими общинами во многих штатах США. Занимаются земледелием.

Имеется в виду персонаж комедийного сериала NBC «Зайнфельд» — Йев Кассем, владелец закусочной, где подают супы. Его прозвали «суповым нацистом» из-за того, что он требует от посетителей неукоснительного соблюдения правил подачи заказов и т. п. (точно так же, как «грамматические нацисты» требуют от окружающих неукоснительного соблюдения норм грамматики).

Американский телесериал о юных полицейских. Выходил с 1987 по 1991 г.