Copyright © 2018 by Ruth Hogan

© Сорокина Д.С., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Пожилая дама полной грудью вдыхает прохладный осенний воздух, раскидывает руки и берет безупречное верхнее до. Чистая, точная нота взлетает над могильными камнями, разбросанными перед ней по склону холма. Лишь вороны, сидящие высоко в ветвях окрестных сосен, да белка, что извлекает желуди из тайника у покосившегося каменного креста, слышат поразительной силы голос с прекрасным тембром.

Дама прячет руки в карманы поношенного твидового пальто, с улыбкой вспоминая красное шелковое платье, которое носила в прошлой жизни, много лет назад. Почти того же оттенка, что ее потертые туфли. Под трещинами морщин и складок на обветренном лице сохранились следы редкой красоты, а в глазах сверкает любопытство – она всматривается в пейзаж впереди. Потом начинает медленно спускаться, петляя среди могил по заиндевевшей траве. Белка стрелой взмывает вверх, испуганно дергая хвостом, но далеко от кладовой не уходит.

Когда дама добирается до тропы под холмом, она находит одинокую потрепанную розу с пунцовыми лепестками, обрамленными инеем, – цветок лежит прямо под ногами. Поднимает и внимательно рассматривает, изумляясь хрупкой красоте, а потом осторожно кладет на ближайшее надгробие. Жизнь полна маленьких радостей, если знаешь, где искать, а блестящие глаза женщины ищут всегда, и находят – даже в самые темные времена и в самых темных местах.

Черный силуэт падает с неба, опускается перед ней, поправляет перышки и громко каркает. Появляется еще одна ворона, потом еще и еще. Их становится все больше, они следуют за ней в парк через ржавые кованые ворота – некоторые прыгают по земле, некоторые парят над головой. В парке почти никого нет, только несколько собачников да группка школьников, идущих домой короткой дорогой. Дама достает из кармана пальто бумажный пакет и рассыпает вокруг содержимое.

Пока вороны хватают и поедают свой насущный хлеб, дама с восхищением смотрит в небо: темные облака подсвечены медными отблесками заката.

Маленькие радости.

Сегодня температура воды в бассейне 6,3 градуса – немного теплее, чем в морге, но ведь и я еще не совсем мертва.

Туман низко висит над голубой плоскостью воды, словно сухой лед над сияющим танцполом дискотеки, но в глубине, под блестящей поверхностью, меня ждет последний танец, танец смерти. Данс макабр. Пронзительный холод притупляет сильную боль, как ледяная примочка, и меня начинает клонить в сон. Тело инстинктивно пытается бороться за жизнь, и я чувствую, как горят легкие, отчаянно требуя воздуха.

Но мой разум, как у Майора Тома из песни Дэвида Боуи, совершенно спокоен.

Говорят, за секунду до смерти перед глазами пролетает вся жизнь, но в моем случае это лишь один фрагмент. Мгновение, когда я проснулась, а он исчез. Те последние секунды, когда мои тело и душу еще объединяла хрупкая алхимия под названием «быть живой». Но дух мой утомлен невыносимой скорбью, и душа жаждет проститься с плотью и кровью, которые называла домом.

Такое облегчение – просто отпустить.

Насыщенный сладкий аромат ириса и фруктов наполнил кухню, когда Элис открыла духовку и осторожно достала горячую форму. Ананасовый пирог-перевертыш. Любимый пирог Мэтти. Элис глянула на часы. Он скоро вернется домой, как обычно, страшно голодный после тренировки в бассейне. Сегодня у Мэтти было квалификационное тестирование, оно включает множество испытаний, в том числе – базовые спасательные навыки. Элис не сомневалась: он справится без труда. С раннего детства он совсем не боялся воды и научился плавать еще до школы.

Элис бросила в раковину несколько картофелин, чтобы почистить к ужину, для пастушьего пирога – еще одного фаворита Мэтти. Сегодня ей хотелось его побаловать, не только за тестирование, но и просто из безмерной любви: она всегда переживала, что недостаточно часто ему об этом говорит. Возвращение Мэтти из школы было кульминацией ее дня. Закончив с картошкой, Элис поставила ее вариться и перевернула пирог из формы на тарелку. Снова посмотрела на часы. Остались считанные минуты. Элис стерла ладонью пар с кухонного окна, чтобы увидеть, как он идет по дороге, и вскоре там появилась растрепанная фигурка: пиджак расстегнут, несмотря на холод, галстук съехал, шнурок развязался. На одном плече рюкзак, на другом – спортивная сумка, и широкая улыбка на лице. Он ворвался в дом, хлопнув дверью, бросил рюкзак на стул, а спортивную сумку – на пол и ринулся прямиком к пирогу.

– Не так быстро, молодой человек! – воскликнула Элис, улыбаясь его нетерпению. – Как успехи?

– Прошел! – заявил ее сын и победоносно поднял кулак, не сводя глаз с пирога.

– Я не сомневалась, – сказала Элис, потрепав его по влажным волосам. – А теперь иди переоденься, отнеси мокрые вещи в ванную, и потом можешь приниматься за пирог.

– Мааам, – добродушно запротестовал Мэтти, но поднял спортивную сумку и понесся вверх по ступенькам. Элис едва успела отрезать кусок пирога, а он уже переоделся и вернулся на кухню.

Сегодня температура воды в бассейне – 10,4 градуса, и холодный ветер скользит по поверхности воды. Открытый бассейн «Чарльстон Лидо» появился в 1931 году – украшение города и прекрасное место отдыха. Но к середине 1980-х плеск воды и детский смех превратились в призрачное эхо. Прошло еще двадцать лет, плитка в пустом бассейне потрескалась, облетела и проросла сорняками. Стены раздевалок покрыла мягкая плесень, а флажки, висевшие вдоль дорожек, беспомощно бились о дно, как умирающие рыбы. Возрождение бассейна стало маленьким чудом, его совершила упорная группа обычных увлеченных людей, живущих по соседству: некоторые из них научились здесь плавать, когда были детьми. И лично я им очень благодарна. Бассейн, где я училась барахтаться по-собачьи, ухватившись за грязный прямоугольник полистирола, одетая в нейлоновый купальник с отвисшей попой, прятался в унылой бетонной коробке, где воздух загустел от теплой вонючей хлорки и можно было подхватить грибок с любой поверхности. Чарльстон на закате – место неземной красоты. Но еще он – моя епитимья.

Каждую неделю я прихожу сюда, чтобы утонуть. Почти.

Я спец по утопающим, и я прилежно училась. В мельчайших подробностях знаю работы Франческо Пиа. Франк – седой лис с двумя учеными степенями и широкой улыбкой. Он проработал спасателем больше двадцати лет и стал всемирно признанным экспертом, легендой в своем деле. Утопающие. Его специальность – утопающие. Я могу дословно пересказать его «инстинктивную реакцию тонущего». Ролик сохранен в закладках у меня на «Ютубе».

Сегодня земля блестит от мороза, а значит, меня ждет обжигающе ледяная вода, но она, как всегда, принимает меня в русалочьи объятья, увлекая все глубже и глубже. Сначала я просто окунала голову под воду в ванной. Но этого оказалось недостаточно. Моя ванная – слишком уютное место, чтобы всерьез играть в опасные игры со смертью. В бассейне я доплываю под водой до ступеней в глубокой части и держусь за перила, пока легкие не начинают разрываться от боли, но не тону. Почти. Японские ныряльщики за жемчугом до семи минут задерживают дыхание в поисках подводных сокровищ, но средний человек выдерживает от тридцати до сорока секунд. Мой личный рекорд пока – скромные две минуты. И это было мучительное водное самоистязание.

После заплыва (я вынуждена немного поплавать, иначе это выглядит странно) я возвращаюсь в свой уютный эдвардианский дом с высокими потолками и не менее высокими счетами за отопление – щедрое наследство от бабушки по материнской линии единственной внучке. Мне навстречу с незаслуженным восторгом выбегает Хайзум, мой волкодав. Длинноногий волосатый пес с глазами ангела и дыханием гоблина. Вообще-то, он – мой смысл жизни. Правда. Он обожает все отвратительное и неуместное, а в его меню успело побывать почти все содержимое компостного бака, птичий помет, целые дольки чеснока, кусок мыла, дохлая лягушка и пара резиновых перчаток. У меня космические счета за ветеринарные услуги.

Перекусив сэндвичами и чипсами с солью и уксусом, я усаживаюсь за стол и делаю вид, что работаю. Мне повезло, у меня есть возможность трудиться из дома, а если нужно встречаться с клиентами, то я принимаю их в специальном месте, а не у себя. Боже упаси! Хайзум угрюмо валится на лежанку, разочарованный, что дальше по расписанию – не прогулка. Я проверяю электронную почту, захожу на любимый словарный сайт, чтобы посмотреть слово дня (паупер – бедняк, голодранец, нищий), и неизбежно забредаю на «Ютуб». Как мы вообще теряли время до изобретения интернета? Я стойко держусь около часа, но потом сдаюсь. Обычно посещение Чарльстона ненадолго успокаивает моих внутренних демонов. Но не сегодня.

Услышав, что я сняла с крючка поводок, Хайзум оживляется: угрожающий вихрь из лап и волос проносится по покрытому плиткой полу кухни. До кладбища идти совсем недолго, через парк. Холодный свежий воздух еще хранит земляные, осенние ноты и опьяняет с каждым вдохом. Если бассейн – моя епитимья, то это место – мое убежище, и сегодня здесь сказочно красиво. Прекрасный образец кладбища-парка викторианской эпохи: люди того времени принимали смерть очень красиво. Деревья стражами возвышаются над рядами внушительных надгробий и изящных скульптур. Больше всего мне нравятся ангелы, их здесь целое воинство. Некоторые, на детских могилах, – маленькие, с неоперившимися крыльями и нежно сложенными в молитве ладонями. Другие стоят молчаливыми стражами, опустив взгляд и охраняя тех, кто лежит у них под ногами, а третьи протягивают руки к небу, расправив крылья, готовые к полету.

Но есть среди них особенный. Я очарована каждой изящной линией, каждым изгибом отполированной мраморной фигуры и выражением безмятежности на лице. Это Кейт Бланшетт от ангелов, она склоняет колени над могилой в самой старой части кладбища, довольно близко к часовне. Но если когда-нибудь она решит расправить крылья, то, несомненно, улетит прямо в рай самым грациозным образом.

Надеюсь, рай существует. Потому что, когда умирает человек, которого ты любил сильнее всех, это единственное место, где вы можете воссоединиться, но если рай – просто фантазия или городская легенда, надежда обрести его вновь исчезает навсегда.

– Но, если он все же существует, попаду ли туда я?

Я знаю, ангел не даст ответа, но всегда нахожу утешение в ее прекрасном лице. Я не следую никакой конкретной религии. Я не коллективист, скорее одиночка. При одной мысли о незнакомцах, которые будут обнимать меня и рассказывать о любви, своей и Бога, мне хочется убежать за тридевять земель. Откуда им знать? Может, он меня не любит. Я бы сочла благословением, если бы мое периодическое богохульство, патологическую нетерпимость к слабакам и плохим водителям и прогулы уроков богословия в тринадцать лет удалось компенсировать любовью к животным и довольно упорными – хоть и не всегда успешными – попытками быть порядочным человеком. Ведь это, несомненно, гораздо важнее чьих-то деспотичных религиозных правил?

– Как думаешь?

По-моему, этот ангел вовсе не похож на бюрократа. Сочту ее молчание за согласие. И хотя я не коллективист, но многие хотели бы присоединиться, а их просто не принимают. Предпочитаю называть себя фрилансером в плане религии. Мне нравятся ангелы, и потому я неизбежно благоволю религиям, где присутствует ангельское начало. Если они порицают неуместные объятья, то совсем хорошо.

Земля покрыта влажными листьями – они уже гниют, сменяя кристальные осенние оттенки на зимнюю серо-коричневую грязь. Хайзум копает их носом, жадно вдыхая запах ежей, лисиц и бог знает чего еще. Я же слышу лишь аромат свежевскопанной земли и гниения. Одинокая ворона, словно часовой, сидит на могильном камне с крестом и якорем, наблюдая за нами с тревожным подозрением. Она протестующе каркает, когда мы подходим слишком близко, а потом широко расправляет черные крылья и взмывает на одну из темных высоких елей. Пара белок носится вверх и вниз по грубой коре толстого ствола, играя в догонялки, как восторженные дети, а Хайзум пристально наблюдает, удрученный, что их не достать. Золотистый вечерний свет медленно утекает прочь, и теперь я чувствую запах костра. Скоро все ангелы скроются в тенях.

Но мою могилу ангел венчать не будет. И на похороны не придет никто, кроме гробовщиков и священника. Не будет ни цветов, ни гимнов, ни слезливой музыки. Вообще никаких слез. Потому что скорбеть будет некому. Дом престарелых – или, как я их называю, Хэппи Энды, – где я, скорее всего, проведу старость, дожидаясь смерти в уродливых платьях и туфлях, воняя дешевой присыпкой с запахом розы и мочой, и с пятнами красной помады на зубах, будет очень рад от меня избавиться. Священник, который, конечно же, будет низеньким и щуплым, с маленьким подбородком и шепелявым голосом, и в бежевых трусах под облачением (или, в наши времена зарождающегося равенства, в больших застиранных дамских трусиках и бюстгальтере, столь же соблазнительном, как кресло стоматолога), затолкает мой гроб в печь со словами: «Громолеты, вперед!».

Если повезет, мне даже достанется молитва.

Разумеется, я мечтаю вовсе не о таких похоронах. Я бы предпочла стеклянную погребальную колесницу с двумя шикарными черными жеребцами, и чтобы мой гроб внесли в изумительную готическую церковь под звуки «Каста Дивы» из оперы «Норма» Беллини. Не удержусь от искушения и добавлю модель в тельняшке от Жана Поля Готье. Священник будет высоким, темноволосым и харизматичным – достаточно праведным, чтобы служить Господу, и достаточно божественным для меня. Элегантно одетая паства будет скорбеть искренне, но достойно. Мой гроб проскользнет сквозь сиреневые бархатные занавески под песню «Жизнь в розовом цвете», и, разумеется, со мной будет прощаться любимый мальчик.

В моих мечтах.

Когда мы уходим с кладбища, день угасает, уступая место расплывчатому миру теней, и парк напоминает иллюстрацию Артура Рэкхема: высокие черные деревья простирают длинные острые ветви в кроваво-багровом небе. Уличная эстрада – призрачный силуэт на фоне пятнистых оранжевых и малиновых облаков, вуалью покрывших осенний закат во всем его великолепии. Мы срезаем путь по грязной траве, уже жесткой от мороза: Хайзум мечется по все стороны, выискивая воображаемых маленьких существ и отвратительные запахи, а я уверенно иду вперед, стараясь не походить на легкую цель для грабителя, который ищет, где бы поживиться мобильником. Когда мы выходим на тропу, я вижу маленькую, оборванную фигурку пожилой женщины, которая кормит ворон. Каждый вечер она приносит пакет хлеба для шумных черных птиц, которые слоняются по верхушкам деревьев в той части парка, что граничит с кладбищем. Беспокойно толкаясь на траве в ожидании хлеба, вороны напоминают компашку угрюмых подростков, околачивающихся на углу улицы. Женщина укутана в залатанное твидовое пальто на несколько размеров больше, чем надо, на ней красная шерстяная шапка с помпоном и красные туфли Мэри Джейн[1] с коричневыми носками. Моя бабушка всегда говорила: «Шляпа красна, а трусиков нет». Я мысленно прозвала незнакомку «Салли в красных туфельках», но понятия не имею, как ее зовут и есть ли на ней нижнее белье.

– Здравствуйте, – кричу я, когда мы выходим на дорожку. – Вечером будет прохладно.

– Отвали, – с улыбкой отвечает она. – Проклятые дрозды сожрали весь мой хлеб.

Ее лексика совершенно не соответствует поведению. У Салли безукоризненные манеры, и она прекрасно владеет бранными словами. «Отвали» в ее устах значит «добрый вечер». Словно словарь у нее в голове перемешался и значения всех слов поменялись местами. У нее бывают периоды просветления, когда она придерживается общепринятых норм, но не сейчас. Возможно, это просто процесс, обратный пройденному нами в раннем детстве, – изучение новых слов и их сопоставление со значениями, как в той карточной игре, когда все карты лежат лицом вниз и вы по очереди переворачиваете по две, пока не подберется пара. В детстве я очень любила придержать какое-нибудь интересненькое словечко, пока не представлялся случай связать его со значением. Я держала при себе слово «хер», пока однажды, лет в девять, не вставила его в беседу с мамой. Она так и не смогла снабдить меня точным значением, но шлепок по попе донес основную суть. Возможно, подобранные пары Салли просто постепенно разваливаются.

Она кидает остатки хлеба на траву, и Хайзум торопится заглотить несколько кусков, прежде чем я успеваю оттащить его за поводок. Мое «до свидания» теряется в хлопанье крыльев ворон, выискивающих последние крошки и дерущихся из-за них. Мы идем привычным маршрутом – вдоль лужайки для боулинга у ограды кладбища, а потом снова по главной аллее, к уличной эстраде. Встревоженный крик дрозда эхом разносится в полумраке – птица напугана Хайзумом, тщательно исследующим кусты и заросли трав. Я снова чувствую запах дыма, люди возвращаются домой с работы, включают свет и разжигают камины в больших викторианских домах возле парка.

Зайдя домой, Хайзум несется прямиком к миске с водой, пьет с шумным чавканьем и оставляет на кухонном полу дорожку слюны с водой, на которую я немедленно наступаю, сняв ботинки у входной двери. Я всегда думаю, что после вечерней прогулки хорошо выпить чашечку чаю.

Но сегодня, как обычно, наливаю себе бокал вина.

Осталась только лошадка-качалка. Я ждала ровно год. Триста шестьдесят шесть дней. Тогда был високосный год. А потом я освободила комнату.

Ее видно из сада, в окне комнаты на втором этаже: прекрасное создание, серое в яблоках, с раздутыми ноздрями и красным седлом. Сад погружен в обычный для поздней осени хаос. Остатки ежевики превратились в твердые черные шишечки и покрылись милдью, а сбитые ветром яблоки, размякшие и сладкие, гниют под деревьями – щедрый пир для голодных птиц. Несколько стойких георгинов и хризантем еще цветут в потрепанных клумбах, но последние розы опали, и их хрупкие лепестки усыпали темную почву.

Я работала в саду весь день – подметала листья, подрезала кусты и деревья, сажала луковицы и переставляла растения в горшках в теплицу, на зимнюю спячку. Приводила все в порядок. Готовилась. Спина болит, лицо покрыто потом и землей, ногти все черные, а руки исколоты розовыми шипами. Но скоро меня ждет вознаграждение. В кармане начинает жужжать телефон, я достаю его и смотрю на экран. Папа.

– Как зовут проклятое ничтожество, называющее себя старшим констеблем?

Мой отец пренебрегает в телефонных разговорах приветственными любезностями вроде «Привет, это папа».

– Сразу не вспомню, но уверена, что смогу выяснить. Это срочно? Происходит ограбление почтового ящика или нелегальный дикий рейв в павильоне для боулинга?

– Детка, язви сколько хочешь, но сама основа общества трещит по швам, раз пожилой человек не в состоянии выехать с собственной парковки, потому что заблокирован полноприводной колымагой какой-то дуры, которая не может пройти пять метров, чтобы забрать своих лоботрясов из школы. К тому же, когда я попросил ее подвинуться, она сказала: «Отвали, глупый старый ублюдок!» Тут нарушение, усугубленное словесным оскорблением, и я этого просто так не оставлю.

Папу никогда нельзя было назвать сдержанным человеком. Высокая планка, которую он ставит самому себе в вопросах поведения и отношений, является мерилом для всего человечества, и он весьма скептически относится ко всем, кто до нее не дотягивает.

– Я выясню, но учти, старший констебль – женщина.

– Черт подери!

Старшие констебли женского пола явно не внушают ему доверия.

После очень позднего обеда, как обычно, разделенного с Хайзумом, я награждаю себя костром. Не уверена, что это разрешено – скорее всего, противоречит какому-нибудь закону, – но я с удовольствием иду на риск ради треска и шипения горящих листьев, согретых у огня лица и рук и аромата лесного дыма, пропитывающего волосы и одежду. К тому же в это время года костры повсюду. Вчера был Хэллоуин, а на этих выходных предстоит бесконечная какофония фейерверков. Но куда исчезли процессии просителей «пенни для Гая»? Когда мы были детьми, половина удовольствия от Ночи Гая Фокса заключалась в старательном сооружении чучела самого Фокса из старых штанов, рубашки, колготок (для головы) и огромного количества смятых газет. Потом мы водружали его на самодельную тележку и расхаживали по улицам, выпрашивая деньги на фейерверки у добрых соседей. В те времена это было очень доброжелательное мероприятие, не то что современные вымогательства с угрозами. Прошлым вечером Хайзуму удалось прогнать от моей двери толпу подростков, наряженных в вампиров и зомби, но цена, которую мне пришлось заплатить за их бегство без наживы, – полдюжины разбитых яиц на стекле машины.

Огонь занимается не сразу. Некоторые листья промокли, и я раздуваю неуверенное пламя пустым пакетом из-под земли для горшков. Мои старания вознаграждаются шипением и внезапной вспышкой. Наверху, в окне спальни, легонько покачивается деревянная лошадка. Или это лишь игра затуманенного дымом воздуха? Сегодня – Día de los Angelitos. День маленьких ангелов. Один из трех дней мексиканского празднования «Дня мертвых» – в Día de los Angelitos семьи собираются, чтобы вспомнить умерших детей. Они приглашают в гости их души и чествуют их жизни, пусть и короткие. И мы соблюдаем этот день, каждый год.

Но мне хочется, чтобы нам не приходилось делать это в одиночку. Хочется, чтобы мы могли делиться воспоминаниями, и счастливыми, и печальными. Первые все еще вызывают у меня улыбку, а вторые заставляют сжиматься в комок и плакать.

Мне никогда не хватало мужества пригласить близких и друзей присоединиться. Они могут счесть это излишне сентиментальным, или неадекватным, или просто странным. Эдвард – единственный, кто действительно меня понимает, и поэтому к нам присоединится только Эдвард. Эдвард и Лорд Байрон, его пес. Я сооружаю в саду особый алтарь, офренду, и украшаю ее сахарными черепами, светильниками и бумажными бархатцами. Земля, воздух, огонь и вода представлены фруктами, бумажными гирляндами, свечами и стаканом воды, и я расставляю вокруг фотографии моего маленького ангела тарелки с его любимыми сладостями и печеньем (с шоколадом и с заварным кремом) и кладу белого кролика. Это была его любимая игрушка. Он всегда засыпал с ним в обнимку, и кролик истрепался и облысел от многих тысяч поцелуев ангельских губок и объятий пухлых ручек. Костер ярко пылает, Хайзум искоса поглядывает на пламя и чихает от дыма. Я хочу сидеть у огня с Эдвардом и парой бутылок вина и хочу, чтобы лошадка в окне качалась. Хочу откинуть вуаль между нами и прошлым и заставить себя вспомнить. Вспомнить все.

Через несколько часов бутылки пусты, а моя голова покоится у Эдварда на плече. Мы придвинулись поближе к кучке тлеющих углей – это все, что осталось от костра. Мои руки заледенели, как у покойника, но я не могу заставить себя пошевелиться.

– Маша?

Эдвард тихонько шепчет мое имя, но я не отвечаю. Он гладит меня по голове и вздыхает.

– Уснула, – он смущенно ерзает на стуле и целует меня в макушку. – Моя милая девочка, порой мне кажется, мы здесь лишь для того, чтобы поддерживать скорбь.

У меня из-под век струятся слезы.

Хайзум и Лорд Байрон все же поддались искушению и уплетают печенье с заварным кремом.

Элис снова перечитала список покупок, чтобы убедиться, что ничего не забыла, и принялась перекладывать содержимое корзины на ленту кассы. Она улыбнулась при мысли, насколько список предметов на листке бумаги изменился за прошедшие годы, отражая превращение ее маленького мальчика в измученного тестостероном подростка. После бесчисленных атрибутов детства его потребности сократились до очень простого меню. Газировка с черной смородиной, сырные шарики, рыбные палочки и пастуший пирог. Он ел все, что она готовила, за исключением грибов и брюквы, но рыбные палочки дважды в неделю подавались непременно. Как все меняется! Рыбные палочки по-прежнему значились в списке, но еда быстро скрывалась под грудой предметов личной гигиены. Дезодоранты, лосьоны для лица, одеколоны, кремы от прыщей и одноразовые бритвы стали повседневной необходимостью. Бритвы! Зачем они вообще нужны? Подбородок у Мэтти почти такой же гладкий, как у Элис. Может, он бреет ноги?

Выгрузив содержимое тележки на ленту кассы, она задумалась, есть ли у Мэтти подружка. Ему всего тринадцать, но нынешнее поколение начинает рано. У Элис первый нормальный поцелуй случился в шестнадцать с половиной, и даже тогда она была не в восторге. Это произошло с мальчиком по имени Гарет Бладворт после школьной дискотеки. Он проводил ее до остановки и поцеловал, пока они ждали автобус номер девятнадцать. Элис помнила, что тогда шел дождь, и что она порвала колготки об сиденье на остановке, и что Гарет ей не слишком-то нравился, но она решила: на нем вполне можно потренироваться. К тому моменту все ее подруги уже успели поцеловаться – даже Дебора Дики, которая носила брекеты. Элис начинала чувствовать, что отстает, выбивается из компании. Но поцелуй с Гаретом Бладвортом не помог. Ничего ужасного, просто небольшое разочарование – словно откусить от рыхлого яблока. И глаза она не закрывала. Наблюдала, как капли дождя сползают по грязному пластику остановки, пока Гарет пытался положить руку на ее задницу.

– Вам помочь с упаковкой?

У девушки на кассе были сиреневые волосы и серьга в носу. Элис не сомневалась, что «Кортни» – как значилось на бейдже – успела поцеловаться к шестнадцати с половиной годам. А еще, вероятно, заняться сексом, сделать татуировку и несколько раз испытать тяжелое похмелье.

– Нет, спасибо, – улыбнулась Элис. – Я справлюсь.

Она расправила принесенные с собой пластиковые пакеты и начала заполнять их покупками, в то время как Кортни сканировала продукты и кидала их в ее сторону с головокружительной скоростью. Элис надеялась, что первый поцелуй Мэтти будет с девушкой, не похожей не Кортни. Или Дебору Дики, раз уж на то пошло. Кортни протянула чек и скидочный купон на фруктовый чай и пожелала Элис «хорошего дня» со всем равнодушием, на которое только была способна.

Снаружи, на парковке, гулял холодный ветер, и тяжело нагруженная тележка почти не слушалась. Когда Элис добралась до багажника своего «ниссана», внезапный порыв ударил тележку об заднюю дверь машины, оставив скол на бордово-красной краске. Элис потерла вмятину пальцем, скорее из любопытства. Все равно машина уже старая. Надежная рабочая лошадка. Пока она в состоянии безопасно доставить их с Мэтти из пункта А в пункт Б, пока работает радио и печка, Элис все устраивает. Когда она выехала с парковки, движение в городе стало оживленным – родители отправились забирать детей из школы. Мэтти ездил в школу на автобусе, из поселка на окраину города. Дома постепенно поредели, пейзаж заполнили поля и деревья. С промозглого, разбухшего неба падал мокрый снег, залепляя грязное ветровое стекло. Пока щетки пытались расчистить Элис вид, она размышляла, расскажет ли ей Мэтти, если у него появится девушка. Она включила для компании радио, и, пока поп-дуэт Чарльза и Эдди сладкими голосами вопрошал: «Обману ли я тебя?», Элис ответила на собственный вопрос. Конечно, расскажет.

Между ними никогда не было секретов.

Все, что я слышу, – звук капающей воды. Она мягко приземляется на траву и землю, сильными блестящими брызгами отскакивает от камней и дорожки. В шестнадцатом веке применялась китайская водяная пытка: жертв сводили с ума, просто капая водой им на лоб. Кап, кап, кап. А иногда – кап. Кап, кап. Непостоянный ритм и постоянные мучения.

Этим утром мелкая морось саваном накрыла памятники и гробницы на кладбище, придавая мрамору блеск, а листьям падуба – сияние. И все вокруг капает.

Я пришла навестить детей. После насыщенного утра на работе – я консультировала человека, страдающего бессонницей, ипохондрика и мужчину средних лет, который считает себя реинкарнацией Элизабет Тейлор, – мне нужно немного покоя и тишины. В укромном уголке кладбища, под защитой древних елей, «спят» дети. Здесь всегда свежие цветы и свежие слезы. Вертушки, плюшевые мишки и блестящие шары из фольги. Жалобные напоминания о внезапно оборвавшемся детстве, хотя для некоторых оно и вовсе не началось. Сегодня, под мелким дождем, у меня почти получается представить, что это – детская площадка. А дети просто убежали домой, оставив игрушки в спешном бегстве от дождя. Но эти дети никогда не вернутся. Эмме Грейс Спенсер было всего три годика, когда она умерла. Единственный ребенок Уолтера и Мари, она обожала танцевать, а ее любимой едой были сандвичи с джемом. Клубничным джемом. У нее был полосатый котенок по имени Попси, а когда Эмма Грейс хихикала, она морщила носик. Ее родители переехали на побережье и открыли кафе. Они не смогли жить в доме, где умерла их дочь. Интересно, возвращались ли они на ее могилу, где держатся за руки два ангелочка. Эмма Грейс танцевала слишком близко к камину, когда загорелось ее новое платье.

Для оставленных родителей жизнь всегда превращается в ад. Билли Бэнд был активным мальчиком и любил похулиганить. Отец называл его «настоящим маленьким мерзавцем», но все равно любил без памяти. На гранитном надгробии Билли вырезан футбольный мяч, напоминание обо всех голах, забитых им за короткую жизнь. Ему было семь, когда он выскочил за мячом на дорогу и попал под фургон с хлебом.

Должна признаться: это была моя вина. Мой любимый мальчик погиб двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней назад, и это была моя вина. У него был спутанный клубок темно-каштановых волос и глаза цвета сирени. Я еще помню мягкость и сладковатый аромат его кожи и чувствую в своей руке его маленькую, совершенную ладошку. Почти все говорили, что это была трагическая случайность, и мне незачем себя винить. Но я, разумеется, это делаю. Каждый божий день.

Я сворачиваю в сторону от детских могил, чтобы подняться на холм, к польской части кладбища, и вдруг меня пугает маленькая фигурка, снующая среди надгробий. Маленький мальчик в синей куртке играет один, таская за ногу грязного плюшевого медведя. Скорбь порождает безумие особого рода, и на короткий миг над разумом берет верх отчаянная, глупая фантазия. Мой малыш? Внутри все сжимается. Разумеется, нет. Сейчас он уже превратился бы в нескладного юношу, боролся бы с подростковыми прыщами и бешеными гормонами и мучился бы на свиданиях. Я приводила его сюда. Некоторым такое место для игр может показаться странным, но ему нравилось. Он без умолку болтал с ангелами и воронами и пытался кормить белок еловыми шишками.

Хайзум заметил ребенка и тянет поводок, чтобы подойти поздороваться. Я удерживаю его и оглядываюсь в поисках мамы мальчика или другого взрослого, но вокруг никого. Увидев Хайзума, мальчишка радостно пищит и спешит к псу, но поскальзывается на мокрой траве и ударяется головой о бордюрный камень могилы. Я поднимаю его на ноги и осторожно провожу рукой по красному отпечатку на лбу, где начинает расти шишка. Внезапный крик мальчика подтверждает тот факт, что ему скорее страшно, чем больно, и я вытираю с щечек слезы, изо всех сил стараясь его успокоить. Аромат детской кожи и мягкость волос приводят меня в смятение, даже спустя столько лет. Неужели никто не присматривает за таким красивым маленьким мальчиком?

– Где твоя мама?

Он качает головой, уткнувшись лицом в медвежонка. Я встаю и снова оглядываюсь по сторонам. Женщина с младенцем в коляске спешит к нам по центральной аллее, рассерженно крича от страха.

– Джейден, маленький негодник! Где ты был?

Увидев маму, Джейден снова начинает плакать и тянет к ней руки. Он награжден шлепком по попе и удушающими объятиями. Теперь женщина рыдает так же сильно, как сын, и покрывает его головку сердитыми поцелуями.

– Он упал. Немного ушиб голову, но, думаю, ничего серьезного.

Я пытаюсь сдержать укоризненные нотки, но, видимо, тщетно. Где ее носило? Она испуганно смотрит на меня сквозь слезы – похоже, она не услышала ни единого слова, – и когда малыш в коляске решает присоединиться к хору, я выдавливаю улыбку и разворачиваюсь, чтобы уйти и не сказать ничего лишнего. Но напоследок не могу удержаться и глажу мальчика по голове. Темно-каштановые кудри. Я спускаюсь с холма обратно к входным воротам, а от нижней дорожки все еще слышен их плач.

Когда умер мой мальчик, некоторым людям могло показаться, что я недостаточно скорблю. Недостаточно громко. Но люди тонут всегда тихо. По словам седого лиса Франка, настоящим утопающим редко удается позвать на помощь – они не могут закричать или помахать руками. Слишком много сил уходит, чтобы просто удерживать голову над водой. Так было и со мной. Нужно было разобраться с ужасными, но неизбежными делами, и на неуклюжее публичное выражение скорби просто не хватало сил. Мои вопли вполне могли разрушить стены Иерихона – только звучали они в голове. Но людям нужны проявления горя. Его нужно демонстрировать, чтобы они смогли сыграть роль: вытереть слезы, послать цветы, предложить утешение, хоть и слабое. Стоицизм исключает сочувствие. Его слишком часто и слишком охотно принимают за бессердечность, он неудобен потенциальным утешителям и ставит на скорбящем клеймо изгоя. Неприкасаемого.

Но, оставшись в одиночестве, я оказалась угрозой для себя же самой. Выжила, но не больше. А теперь угодила в отбойную волну скорби и пытаюсь бороться, но тщетно. Борьба утомительна, и порой мне приходится тратить все силы, только чтобы остаться на плаву. Мне не нравится человек, в которого я превратилась, но я не знаю, как стать кем-то другим.

Хайзуму не терпится вернуться в парк. На кладбище его обычно приходится брать на поводок, чтобы он не воровал игрушечных мишек и не задирал ногу на надгробия и траурные венки. Он не проявляет должного уважения к памяти покойных, и ему нельзя доверять ничего маленького и пушистого. Когда мы проходим под пихтами, стерегущими ворота в железной ограде, я отпускаю пса, и он бросается прочь, словно чупакабра (слово дня – нечто очень свирепое), в погоне за жирными голубями – но они улетят задолго до того, как Хайзум добежит до них, бросив меня в одиночестве.

Да, я совершенно одна. У меня нет ребенка, а значит, я больше не мать, и нет мужчины, так что я не жена и не любовница. У меня есть чудесные друзья, которых я люблю и знаю, что это взаимно, но нет человека, для которого я стала бы центром вселенной, как и он для меня. Только Хайзум. И поэтому я ужасно боюсь стареть. В итоге я окажусь в доме Хэппи Эндов, потому что больше обо мне будет некому позаботиться, и, возможно, именно это я и заслужила.

Дорога от ворот усеяна скелетами еловых шишек, объеденных белками и сброшенных с высоты в надежде попасть по какому-нибудь ничего не подозревающему прохожему. Собираются вороны, предвкушая появление Салли с ужином. Они непрестанно толкаются и громко кричат от голода и нетерпения. Я вижу, как она шаркает вдалеке в своем огромном пальто, словно растрепавшаяся посылка. Нерешительно машу рукой, сомневаясь, что она меня увидит и узнает, и спешу за Хайзумом. Он разогнал голубей и теперь яростно лает на высокое дерево, явно ругая какую-то белку, которая сжульничала при игре в догонялки и забралась на ствол. Моросящий дождь усилился, и, несмотря на шапку, шарф и пальто, меня колотит от холода. А может, от мыслей о медвежатах, цветах и вертушках, что лежат в сырой траве на детских могилах.

– Дорогая Маша! Как ты?

Епифания целует воздух возле обеих моих щек, а потом пристально смотрит в глаза, положив руки на плечи. Она понимающе поднимает брови.

– Хм. Возьму тебе выпить.

Епифания – настоящий друг. Из тех, кого можно смело брать в разведку, если вдруг возникнет необходимость. Мы подружились в школе, вместе путешествовали после университета, а потом вместе работали. Она всегда была рядом со мной: в хорошие, в плохие и в крайне скверные времена. Епифания прибегает в паб «Кок энд Кертан»[2] и обольстительно хлопает ресницами в сторону привлекательного бармена, лет на двадцать ее моложе и куда более женственного, чем следует. Епифания твердо уверена, что название паба соответствует внутреннему убранству, безумной смеси викторианского борделя и раздевалки мюзик-холла. Кроваво-красные шторы с пышными оборками, как на юбках у танцовщиц канкана, и бутылочно-зеленые бархатные стеганые диваны, заляпанные пивом и прожженные сигаретами для пущей колоритности. На фоне бордово-кремовых флоковых обоев висят в рамках черно-белые фотографии звезд немого кино и артистов мюзик-холлов и подписанная фотография Барбары Картлэнд. Над открытым камином – ужасающая композиция из чучел маленьких ярких птиц, сухих цветов, листьев, бус, лент и чучела мыши, погребенная под большим стеклянным куполом. Она завораживает своим уродством, словно плод сотрудничества Дэмьена Хёрста и Лоры Эшли. С потолка свисает коллекция фарфоровых ночных горшков, и повсюду витает запах выдохшегося пива, печного дыма и мебельного лака.

Маша – не мое настоящее имя. Епифания дала мне это прозвище много лет назад, и оно сразу намертво прилипло. Она говорит, что назвала меня в честь героини «Чайки» Чехова, чья первая реплика в пьесе звучит как «Это траур по моей жизни», намекая на тот факт, что я провожу слишком много времени, шатаясь по кладбищу. Она возвращается от барной стойки с бокалами белого вина и со звоном ставит один передо мной, широко улыбаясь.

Епифания делает большой глоток вина и откидывается на спинку стула. Ее золотисто-каштановые волосы пострижены в короткую круглую прическу, а губы – словно ломтик блестящей сливы на бледном лице с высокими скулами. Она работает в местном совете, в отделе кадров, который теперь называется «Министерство развития, распределения и ликвидации людей» (Оруэлл бы оценил), где я когда-то была ее коллегой, и ей явно не терпится поделиться со мной какими-то крайне непристойными сплетнями. Паб постепенно заполняется посетителями вроде нас – друзьями, которые встречаются пропустить пару стаканчиков по дороге с работы, – и Епифания выразительно оглядывается, а потом театральным шепотом сообщает: «Заместитель главного пожарного был арестован в мужском туалете, одетый в женскую одежду!»

Заместитель главного пожарного – розовощекий амбал с рыжими кудрями, явный любитель стейков, пудингов с почками и пива «Гиннесс».

– Его вполне справедливо отпустили без обвинений, потому что никаких преступлений он не совершал, разве только в плане стиля. Юбка-колокол, шифоновая блузка и довольно скучная двойка. Вот правда, дорогая, о чем он только думал! Облегающее платье от Дианы фон Фюрстенберг смотрелось бы куда эффектнее. С его зарплатой вполне можно себе позволить.

Я делаю глоток вина, пытаясь поспеть за весьма хаотичным ходом мыслей Епифании.

– Но если его отпустили без обвинений, в чем проблема?

Епифания опускает бокал и вздыхает. Выражение ее лица меняется, моментально выдавая истинные чувства.

– Какой-то хитрожопый говнюк из местного участка сфотографировал его на телефон, а теперь телефон пропал. А заместитель очень хочет сохранить дело в тайне, и провел – ха-ха! – все утро в своем кабинете со старшим констеблем, устроив ей разнос насчет непрофессионализма ее офицеров и пытаясь найти способы минимизировать ущерб.

Я улыбаюсь, представив, как этим напыщенным индюкам пришлось иметь дело со столь неожиданной шифоновой блузкой.

– Как оказалось, он вышел в таком виде лишь на один вечер, и его вскоре поймали. Выходить из дома в женской одежде для него в новинку, и когда позвала нужда, ему не хватило смелости зайти в женский туалет. К несчастью для него, местный проныра, которому было больше нечем заняться, увидел, как он заходит в мужской туалет, и вызвал полицию.

Когда я работала в совете, обсуждаемый джентльмен был молодым чиновником, относительно амбициозным и строго соблюдавшим правила, а все наши встречи производили на меня исключительно приятное впечатление. И теперь я испытала какое-то необъяснимое восхищение этим тридцатипятилетним мужчиной, которого до нынешнего момента считала здравомыслящим и скучным, как телесные колготки и мюсли с отрубями на завтрак. Я страсть как люблю скрытые глубины. Но прекрасно могу понять, почему мое внезапное одобрение разделяют далеко не все.

– Думаю, они боятся, что желтая пресса раздует пламенный скандал, который может неудачно совпасть с недавним обзором зарплат начальников отделов, после которого у большинства местных избирателей сложилось впечатление, что недавнее повышение муниципального налога обеспечило старшему руководству отпуска в Тоскане.

– Именно! И поэтому его выбор одежды еще более непростителен.

Я оставила работу в местном совете по многим причинам. И странно, что вообще продержалась так долго. К сожалению, текущая ситуация вполне типична. Совет заявил о политике «Управления с учетом многообразия» еще много лет назад. Была объявлена незаконной дискриминация всего и вся, в том числе трансвеститов. Но когда появился настоящий мужчина в помаде, на высоченных белых каблуках и со знаменитой огромной зарплатой сотрудника правления, высокие лица упустили блестящую возможность доказать, что среди них есть человек, который не только говорит, но и пытается довести дело до конца. Но поскольку дело это шло пошатываясь на шпильках сорок третьего размера, оно было провалено на первом же препятствии.

Несомненно – многочисленные и разнообразные таланты Епифании пропадают на ее работе впустую. Но, как она мне однажды сказала, ее все устраивает. Ее реальная жизнь проходит вне офиса. Она живет в восхитительной декадентской квартире, где представляет себя героиней полотен Джованни Больдини. Квартира обставлена бархатными кушетками, украшена зеркалами с позолоченными рамами в стиле рококо, страусовыми перьями, жардиньерками, аспидистрами и антимакассарами[3]. В гостиной стоит кабинетный рояль, накрытый расшитой шелковой рояльной шалью, и эдвардианский портновский манекен в атласном корсете и зеленом стальном шлеме. Красивый граммофон регулярно проигрывает хиты 1978 года, которых у Епифании обширная коллекция. Она делит квартиру с парой сиамских кошек – они линяют на антимакассары, копаются в жардиньерках и выглядят элегантно, но слегка высокомерно – и бойфрендом, художником по имени Стэнли.

Епифания допивает бокал и посылает мне свой фирменный взгляд.

– Итак, дорогая Маша, расскажи-ка – ты все еще ходишь плавать?

Подруга знает о моих регулярных походах в бассейн, но даже она не в курсе об их истинных причинах.

– Ходила в среду, – широко улыбаюсь я, прекрасно зная, что выглядит это словно праздничный колпак на гробовщике.

– Ну, очень надеюсь, что вся эта история с плаваньем происходит ради какого-нибудь шикарного мужчины в плавках – Джеймса Бонда, который рассекает по дорожкам, как олимпиец, пока ты изящно позируешь на лежаке.

На этот раз я улыбаюсь искренне.

– Ага, в ноябре! На земле уже иней лежит!

Епифания идет по лезвию ножа, как заправский канатоходец. Судя по выражению лица, ей есть что добавить, но она сдерживается и молчит. Я знаю, что она хочет помочь, но не могу позволить. Хотя, даже если бы я позволила, что она может сделать?

В таком случае она предпочитает сменить тему.

– Ну, а я посвятила сегодняшний рабочий день дисциплине. Воспитывала персонал.

– Рассказывай! Только подожди, я повторю.

Когда вино на столе, Епифания приступает.

– Ты же понимаешь, если я расскажу, мне придется тебя убить.

– Разумеется. Так что давай, выкладывай. Кто что натворил – якобы?

– Кто-то из сотрудников столовой подмешал в кофе членов подкомитета по рационализации ресурсов Виагру. Якобы.

– Ну и молодец. Подозреваю, некоторые из них могут быть ему благодарны!

Епифания смеется.

– Слушай дальше. Глава подкомитета встал, чтобы произнести речь на совещании, и понял, что стоит не один. Он не знал, гордиться или краснеть!

Мы допиваем вино и утепляемся перед выходом на холодную улицу.

– Ой, кстати, забыла сказать. У Рони новый парень.

– Да ладно! Что за тип?

Рони – младшая сестра Епифании и ее полная противоположность.

– Понятия не имею, но скоро мы все узнаем. Он придет на ужин в следующую субботу. Как и ты.

Капающий кран отмерял время, отдаваясь в голове болезненным стуком. Они поспорили, и она вышла из себя. Свежеиспеченный шоколадный пирог на бело-голубой тарелке смотрел на нее с издевкой.

– Мне не нужен твой тупой, дерьмовый пирог!

Неужели Мэтти действительно так сказал? Ее Мэтти? Нет. Он выкрикнул это ей прямо в лицо, приблизившись вплотную. Она смогла разглядеть багровую пятнистую сыпь от утреннего бритья на подбородке и почувствовала мускусный запах подростка, его не мог скрыть никакой одеколон. Элис устало села и потерла ладонями виски. Он задержался, было уже темно, и она заволновалась. Это ведь нормально, да? Любая мать бы заволновалась. Но в глубине души она знала: ее страх становился все сильнее с каждым разом, как Мэтти уходил из дома. Она всегда боялась, что больше никогда его не увидит. Она поймала себя на том, что впала в состояние транса, металась между часами на стене и окном. Когда он вернулся домой, опоздав почти на час, ее голова была готова взорваться. Он зашел к Сэму, посмотреть его новую гитару. А не позвонил, потому что ему уже ТРИНАДЦАТЬ! Он не ребенок. У Сэма классная мама. Она отпускает Сэма в город одного и не смотрит каждый день в окно, дожидаясь его из школы, как какой-то психованный маньяк. И ему не нужен ее тупой, дерьмовый пирог!

Элис вытерла ладонью слезы. С этим она еще не сталкивалась. Мэтти всегда был милым послушным мальчиком, а теперь вдруг рядом оказался раздражительный, непредсказуемый подросток. Она даже больше не узнавала его голос. Он то рычал, то пищал, словно дуэт медведя гризли и морской свинки. А сегодня она его чуть не ударила. Но вместо этого ушла. В сад, к ограде, удерживающей буйство ежевичных кустов. Мэтти потопал наверх, в свою комнату, вымещая ярость в каждом шаге. Она видела из сада, как в окне спальни он снимает и швыряет на кровать форму. Было слишком холодно, чтобы долго оставаться снаружи, и теперь она вернулась на кухню к дерьмовому пирогу, раздумывая, что же делать дальше. Она – его мать. Она должна знать, что делать, и у него есть только она. Ни бабушек, ни дедушек, ни теть, ни дядь. Ни фей-крестных. Элис проверила лазанью в духовке. Та начала подгорать по краям, а начинка, пузырясь, потекла наружу. Наверное, от ее дерьмовой лазаньи он тоже откажется. Элис выключила духовку.

Вскоре дверь кухни отворилась, и внутрь проскользнул Мэтти в своих любимых старых трениках, робко улыбаясь. Он снова казался таким маленьким, похожим на ее мальчика. Она глубоко вздохнула.

– Мэтти, я беспокоилась. Сейчас так рано темнеет, а на улице всего два фонаря. Если бы ты позвонил и спросил, все было бы иначе. Для этого и нужен телефон. Но ты не позвонил, и я начала беспокоиться, что случилось что-то плохое. С тобой, – она немного помолчала и добавила: – Понимаешь?

Он кивнул, опустив взгляд.

– Прости, мам. Не хотел тебя тревожить.

В детстве он бы обнял ее, но сейчас слишком стеснялся. Он неловко погладил ее по руке – неуклюжий, любящий жест, после которого все вдруг стало хорошо. Элис потрепала его по волосам – он по-прежнему был ее мальчиком – и покачала головой с наигранным сожалением.

– Ну, боюсь, это придется просто выбросить, – она взяла тарелку с пирогом и направилась к мусорке.

– Нееет! – завопил Мэтти и проткнул пальцем шоколадную глазурь, а потом намазал ею кончик ее носа.

После ужина, когда Мэтти доделал домашнее задание, они устроились на диване, чтобы в сотый раз посмотреть «Валл-И». Мультфильм про маленького милого робота, который остался один, чтобы чистить Землю после апокалипсиса, горячо любимый Мэтти с того дня, как они впервые посмотрели его в кино. И до сих пор, что убеждало Элис – ее маленький, милый мальчик по прежнему живет где-то внутри долговязого подростка, сидевшего рядом с ней, и, когда в конце заиграла знакомая музыка, она точно видела, как он смахнул со своей раздраженной бритьем щеки слезу.

Одноквартирный дом 1930-х годов, где живут мои родители, – настоящая машина времени. Каждая комната отправляет в определенный отрезок прошлого. На стене той, что некогда была моей спальней, по-прежнему крепко приделан постер с репродукцией «Красных крыш» Писсарро. Теперь загнувшийся по углам и потрепанный по краям, он был подарком на мой четырнадцатый день рождения, и тогда с двух сторон от него висели Мадонна и Бой Джордж. Одноместная кровать пуста, но я все еще помню украшенное розами стеганое одеяло, которым ее накрывали. В нем был особый, потрепанный шик – такие теперь стоят на «Эбей» целое состояние. Я помню, как покалывались перышки, высовываясь сквозь шелковистую ткань, помню пудровый, фиалковый аромат, когда я сворачивалась под ним зимними ночами. Мама много раз пыталась убедить меня поменять его на обычное пуховое одеяло, но оно было из дома моей любимой бабушки, и я отказывалась с ним расставаться. Мой белый туалетный столик стоял у окна, усыпанный разными побрякушками, столь ценимыми каждой девочкой-подростком. Блестящие флакончики с духами и яркими лаками для ногтей, тушь и тени от «Мэйбеллин» и деревянная музыкальная шкатулка, где лежал серебряный браслет с брелоками и клубок дешевой бижутерии. Теперь тут ничего нет, только пустая кровать и постер, но эти четыре стены по-прежнему хранят дух моей подростковой сущности.

Мама и папа собирались переделать эту комнату для своего внука. Но прежде чем из кладовой успели принести стремянку и сколотить стол для поклейки обоев, их планы стали неактуальны. Я не стала спрашивать, куда они дели обои с кроликом Питером и подходящее к ним постельное белье.

На лестничной площадке – небольшой застекленный шкафчик с коллекцией маленьких статуэток животных, папа дарил их маме, когда за ней ухаживал. Собаки всегда были моими любимцами, и, когда мне было шесть или семь, мне иногда разрешали доставать их, чтобы поиграть. Аккуратно. Я воспроизводила сюжет «Ста одного далматинца» – ну, или его весьма вольную интерпретацию, с парой мопсов, таксой, большим догом и одним невнятным экземпляром, моим любимым товарищем по играм, который напоминал помесь овцы и ласки. Он по-прежнему стоит в шкафу, хотя и потерял в одном из наших приключений ногу. Он десантировался на пол на парашюте из дождевика, чтобы спасти одного из мопсов из цепкой хватки беспощадной долгоножки, и не рассчитал приземление, ударившись о край журнального столика во время спуска. Я приклеила его лапу обратно маленьким кусочком жвачки. Мама, наверное, до сих пор не знает.

На кухне задняя стена кладовой по-прежнему хранит обрывки обоев из моих самых ранних воспоминаний – жуткий коричнево-кремово-оранжевый цветочный узор, – некогда они покрывали все стены и являлись элементом высокой домашней моды, когда я еще сидела в высоком стуле. А еще где-то в недрах кладовой, возможно, спрятанный за пыльным пакетом кукурузной муки или убранный в пустую жестянку из-под какао, лежит белый фарфоровый слоник – фигурка для выпускания пара из пирога. Он еще бабушкин, и мама использовала его каждый раз, когда готовила яблочный или черничный пирог. В детстве я очень его любила. И мой малыш тоже любил. И именно поэтому теперь его убрали подальше, опасаясь, что он может вызвать болезненные воспоминания. Он, я знаю, он все еще здесь, где-то здесь. Они бы не смогли с ним расстаться, но видеть его тоже невыносимо.

Хайзум врывается через заднюю дверь, неистово размахивая хвостом, и направляется на поиски мамы, которая весьма слабохарактерна, если дело касается содержимого холодильника. Прежде чем я успеваю вытереть ноги о коврик, она спешит вслед за ним на кухню.

– О, мой большой мальчик! – приветствует она пса, обхватив его голову руками. – Наверное, голодный, да?

Она открывает холодильник и скармливает ему полдюжины коктейльных сосисок – Хайзум заглатывает их, не прожевывая.

– Чашечку чая, милая? – осторожно спрашивает она у меня.

– Спасибо, мам. Только быстренько. У меня куча дел. Я зашла сообщить папе имя старшего констебля.

Я всегда так делаю. Прокладываю путь к отступлению, едва ступив на порог. До возвращения на работу у меня есть как минимум час, но я не могу здесь находиться без проторенной дорожки к двери. Мне нужно видеть горящую в темноте табличку «ВЫХОД», просто на случай, если придется убегать от воспоминаний, которые постоянно здесь резонируют. Заходить было вовсе не обязательно. Я могла позвонить, но я люблю с ними видеться. И знаю, какую радость доставляют им встречи с Хайзумом. Но. Я прохожу в гостиную, оставив Хайзума в кухне выпрашивать у мамы сосиски. Эта комната кажется самой близкой к настоящему, но все равно будто застряла в том ужасном моменте, который навсегда переменил наши жизни. Гостиная выходит на две стороны, на переднюю и заднюю части сада, и сейчас купается в рыжеватом свете солнечного зимнего полдня. Я, как обычно, сижу на диване лицом к окну, которое выходит на тщательно подстриженную лужайку и живую изгородь из бирючины, где нашла убежище стайка болтливых воробьев.

Раньше фотографии занимали почетное место на каминной полке, но сейчас они стоят на письменном столе в темном углу комнаты, возле окна, выходящего на задний двор. Всего три. На одной из них ему всего десять недель. Он у меня на руках, всматривается в лицо, а маленькие пальчики левой руки сжимают мой большой палец. Когда я смотрю на снимок, руки вспоминают его теплую живую тяжесть и как крепко он держался за палец, словно никогда не отпустит. Но я не смотрю. На другом фото он в саду, на заднем дворе этого дома, сидит на покрывале, раскинув ноги, и играет в мяч. Третья была сделана всего за неделю до смерти. Это студийное фото гордых бабушки и дедушки с драгоценным внуком. Счастливые улыбки перед большим несчастьем. Мы никогда это не обсуждали – переезд фотографий. Мы вообще теперь многое не обсуждаем.

Заходит крайне довольный собой Хайзум, а за ним несет две чашки чая мама.

– Я уже дважды звонила твоему отцу, но он возится с чем-то в гараже, так что, если его чай остынет, сам виноват.

Она дает мне кружку и пододвигает подставку под горячее, лежащую на приставном столике рядом с диваном. Стоит маме опуститься в кресло, как Хайзум роняет ей на колени свою голову, не сводя обожающего взгляда.

– Как поживает мой красивый мальчик? – спрашивает она, поглаживая его по ушам.

– Полон сосисок, судя по тому, сколько времени провел, засунув нос в твой холодильник, – поддразниваю я.

Хайзум довольно вздыхает, наслаждаясь всеобщим вниманием. А может, у него просто несварение. Я не удивлюсь.

– Он такой здоровяк, ему нужно поддерживать силы.

Хайзум поддерживает мамину точку зрения, положив ей на колено громадную лапу.

– Чай холодный! – врывается папа, все еще в кепке и комбинезоне, с покрасневшим от холода в гараже носом.

– Я звонила тебе дважды, но ты либо оглох, либо слишком громко слушал радио. В любом случае, в чайнике есть еще, можешь налить себе свежий.

Хайзум спешит за папой обратно на кухню, и я слышу, как опять открывается дверь холодильника.

– Он так разжиреет! – кричу я, но папа либо действительно оглох, либо – что более вероятно – предпочитает меня не слушать.

Мама подкладывает себе под спину подушку, берет со столика чашку и делает глоток.

– Твой отец не только оглох, он еще и умом тронулся, – ворчит она. – Чай еще вполне горячий. Ну, как там на работе? Много дел?

Мило, безопасно. Это мы обычно и обсуждаем – работа, Хайзум, погода. Забирают ли коммунальщики на этой неделе садовый мусор или отходы из оранжевого контейнера. Удобные темы. Другие разговоры готовы вырваться в любую секунду, но мы их тщательно душим.

– Довольно много. На этой неделе было два новых клиента, от них всегда много хлопот.

Равномерно тикают часы, отмечая чуть неловкие паузы в нашей беседе. Мама тихо считает секунды, но прекращает, поймав мой взгляд на своих тихо шепчущих губах.

– Пегги, соседка, пойдет на следующей неделе к врачу, лечить катаракту. Я пообещала приготовить ее Роланду куриную запеканку, чтобы помочь ему продержаться, пока она не привыкнет к повязке на глазу. Она боится, что не сможет готовить, потому что все будет валиться из рук.

– У нее будет повязка на глазу, а не гипс на руке. Ей просто охота заполучить твой домашний обед вместо месива из микроволновки, которое она обычно готовит.

Соседи – очень милая пара, но готовка никогда не была сильной стороной Пегги.

– Ты вообще своего барбоса кормишь? Он помирает с голоду, – возвращается папа, уже без кепки, но с чашкой чая. Хайзум идет за ним, тычась носом ему в карман.

– Он уж точно не голодает. Знаешь ли, волкодавы едят солидные порции. Просто он понял, что вы с мамой готовы баловать его до бесконечности.

Хайзум засовывает нос папе в карман, из-за чего тот проливает чай на брюки. Я хватаю пса за ошейник и говорю строгим голосом:

– С меня довольно, дружок. Или сиди спокойно, или будешь ждать на улице!

Попытка восстановить дисциплину провалена, потому что папа немедленно бросается на защиту собаки:

– Ой, оставь оболтуса в покое. Его просто привлек мятный леденец в моем кармане.

В качестве доказательства он достает подтаявшую конфету, и Хайзум тотчас же с надеждой подскакивает к нему.

– Исключено! – предупреждаю я. – Особенно если учесть, что ты никогда не даешь мне чистить свои зубы, – добавляю я опечаленному Хайзуму.

Я допиваю чай, встаю и протягиваю папе листок бумаги.

– Вот координаты старшего констебля. Только не делай глупостей…

По очереди целую родителей.

– Не провожайте. Пейте чай.

– Его остатки! – поправляет папа, потрепав Хайзума по голове.

Проходя через кухню, я останавливаюсь возле задней двери и заглядываю в кладовку. На несколько мгновений меня охватывает желание зайти и отыскать фигурку для пирогов. Взять ее в руку, почувствовать холодную гладкость фарфора. Но нет. Я оставляю нетронутым горько-сладкий мир оттенков сепии, в который превратился дом моих родителей.

Сегодня температура воды – 8,7. Иными словами, абсолютно ледяная. Я провела в бассейне от силы десять минут. Отчасти из-за холодной воды, отчасти из-за любопытной варвары в гидрокостюме. Я знаю, что большинству людей мое поведение в бассейне кажется немного странным, и прекрасно понимаю почему. Я уплываю на глубину, исчезаю под водой, остаюсь там долго, насколько могу, и возвращаюсь к выходу. Прекрасно понимаю, выглядит подозрительно, но я не делаю ничего плохого. Не писаю в воду и не пожираю глазами проплывающие надо мной достоинства в плавках. Я не ожидаю, что мне станут задавать вопросы. Мы в Англии. Но женщина в гидрокостюме была из Австралии.

– Обалдеть, что вы творите? Немного прохладно для игры в рыбку, разве нет?

Видимо, она зашла в воду сразу после меня, и из-за нее я теперь сижу в машине на парковке и делаю вид, что пою, пока Эдит Пиаф устраивает мне сцену. Эдит Пиаф – моя машина, бело-зеленый Citroen 2CV. Как и тезка, она – маленькая француженка с огромными глазами (фарами) и порой ведет себя как настоящая дива. В данный момент она возмущена холодом и отказывается заводиться, и поэтому мне приходится устраивать это нелепое представление, пока австралийка бесконечно долго возится с замком велосипеда на велопарковке.

– Я певица. И погружаюсь под воду, чтобы отрабатывать дыхательные техники.

В тот момент я была вполне довольна собственной ложью. Она застигла меня врасплох. Я сказала первое, что пришло в голову, и, мне показалось, прозвучало вполне достоверно. Но более длительную беседу я бы поддержать не смогла. Я ничего не знаю о «настоящем» пении. Так что теперь я тщательно создаю видимость на случай, если австралийка наблюдает, и мечтаю, чтобы Эдит поскорее соизволила завестись. Я даже решила изобразить, что пою «Вальсируя с Матильдой». Наконец Эдит издает сдавленный звук, вздрагивает и оживает. Мерси боку!

Доехав до дома, я паркую Матильду и отправляюсь в супермаркет на углу. Не уверена, что она завелась бы снова, если бы я остановилась у магазина. На полу сидит Элвис, тщательно изучая банки с томатным супом. Не мастер крутить бедрами из Грейсленда, Мемфис, штат Теннеси, а местная его реинкарнация. Нашему Элвису далеко за шестьдесят, у него прилизанные черные волосы и красные ковбойские сапоги. Сегодня на нем кожаная кепка, потертые бархатные брюки и несколько слоев косметики. А еще наш Элвис ездит на велосипеде. Но не на обычном велосипеде. Это великолепная машина с разноцветными кисточками, приделанными к ручкам, большой плетеной корзиной и массой зеркал на длинных ножках, которые напоминают странные футуристические цветы. Я отчетливо помню, что в детстве пределом моих мечтаний были две вещи, прежде чем отчаянная тоска по пони затмила все остальные желания. Я хотела купальник с маленькой юбочкой в оборках и разноцветные кисточки на ручках велосипеда. Но не получила ни того, ни другого. Каждый раз, когда я вижу велосипед Элвиса, то испытываю легкую зависть и аккуратно глажу кисточки, если он стоит возле входа. Однажды я даже задумала великую кражу велосипеда. Но мне с ним никак не скрыться. Всем известно, что это – машина мечты Элвиса.

Элвис – въедливый покупатель. Сегодня в его списке томатный суп, а значит, каждую банку нужно достать с полки, тщательно изучить и поставить на пол. Когда будут осмотрены все банки, примется решение, и выбранная банка отправится в корзину для покупок. Периодически кто-нибудь неодобрительно цокает языком: чтобы добраться через Элвиса и расставленные на полу продукты до кукурузных хлопьев, приходится совершать сложные маневры, но постоянные клиенты просто через него перешагивают. Буквально.

Магазин на углу – миниатюрный макет всего района. Корзины, наполненные продуктами, – маленькие окошки в жизни его клиентов. Консервированный чернослив и очиститель для протезов покупают обитатели жилья для пенсионеров. Конфеты, чипсы и газировку берут ученицы младших классов частной школы для девочек чуть дальше по улице: шумные, самоуверенные существа в гольфах и с повязками на голове, как у Алисы в Стране Чудес. Журналы со сплетнями о знаменитостях, бутылки воды со вкусовыми добавками и блеск для губ – для учениц средней школы, стройных девушек, менее громких и самоуверенных, но более высокомерных. Сигареты, дешевый сидр и разводную лапшу предпочитают резиденты льготных квартир, в основном молодые одинокие безработные мужчины. Дорого одетые тридцатилетние карьеристы, живущие на улицах по сторонам от главной дороги, в больших домах, до краев наполненных техническими новинками и дизайнерской мебелью, покупают лемонграсс, трюфельное масло и козий сыр для совместных ужинов с другими дорого одетыми тридцатилетними карьеристами, с именами вроде Хьюго или Оливия.

А может, я их недооцениваю.

Может, эта разодетая в «Тед Бейкер» дама, которая тщательно выбирает спелый авокадо, чтобы подложить его к сметане, фаршированным оливкам с перцем и органическому шоколаду, крутит бурный предпенсионный роман с инструктором по зумбе, у которого узкие бедра и влажные губы. Может, она идет домой, чтобы переодеться в нижнее белье от «Ажен Провокатор». Может, эта дама и ее любовник измажут друг друга органическим шоколадом, а потом будут слизывать его во время фрикций неистового и потного секса. Может быть. Но насчет людей из квартир для пенсионеров я точно права. Консервированный чернослив берут для пищеварения, а не для секса. Я зашла купить бутылку вина, кремовый пончик, собачье печенье, пачку мятных леденцов и бумажные платочки, и, вероятно, это означает, что я выпивающая одинокая собачница, которая утешается едой, имеет проблемы со свежестью дыхания и хронический насморк.

Элвис стоит за мной в очереди, тихо напевая себе под нос. Пожилая женщина на кассе пытается вытащить из кошелька монеты шишковатыми артритными пальцами, чтобы заплатить за пинту молока и упаковку сливочной помадки. Интересно, будет ли сливочная помадка в Хэппи Эндах? От этой мысли мне становится немного дурно. Монеты выпадают из неловких пальцев бедной женщины и разлетаются по полу. Элвис собирает их и осторожно опускает в ее покрытую венами и трещинами ладонь, игриво подмигивая. Она улыбается.

По дороге домой я снова вижу Элвиса, он пролетает мимо на своем прекрасном велосипеде. Улыбается всем, кого видит, и громко поет, а кисточки развеваются на ветру. Эти простые удовольствия делают его очень преуспевающим человеком, и я завидую богатству такого рода. Счастью. Я хочу снова стать счастливой.

Вино я купила для сегодняшнего вечера у Епифании. Но там, слава богу, нет ни малейшей опасности встретить какого-нибудь Хьюго или Оливию. Скорее уж я встречу там Элвиса – того, который умер в 1977.

– Знакомьтесь – Хьюго! – Софрония, младшая сестра Епифании, явно без ума от самодовольно улыбающегося спутника. – Он – любовь моей жизни!

Господи помилуй.

Софрония предпочитает сокращать свое имя до «более крутого» Рони, и она – полная противоположность Епифании во всех возможных смыслах. Высокая и фигуристая, с роскошной гривой иссиня-черных волос, большая часть которых принадлежала раньше девочкам-сироткам из Индии. Выдающиеся волосы дополняют глаза – сегодня они столь изумительно бирюзовые, что она явно носит контактные линзы либо сделала косметическую операцию по смене цвета (оказывается, это становится очень популярным – очередной ценный факт, почерпнутый из «Гугла»). Свой сногсшибательный образ Рони дополнила акриловыми ногтями, которые легко можно принять за холодное оружие. Она нанесла больше косметики, чем продается в супермаркетах по субботам, и залила все это лаком для волос и духами в таком объеме, что можно было бы задушить целую стаю шахтерских канареек. Именно таких, как она, моя бабушка, неодобрительно цокая языком, называла привлекательными в «очень очевидном» смысле. Платье Рони практически отсутствует – в буквальном смысле. Оно мало минимум на размер. Двенадцатилетней девочке. Рони работает в колл-центре, но, глядя на нее, я поражаюсь, как она вообще может что-то делать. Должно быть, по утрам она тратит несколько часов, чтобы накраситься, а потом у нее возникает непростая задача сохранить лицо в целости. Как от нее не отваливаются куски краски – для меня полная загадка.

У меня закрадывается тайное подозрение, что Хьюго – агент по недвижимости и – это лишь предположение – полный придурок. На нем ярко-розовая рубашка и дизайнерские джинсы, а его улыбка примерно такая же искренняя, как обещания политиков. Но может, он просто нервничает в незнакомой компании.

– Неплохое тут у тебя местечко, Фанни, – нарочито громко заявляет он Епифании. – Продал похожее на прошлой неделе за кругленькую сумму паре из Лондона. Разумеется, дизайн интерьера там сделан профессионалом, не то что у тебя, и нет всего этого старья (он обводит жестом драгоценное имущество Епифании), но, если немного поработать, добавить качественную сантехнику и мебель, твое будет стоить почти столько же. Если задумаешься о продаже, дай знать, я с удовольствием дам тебе пару наводок.

Выходит, я была права оба раза. Епифания с трудом сглатывает и отвечает с завидным самообладанием:

– Спасибо, буду иметь в виду. И кстати, предпочитаю, когда меня называют Епифания.

Хьюго слишком занят расчетом рыночной стоимости ее жилища, чтобы ответить.

Епифания в роскошном черном с золотой вышивкой кимоно тридцатых годов, как всегда, приветствует меня воздушными поцелуями и подает приветственный бокал «Совиньон Блан». Она закатывает глаза в сторону Хьюго, и я сочувственно улыбаюсь. Епифания очень любит сестру, но ей частенько приходится бороться с желанием ее придушить. Рони – милая девушка с прекрасными зубами, изумительной грудью и полным отсутствием здравого смысла, из-за чего она постоянно вляпывается в катастрофические отношения с довольно неприятными мужчинами, и ее вечно постигают разочарования в любовных делах. Список ее предыдущих парней привел к справедливой настороженности у Епифании и у меня перед знакомством с новыми возлюбленными, и Хьюго производит явно не лучшее первое впечатление.

Помимо меня, пришла наша общая подруга и моя коллега Хелен с мужем Альбертом, астрофизиком. У них есть восхитительная дочь, Джулия, уже в свои одиннадцать лет пугающе красивая и мудрая, и я имею честь быть ее крестной, феей или вроде того. Я очень радуюсь, увидев, что мой Эдвард с Лордом Байроном уже здесь, элегантно растянулись на кушетке. Мы с Эдвардом познакомились на учебном курсе много лет назад, когда я еще работала на местные власти. У джентльмена, который вел учебу, были досадные неприятности с личной гигиеной, которые можно легко было решить походом в душ и, возможно, чистой рубашкой, но вместо этого он пытался замаскировать их чем-то, что подозрительно напоминало по запаху хвойный дезинфектант, и отчаянно прижимал руки к бокам. Обучение проходило в крошечном помещении бывшей фабрики в особенно жаркий день лета. Не в силах выносить бесконечную монотонность голоса преподавателя вкупе со специфическим ароматом его тела и совершенно не вдохновленные премудростями обязательных конкурентных торгов, мы провели большую часть дня прогуливая занятия за мусорными баками с сигаретами Эдварда. Случайно сплоченные одинаково чувствительными носами и низким порогом скуки, с тех пор мы были неразлучны. Эдвард – библиотекарь в отделе антикварных книг, с особым интересом к редким и ценным историческим томам. Он – страстный коллекционер старинных детских книг, ненасытный читатель литературы начала двадцатого века и мой самый любимый мужчина во всем мире. Веселый, неглупый, остроумный, язвительный и питает глубокую страсть к канадскому певцу Майклу Бубле. Лорд Байрон – его маленький, но идеально ухоженный гладкошерстный фокс-терьер. У Лорда Байрона и кошек Епифании – полное взаимопонимание. Они совершенно друг друга игнорируют и, вероятно, страшно брюзжат на тему друг друга на следующий день. Я присоединяюсь к ним на кушетке и выпрашиваю у Эдварда сигарету – он курит их через янтарный мундштук с серебряным наконечником, сбрасывая пепел в горшок с аспидистрой.

– Я смотрю, Софрония пришла сегодня в наряде fille de joie. А в вопросах макияжа она явно не сторонница философского принципа «ars est celare artem».

– Ой, Эдвард, хватит, не порти удовольствия. Если уж говоришь гадости, то делай это на английском, чтобы я понимала, – к нам с заговорщическим видом наклоняется Хелен.

– Откуда ты знаешь, что я говорил гадости, если не понимаешь? – с деланым возмущением отвечает Эдвард.

– Потому что ты говорил.

– Я лишь сказал, что Рони одета как жрица любви и явно чужда принципу «чем меньше, тем лучше» в вопросах макияжа.

– Или декольте. Я очень надеюсь, что меня не посадят с ней рядом. Она так надушилась, что я боюсь задохнуться.

Закончив бросать профессиональные взгляды на квартиру Епифании, Хьюго с важным видом подходит к нам.

– Итак, Эдвард, какая у вас машина?

– Вообще-то, у меня нет машины.

Сомневаюсь, что Хьюго это интересно. Он просто хочет рассказать нам про свою.

– Только получил новенький «Бумер», темно-синий кабриолет, резвый, как метеор.

Я пытаюсь придумать какой-нибудь вежливый ответ и ради Епифании стараюсь изо всех сил. Что касается транспорта, я куда лучше разбираюсь в велосипедах с кисточками на руле, и мне удается выдавить лишь:

– Звучит очень практично.

Зря я беспокоилась. Вскоре становится ясно, что Хьюго нужна публика, а не беседа. За десять минут нам оглашается подробная опись ценного имущества Хьюго, включая детальную информацию о его полностью встроенной ультрасовременной домашней развлекательной системе, квартире на Ибице и подписанном экземпляре диска Кайли Миноуг «Шоугерл: Возвращение». Еще мы узнаем, что он прекрасно катается на лыжах, может перепить практически любого, лично знаком с вокалистом группы «Оазис» Лиамом Галлахером и может бесплатно достать билеты в местный кинотеатр – там работает управляющим его двоюродный брат. Хьюго, несомненно, принадлежит к сильным мира сего.

Из кухни появляется Стэнли и объявляет, что ужин готов. Я с облегчением узнаю, что сижу не рядом с Рони, а значит, можно не бояться моментального удушья или необходимости поддерживать беседу о достоинствах и проступках разных сериальных звезд. Она сидит между своим новым мужчиной и Епифанией. Но я все же расстроена своей позицией между Хьюго, который, боюсь, проведет весь вечер в рассказах о своих идиотских достижениях, и Эдвардом, который проведет весь вечер его подстрекая. Эта рассадка ставит меня в довольно затруднительное положение.

Много лет назад Епифания подарила мне на день рождения «Книгу этикета (полный справочник социальных норм)» известной светской львицы Леди Трубридж. И с тех пор я стала ее рьяной поклонницей. Ее книга – бесценное руководство по всем щекотливым вопросам, например: снимать ли перед обедом перчатки, когда следует или не следует делать поклон, как вести себя с прислугой и что надеть на Ривьере. Особенно большой и подробный раздел посвящен поведению за столом, в частности тому, как правильно есть определенные блюда – «не следует переворачивать птицу на тарелке или пытаться есть ее ноги» – и как обеспечить досуг всем гостям. Леди Т. советует: «Хозяйка должна постараться расположить мужчину, который любит слушать собственный голос, рядом со скучной или молчаливой женщиной». Что Хьюго наслаждается собственным голосом, сомнений уже не осталось, но ведь Епифания только с ним познакомилась, так что вряд ли меня сочли молчаливой или скучной. Но еще Леди Т. Пишет: «Гость, принимающий приглашение на ужин, должен осознавать свою ответственность перед хозяевами и взять на себя труд по развлечению своих соседей, даже если он предпочел бы другую компанию». Черт. Значит, я должна попытаться с ним поговорить.

Лорд Байрон сидит за столом с другой стороны от Эдварда, и у него есть персональная льняная салфетка, приделанная серебряной клипсой к ошейнику. Перед ним стоит маленькая серебряная мисочка, и он терпеливо ждет ужина, демонстрируя прекрасное воспитание. Я беру себя в руки, подключаю всю свою любезность (а ее, надо сказать, не слишком много даже в лучшие времена) и, сделав для храбрости несколько глотков вина, поворачиваюсь к Хьюго.

– Итак, Хьюго, расскажи, почему ты решил стать агентом по недвижимости?

Знаю, не слишком оригинально, но все же лучше, чем «Итак, Хьюго, расскажи, что заставляет тебя вести себя как полный придурок?».

– Ну, если честно (ого, что-то новенькое для агента по недвижимости!), у меня талант взаимодействовать с людьми. Они доверяют мне, и я постоянно работаю над собой. Я готов на что угодно, лишь бы достичь цели. Меня признавали лучшим продавцом месяца чаще, чем кого-либо еще из нашего отделения, а чем чаще меня признают, тем больше я зарабатываю.

– Должно быть, за это очень много платят, – замечает Эдвард.

Я пинаю его ногой под столом – боком, что слегка неудобно. Сильно пинаю.

– Ради этого и стараюсь. То, что мне нравится, стоит денег, и немало. «Хорошо работать, хорошо отдыхать, твердо стоять» – таков мой девиз.

На фразе «твердо стоять» Хьюго поворачивается ко мне и подмигивает. Эдвард щиплет меня под столом за ногу. Больно. Я делаю еще один глоток вина. Мысли о «твердо стоящем» Хьюго – это для меня уже слишком. Нужно срочно сменить тему.

– Хьюго, а что ты любишь читать? У Эдварда прекрасное собрание антикварных книг. Он библиотекарь.

Хьюго громко смеется, словно я пошутила, и отвечает:

– Книги – это не мое, по мне, так пылесборники. Если история действительно стоящая, я лучше дождусь, пока она выйдет на DVD.

Я чувствую, что Эдвард начинает терять терпение. Его тон по-прежнему вежлив, но в словах проскакивает затаенная ненависть.

– Вполне можно понять, если учесть, сколько ты заплатил за свою потрясающую развлекательную систему.

– Именно, Эдди. Признайся, должно быть, жутко скучно переставлять целый день книжки. Это вовсе не та головокружительная карьера, что нужна мужчине. Книги хорошо смотрятся в библиотеке какого-нибудь чертовски огромного дома, из тех, что я пытаюсь продать людям, которые воображают себя интеллектуалами. Но даже они на самом деле не будут эти книги читать. Просто хотят, чтобы так думали их друзья.

Хьюго только что принизил одну из главных радостей в жизни Эдварда до уровня предмета интерьера, и я борюсь с желанием вылить ему на промежность что-нибудь горячее. Как раз вовремя, Стэнли подает суп. А Лорду Байрону приносят толстую свиную сосиску, порезанную на кусочки. Он одобрительно обнюхивает еду и приступает к трапезе. Ложка с супом Хьюго замирает в опасном положении, на полпути между тарелкой и ртом, и я сразу понимаю, что настал момент истины. Момент, когда судьба Хьюго будет решена, момент, когда он не сможет смолчать. И пробил час, и явился придурок.

– Поверить не могу, что ты позволяешь собаке есть за столом. Не слишком гигиенично, разве нет?

Хьюстон, у нас проблема. Я наблюдаю, как огромная капля супа неотвратимо падает с ложки Хьюго и приземляется на его кислотно-розовую рубашку. Это кроваво-красный борщ, и теперь кажется, что на груди у него маленькая рана. Впрочем, вечер только начался, судя по разговорам Хьюго и набору приборов на столе, у него все шансы вскоре получить и настоящую.

– Лорд Байрон всегда ужинает с нами, за столом, и не беспокойся – он полностью привит, так что вряд ли чем-то от тебя заразится.

Вид у Эдварда дружелюбный, но тон ледяной. Его терпение наконец лопнуло. В этот момент большинство людей бы поняли намек, сменили тему или просто заткнулись. Но не Хьюго. И он выбирает себе в союзники наименее подходящего человека. Он поворачивается ко мне.

– Тебе не кажется глупым, когда хозяева обращаются со своими животными, как с людьми?

– Конечно, Хьюго, – отвечаю я. – Меня поражает, когда совершенно разумные на первый взгляд хозяева считают, будто могут обращаться со своими кошками и собаками насмешливо, будто они – люди. Ведь абсолютно ясно, что Лорд Байрон куда умнее большинства людей, и я уверена, что его манеры безупречны.

Хьюго гомерически хохочет (слово дня – смеяться громко или не в меру), а это не самый лучший ответ.

– Рони предупреждала меня, что у ее сестры эксцентричные друзья. А по-моему, вы все просто чокнутые.

Уверена, Леди Т. бы крайне неодобрительно отнеслась к удару кулаком одним из гостей другого, так что, если это продолжится, мне, возможно, придется сесть себе на руки.

– Уверяю тебя, у меня не было намерений тебя веселить.

Хьюго снова находит мой ответ безмерно забавным и хрюкает от смеха, словно трюфельная свинья-кокаинщица. Эдвард наблюдал за разговором с плохо скрываемой яростью из-за хамства Хьюго, но теперь в его глазах сверкнуло озорство. Он спрашивает у Хьюго почти доброжелательно:

– А почему именно ты считаешь нас «эксцентричными»?

– Ну, для начала, вы носите одежду, которую большинство нормальных людей сочтет маскарадным костюмом!

Хьюго явно считает себя остроумным и мудрым. И он еще не закончил.

– И высказываете убеждения, в которые явно не верите сами, просто привлекаете внимание эпатажем.

Я раздумываю, сочтет ли он резкий удар по яйцам в равной мере шокирующим и развлекающим.

– Например? – Эдвард побуждает Хьюго открыть рот еще шире, чтобы поглубже запихнуть туда свою ногу. Хьюго откидывается на спинку стула и готовится изречь очередную мудрость.

– Например, вся эта история с собаками. Согласен, они довольно милые, эти избалованные песики, – он снисходительно машет рукой в сторону Лорда Байрона, – но они слишком маленькие, чтобы считаться нормальными собаками.

– А как насчет волкодава Маши? Это «нормальная» собака? – спрашивает Хелен, которая слушает разговор с возрастающим раздражением.

– Ну, это совсем другое дело! – поворачивается ко мне Хьюго с развратной улыбкой. – Размер имеет значение, – он поднимает пустой бокал, показывая, что ему нужно долить еще вина, и продолжает: – Но, разумеется, большинство этих избалованных собачонок лишь заменяют детей людям, которые не хотят брать на себя настоящую ответственность.

Повисает короткая, но крайне неловкая пауза, но потом Рони объясняет:

– У Хьюго есть маленькая дочка, Софи. Она живет с мамой, но приезжает к нему на каждые третьи выходные.

Я скорее чувствую, чем вижу тревожные взгляды, и все в моем направлении. Под столом Эдвард берет и слегка сжимает мою ладонь. В этот момент я извиняюсь и выхожу из-за стола. В безопасном укрытии прекрасной уборной Епифании я пытаюсь сморгнуть подступающие слезы вины. Стены маленькой комнатки покрыты странными и чудесными картинками, вырезанными из журналов, вдохновляющими и жизнерадостными цитатами и всем остальным, что понравилось Епифании. Подоконник заполнен китчевыми безделушками, а маленькое окошко обрамлено гирляндой огоньков в форме цветов, которые отражаются в зеркале на двери. Женщина, которую я вижу в зеркале, – эгоистичная, жалеющая себя дура, немногим лучше кошмарного Хьюго. Это изысканное молчание – полностью моя вина.

Сегодня моему сыну исполнилось бы четырнадцать, и все эти годы я обрекала своих друзей. Обрекала на болезненную осторожность из страха задеть мои чувства, и понадобилась бесцеремонность Хьюго, чтобы до меня наконец дошло. Моя скорбь превратилась в одержимость, дурную привычку, как истрепанное до дыр детское одеялко, с которым я спала слишком долго. Хватит. Я снова смотрю в зеркало и пытаюсь представить, каким бы увидел мое лицо незнакомый человек. В нем есть все необходимые компоненты, чтобы казаться относительно привлекательным: зеленые глаза, полные губы хорошей формы и ровный, прямой нос. Но во взгляде нет жизни, и глубоко въевшееся поражение виднеется в каждой черте. Женщина в зеркале – не я. Она – лишь призрак, которому я позволила занять свое место, и я больше не хочу ею быть. Я хочу стать прежней Машей, которая, дай бог, по-прежнему прячется где-то внутри меня, висит на кончиках пальцев. Возвращаясь в столовую, я сталкиваюсь с Епифанией, которая уносит суповые тарелки обратно на кухню. Она встревожена.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Хватит.

За столом Стэнли раскладывает ризотто с горошком и мятой. Съев немного, Хьюго начинает сморкать нос в салфетку. Леди Т. крайне резка на тему «некрасивого поведения за столом», и, уверена, она бы определила это именно так. Но Епифания явно задалась целью быть радушной хозяйкой до последней капли крови: она поворачивается к Хьюго.

– Хьюго, расскажи, какой дом тебе было продать сложнее всего?

Она старается изобразить искреннюю заинтересованность, несмотря на тот факт, что с момента появления Хьюго говорил непрерывно, восторженно и исключительно о себе. Единственными передышками от этого безжалостного хвастливого монолога были периодические обидные и дурацкие замечания, направленные в сторону одного из ее гостей.

– У меня никогда не возникало сложностей с продажей недвижимости.

Почему мы не удивлены?

– У меня особый талант. Нужно просто знать, о чем говорить покупателям и о чем умолчать.

– Но разве сейчас не существует определенного свода правил, созданного, чтобы защитить нас, простых смертных, от коварных агентов по недвижимости с их заманчивыми описаниями и ловко обрезанными и отредактированными фотографиями? – спрашивает Хелен, которая подумывает о переезде.

– Говорят, такой документ существует, но меня это не слишком волнует.

Хорошие манеры Хьюго иссякают прямо пропорционально объему вина, которое он заливает себе в глотку. Притом что вежливость изначально не была его сильной стороной. Он продолжает миссию, покоряя нас своей потрясающей, престижной работой.

– Но, я вам скажу, у меня было несколько рискованных моментов.

– Не сомневаюсь, что скажет, – шепчу я Эдварду.

Хьюго выдерживает эффектную паузу, поправляя рукава своей жуткой розовой рубашки, и я замечаю у него на запонках слова «взболтать» и «смешивать» – агент 007 бы им гордился.

– Однажды я приехал показывать дом чуть раньше, чем нужно. Ожидая потенциальных покупателей, я решил проверить ящики с нижним бельем в хозяйской спальне. Я видел продавцов, и жена была в прекрасной форме. Я предполагал увидеть «Ля Перла», «Ажен Провокатор» и немного «Энн Саммерс» для пикантных поездок на выходные. Я неплохо разбираюсь в женском нижнем белье, особенно в том, как его снимать.

Хьюго мне подмигивает. Опять. Но на этот раз в ход идет и потная рука, которая ложится мне на бедро. В такой критической ситуации желание ударить Хьюго становится особенно сильным. Мои запасы любезности иссякают окончательно, я начинаю закипать. Эдвард задыхается от смеха, а Епифания залпом выпивает бокал. Альберт пристально всматривается в ризотто, а Рони с обожанием глядит на Хьюго, совершенно не замечая, что все остальные считают его заносчивым развратным болваном. Хьюго искренне верит, что мы все восхищены его дерзостью, и продолжает:

– В общем, я только начал, как домой неожиданно вернулась хозяйка и чуть меня не поймала.

– Какой ужас! – Стэнли откидывается на спинку стула и изумленно качает головой.

– Полностью согласен, приятель! – Хьюго не совсем понимает, что имеет в виду Стэнли. – Я успел лишь быстро просмотреть один ящик, когда она ввалилась.

Стэнли подается вперед и пристально смотрит на Хьюго тяжелым взглядом.

– Ты правда считаешь, что людям твоей профессии допустимо копаться в личных вещах клиентов?

– Я называю это рабочими преимуществами, приятель. Рабочими преимуществами.

На мгновение наступает неловкое молчание, когда каждый из нас, кроме Рони, пытается определить, должны ли мы по-прежнему соблюдать вежливость, или черта пройдена и, несмотря на советы Леди Т., пора сбрасывать перчатки. Первым решается Стэнли.

– Ну, а я бы назвал это мерзким копанием в нижнем белье, – тихо говорит он, с отвращением покачивая головой.

Хьюго слегка сбит с толку. Ему никогда не приходило в голову, что кто-то может поставить под вопрос его абсолютное великолепие, в котором он убеждается все сильнее с каждым выпитым глотком вина.

– Приятель, не будь таким серьезным. Попробуй рискнуть, хоть раз в жизни.

Теперь Хьюго разговаривает немного медленнее, мужественно пытаясь не путать слова, из-за избытка алкоголя предложения выскальзывают у него изо рта с опасной скоростью, и все усилия напрасны.

– Я принесу десерт, – выдавливает Стэнли сквозь сжатые зубы.

Через несколько минут Хьюго становится поразительно похож на бывшего советского президента Михаила Горбачева. Допившись до бессознательного состояния, он падает лицом в черносмородиновый мусс, и когда его поднимает заботливая Рони, у него на лбу появляется изысканное пурпурное родимое пятно. Он громко храпит, пока остальные курят и пьют кофе, и опасно раскачивается на стуле. От падения его спасает только Рони, которая следит и поддерживает его, словно куклу чревовещателя.

По словам Леди Т., любой инцидент за столом должен «по возможности игнорироваться хозяином, хозяйкой и гостями». Все мы, возможно, кроме Рони, с восторгом игнорируем Хьюго. Рони рассказывает всем о своем новом увлечении – ракс шарки, египетской разновидности танца живота, и предлагает станцевать, когда мы в следующий раз соберемся вместе.

– Не приведи господь, – шепчет Хелен. – Уж лучше у меня будет цистит.

Наконец Рони заказывает такси и пытается поднять Хьюго на ноги. Альберт галантно приходит ей на помощь и поддерживает его, пока Рони накидывает тому на плечи пальто. Пока Альберт ведет Хьюго к выходу, Рони сжимает мою руку.

– Прости. Он не хотел ничего плохого – насчет собак и детей. Просто напился.

Похоже, она всерьез расстроена, и я чувствую себя ужасно. На помощь приходит Эдвард.

– Не глупи, милая! – говорит он, утешительно обнимая ее за плечи. – Это все вино. В любом случае, мы почти не смогли разобрать, что он там говорил.

Я обнимаю ее, прежде чем она выходит на улицу вслед за Хьюго и Альбертом.

– А Альберт наконец оживился, впервые за вечер. И все благодаря отъезду Хьюго! – говорит Эдвард нам с Епифанией, пока мы безуспешно пытаемся не хихикать, глядя, как Хьюго отчаянно висит на Альберте, который выглядит все более смущенным и раздраженным. Лорд Байрон, наблюдающий за происходящим с явным презрением, спокойно подходит к Хьюго и мочится ему на ногу. Кроме меня этого никто не замечает, и, я думаю, в данном случае леди Т. оправдала бы мое поведение – береженого бог бережет. Я предпочитаю смолчать.

После неловкого отъезда Хьюго и Рони мы все поздравляем Епифанию с ее необыкновенной любезностью перед лицом крайней провокации и благодарим Епифанию и Стэнли за гостеприимство. Еще одно такси приезжает – за Хелен и Альбертом, и посреди сердечных прощальных объятий и поцелуев Альберт, из которого обычно не вытянуть ни слова, подмигивает мне и бормочет:

– Ох уж этот Хьюго! Полный придурок.

Эдвард и Лорд Байрон провожают меня домой. На улице ясно, холодно и спокойно, и наши шаги эхом разлетаются по улице, пока мы идем, держась за руки, под широким звездным небом.

– Ты в порядке? – спрашивает Эдвард, когда мы подходим к моему дому.

– Конечно.

Я целую его в обе щеки и Лорда Байрона – в лоб. Эдвард крепко обнимает меня и пристально смотрит в глаза, словно что-то ищет. В какой-то момент я чувствую: он хочет сказать что-то еще. Невысказанные слова замирают между нами, словно выдох в ночном воздухе, и улетают прочь. Видимо, я их спугнула. Эдвард ждет, пока я открою дверь, и отправляется домой.

– Кстати, – кричу я ему вслед, – твой пес описал ногу Хьюго.

На улице еще долго слышен его хохот.

Сегодня температура воды в бассейне – 8,5 градуса, небо цвета цемента, идет сильный дождь. И сегодня я хочу наказать себя болью. Потому что завтра – канун Рождества, а значит, все должны быть счастливы. Все должны надеть колючие свитера со снеговиками, пингвинами или оленями. Должны объесться блюд из птицы, пирогов и пудингов – не меньше, чем на собственный вес. Мы должны взрывать хлопушки, смотреть «Доктора Кто» и делать вид, что нам нравятся мягкие ароматизированные вешалки для одежды, передаренные жадным коллегой в «Секретном Санте». А еще мы должны пить коктейль «Снежок». Это закон. И я буду, обещаю. Я попытаюсь быть счастливой и не замечать чувства вины, стоящего у меня за плечами, как обычно. Но в качестве искупления за завтра сегодня я должна утонуть. Почти.

В бассейне всего два человека, и никаких признаков австралийки, но если она появится, на этот раз я готова. Легкие сжимаются и болят, пока глубокая холодная вода успокаивает разум, но я осторожна и остаюсь под водой не слишком долго. Несколько лет назад я получила жестокий урок. Отсчитав на дайверских часах минуту и пятьдесят пять секунд, я всплываю обратно на поверхность и плыву к мелкой части бассейна. Дождь жалит покрытую мурашками кожу, пока я спешу обратно в раздевалку. Высушившись и переодевшись, я выхожу, сжимая в руках книгу. Книгу, взятую на случай, если я встречу австралийку. Как понимаете, у меня страсть. И как любой человек со страстью, я готова на любую хитрость. Я заметаю следы. Книга называется «Техники работы с голосом».

На пустой парковке Эдит Пиаф заводится с первого раза, и я ее сердечно хвалю. По радио детский школьный хор поет песню про оленя Рудольфа. Я переключаю на другой канал. Мой мальчик так и не пошел в школу. У него было всего два Рождества. Во время первого он был крошечным малышом, а во время второго едва понимал, что происходит. Тогда мы с Эдвардом и подарили ему лошадку-качалку. Он был слишком маленьким, чтобы кататься на ней самостоятельно, но, когда мы держали его в седле, он дрыгал ножками и визжал от удовольствия. Он не понимал, что такое Рождество, но был очень доволен подарком. Я переключаю Эдит на первую передачу, потом на вторую и уезжаю с парковки. Дождь наконец прекратился, и бледное зимнее солнце слабо сияет за перламутровыми облаками. Нужно торопиться. Через полчаса нам с Хайзумом надо быть у ветеринара, ему должны подстричь ногти. Когда я купила Эдит Пиаф, то убрала заднее сиденье, чтобы возить Хайзума. Он очень любит свое специальное транспортное средство. Уверена, что он мнит машину своей, а меня считает просто шофером.

Терпение за рулем не относится к моим добродетелям, и женщина в машине впереди меня уже раздражает. Она – тормоз, едет меньше пятидесяти километров в час. Эдит шумит на третьей скорости. Женщина должна прекратить болтовню с пассажиром и сосредоточиться на дороге. Светофор впереди зеленый, но переключится раньше, чем мы успеем до него доехать. Мои костяшки на руле белеют, и я едва сдерживаюсь, чтобы не нажать на гудок, но мне удается сдержаться. Зато я кричу. Она ведь все равно не слышит. А мне от этого легче. Как и ожидалось, светофор переключается на красный, мы останавливаемся прямо перед ним, и я заканчиваю свою обличительную тираду сочным тройным эпитетом. Мужчина в соседней машине заинтригован. Надеюсь, он не умеет читать по губам. Возможно, мне снова следует сделать вид, что я пою. Уверена, что женщина в машине передо мной включила нейтральную передачу и подняла ручник, но я также не сомневаюсь, что она ни разу в жизни не разворачивалась в дрифте. А это было одной из первых вещей, которые я попыталась сделать, когда я сдала экзамен и папа доверил мне свой «Мини». Он не замечал царапины от столкновения со столбом целых два дня. У машины передо мной небольшая вмятина в заднем крыле. Наверное, кто-то врезался в нее, пока женщина раздумывала.

Мы приезжаем в ветеринарку на несколько минут раньше назначенного времени и проводим еще полчаса в очереди, пока два дежурных врача разбираются с записью, переполненной перед праздниками, – владельцы опасаются баснословных счетов за вызов в выходной день. Хайзум предпочел бы здесь не присутствовать. Он выражает свои чувства воем и попытками забраться мне на колени. Подобное поведение в исполнении 80-килограммового волкодава может смутить. Женщина, которая сидела рядом со мной с бойкой миниатюрной таксой на руках, пересела в другой конец помещения, неодобрительно цокая языком. После короткого молчания чья-то собака пускает газы. Сперва это почти незаметно – эфемерное пикантное дуновение, едва щекочущее ноздри. Но вскоре ситуация заметно ухудшается. Ощущается явный привкус брюссельской капусты. Очень праздничный. Разумеется, никто не говорит ни слова, но я подозреваю таксу, на чью хозяйку внезапно нападает чихота (слово дня – непроизвольное чихание). Подозреваю, что это отвлекающий маневр, который лишь подтверждает виновность таксы. Мы с Хайзумом проводим на приеме чуть дольше пяти минут, и за безболезненную процедуру я, как обычно, вознаграждаю его пригоршней печенья. Уходя, он с залихватским и гордым видом дефилирует мимо взволнованных пациентов, ожидающих приема, и наконец вырывается на парковку.

Дома он устраивается у огня, чтобы прийти в себя после сурового испытания, пока я украшаю маленькую елку, импульсивно купленную вчера – живую, потому что мне нравится запах и потому что это доказательство того, что я хочу изменить свою жизнь. Правда, пока не знаю, как именно. У меня нет плана, только ощущение. Ощущение, что того, как я живу сейчас, – недостаточно. Больше нет. И изменить это могу только я.

Это первая елка, купленная с тех пор, как погиб мой маленький мальчик. Первое Рождество без него мама и папа хотели провести со мной, но я отказалась. Сказала им, что я в порядке. Просто хочу побыть одна. Праздники были для меня как сверло дантиста на воспаленном зубе. А Рождество – хуже всего. Потому что Рождество посвящено детям – адвент-календари, рождественские гимны, походы к Санте, вертепы. Младенец Иисус – от него никуда не деться. И потому в то первое 25 декабря, охваченная жалостью к себе и гневом на безжалостное праздничное веселье, я убила Рождество. Зажгла камин в гостиной и одно за другим отправила в огонь все рождественские украшения, что были в доме. Бросила туда все рождественские открытки, все полученные подарки – даже не распечатав. Я пялилась в огненный ад, наблюдала, как сворачивается и крошится бумага, тает пластик, разлагается фольга и взрывается на осколки стекло. И я пила водку. Много водки. Пришел Эдвард и обнаружил, что я выпила уже полбутылки и собираюсь отправить в огонь большую пуансеттию, подаренную соседом из лучших побуждений. Эдвард никому ничего не рассказал. Но предупредил, что если еще хоть раз застанет меня в таком виде, то расскажет всем не только что я напилась и поджигала вещи, но и что я обмочила штаны и меня вырвало на ковер. Я в этом сомневаюсь, но сказать наверняка не могу, так что пришлось поверить Эдварду на слово и переключиться на уличные костры.

Когда я была маленькой, елку всегда отдавали в мое распоряжение. Папа накручивал на ветви гирлянду, вешал на верхушку ангела и передавал дерево мне. Я – единственный ребенок двух единственных детей. Когда я появилась, родители были в восторге, я бы даже сказала, в чрезмерном. Не сказать, чтобы я была избалованной, но меня растили, так сказать, на очень длинном поводке. Энергичный ребенок, полный странных идей и ярких мечтаний, я в одиночку разыгрывала спектакли и пантомимы перед родителями, куклами и плюшевыми медведями, а мои воображаемые друзья превосходили числом реальных. Подозреваю, что мои прекрасные, чувствительные, консервативные родители были изумлены сумасбродной и эксцентричной дочерью, созданной комбинацией их генов. Когда я заканчивала наряжать елку, она обычно выглядела словно взрыв на фабрике мишуры, а однажды я украсила ее прищепками для белья. Но надо отдать папе и маме должное – они никогда ничего не переделывали. Не дожидались, пока я свернусь калачиком и засну, чтобы придать елке более традиционный рождественский вид.

В этом году я собираюсь украсить елку для Габриеля, чтобы немного заполнить зияющую пустоту, скрыться от воспоминаний, которых у нас так и не появилось, о рождественских вечерах, которых у нас так и не было. И с надеждой, что, может быть, однажды меня еще ждет по-настоящему счастливое Рождество.

Элис была очень осторожным водителем. Особенно если в машине находился Мэтти. А сегодня она не знала дороги и оттого была еще осторожнее, чем обычно.

– Давай, мам! Я же опоздаю.

Мэтти на пассажирском сиденье наклонился вперед, словно его поза могла ускорить движение. Они ехали на футбольный матч в школу на другом конце города, и Мэтти был в команде. До начала оставалось сорок пять минут, но Мэтти нужно было приехать заранее, хотя бы за полчаса. Элис смотрела на дорожные знаки сквозь грязное стекло, пытаясь сосредоточиться. Хорошо хоть дождь прекратился. Остановившись перед светофором, Элис попросила Мэтти снова зачитать, как ехать. Наконец! Она увидела впереди название одной из нужных улиц. Мэтти нетерпеливо топал ногами. Ему не терпелось начать водить самому, но он бы не хотел, чтобы его учила мама. Она ездила слишком медленно, слишком осторожно. Наверное, она заставит его нарезать круги по парковке первые полгода.

Они подъехали к школе на последних минутах, и Элис едва успела припарковаться, когда Мэтти выскочил из машины и побежал, закинув сумку за плечо. Элис осталась в машине. Не было никакого смысла выходить на улицу и ждать на холоде. К тому же она может наткнуться на кого-нибудь из других родителей, и придется вести светскую беседу. Элис предпочитала быть в одиночестве. Она включила радио. Детский хор пел рождественские гимны. У Мэтти был прекрасный голос, но в прошлом году его исключили из школьного хора, когда мальчишеское сопрано начало ломаться из-за наступления пубертата. В любом случае, он быстро рос, и попинать мяч или погонять на велосипедах с друзьями стало ему куда интереснее, чем репетировать тройные гармонии перед местным музыкальным фестивалем. Элис снова завела машину и включила печку. Становилось действительно холодно. Пока она пыталась найти в сумке перчатки, ей на глаза попался коричневый конверт, который она кинула туда, не открывая, когда он пришел с утренней почтой. Желудок сжался, как на качелях, когда один из детей опускается вниз. Она боялась, что старая жизнь наконец настигла ее. Пришло время расплаты за содеянное. Но Элис не хотела портить Рождество. Она откроет конверт после Нового Года. К тому же, может быть, там вообще ничего нет. Все будет нормально.

Снова пошел дождь – не сильный, но достаточный, чтобы промочить насквозь. Он стучал по крыше машины и рисовал водянистые закорючки на лобовом стекле. Элис посмотрела на часы и вздохнула. Двадцать минут до матча, а потом еще девяносто минут придется стоять на краю поля и мерзнуть, болея за Мэтти. Элис предпочла бы посетить в Рождество спектакль или концерт с его участием. В отличие от Элис, Мэтти был прирожденным артистом и любил находиться в центре внимания. Трактирщик в его исполнении имел огромный успех, когда он экспромтом заявил Иосифу: «Вы не знаете, что сегодня Рождество? У нас это самое занятое время года!» Элис натянула перчатки и застегнула горло парки.

Ну и ладно. Она утешала себя мыслью, что сегодня вечером, после чая, они будут наряжать елку. Искусственную, но выглядит она ничуть не хуже настоящей, зато без дурацких иголок по всему ковру и неудобств с утилизацией после праздников. Они всегда украшали елку вместе, и Элис любила делить эту Рождественскую традицию с сыном. Когда Мэтти был маленьким, Элис ждала, пока он отправится в кроватку, и перевешивала украшения в более равномерном порядке. Он вешал их лишь туда, докуда мог дотянуться, но теперь вырос выше Элис и сам надевал на верхушку звезду.

Матч закончился со счетом ноль – ноль. Мэтти забил единственный гол, но его не засчитал судья, который преподавал в школе принимающей команды. Мэтти по-прежнему сердился на ужасную, по его мнению, несправедливость, когда забросил на заднее сиденье спортивную сумку и хлопнул дверью машины. Элис не знала, справедливым ли было решение судьи, но была абсолютно уверена, что желтая карточка, которую он показал ее сыну после длительного и агрессивного протеста, была назначена совершенно справедливо. Она заметила, что некоторые родители тайком на нее поглядывали, и почувствовала, как краснеют щеки. Мужчина, стоявший рядом с ней, отец одного из мальчиков, игравших в команде с Мэтти, обескураженно покачал головой.

– Чертов судья, похоже, совсем ослеп! Ваш мальчик забил нормальный гол.

Элис была до нелепости благодарна ему за поддержку.

Мэтти плюхнулся рядом с ней на пассажирское сиденье с мрачным видом. Но сегодня она не хотела с ним ругаться.

– Чертов судья, похоже, совсем ослеп! – повторила она.

Мэтти очень редко слышал, чтобы она ругалась, и прекрасно знал, что она почти ничего не понимает в правилах футбола. Ухмылка, которую он пытался сдержать с подростковой гордостью, наконец прорвалась наружу, и шторм утих.

– Может, поедим на полдник рыбу с картошкой?

Элис пристегнула ремень безопасности и повернула ключ зажигания.

– Конечно.

Я часто задумываюсь о малютке Мэри. И надеюсь, что, наконец избавившись от боли, она занимается чем-то поувлекательнее мирного сна среди ангелов. Мне нравится думать, что она танцует, или скачет на батуте, или катается с ангелами на пони. Ее могила – одна из многих, которые я посещаю регулярно, на надгробном камне вырезаны лилии, и сегодня он сияет в серебряном солнечном свете последнего дня уходящего года. Сама могила украшена белой мраморной фигурой спящего ребенка, за которым наблюдают два ангела. Каждый нежный завиток на ее головке любовно вырезан из холодного твердого камня, и кажется, их вот-вот колыхнет мягчайший бриз. Сегодня, как обычно, я не могу удержаться и глажу ее спящую голову. Кажется, будто ее может разбудить легчайшее прикосновение – так близка к жизни и так давно мертва.

Разумеется, строки Китса вырваны из контекста. Вообще-то, он размышляет о самоубийстве. В том же самом стихотворении он пишет: «Смерть мне мнится почти легчайшим счастьем на земле».

Я тоже.

С тех пор, как погиб мой любимый мальчик, я думала об этом несколько раз. Не в причудливом и романтическом смысле, описанном Китсом, а просто как о самом практичном варианте. Просто прекратить проживать жизнь, которая мне больше не нужна. Я никогда не хотела детей. Мой сын был незапланированным, а его отец не стал любовью всей моей жизни. Они оба были ошибкой. Но если один утратил свой блеск быстро, как рождественская мишура на Новый Год, то второй зажег неожиданную искру страха и наслаждения. Я боялась нашей встречи. Но беспокоилась напрасно. Мой страх, словно песчинка в раковине, превратился в любовь, чистую и идеальную, как жемчужина, едва я увидела его сморщенное личико. Он был ангелом, и я назвала его Габриель. Но я не родилась заново и не превратилась за одну ночь в идеальную няню. Я не собиралась «остепениться», жить размеренной жизнью и по-прежнему не слишком любила детей, но этот крошеный мальчик стал моей жизнью. Я неистово полюбила его, компенсируя то, что недостаточно сильно обрадовалась ему сначала.

Его смерть стала моим апокалипсисом.

На смену первой, жгучей боли пришли дни темноты, упадка, оцепенения, а потом агония вернулась. И так началась бесконечная, неудержимая карусель. Мучительные дни ада на земле, когда я плакала до тошноты и крови в горле, сменялись бесчувственными днями смерти заживо, когда я даже не могла выбраться из кровати. Когда Габриель умирал, меня не было рядом. Я подвела его. И никогда не узнаю, звал ли он на помощь, боролся ли. Случилось ли все быстро и безболезненно или медленно и мучительно. Именно незнание терзало меня и грозило лишить рассудка, и поэтому я выяснила как можно больше. Я стала экспертом по утоплению.

В следующем году нужно уделить больше внимания плаванию.

Чудесное кладбище, где похоронена малышка Мэри, было открыто в 1855 году. Я в курсе, потому что изучала его историю. Я провожу здесь так много времени, что решила принести пользу. Я собираюсь стать волонтером, «Другом кладбища». Учитывая мою природную нелюбовь к сборищам, я не хочу вступать ни в какие комитеты, а просто делать что-нибудь, желательно в одиночку, и быть полезной. Вполне представляю себя в качестве гида, буду показывать кладбище людям и рассказывать об особо интересных могилах. Но прежде, чем предлагать свои услуги, я хочу убедиться, что справлюсь с работой. И теперь пытаюсь продумать экскурсию. Например, можно начать с объяснения, что кладбище было спланировано, чтобы выглядеть «натурально», с извилистыми дорожками и естественной рассадкой деревьев – была задача создать ландшафтный парк, но с элементами уютного и привычного церковного двора, соответствующего викторианским понятиям о созерцательных могилах и одомашненных мертвых. Возможно, мне придется найти способ рассказать об этом поувлекательнее, если я не хочу, чтобы мои туристы заскучали до смерти, едва зайдя в ворота кладбища.

Наверное, родители Мэри приходили к ней каждую неделю, чтобы ухаживать за могилой. Должно быть, это приносило им какое-то утешение, и я невольно им завидую. Но теперь она – часть и моей семьи. «Семьи с Того Света», как называет Эдвард людей, чьи могилы я посещаю постоянно. Я взяла их под опеку за эти годы, одного за другим, по разным причинам. Некоторых – потому что была тронута мелкими деталями на могильном камне, других – потому что восхищена красотой их памятника, а могилы третьих выглядели такими покинутыми и давно забытыми, что явно нуждались в посетителе. И все потому, что у моего собственного сына могилы нет.

Второй мой сегодняшний визит – к Милому Малышу Колину, который умер в возрасте одиннадцати лет в 1913 году и хотя бы избежал боли от потери отца двумя годами позже в кошмаре окопов Первой Мировой войны. Его камень увенчан венком из маргариток, и на нем высечены слова: «Души праведников в руках Господа». Будем надеяться.

Саппер В. В. Ральф похоронен в конце одного из рядов могил, вертикально идущих от часовни в сторону парка. Я посещаю его от имени его матери, Сары, которая, несомненно, уже и сама отошла в мир иной – на случай, если она вдруг не смогла с ним воссоединиться. Саппер Ральф умер в Месопотамии в 1917 году, от теплового удара, в возрасте двадцати двух лет. Его предали земле на британском кладбище в Багдаде, но сомневаюсь, что у Сары или его отца, Томаса, была возможность поехать к нему туда, и поэтому они воздвигли памятник на моем кладбище. Я представляю их молодого сына в бреду лихорадки, мечтающего о прохладных, утешительных руках матери на лице и стакане ледяного домашнего лимонада, пока он умирал на пропитанных потом простынях военного госпиталя в тысячах миль от дома. Разумеется, не исключено, что Сара была жуткой крикливой теткой, а Саппер Ральф мечтал о большой кружке пива и последней страстной ночи с какой-нибудь пышногрудой Глорией. Но я могу составить о них мнение лишь по немногим намекам, что у меня есть, – со вкусом оформленная могила и трогательные слова в его память.

Становится прохладно, и я собираюсь домой. Эдвард устраивает сегодня вечеринку, и мы с Хайзумом оба приглашены. Впервые за долгое время я с радостью предвкушаю Новый Год. И вообще, впервые за долгое время я пытаюсь чего-то ждать, а не тосковать по прошлому. Еще один напрасно потраченный год почти ускользнул прочь, но я решила, что следующий год будет другим. Хайзум поднимает голову – откуда-то прилетает обрывок мелодии. Он поворачивается в поисках источника звука, тянет меня за собой. Вдалеке, на высокой части кладбища, виднеется отдаленная фигура с раскинутыми руками и поднятой вверх головой. Поет. Она поет. Похоже на Салли. Я слишком любопытна, чтобы уйти, но приближаюсь к ней по круговому маршруту, чтобы не навязываться или (не дай бог!) не показаться излишне любопытной. Это действительно Салли. Похоже, она адресует свое выступление группе итальянских могил, покрытых фонариками и яркими шелковыми цветами, и взаимодействует с надгробиями, словно они – ее зрители. Мелодия мне знакома, но слова итальянские, кроме внезапных и неуместных английских ругательств. Странная, но по-своему красивая сцена. Я не знаю, остаться или тихо ускользнуть. Когда Салли берет особенно высокую ноту, Хайзум решает подпеть, запрокидывает голову и завывает, как банши, что лишает нас всякого шанса незаметно уйти. Салли видит нас и здоровается со мной легким кивком, но она полностью погружена в музыку, и Хайзум продолжает аккомпанировать с большим энтузиазмом. Когда они достигают финального крещендо, вороны врассыпную взлетают в небо из-под сени одной из пихт, и Салли низко кланяется под аплодисменты их крыльев.

Вороны улетают в сторону парка, Салли берет с одной из могил красную розу, поднимает с земли сумку и направляется к нам. Солнце опустилось совсем низко, и свинцовые облака подсвечены золотом. Хайзум приветствует Салли с обожанием, припасенным для всех, кого он ассоциирует с едой, и пытается засунуть нос в ее сумку в поисках хлеба.

– Глупый кобелина.

Она гладит его по голове и достает для него сухарик. Протягивает мне розу и берет меня за руку – от неожиданности я не сопротивляюсь, – а потом выводит из парка.

– Вы прекрасно пели, – говорю я ей.

– Он тоже! – отвечает она, кивая на Хайзума.

Вообще-то, эта женщина должна до чертиков пугать меня. Она кричит и ругается, поет мертвецам, крадет цветы с могил и явно не в своем уме. А теперь она меня трогает (помните мою нелюбовь к неуместным объятьям?). Но, кажется, она мне нравится. Она похожа на непослушную лучшую подругу из школы – она вечно втягивает тебя в неприятности, но ты все равно ее прикрываешь. Может, мы сможем работать вместе – мои экскурсии по кладбищу могли бы дополняться музыкальными интерлюдиями от Салли. В парке на траве нас ждут вороны, и Салли бросает им хлеб, словно сеет семена. Когда ее сумка пустеет, на улице становится темно, и притихший парк засыпает под покрывалом теней. Я прощаюсь с Салли на автобусной остановке и желаю ей счастливого Нового Года. Она наклоняется, целует Хайзума в голову, поворачивается и машет мне рукой.

– Идите нахрен и похлопайте в ладоши!

Лучше и не скажешь.

Сегодня температура воды 6,3 градуса, и этим утром я плаваю, а не тону. Я проплываю десять бассейнов, а потом награждаю себя чашкой кофе и черничным маффином, прежде чем отправиться на работу. С тех пор как меня постигла эпифания[5] на ужине у Епифании, я пытаюсь измениться. Рождество было непростым, как всегда, с воспоминаниями, разделенными на «до» и «после». Даже счастливые моменты, когда мой мальчик был еще жив, теперь обрамлены черным, словно траурной лентой. Но настал новый год, и теперь все будет иначе. Это не просто. Я по-прежнему зависима и порой поддаюсь беспощадной страсти. И тогда я сжимаюсь под водой, в глубокой части бассейна. Но не сегодня. Сегодня жгучая, ледяная вода на голой коже бодрит, с каждым движением напоминая мне, насколько я живая. И какое это везение. В бассейне всего несколько других пловцов. Епифании бы очень понравился мужчина, который плавает на соседней дорожке. Широкие плечи, мощные ноги, он, как бы она сказала, бороздит воду, словно олимпиец.

Наслаждение от плаванья в ледяной воде опьяняет, и я немного расстроена, когда заканчиваю дистанцию, но кончики пальцев уже начинают белеть, и пора вылезать. Высушившись и одевшись, я заказываю завтрак у Фло, сотрудницы кафе при бассейне.

– После плаванья в такой ледяной воде нужно съедать огромную яичницу с колбасой, – восклицает она, наливая мой кофе со вспененным молоком. Фло относится ко всем с материнской заботой и раздает непрошеные советы всем посетителям одинаковым безапелляционным тоном.

– Думаю, это вам и стоит заказать, – говорит она человеку, который стоит за мной в очереди. Это олимпиец.

– В другой раз, Фло, – с улыбкой отвечает он.

– Ты всегда так говоришь. Дай угадаю – американо с собой?

Я несу свой заказ к столику с видом на бассейн, пока Фло готовит его напиток. Вынуждена признать, я расстроена, что он заказал навынос. В одежде он выглядит так же хорошо, как и без нее, а в тоне его голоса есть что-то очень теплое. Теплое в смысле «сексуальное». Я вдруг понимаю, что пялюсь, и переключаю внимание на книгу по вокалу, которую ношу с собой на случай появления австралийки. Лениво переворачивая страницы, я вспоминаю, как Салли пела итальянцам на кладбище. Я совершенно не эксперт, но, насколько могу судить, поет она очень хорошо. Салли меня неумолимо притягивает. Каждый раз, когда я прихожу в парк или на кладбище, я невольно ищу взглядом ее потрепанную фигуру среди темных деревьев или могильных камней, надеясь, что она заговорит со мной или, если ее речь, как это бывает, смешается, просто пройдется рядом. Ее причуды действуют на меня успокоительно, словно оправдывают или хотя бы преуменьшают мои собственные.

Когда олимпиец уходит со стаканом кофе в руке, Фло подходит, чтобы вытереть идеально чистый столик рядом со мной.

– Он тебе как раз подойдет, – сообщает она, подмигивая. Как я и говорила: непрошенные советы. Я краснею.

Когда холодное, бархатное лекарство потекло по ее венам, она откинулась назад, на мягкое сиденье. Коричневый конверт, который она отказалась открывать до Рождества, привел ее в ужасное место. Возможно, это начало разрушения ее тщательно выстроенного мира. Она постарается скрывать это от Мэтти как можно дольше, но прошлое наконец настигло ее, и теперь придется заплатить страшную цену. Здесь и сейчас ускользнуло куда-то прочь, и ее разум засосало назад, в вакуум, пока он не попал в сеть, сплетенную из воспоминаний далекого прошлого.

Как она целовала темные влажные завитки и считала крошечные пальчики на руках и ногах, когда впервые взяла Мэтти на руки. Медсестра улыбнулась и сказала, что он весит 3200 граммов…

Далекое весеннее утро, Мэтти плачет у реки. Она поцелуями сушит его слезы, горячие и соленые. Кусочки хлеба для кормления уток все еще зажаты в его пухлых детских пальчиках, вместе с маленьким белым перышком…

Мэтти в школьном блейзере, слишком большом – самом первом. Блестящие черные ботинки и серые носки, натянутые до худых коленок. Так счастлив, что наконец идет в школу. До того момента она не хотела его отпускать и, возможно, держала слишком близко. Только он и она. Но в тот день она поняла, что должна отпустить его. Весь день она ждала, когда он вернется…

Шестой день рождения Мэтти. Пришли его друзья из школы, и они играли в игры – «передай посылку» и «музыкальные стулья», – и была маленькая девочка в синем платьице, которая плакала, если не выигрывала. Или платье было красным? Она тогда готовила сырные палочки и сделала торт с паровозиком.

В реальном мире у нее была ледяная рука и она ерзала на стуле, пытаясь откинуться еще сильнее, но разум оставался все там же, хватался за проплывающие мимо воспоминания.

Мэтти учится плавать в местном бассейне. Она держала его за руки, пока он изо всех сил бился своими маленькими ножками и смеялся от радости. Голубые плавки с красной полоской. Сначала нарукавники, но они быстро стали не нужны. Он научился плавать сам, как большой…

Он всегда был таким хорошим мальчиком. Счастливым мальчиком. Наверное, она была хорошей матерью, потому что он всегда был счастлив. Она приготовила ему именинный торт и научила плавать. И он не умер, как все остальные.

Большинство людей назвали бы это прекрасным весенним утром, но не я. Я ненавижу весну. Хотя и не хочу этого. Я хочу, чтобы мое сердце, как у Вордсворта, танцевало с нарциссами. Но вместо этого я угрюмо иду по стопам друга Винни-Пуха, ослика Иа. Когда деревья щеголяют свежими листьями и фонариками цветов и начинает пригревать солнце, мой мир погружается в тени. Повсюду появляется новая жизнь, а я вижу лишь, насколько она хрупка и уязвима. Для меня весна – всегда предвестник гибели.

Утята в парке – легчайшие комочки воздушного пуха, и их уносит на другую сторону пруда даже легчайший бриз. Я ужасно боюсь, что они потеряют родителей и их схватит какая-нибудь казарка или хищная щука. В полях полно хрупких ягнят – пушистые малыши с глазами-пуговками, неуверенно шагающие за матерями. Школьники приезжают на фермы и воркуют над ними с умилением, но уже через несколько коротких недель их, перепуганных и ошеломленных, загонят в фургоны и увезут на бойни (сюда школьников не привозят). Белые детские шубки окрасятся в красный, бараньи отбивные окажутся на тарелках. Весенний ягненок. Неудивительно, что я не ем мяса. А еще скачки, «Гранд Националь». Целое поле благородных лошадей – горящие глаза, блестящие шкуры и рельефные мускулы. Но стеклянные ноги. Длинные, тонкие, хрупкие стеклянные ноги. Легко ломаются, редко заживают. «Гранд Националь» всегда становится для кого-нибудь последним забегом. На это можно смело делать ставку.

Ненавижу весну.

Я работаю в одном из больших викторианских домов с видом на парк. Под ногами хрустит гравий, когда я подхожу к огромной входной двери, идеально покрашенной в зеленый цвет, с сияющими медными почтовым ящиком, ручкой, молотком и звонком. Они всегда идеально начищены – предмет особой гордости Хелен, которая работает у нас администратором. Она постоянно ворчит, что уборка не входит в ее обязанности, но отказывается доверять медь уборщице Дороти.

Внушительная передняя со вкусом покрашена в приглушенные цвета, а на полу выложен сложный узор мозаики. Витражные панели по обе стороны двери создают на плитах игру света и тени. Большая готическая вешалка для пальто и шляп прячется у стены слева от входа, а две пышные зеленые аспидистры (их любовно называют «незамужними тетками») в керамических горшках, водруженные на подставки из красного дерева, стоят по обе стороны от центральной лестницы. Слева от лестницы – приемная с огромными кожаными креслами и квадратным стеклянным журнальным столиком, где представлены журналы «Дом и сад», «Леди» и «ДжиКью» (под которыми Хелен прячет желтую прессу – журналы «Хеллоу!» и «Окей!») и большой прямоугольный аквариум со стайкой медлительных разноцветных тропических рыбок. В дальнем конце комнаты, напротив окна, – полированный деревянный стол, за которым сидит Хелен. Она говорит по телефону.

– Сочувствую, что у вас такие ужасные боли… Вы можете сегодня? Мы могли бы найти для вас время в 2:30, если это так срочно, – перемена тона почти незаметна, но раздражение явно отображается на лице. – Значит, в это время вы у парикмахера? – Хелен прикрывает трубку рукой и шипит мне: – Значит, не такие уж «неописуемые мучения» и «приступы боли»?

«Парк Клиник» предоставляет три вида лечения: психотерапию, физиотерапию и акупунктуру. Хелен говорит, что нас нужно называть «Проблемы, прогрев и проколы». Я – психотерапевт. Переучилась, когда ушла из совета, наконец пригодилось психологическое образование. Епифания сказала, это словно поджигатель стал пожарным, но на самом деле это было частью моего плана по выживанию. Когда умер Габриель и я начала изучать, как тонут люди, однажды я зашла слишком далеко и чуть не погибла. Вода была очень холодной, и я провела внизу слишком много времени. Меня вытащили как раз вовремя, и я сделала вид, будто это была глупая случайность. Но знала, что на самом деле это было нечто большее, и извлекла для себя ценный урок. Я борюсь за жизнь и не хочу умирать. Проблема была в том, что я зависела от собственных эмоций, – мне не хватало контроля, и иногда скорбь одолевала силу воли.

Поэтому я придумала план по выживанию. Первым делом я взяла Хайзума. Его бы я никогда не оставила – он теперь любовь моей жизни. Затем я выучилась на психотерапевта. Научилась понимать свои эмоции, и с этим знанием пришла определенная степень контроля. Я никогда никому не рассказывала, как чуть не утонула, даже когда сама посещала специалиста в рамках профессионального образования. Честно говоря, мне стыдно, и я от себя такого не ожидала. У меня много слабостей, не всегда приятных – я нетерпеливый водитель, я устраивала пожары, я люблю макать в чай печенье, – но пораженцем я никогда не была. А утонуть, умышленно или по неосторожности, – явное пораженчество. Мой план по выживанию сработал, и я жива. Но теперь я хочу большего. Я не хочу, чтобы моя жизнь определялась чьей-то смертью, пусть даже единственного сына. Хайзум помог мне не умереть, но теперь я хочу снова жить, а не выживать. Даже весной.

Владелица клиники, Джорджина, – психотерапевт и живет в большой квартире на верхнем этаже с тарантулом по имени Мэрион и серым попугаем жако по имени Мориарти (она считает их гораздо более приятной компанией, чем ее бывший муж, и в спальне с ними куда меньше мороки). Джорджина – эффектная амазонка с пышной копной седых волос и пронзительными синими глазами, ей около шестидесяти. Она носится по клинике, как фанатичный турист, и болтает, словно старый радиоприемник. Я никогда не видела ее в другой одежде, кроме врачебного халата и/или военных штанов с ботинками «доктор Мартинс», а зимой она носит огромные толстовки, потрепанные, словно их изгрызла стая злобных мышей.

Феннель, мастер по акупунктуре, ее полная противоположность – нервная и хрупкая, она напоминает бобовый росток в шляпке. Феннель носит унылые однотонные комплекты с длинными, узкими вельветовыми юбками, сочетая их с яркими полосатыми колготками (едва заметными над удобными туфлями на плоской подошве) и висячие этнические сережки, которые, как она считает, добавляют ее стилю жизнерадостности. Она ошибается. Она напоминает безумную тряпичную куклу, и я при любой возможности избегаю ее. Я бы ей и пуговицу пришить не доверила, не то что засовывать в меня иголки.

Мой кабинет находится за приемной, и из него открывается прекрасный вид на сад. По-моему, там очень уютно, но Хелен называет это бардаком. Но беспорядок тщательно спланирован. Я точно знаю, где что лежит, и никому нельзя переставлять вещи. Если это случится, я сразу узнаю. Полированная поверхность стола из древесины грецкого ореха почти полностью скрыта под ноутбуком, одиноко стоящим среди книг, листами бумаги, чашей со старыми стеклянными шариками, фотографиями моего любимого мальчика и Хайзума и тяжелым лаковым телефоном. Еще там стоит маленькая аспидистра, племянница одной из незамужних теток, в побитом горшке с синей глазурью, украшенном довольно приторными херувимами, и большой стеклянный снежный шар с изображением Парижа. Если мне нужно прийти в себя после работы с тяжелым клиентом, прикосновения к холодной гладкой сфере действуют успокаивающе, а несколько поворотов ключа и легкое встряхивание пробуждают волшебный музыкальный мир, в котором я могу забыться, пока не перестану хмуриться. Еще я имею обыкновение предлагать особо проблемным клиентам заглянуть в его глубины и расслабиться, чтобы выиграть немного времени и придумать хотя бы отдаленно конструктивный ответ вместо единственной реакции, которая приходит в голову: «Бога ради, отстань от меня и займись чем-нибудь полезным!»

Напротив двери – большой открытый камин с блестящими зелеными и синими изразцами и резным деревянным обрамлением. Над ним большая репродукция в раме: девушка во вздымающемся на ветру платье и широкополой соломенной шляпе выгуливает на поводке двух грейхаундов. На заднем плане виднеются холмы и светло-голубое небо с пышными кремовыми облаками. Это знаменитая картина Чарльза Веллингтона «Диана в горах», и она никогда мне не надоест. За рабочим столом я сижу на довольно потрепанном вращающемся стуле, а еще в кабинете стоят два удобных кресла с высокой спинкой и мягкий диван. На маленьком круглом столике между диваном и одним из кресел стоит коробка с бумажными салфетками, кувшин воды и стакан. А в нижнем ящике моего стола лежит бутылка водки.

Жужжит интерком, и Хелен сообщает о приходе моего первого клиента. Люди приходят ко мне по абсолютно разным причинам. Некоторым я даже помогаю справиться с тяжелой утратой. Это самые непростые клиенты. Потерпев сокрушительное поражение в работе с собственной потерей, я чувствую себя словно толстый диетолог или мозговой хирург-амбисинистр (слово дня – человек, который не владеет ни правой, ни левой рукой). Я словно избитое, но правдивое клише, как строитель, который никак не может перестроить собственную кухню, или парикмахер, у которого вечно нет времени уложить собственные волосы. Сегодня я принимаю Эррола Гринмана, и моя единственная проблема с ним – пытаться сохранить серьезное лицо. Я открываю ему дверь, он заходит и устраивается на мягком диване. На нем, как обычно, простая серая рубашка, расклешенные джинсы и жилет, который, похоже, связала ему мама. Эрролу сорок три года, он по-прежнему живет с родителями, и у него никогда не было женщины. Или мужчины. Или друга. Он собирает куклы «Экшн Мэн» и посещает съезды их любителей. Ест еду только белого, красного или коричневого цветов и никогда не мешает эти два типа на одной вилке. Но самое удивительное, что Эррол посещает меня вовсе не по этим причинам.

– Итак, Эррол, расскажи мне: как прошла неделя?

Эррол вздыхает и качает головой.

– Ужасно. Это происходило каждую ночь. Я так изранен, что едва хожу, и боюсь, что обо всем узнают родители. Они придут в ужас!

Когда он говорит, в уголках его губ появляются две похожих на творог капли слюны, которые растягиваются, как струны, когда он открывает рот.

Я ободряюще киваю и прошу его продолжать.

– Я уже задумываюсь, что мне стоит приковывать себя перед сном наручниками к кровати, – трагично заявляет он.

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь сдержать улыбку, которая грозит саботировать мой профессионализм.

– Ну, возможно, это поможет. Но не уверена, что могу это посоветовать. Расскажи, что именно случилось.

– Все как обычно. Всегда одно и то же. В десять вечера я пью молочный коктейль, ложусь в кровать, читаю пятнадцать минут и выключаю свет. А потом понимаю, что они забирали меня, делали ужасные, неописуемые вещи, и просыпаюсь в коридоре, на кухне или в ванной. Когда-нибудь они оставят меня в саду или вообще не вернут!

– А почему ты считаешь, что они делали с тобой ужасные вещи?

Эррол принимает кокетливый вид и театрально заламывает руки.

– Синяки. Они ужасно болят и появляются во время сна. А ночью во вторник, когда я проснулся, – он переходит на шепот, – у меня была мокрая пижама.

В этот момент я вынуждена отвести взгляд и сделать вид, будто я что-то записываю. Мне действительно жаль бедного Эррола, честное слово, но ему очень сложно помочь. Его мать подтвердила, что Эррол получает синяки, натыкаясь в темноте на мебель. Я говорила с ней с его разрешения (при условии, что я не буду вдаваться в подробности его проблемы), и она рассказала мне, что он делал так с тех пор, как был маленьким мальчиком. Но очень тяжело помочь хроническому лунатику, который настаивает на том, что он не ходит во сне, а его похищают инопланетяне. Я могла бы предложить установку камер наблюдения, которые докажут Эрролу, что в своих ночных путешествиях он заходит не дальше прихожей родительского дома, не говоря уж об открытом космосе. Но я подозреваю, что похищения инопланетянами, пусть даже вымышленные, – самое увлекательное, что происходит в его жизни, и будет довольно жестоко его этого лишить, пока он не найдет какую-нибудь не менее увлекательную замену. Непростая у меня работа.

В такие дни мне хочется быть Дианой в горах.

Хайзум со счастливым видом несется ко мне по парку, сжимая в зубах что-то красное. С заносом останавливается, едва не ударяясь об меня, и продолжает добивать добычу у моих ног. Это шерстяная шапка Салли. Я взволнованно оглядываю парк, высматривая ее неряшливую фигуру, и вижу группу подростков, столпившихся возле пруда, – они смеются и толкают невидимую мне жертву, но я сразу понимаю, что это Салли. Я хватаю Хайзума и несусь к ним (скорее вождь Аттила, чем Диана в горах). Их пять человек: мальчишки примерно пятнадцати лет в низко сидящих джинсах, толстовках с капюшонами и уродливых кроссовках. Салли нерешительно стоит в центре их отвратительного круга, с красным лицом, онемев от гнева. Ее руки наносят беспорядочные удары и шлепки, но молодые противники с легкостью от них уклоняются.

Я говорю спокойно и ровно, но мне хочется думать, что в моем голосе звучат стальные ноты, дающие понять, что связываться со мной не стоит. Моя абсолютная ярость делает меня абсолютно непобедимой.

– Какого дьявола вы здесь делаете?

– А тебе какое дело, сучка?

Это говорит лидер. Сперва было непонятно, кто из них главный. Он выглядит точно так же, как остальные. Возможно, чуть более привлекательно – он повыше других и немного самодоволен. Но потом я всматриваюсь в его глаза. Пустые, синие, как лед, глаза мертвой рыбы. Словно он уже не способен испытывать никаких эмоций и от него остался лишь холодный, словно труп, робот. Я уже слышу звуки банджо из фильма «Избавление» – парень будто оттуда вышел. Хайзуму не нравится его тон. Он встает между мной и подростками и приподнимает губы, демонстрируя потенциально опасные клыки. Это сопровождается раскатистым рычанием, расслабляющим самые крепкие кишки. Главарь группы остается на месте, на сводя с меня взгляда. Хайзум делает шаг вперед, и я кладу руку ему на ошейник. Договариваться смысла нет.

– Валите отсюда, пока мой пес не перегрыз вам глотки.

Я чувствую, что к подобной реакции он не привык. Обычно его жертвы боятся, злятся или ругаются. Теряют самообладание. Прежде чем уйти вместе с приятелями, он бросает мне сквозь зубы:

– Я тебя запомнил. Гребаная шлюха!

– Отлично. Молодец.

Салли в ужасном состоянии. Я, как могу, помогаю ей успокоительными словами, возвращением шляпы (по милости Хайзума, с несколькими дырками для вентиляции) и кружкой сладкого чая из кафе в парке. Как ни странно, Салли изъясняется вполне внятно, и, несколько раз громко высморкавшись, выпив чаю и выкурив тощую самокрутку, она рассказывает мне, что случилось.

Она, как обычно, пришла в парк покормить ворон, заметила подростков, которые собрались у кромки пруда, и услышала, как громко крякают и плещутся утки. Подошла посмотреть, что случилось, и обнаружила, что маленькие засранцы кидаются в утят пивными банками и булыжниками, украденными у смотрителя парка специально для этих целей.

– Я закричала, чтобы они прекратили, и пригрозила вызвать полицию, но они не обращали внимания. Тот урод – который возомнил себя королем говнюков – просто рассмеялся мне в лицо.

Она делает глоток чая, и Хайзум утешительно кладет голову ей на колени (скорее всего, это еще и намек на еду).

– Но потом я поняла, что он собирается переключиться на меня. Придумал новое развлечение.

Ее голос слегка дрожит, и она начинает скручивать новую сигарету. Она права. Почувствовав новую уязвимую жертву для развлечений, главарь направил стаю в ее сторону. Они сорвали с нее шляпу, перебрасывали ее друг другу у Салли над головой, а в конце концов швырнули на траву. Они вырвали у нее из рук сумку с хлебом для ворон, и двое держали ее за руки, а главарь зажал ей нос и насильно скармливал хлеб, пока она не испугалась, что задохнется. Наконец они окружили ее и грубо толкали между собой, выкрикивая оскорбления и ругательства, наслаждаясь ее страданиями.

– Дорогая, если бы не вы с кобелиной, уверена, со мной бы случилось что-нибудь ужасное.

Салли настаивает на том, чтобы угостить меня второй чашкой чая, а Хайзум получает яйцо в колбасном фарше в награду за рыцарское поведение. Она спрашивает мое имя.

– Маша.

Салли улыбается и гладит меня по руке.

– Тогда понятно, почему ты всегда на кладбище! Ты героиня Чехова – в трауре по собственной жизни.

Нужно срочно сменить тему. Для меня это неуютная территория.

– А в чем твое оправдание? – спрашиваю я. – Тратишь такое прекрасное пение на мертвецов.

Салли смеется.

– Это лучшая публика, что у меня была! К тому же, – она становится серьезной, – пение никогда не тратится впустую. И это единственная музыка, которую можно носить с собой везде и всегда.

Я пытаюсь убедить Салли сообщить о происшествии в полицию, но она утверждает, что это бесполезно.

– Они не станут меня слушать, если моя речь начнет выкидывать коленца. Просто подумают, что у старухи совсем поехала крыша. А я ужасна, когда завожусь. Веду себя отвратительно. В конце концов меня осудят за нарушение общественного порядка!

Как ни печально, скорее всего, она права. Даже если нарушителей каким-то чудом найдут и признают виновными, их так называемым наказанием скорее всего станут несколько психологических консультаций «для галочки» или двадцать минут общественных работ. Мне удается выпросить немного черствого хлеба у девушки за стойкой кафе. Я прохожу с Салли через парк, чтобы покормить ворон, и наконец мы прощаемся у летней эстрады, чтобы разойтись по домам.

– Спасибо тебе большое, дорогая. Вы с твоим прекрасным псом – мои ангелы-хранители.

Махнув рукой и улыбнувшись, она уходит домой.

Солнце еще греет, а деревья покрыты розовой пеной цветов.

Ненавижу весну.

Ее карамельная шуба из искусственного меха расстегнута, и сквозь кремовую шифоновую блузку соблазнительно виднеется леопардовый бюстгальтер. Потрясающая грудь пикантно покачивается, пока она изучает полки, прогуливаясь на каблуках-рюмочках. Я завезла Хайзума домой и отправилась в магазин купить сигареты. Я редко курю, но меня очень разозлила история с бедной Салли, и я чувствую, что мне нужен лечебный бокал вина и пара сигарет. А теперь я не могу оторвать взгляд от этой винтажной секс-сирены, которой лет семьдесят, не меньше. Она выглядит так, словно снимается в кино о собственной жизни, и наслаждается каждой минутой. Она великолепна. Длинные платиновые волосы уложены в сексуально растрепанный хвост, на шее несколько нитей жемчуга, а косметики больше, чем у Рони. Глаза густо подведены черным, тональником можно было бы укрепить маленькое бунгало, а на губах красная помада. Но эта женщина почему-то смотрится не как дама легкого поведения, а как голливудская звезда старой школы.

Я не могу удержаться и иду за ней. Она увлекает за собой. У нее в корзине свежие стейки из лосося, сметана и укроп. Я копирую ее покупки. Я хочу скопировать ее целиком. Я хочу стать ею. Она точно не закончит свои дни в доме Хэппи Эндов. Я следую за ней к витрине с вином, стараясь держаться на расстоянии, но не в силах преодолеть притяжение. Она выбирает бутылку просекко. Когда она идет дальше, я беру бутылку такого же вина. И тут она внезапно оборачивается и замечает меня. Я чувствую, что краснею. За несколько секунд я превратилась из покупателя в преследователя.

Она берет еще одну бутылку и кладет в корзину.

– Всегда хорошо, когда есть одна про запас, – с улыбкой объясняет она.

Я чувствую себя школьницей, которая встретила своего кумира. И могу лишь кивнуть в ответ. Когда она снова уходит, я остаюсь на месте, делая вид, что изучаю красные вина Италии, и пытаясь прийти в себя. Интересно, где она пряталась. За все годы, что я хожу в этот магазин, я ее ни разу не видела. Иначе я бы запомнила. Определенно. Пока я мнусь возле собачьей еды, заходит еще один покупатель. Элвис.

Сразу становится ясно, что он тоже сражен загадочной незнакомкой. Теперь она стоит у кассы, дожидаясь своей очереди, и посылает ему такую жаркую улыбку, что, кажется, вот-вот начнется пожар. Он краснеет. Берет пустую корзину и с явной неохотой уходит. Женщина извиняется перед кассиром и объясняет, что кое-что забыла.

– Я тебя пропущу, – говорит она мне, оставив покупки на кассе. – Пойду пока, принесу.

Выйдя из магазина, я позволяю себе несколько жадных взглядов на велосипед Элвиса и отправляюсь домой. Нужно срочно покурить.

Сегодня температура воды в бассейне 12,6 градуса, и солнечные лучи сверкают и блестят на поверхности воды, пока я плыву свой пятнадцатый бассейн. С тех пор как потеплело, народу становится все больше, но дети в такое ранее время сюда не приходят. Во время школьных каникул я буду приезжать в бассейн прямо к открытию. Дети в воде меня нервируют.

Я плаваю все больше и больше – чаще и дольше. Глубина по-прежнему зовет меня к искуплению, но я стараюсь не слушать. Ускоряюсь, чтобы обогнать соседку по дорожке. Она плавает неаккуратно, бьет по воде конечностями и поднимает брызги. Демонстрируя больше энтузиазма, чем эффективности, она бороздит воду с грацией кривого педального катамарана. Когда я проплываю мимо, мое лицо окатывает водой от особенно усердного гребка, прежде чем я успеваю вырваться вперед.

Олимпиец стоит на краю бассейна, надевая очки. Я плыву в его сторону и невольно замечаю, что он смотрится в плавках не менее притягательно, чем Дэниел Крэйг. Нужно не забыть рассказать Епифании. А может, и нет. Не хочу, чтобы у нее сложилось превратное впечатление. Хотя, возможно, оно как раз будет правильным. Проплыв двадцать бассейнов, я вылезаю из воды и стягиваю шапочку для плавания. У меня густые волосы, и тонкая обтягивающая шапочка из лайкры придает моей голове странную форму, немного похожую на цветную капусту. Когда я ее снимаю, наружу вырывается длинный моток темных кудрей. Такие же кудри унаследовал мой сын и никогда не соглашался их расчесывать. Олимпиец бороздит воду стремительно, как морской котик, а «педальный катамаран» отдыхает, тяжело дыша, схватившись за бортик в глубокой части бассейна.

В кафе Фло занимается компанией молодых мам и их малышей. Пока я жду очереди, передо мной мама пытается справиться с маленьким мальчиком, который изо всех сил старается от нее улизнуть, и капризной малышкой в коляске, которая стянула оба носочка и бросила на пол. Мальчик вырывает руку и несется к двери, его мама роняет сумку, рассыпая мелочь. Одна из других мам, которая уже сидит, вскакивает и хватает извивающегося беглеца, пока я помогаю его маме собрать с пола содержимое сумки. Когда я протягиваю ей монеты, она смотрит мне в глаза, и я вижу молодую женщину с посеревшим от усталости лицом. Но у нее в глазах мелькает узнавание.

– Я вас знаю.

Странное дело. Я понятия не имею, кто она такая. Неуверенно улыбаюсь, пытаясь выиграть время на размышления, но понимаю, что не вспомню ее.

– У вас большая собака.

Да. Но кто она такая?

– Вы нашли моего мальчика, когда он убежал на кладбище. Он упал и ударился головой.

Мама Джейдена. Она заказывает у Фло чашку кофе и стакан молока.

– Наверное, вы подумали, что я плохая мать, раз вот так потеряла Джейдена.

Справедливое обвинение, но я никогда в этом не признаюсь.

– Давайте помогу вам с подносом.

Я несу поднос к столику, где Джейден с счастливым видом ковыряется пальцем в горстке сахара. Его мама ставит перед ним стакан молока.

– Поздоровайся, Джейден. Это та тетя с большой собакой.

Он не вспомнит. Это было несколько месяцев назад. У Джейдена загораются глаза, и он хлопает в ладоши.

– Собачка! Собачка!

Его мама с уставшим видом отодвигает от стола стул и садится.

– Джейден любит собак. Но мы не можем завести себе. Не в квартире.

Судя по мешкам под глазами, ей не хватит сил и на золотую рыбку, не говоря уж о собаке. Я уже собираюсь уходить, но она прикасается к моей руке.

– Я не плохая мама, – она говорит это тихо, но в голосе слышится сталь, и я вижу в глазах отблески обороны.

– Я и не говорила…

Она перебивает меня:

– Вам и не нужно было. Это было написано на лице.

Она делает глоток кофе и продолжает.

– Я приходила на могилу к маме. Мы похоронили ее неделей раньше, и мне было… Непросто, – ее голос срывается, и я понимаю, что боль утраты еще сильна. – Он был рядом, а потом я подняла взгляд, и… Вы сами видели, какой он шустрый.

Я чувствую, что краснею. Улыбаюсь, хотя чувствую себя ужасно неловко. Мне стыдно. Я возомнила, будто мое горе дает мне право осуждать, и встала на путь фарисейства. Но эта женщина меня с него сбила.

Мне удается выдавить лишь: «Очень сочувствую насчет вашей мамы». Мама Джейдена благодарно кивает и поворачивается к подругам, милосердно отпуская меня. Мне хочется поскорее уйти домой, но за нами наблюдала Фло, и я знаю, что она не отпустит меня без комментариев, поэтому возвращаюсь к стойке и заказываю большую кружку чая.

– Я принесу.

Я сажусь как можно дальше от компании мам с детьми, осторожно кладу перед собой книгу и смотрю на бассейн, где по-прежнему плавает Олимпиец. Интересно, свободен ли он. Я подумываю растянуть чай подольше в надежде, что он может зайти в кафе после плавания, но быстро отказываюсь от этой идеи, потому что уже на грани опоздания на работу. К тому же мой нынешний джемпер немногим соблазнительнее чехла для чайника. Он сел при стирке, и рукава стали слишком короткими. Если – а это гигантское «если» – я собираюсь попытаться завести знакомство со столь привлекательным мужчиной, как Олимпиец, нужно хотя бы убедиться, что я не выгляжу как ходячая барахолка. Подбегает Фло и с грохотом ставит на стол дымящуюся кружку черного чая.

– Сейчас еще принесу кекс. Думаю, ты не откажешься.

– Спасибо, Фло.

Она берет книгу и читает название, с удивлением и изрядной долей веселья.

– «Смерть в Викторианскую эпоху». Ну и ну! Не слишком радостно. Тебе стоит попробовать что-нибудь полегче.

– Это для учебы. Я собираюсь водить экскурсии на кладбище.

На лице у Фло отображается ужас. Запах гари гонит ее обратно к прилавку прежде, чем она успевает высказать свой испуг, но вскоре она возвращается с моим кексом.

– Немного подгорел по бокам, но я намазала его маслом, – Фло наклоняется ко мне. – Так что там случилось? – она слегка кивает головой в сторону столика Джейдена.

Час расплаты за кекс.

Я вздыхаю.

– Мы друг друга не поняли. Это случилось какое-то время назад, но, видимо, я ее расстроила. Возможно, повела себя немного грубо.

Фло хлопает меня по руке.

– Не переживай, милая. Что было, то прошло.

У прилавка образуется очередь, и Фло возвращается на рабочее место, дав мне прощальный совет:

– Ешь кекс, пока не остыл.

Элис проснулась, дрожа от липкого холода. Тошнота накатывала волнами, маленькими, но постоянными, с периодической внезапной рвотой от какого-нибудь вкуса или запаха. Руки и ноги казались свинцовыми – раздутыми и обессиленными от ядовитого коктейля, ползущего по венам. От нее осталась лишь кожа да кости. Одежда жалким образом висела на костлявых плечах и бедрах, а лицо приобрело цвет сырого рубца. Какого черта она себя на это обрекает? Стоит ли оно того? И что будет с Мэтти? Он пытался делать вид, что все хорошо, с типичной подростковой бравадой, но она видела страх и беспокойство в его глазах.

«Элпи, элпи, элпи». Слова возникли у нее в голове, словно выброшенные морем на берег старые куски древесины. Когда Мэтти был маленьким, он любил играть в игру. Широко открывал глаза и делал вид, что боится. Рисовал указательными пальчиками картинки в воздухе и шептал слова: «Элпи, элпи, элпи». Всегда одно и то же – она так и не поняла, что он имел в виду. Снова и снова, в определенный момент он замирал и отчаянно хотел, чтобы она присоединилась, заполнила недостающие детали. Но эту загадку ей так и не удалось разгадать, как и тайну маленьких белых перышек, которые она иногда находила в его карманах.

Может быть, порой его страх был настоящим, а не вымышленным.

В лесу темно и холодно, и в тишине гремят ружейные выстрелы. Я в домике, а кролик съежился снаружи. Он прижимается к земле, пытаясь сделаться как можно меньше. Я не могу открыть дверь. Царапаю, скребу, пинаю, кричу. Пальцы разбиты в кровь, ногти сорваны. Дышу быстро и поверхностно, не в силах набрать достаточно воздуха. Последний выстрел – и тишина. Дверь открывается. Охотник попал точно в цель, прострелив затылок. Но передо мной не убитый кролик, а тело маленького мальчика. Габриэля.

А потом я просыпаюсь.

Кошмар всегда повторяется в мельчайших подробностях, но ужаса от этого не убавляется. Светящиеся цифры часов на прикроватном столике говорят мне, что сейчас 3:37 ночи, темноту и покой нарушает лишь храп Хайзума. Я вылезаю из кровати, он мгновенно просыпается и подходит ко мне. Опускаю пальцы на его теплую голову, он печально вздыхает и лижет мою соленую руку. Я насквозь промокла в холодном поту и трясусь в прилипшей к телу пижаме. В противоположном конце коридора открыта дверь в комнату Габриэля, и я вижу силуэт лошадки-качалки в лунном свете. Жаль, что она не качается. Лучше призрак Габриэля, чем вообще без Габриэля. Хайзум плетется за мной по коридору, я опускаюсь на деревянный пол рядом с качалкой. Толкаю ее, закрываю глаза и пытаюсь представить, что на ее спине сидит мой маленький мальчик, использую монотонное поскрипывание, чтобы пробудить в памяти картины прошлого. Не плоские, замороженные изображения с фотографий, но живые, дышащие воспоминания – отрывки из прошлой жизни. Когда умер Габриэль, я собрала, словно драгоценные сокровища, малейшие доказательства его существования. Я нашла наполовину съеденное печенье с кремом под одной из диванных подушек. На нем еще оставались следы зубов Габриэля. Я хранила его, пока оно не покрылось синей плесенью и не рассыпалось у меня в руке. Это бы не продлилось так долго, если бы у меня тогда был Хайзум. Он устроился у моих ног и нетерпеливо двигает внушительной задницей на неудобных досках.

Наконец я оставляю лошадку в покое. Мне холодно и жестко, но я не могу заставить себя двигаться. А потом я слышу ее. Ритмичную, живую, радостную песню группы «Ти-Рекс», которую я ставила Габриэлю еще с тех пор, как он пинался у меня в животе. «Я люблю буги». Я полюбила ее с тех пор, как посмотрела фильм «Билли Эллиот». И Габриэль тоже. С тех пор как он научился стоять, он начинал качаться, трястись и размахивать руками, как только ее слышал. Он тоже любил буги. Я понимаю, что музыка играет лишь у меня в голове, но это ненадолго. Вскоре я уже внизу, и изо всех колонок доносится «Ти-Рекс». Жаль, что я не пускаюсь в пляс прямо в пижаме.

Эдвард был отцом Габриэля. Он посещал со мной занятия для беременных и придерживал мои волосы, когда я сидела над унитазом из-за утреннего токсикоза. Это Эдвард мерил шагами коридор у родовой палаты во время моих схваток, и он стал первым человеком, который взял Габриэля на руки и поприветствовал его в нашем мире. Он менял подгузники, читал сказки, кормил по ночам и говорил мне, что все будет хорошо, когда у меня кружилась голова от недосыпа и я была вся покрыта детской рвотой. Эдвард был отцом Габриэля во всех смыслах, кроме биологического, – мелкая деталь, которая не имела для нас никакого значения.

Эдвард – тот самый брат, о котором я всегда мечтала и которого мне так и не смогли дать родители. Мы очень похожи, и оба испытываем трудности с эмоциями. Например, признать любую собственную слабость нам так же стыдно, как идти на каблуках и грохнуться перед миллионами глаз на вручении «Оскара». Это даже не твердый характер, а, скорее, трупное окоченение. Я видела, как Эдвард безо всякого стеснения рыдал над фильмом «Дети дороги». Достаточно произнести фразу «Папочка, мой папочка» тоном Дженни Эгаттер – и его глаза наполнятся слезами. Но шесть лет назад, когда Руперт, любовь его жизни, с которым он провел пятнадцать лет, ушел от него к мастеру рейки и открыл антикварный книжный магазин в Хэй-он-Уайе, Эдвард был невозмутим, словно принц Чарльз, танцующий румбу. И когда погиб Габриэль, было так же. Люди тонут тихо, и мы с удушливым хладнокровием тщательно сдерживали свое горе. Мы оба словно заключили безмолвный договор, что будем защищать друг друга, не обсуждая наше опустошение. Теперь я думаю, что это могло быть ошибкой, но это взаимное упущение возникло из-за взаимной любви, которая объединяет нас и делает нашу дружбу такой ценной.

Сегодня мы с Эдвардом вместе идем обедать, но сначала мне нужно сделать несколько визитов. Большинство людей чувствуют себя на кладбище неуютно, если они пришли не на похороны или не на могилу к близкому человеку, но он рад встретиться со мной здесь. В отличие от людей Викторианской эпохи, которые построили это место, сегодня люди считают кладбища дурными местами и приходят сюда гулять в лучшем случае за острыми ощущениями, а в худшем – чтобы испытать судьбу. Но на самом деле их беспокоит напоминание о собственной смертности. В конце концов, это единственное, в чем мы все можем быть уверены. Неважно, насколько мы здоровы, прекрасны, богаты, гибки, замечательны, смелы, остроумны и насколько тщательно чистим зубы, – мы все умрем. Это может казаться несправедливым, но напрасно. Как напоминает Томас Грэй, «и путь величия ко гробу нас ведет».

А может, это страх перед самими мертвецами. Когда я была маленькой, по воскресеньям мы ездили с дедушкой и бабушкой за город. Если мы проезжали мимо какого-нибудь кладбища, дедушка открывал окно и выкрикивал: «Жалобы есть?»

Он никогда не получал ответа и говорил, что это явное доказательство того, что мертвые всегда всем довольны, и когда пришло его время, он мирно умер в своей постели, без страха и почти без боли.

Я пришла посетить членов моей Семьи С Того Света. Солнце ярко светит высоко в небе, и деревья отражаются на тропе пятнистым узором. Резкие тени надгробий делят траву на ровные квадраты, и высоко в безоблачном небе взмывают и падают ласточки. Хайзум лениво плетется передо мной, тяжело дыша и вывалив набок язык. Первые в очереди у меня Чарити и Эдвин Гантрип, похороненные вместе на полпути к вершине холма, рядом с душистым кустом роз, которые наполняют сегодня теплый воздух чувственным ароматом. Его ветви склоняются под грузом бархатных цветов, и, не в силах удержаться, я похищаю один для друга. Чарити и Эдвин не будут против. Они были преданы друг другу и, как написано на простом сером могильном камне, умерли с разницей в полгода, в 69 и 71 год. Они выращивали в саду цветы и фрукты – мягкую ярко-розовую малину, фиолетово-черную и красную смородину и пухлый колючий зеленый крыжовник. На огороде они растили капусту, лук, морковь, красную фасоль и немного молодой картошки. Чарити кипятила воду на маленькой походной плите в сарае, чтобы заварить чайник, пока Эдвин собирал созревшие овощи, и после чая они везли их домой на тачке. Эдвин смеялся, когда Чарити сделала занавески для сарая из каких-то обрезков синей ткани в цветочек, но она сказала, что они придают месту домашний уют, и втайне Эдвин был согласен. У них был волнистый попугайчик по кличке Черчилль. Их могила была совершенно заброшена, когда я впервые на нее наткнулась, но теперь она в идеальном порядке, с веселыми ноготками и трепетной петунией – надеюсь, Чарити и Эдвин их одобрят. Иногда я беседую с ними о своем саде. Рассказываю, что раскопал Хайзум, есть ли на яблоне сорта «рассет» плоды (а она весьма своевольная, в одни годы плодоносит, а в другие – ни единого яблочка), и спрашиваю у них совета насчет черных точек на розах. И нет, они никогда не отвечают, но мне хочется, чтобы они чувствовали вовлеченность. Сегодня я сообщаю, что на моем крыжовнике завелись пилильщики, и оставляю их над этим поразмыслить.

Потом я посещаю Эзру Мальтраверса, потому что сомневаюсь, что это сделает кто-то еще, даже если кто-то из тех, кто его знал, еще живы. Эзра был мошенником, заядлым игроком и неисправимым дамским угодником. У него были щегольские усы и фетровая шляпа, на мой вкус чересчур блестящая. Его глаза были слишком узки, а губы слишком влажные, чтобы он мог называться джентльменом. У Леди Т. существует целый перечень «некорректного поведения», и в этот список входит «позволять себе неприятные личные шутки». Эзра, несомненно, их себе позволял. Он умер в нищете и одиночестве. Я прихожу к нему, потому что, возможно, он раскаивался на смертном одре, но его никто не слышал. Я навещаю его, потому что никто из нас не идеален и потому что у него прекрасное имя. Я очень надеюсь, что он не окажется коммивояжером с седой залысиной, карманным дождевиком и термосом. Вы можете спросить, откуда я знаю все это о своей Семье С Того Света, но ответ прост – я не знаю. А то, чего не знаю, я придумываю, хотя и не уверена, что это будет позволительно, если я когда-нибудь стану настоящим гидом на кладбище.

Последняя на сегодня – Роуз. У Роуз день рождения, и я принесла ей маленькое стеклянное пресс-папье с прекрасным розовым бутоном. Эта роза – воплощение моего представления о Роуз Ханне, которой так и не выпала возможность расцвести. Может, она нашла малышку Мэри и теперь они вдвоем скачут на батуте с ангелами. Роуз Ханна Шекспир, «Куколка», умерла в 1899, в возрасте 4 лет, – «трагически утонула».

Что поделать? Во многих странах, даже в наше время, утопление – одна из основных причин детской смертности. Достаточно нескольких сантиметров воды. Дети тонут в ванных, ведрах и даже туалетах.

Когда я нашла могильный камень Роуз, он густо зарос плющом и на нем сидело больше тридцати улиток. Десять минут расчистки и пересаживания улиток – и я увидела белое мраморное надгробие, инкрустированное свинцовыми полосками, обрамляющими панели, украшенные резными голубями и розами, с высеченными словами: «Наша дорогая дочь «Куколка» – ужасно скучаем, но вспоминаем с любовью».

У нас с Эдвардом есть любимое местечко для обедов. В верхней части склона, на котором построено кладбище, с великолепным видом на парк, город и сельский пейзаж за ним. Могилы здесь широко расставлены и одни из самых старых на кладбище. Надписи на многих из них уже невозможно прочесть, а некоторые надгробия покосились вперед, назад или вбок, словно пьяные, и мы с любовью называем это место «Пьяное Поле».

Эдвард уже сидит и греется на солнышке, когда мы подходим к нему по траве. Он очень элегантно смотрится в малиновом жилете и безукоризненной панаме. Хайзум страшно рад встрече с Лордом Байроном и тащит меня за собой, чтобы скорее с ним поздороваться. Эдвард улыбается и мельком берет меня за руку, когда я сажусь с ним рядом и протягиваю украденную розу. Он принес нам сэндвичи с яйцом и майонезом, а для Хайзума и Лорда Байрона – холодного жареного цыпленка (органического, выращенного на свободном выгуле, в условиях, одобренных Обществом Защиты Животных и самим цыпленком). Я передаю ему салфетку, накрахмаленную белую льняную салфетку, отвечающую даже стандартам Леди Т., которая точно не одобрила бы бумажные.

– У меня к тебе две просьбы.

Эдвард выглядит непривычно серьезным, и я чувствую холодок, словно солнце скрылось за облаком. К моему облегчению, в зеленых глазах быстро загорается озорной огонек.

– Ну, давай, говори уже. Но предупреждаю заранее: с геями я не сплю и не одолжу тебе мое платье.

Эдвард пренебрежительно поднимает одну бровь, откусывая еще кусок сэндвича, и слегка покачивает головой. Жаль, я не умею столь мастерски изображать пренебрежительную бровь. Я тренировалась перед зеркалом, но у него все равно получается в сто раз лучше.

– Ты себе льстишь по обоим пунктам.

Я пытаюсь изобразить презрительную бровь, но удается только похихикать с набитым ртом. Не элегантно и не рекомендовано Леди Т.

– Я хочу пригласить тебя составить мне компанию на удивительно ужасную постановку «Микадо».

– Зачем? В смысле, почему ты идешь, если она удивительно ужасная? И, во-вторых, почему хочешь разделить этот груз со мной?

– Я хочу поддержать хорошего друга, он исполняет роль Верховного Палача. Он говорит, это худшая постановка в истории, тухлые яйца и помидоры гарантированы. Ему хочется, чтобы в зале было дружеское лицо. Но мне, в свою очередь, нужен хороший друг, который поддержит в эту мучительную минуту и, если придется, реанимирует в конце.

– С огромным удовольствием.

Мне хочется спросить, что это за друг, но я слишком хорошо знаю Эдварда. Если он не рассказывает сам, на это обычно есть причина. В любом случае, скоро я все узнаю.

– Мне надеть свое лучшее кимоно?

Да, о друге я спросить не могу, но от мягкого подтрунивания удержаться не получается. Эдвард снова поднимает бровь, но не может скрыть улыбки на загорелом лице.

Возвышенные ноты «Лакримозы» Моцарта – довольно любопытное приветствие, звучащее в момент, когда я открываю входную дверь клиники и прохожу с Хайзумом к себе в кабинет. Сегодня утром клиентов нет, и жалобные взгляды Хайзума убедили меня позволить ему составить мне компанию, пока я буду делать нудную, но необходимую бумажную работу.

Я оставляю Хайзума перекладывать диванные подушки и возвращаюсь в приемную к Хелен. Судя по выбору музыки, я заранее знаю, что она не одна. Там ждет неприятная клиентка, миссис Слади. Имени своего она не оправдывает категорически. Она всегда сидит прямо, как палка, с таким видом, будто вокруг пахнет тухлой рыбой. У нее неудачное лицо с холодными глазами и тонкими губами, вечно поджатыми и готовыми что-нибудь или кого-нибудь критиковать. Она – одна из пациентов Феннель, и Феннель относится к ней хорошо. «Лакримоза» играет из-за меховой шапки миссис Слади. Та носит ее круглый год. Осенью и зимой – вместе с длинной шубой верблюжьего цвета и меховым воротником. Весной и летом – с красивыми хлопковыми платьями, которые почему-то ужасно на ней сидят и смотрятся уродливо. Я подозреваю, что она носит эту шапку даже с купальником, когда отдыхает на террасе своей недавно приобретенной виллы на юге Франции. Она в подробностях рассказала о ней подобающе почтительной Феннель, а та рассказала нам. Но впечатлились мы куда меньше, чем следовало бы.

Хелен считает, что тех, кто носит натуральный мех, должны сажать в клетки, снимать с них кожу и заставлять поедать фекалии. Но, ввиду отсутствия законодательной базы, мы обрекаем миссис Слади на музыкальные пытки, хотя я подозреваю, что ей такая ирония будет непонятна. Хелен делает звук погромче. Феннель заходит вслед за мной в приемную и увлекает миссис Слади, словно взволнованная колли отбившуюся от стада овцу. Хелен переключает музыку.

– Сегодня она пришла на двадцать минут раньше, поэтому пришлось нажимать кнопку повтора. Как думаешь, она заметила?

– Сложно сказать. Выглядела она не слишком довольной, но, по-моему, она всегда выглядит будто лимон проглотила.

Я рассказываю Хелен про обед с Эдвардом и предстоящий поход в театр.

– Так что это за загадочный друг?

Прежде чем я успеваю ответить, звонит телефон, и следующие десять минут Хелен проводит пытаясь записать нового пациента. Чем дольше они пытаются выбрать подходящие день и время, тем резче становится тон Хелен. Через восемь минут она сидит со сжатой челюстью, успев сломать два карандаша. Наконец она наносит финальный удар.

– Думаю, нам будет проще договориться, если ваш муж позвонит сам. Тогда у нас появится хоть какой-то шанс выбрать время, когда он сможет прийти. Полагаю, он еще в состоянии самостоятельно пользоваться телефоном и у него остался хоть один палец?

Хелен обрывает разговор после первого предложения, но мне интересно, настанет ли день, когда профессионализм покинет ее и какой-нибудь ничего не подозревающий пациент испытает на себе остроту ее языка в полной мере. Она выжидательно смотрит на меня, подняв брови.

– Ну?

– Я правда не знаю. Ты ведь знаешь Эдварда. У него на лице было написано «не спрашивай». Но мне показалось, что это куда важнее для него, чем он хотел показать. Если честно, я заинтригована и жду не дождусь нашего похода.

Хелен точит сломанные карандаши.

– Расскажешь потом в подробностях.

В приемную заходит Джорджина и забирает стопку личных дел пациентов, подготовленных Хелен. Просматривает их, и выражение ее лица меняется в зависимости от пациента и диагноза.

– Неплохо. Только один очень вонючий и один несчастный старичок, чья сарделька вечно торчит из-под трусов, когда он лежит на кушетке. Батюшки святы, ему уже за восемьдесят, давно пора переходить на теплые кальсоны.

Услышав голос Джорджины, Хайзум выскакивает в приемную, чтобы ее поприветствовать. Он прекрасно знает, что ему сюда нельзя, но не может устоять перед женщиной, у которой в карманах всегда есть кусочки печенья. Печенье предназначается Мориарти, но Хайзуму обычно удается выпросить немного, устремив на Джорджину свой самый проникновенный взгляд и слабо, но обаятельно помахав хвостом.

– Доброе утро, прекрасное создание.

Джорджина наклоняется, заключает его в медвежьи (или собачьи?) объятия и награждает за старания большими кусочками пресного печенья.

– Кстати, Мэрион опять сбежала, так что будьте начеку, – она поворачивается к Хайзуму. – А ты, если найдешь, не ешь ее. А то мало не покажется.

Я не слишком люблю пауков размером больше изюмины и возвращаюсь с Хайзумом к себе в кабинет, предоставив Хелен, вооруженной совком и щеткой, искать волосатую беглянку Мэрион.

Храп Хайзума может разбудить даже мертвого, и я вдруг понимаю, что в комнате стало слишком тихо. Последний час я делала вид, что занимаюсь важной бумажной работой, но на самом деле читала восхитительную маленькую книжечку по истории кладбищ в Британии и ненадолго отвлеклась, мысленно составляя список гостей на мою воображаемую субботнюю вечеринку в загородном особняке. Эта новая фантазия пребывает еще на очень ранней стадии, и я обдумываю, приглашать ли Джереми Паксмана – остроумного, но немного чопорного, – когда замечаю тишину. Горловая гимнастика Хайзума служила музыкальным сопровождением для моих развлечений все утро, но теперь наступило затишье. И затишье это меня очень тревожит.

Точно.

Пронзительный вопль Хелен, приглушенный лай и сумасшедший стук когтей по плитке в коридоре подтверждают мои опасения. Я присоединяюсь к Хелен в погоне за дико довольным Хайзумом, который турманом (слово дня – во всю прыть) носится кругами по всему первому этажу с чем-то серым и волосатым во рту.

– Похоже, бестолковый мерзавец поймал белку! – выдыхает Хелен. – Наверное, она упала в каминную трубу.

Я не слишком доверяю теории Хелен о белке с замашками Санта-Клауса. Мы загоняем Хайзума в угол в приемной. Его челюсти крепко сжимают меховой трофей, в глазах – неподдельный восторг. Он продумывает следующий шаг.

– Хайзум! Брось, отойди и сядь, черт тебя побери!

Я могла бы быть полковым старшиной. Клянусь, Хелен сама чуть не села. Хайзум, узнав тон голоса, которым я обычно приказываю «отвалить» сотрудникам страховых компаний, совершающих холодный обзвон, подчиняется. К сожалению, его бесчинства застали Хелен за кормлением золотых рыбок. Крышка аквариума по-прежнему открыта, и Хайзум бросает шапку миссис Слади прямо в воду. За тридцать секунд Хайзум, в представлении Хелен, поднялся из грязи в князи – из беспощадного убийцы белок он превратился в борца с натуральным мехом. Мы с Хелен душераздирающе хихикаем, словно пара девочек-подростков, выложивших в «Инстаграм» фотографию папы в одних трусах. Шапка миссис Слади плавает в аквариуме, словно ужасающий мутант-анемон, а Хайзум сидит рядом – чопорный, как Джереми Паксман.

– Давай, Хелен, хватай ее! Нужно достать ее, пока не расстроились рыбы.

Новый приступ неудержимого, истерического хохота. Из тех, что сковывает по рукам и ногам, сбивает дыхание и заставляет рыдать, пока у тебя не заболит все тело. После нескольких бесплодных попыток нам удается взять себя в руки и извлечь шапку из воды линейкой Хелен. Теперь шапка выглядит как утонувшая крыса.

– Так, до конца ее сеанса осталось двадцать минут. У Джорджины есть фен?

Хелен смотрит на меня с недоверием.

– Есть ли у королевы бюстгальтер-балконет? Не глупи. Судя по волосам Джорджины, хоть раз было похоже, что у нее есть хотя бы расческа, не говоря уж про фен?

– Ну, балкон у королевы есть точно… Впрочем, ты права.

Я отправляю Хелен к соседям, чтобы попытаться раздобыть фен, и пытаюсь убрать из шапки лишнюю воду, выжимая ее в раковине и размахивая ею в воздухе. Это как сушить в полотенце зеленый лук, если у тебя нет новомодной вращающейся сушилки. Возвращается Хелен с древним на вид розовым феном, любезно предоставленным нашим восьмидесятилетним соседом. Когда мы подключаем его к розетке, из нее высыпается сноп искр, гонит воздух он не мощнее последнего вздоха умирающего и пахнет так же плохо. Но со временем утонувшая крыса приобретает вид чуть влажной меховой шапки, и мы возвращаем ее на вешалку в последние секунды. По всему этажу витает весьма характерный аромат – любопытная смесь запахов мокрого меха, рыбы и гари, но времени у нас не остается, и мы просто делаем вид, что ничего не замечаем.

– Здесь как-то странно пахнет.

Миссис Слади проходит в приемную, впервые (подозреваю, теперь так будет всегда) встреченная лучезарной улыбкой Хелен, которая берет у нее деньги и записывает на следующий сеанс со сверхъестественной вежливостью. Мы с Хелен подглядываем сквозь открытую дверь в прихожую, как миссис Слади забирает шапку с вешалки и надевает ее на голову перед зеркалом. Она продолжает нюхать воздух, удивляясь странному запаху, который, вроде бы, усилился в прихожей, но на большее ума ей не достает. Мы обмениваемся заговорщицкими победными взглядами, сдерживаем хихиканье и отправляемся на кухню выпить чаю. Едва я нажимаю кнопку чайника, как из зала раздается оглушительный вопль.

Миссис Слади нашла Марион на одной из незамужних теток. Ура!

Хрупкие останки из плоти и перьев в моей ладони еще не остыли. Но тельце обмякло, и нет ни малейшего признака жизни.

Я шла через парк к кафе, когда увидела знакомую крайне неприятную компанию, движущуюся в моем направлении. Сегодня со мной не было Хайзума в качестве охранника, и главарю шайки явно было что мне сказать. Я смотрела ему в глаза, пытаясь сдержать гнев, который бурлил во мне, словно желчь в горле. Мертвенно-рыбьих глаз и надменной улыбки, с которой он шел по траве, было достаточно, чтобы мне захотелось его ударить.

Я держала руки глубоко в карманах.

Пока он не дал мне мертвого утенка.

– У меня для тебя кое-что есть. Это принадлежит твоей подруге, той чокнутой, которая кормит птиц. Подумал, ты можешь ей передать.

Он застал меня врасплох. Рука протянулась за долю секунды до того, как сработал мозг. Едва моей кожи коснулись перья, я точно поняла, что он натворил и что у меня в руке. Толпа дефективных ублюдков язвила и смеялась, но их главарь лишь молча ухмылялся, как Джек Николсон в «Сиянии». В тот момент он стал воплощением всего, что я ненавижу. Я не тронула его. Ничего не сказала. Но подошла так близко, что почувствовала на своем лице тепло его дыхания. Так близко, что заметила легкий всполох беспокойства в мертвых глазах. Я правда хотела его убить, но вместо этого я плюнула ему в лицо и ушла.

Я принесла утенка на кладбище, но теперь не знаю, что делать. Сижу на скамейке, глядя на маленькое тельце у себя в ладони, и рыдаю горячими, злыми, стыдными слезами. Рана, которая так до конца и не затянулась, снова немного приоткрылась. Я уже не могла спасти утенка, как не могла спасти Габриеля. Я плачу, лицо становится красным и некрасивым, из носа течет, и болит голова. А потом я прекращаю плакать и изо всех сил ору: «ЧЕРТ!», пока мне не становится немного легче (и меня не слышит один из работников кладбища, который уже начал беспокоиться). Наконец отношу утенка к одному ангелу и кладу ему в руки. Я знаю, что сегодня ночью его съест лиса или даже вороны, но делаю это для себя – это как-то более человечно и уважительно, чем оставлять его на земле или выбрасывать в урну. На кладбище почти никого нет, только две белки играют в догонялки вокруг могил возле железных ворот. Их пышные толстые хвосты весело подрагивают – одна взбирается на дерево, вторая спешит следом. Коготки скребут кору, они носятся вверх-вниз, как на карусели, прыгают и раскачиваются на ветках. Просто для удовольствия, просто потому что могут.

Пока я иду через парк домой, вороны Салли собираются на траве, с нетерпением дожидаясь полдника, и мне вдруг очень хочется ее увидеть. Даже если сегодня ее речь бессвязна, я хочу быть рядом. Хочу насладиться уверенностью, которую она излучает. Возможно, мы с Хайзумом и спасли ее от подростков, но жертвой ее точно не назовешь. У меня есть чувство, что она голыми руками сражалась с куда более ужасными демонами и побеждает их каждый день. Мне ничего о ней не известно, но я знаю, как чувствую себя рядом с ней. В безопасности. Но при этом удивительно храброй. Словно она каким-то образом придает мне сил.

Я слышу ее прежде, чем вижу. Она поет гимн «О, благодать». Вороны прыгают и толкаются, видя ее приближение. Для ее широкого пальто слишком тепло, и сегодня на ней синее бархатное платье, полосатый пиджак и, как обычно, красные туфли. Увидев меня, она улыбается и протягивает пакет с хлебом.

– Покорми негодников, а я пока допою.

Итак, нам с воронами поют серенаду, пока я крошу на траву хлеб. Салли поет не тихо, не для себя и даже не для меня и ворон. Она поет всему миру – или хотя бы парку, – творя музыку с наслаждением, без малейшего стыда и стеснения. Прохожие пялятся на нас, некоторые даже показывают пальцами и хихикают, но Салли плевать. И мне тоже. Я даже не сержусь. Мне их жаль – они видят странную чудачку там, где я вижу чудесную женщину. Я горжусь и благодарна, что могу быть с ней.

Элис устояла перед искушением поднять радио и швырнуть через комнату. Но с большим трудом. Звук, с которым оно разбилось бы об пол и разлетелось на мелкие кусочки, принес бы ей большое удовольствие, но ей едва ли хватило бы сил даже поднять его. Бойкая вступительная мелодия аудиосериала казалась сегодня навязчивой и раздражала, как настойчивый автомобильный гудок. Она пыталась приготовить Мэтти полдник, но даже просто проткнуть пластиковую крышечку и поставить еду в микроволновку стоило ей титанических усилий. На коробке было написано, что это тунец с томатной пастой, но содержимое больше напоминало блевотину. Элис с горечью подумала, что уж она-то знает. Насмотрелась за последнее время. Она просмотрела инструкцию по приготовлению, маленькими белыми буквами напечатанную на боку коробки. «Приготовление» – мягко говоря, преувеличенное описание такого простого действия, как «разогреть», – подумала она, отключившись от насущного дела, что часто бывало в последние дни.

Голодный Мэтти зашел на кухню и обнаружил, что она стоит и пялится на коробку с едой. В животе потяжелело от чего-то другого, не голода. От страха?

Она даже не потрудилась одеться, была еще в пижаме и старой кофте.

– Мам?

Она посмотрела на него слегка задумчиво, словно узнала лицо, но никак не могла вспомнить имя.

– Мам, ты в порядке?

Похоже, звук его голоса вернул ее обратно, в привычный мир. Обратно на кухню, где снова запаздывал полдник.

– Разумеется, – с виноватым видом выпалила она, словно ее поймали за каким-то запретным делом.

– Мне накрыть на стол?

Мэтти говорил тихо и умышленно терпеливо.

Элис кивнула, закрыла дверцу микроволновки и установила таймер. Утомленная этим нехитрым делом, она повалилась на ближайший стул и наблюдала, как Мэтти достает тарелки и приборы. Элис совершенно не хотела есть, но боялась протестов Мэтти, если в этом признается. Он смотрел на микроволновку и маму, как на две гранаты с выдернутой чекой. Еда пробыла в микроволновке гораздо дольше, чем следует, а Элис, похоже, совершенно про нее забыла. Повторный звон таймера пробудил ее память, и она с трудом поднялась на ноги.

– Садись, солнышко, – с усталой улыбкой сказала она Мэтти. – Полдник готов.

Но когда Элис открыла дверцу микроволновки, в кухню ворвались клубы дыма, и на потолке сработала сигнализация. Застывшее содержимое коробки покрылось ломкой, пузырящейся, несъедобной коркой. Она схватилась пальцами за горячий пластик, но не смогла удержать и уронила на пол, где коробка разломилась, и содержимое растеклось в лужицу на грязном линолеуме. Элис взвыла и пнула остатки коробки, разбрызгав кусочки рыбы и томатов по ближайшим поверхностям, а потом опустилась на пол, зарыдала и принялась раскачиваться, обняв колени.

Полчаса спустя Мэтти убрал беспорядок, сделал себе еду и посадил Элис перед телевизором с кружкой мятного чая. Он сел рядом, уминая с подноса фасоль на тостах, легонько ткнул ее локтем и улыбнулся, когда она повернулась.

– Ерунда, мам. Мне все равно не нравился тот тунец. Чем-то напоминал блевотину.

Элвис сидит в первом ряду, на нем белый смокинг, розовый шелковый шарф, его обычная шляпа и, если я не ошибаюсь, блестящие тени. Долгожданный вечер наконец настал, и мы с Эдвардом сидим на несколько рядов позади Элвиса, слегка правее, на довольно неудобных деревянных креслах местного театра. В здании душно летом и холодно зимой. Но, несмотря на неудобную парковку и крошечный бар, мы любим это место и знаем – в эпоху поклонения телевидению и господства гигантских плоских экранов провинциальные театры закрываются так же часто, как деревенские почтовые отделения, и нам ужасно повезло, что он есть.

Если верить программке, которую я заставила купить Эдварда, роль Ко-Ко, Главного Палача Титипу, исполняет Маркус МакМинн. Значит, это и есть «хороший друг» Эдварда. Я в предвкушении. Это исключительно любительская постановка, а «Микадо» – идеальная почва для всякого рода катастроф, свойственных любительскому театру. Мне страшно любопытно, кто этот загадочный Маркус, и я слегка заинтригована, что здесь делает Элвис. Не думала, что он поклонник Гилберта или Салливана, авторов пьесы. Эдвард, который сегодня особенно хорош собой, тоже выглядит немного взволнованным. Я сжимаю его руку, он благодарно улыбается. Понятия не имею, что здесь происходит, но, как обычно, в минуты сомнений я вспоминаю Леди Т. и решаю проявить деликатность и любезность – а потому улыбаюсь и не задаю вопросов. Это важно для Эдварда, а Эдвард важен для меня.

Свет гаснет, по залу проносится нетерпеливый шепот и несколько нервных смешков. Начинает играть оркестр: пара неуверенных скрипок, кларнет, фортепьяно, ударные, треугольник и – прекрасно, невероятно, но несомненно – диджериду[7]. Если я начну хихикать уже сейчас, то к концу первого акта описаюсь от смеха, и потому я сжимаю ногтями свою руку, прикусываю губу и пялюсь перед собой. Пожалуй, насчет «любезности» я погорячилась. Нужно хотя бы удержать себя в руках. Загорается свет, на сцене появляется нечто вроде прихожей китайского ресторана. Сзади – деревянный экран с довольно странными пагодами и людьми в китайских шляпах с палочками в руках.

Две японки средних лет с очень сильно накрашенными раскосыми глазами и очень красными губами шаркают по сцене в шлепанцах на высоких деревянных платформах. На них – широкие кимоно из дешевой вульгарной ткани для занавесок и черные парики, напоминающие шапки из волос. Они выносят на сцену предметы декораций, в том числе дерево, куст и стул, расставляют их по местам, поворачиваются к публике и указывают на предметы обеими руками, словно ассистентки фокусника. Я все жду, когда они воскликнут: «Та-дам!». Режиссер, видимо, посчитал это удачным сценическим ходом для начала спектакля. На самом деле это выглядит, будто кто-то забыл поставить декорации до прихода зрителей и нашел выход в последнюю минуту.

Наконец сцена готова, и выходит мужской хор. На певцах яркие нейлоновые мантии, статического электричества с которых хватит на всю страну, шапки, как у смурфов, и сандалии на липучках. Они исполняют нечто вроде чечетки (только без башмаков) и немного поют, но я почти не решаюсь взглянуть на сцену, потому что еле сдерживаю хохот. Некоторые из артистов не могут петь и танцевать одновременно, так что выступление получается не слишком стройное. У Эдварда дела с самоконтролем обстоят немного лучше, но я вижу, как подрагивают уголки его рта и как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в кресло.

Когда песня и танец заканчиваются, публика аплодирует с чрезмерным энтузиазмом. В разделе, посвященном поведению в театре, Леди Т. пишет, что «неразборчивое хлопанье в ладоши не только раздражает, но и говорит о невежестве», но я подозреваю, что большинство зрителей из последних сил сдерживают истерический хохот и пользуются возможностью сбросить напряжение и перевести дух перед следующей сценой. Я молюсь, чтобы, ради блага Эдварда – и моего, потому что моя любезность висит на волоске, – его друг в роли Ко-Ко оказался лучше предыдущих выступлений. Появление на сцене хора школьниц отнюдь не способствует моему самообладанию. Возраст этих школьниц варьируется от постменопаузы до одной бедной старушки, которая, похоже, уже при смерти. Ей осторожно помогают передвигаться по сцене две более прыткие участницы хора. На этих дамах тоже вульгарные кимоно из занавесок, волосяные шапки и шлепанцы на платформе (самая старая надела клетчатые тапочки). Одна из «девочек» накрасила губы чуть ярче остальных и надела кимоно с довольно вызывающим вырезом. При первой возможности она заигрывает с Элвисом, сидящим на первом ряду. Это та самая лучезарная сирена из магазина, и, судя по всему, они с Элвисом теперь пара.

– Уж извини, но, по-моему, у Юм-Юм слишком большая задница.

Мы пьем вино во внутреннем дворике театра во время антракта и обсуждаем увиденное. Эдвард явно наслаждается происходящим.

– Эдвард, ты немного несправедлив. У кимоно сзади есть нечто вроде турнюра.

– В ее случае дело скорее в трюме.

Я не могу удержаться от смеха. Постановка оказалась очень увлекательной по многим причинам: кустарные костюмы, созданные из обрезков шторной ткани отставной учительницей труда с фетишем на тему смурфов, чудесно странный оркестр и главное – новое увлечение Элвиса. Я посмотрела в программке имена участниц хора школьниц. Вариант лишь один. Она явно Китти Мюриэль Пичи.

– Ко-ко неплох. И весьма красив.

– Гмм…

Эдвард очень увлеченно вставляет в мундштук сигарету и слегка краснеет. Ко-ко действительно стал открытием. Он не только очень хорош собой, но и оказался талантливым и харизматичным актером. Он тащит эту постановку практически в одиночку (с небольшой помощью Китти). Эдвард зажигает сигарету и глубоко затягивается. Выпускает два идеальных колечка дыма и улыбается, и когда я заглядываю в его сияющие глаза, до меня наконец доходит. Эдвард влюблен.

Мне вдруг становится очень жарко, и глаза наполняются слезами – я пытаюсь сгладить неловкость, копаясь в сумочке. Мне хочется плакать от огромного облегчения, и вскоре я начинаю икать, пытаясь удержать эмоции под контролем. Я делаю глоток вина и обвиняю во всем сигаретный дым. Эдвард насмешливо смотрит на меня, но молчит.

Меня всегда беспокоило, что Габриэль мог стать причиной трещины в отношениях Руперта и Эдварда. Не единственной причиной побега Руперта, но катализатором, предопределившим ход событий. Эдвард обожал Габриэля, но Руперт не разделял его энтузиазма. Возможно, он ревновал. Даже после гибели Габриэля. После Руперта у Эдварда не было серьезных отношений, что добавляло еще одно чувство вины в мой внушительный список. Но в последнее время Эдвард стал более оживленным. Я думала, он просто пьет слишком много эспрессо, но, похоже, он окрылен влюбленностью, и я очень за него рада.

Во второй части появляется сам Микадо, его роль исполняет довольно привлекательный и импозантный мужчина с выразительностью кирпича. Но зато он может сам ходить, почти попадает в ноты и помнит большую часть текста. Китти Мюриэль продолжает отчаянно флиртовать с Элвисом, едва оказывается на сцене. А Эдвард по уши влюблен. Как только появляется Ко-Ко (высокий, худой, с темными волосами и ясными карими глазами), Эдвард преображается. Разумеется, он пытается это скрыть – когда он ловит мой взгляд, то начинает играть бровями и делает шутливое замечание, чтобы меня отвлечь. Но я все вижу.

Представление заканчивается воодушевляющим пением хора из шаркающих школьниц (самая старая теперь использует ходунки), танцующих смурфов в мантиях и финальным гудком диджериду. Публика хлопает, кричит и несколько раз заставляет актеров выйти на бис. От смеха у меня по лицу льются слезы и болят щеки. После двух часов на деревянных сиденьях задница болит тоже. Ой, простите, Леди Т., – ягодицы.

Мы перемещаемся в паб, где к нам вскоре присоединяется Маркус, в реальной жизни – арт-куратор из Нью-Йорка, а не палач из Титипу. Он оказывается таким же очаровательным, остроумным и добрым, как мне и показалось. Ну, насколько я могу судить за пять минут общения. Я допиваю бокал, извиняюсь и ухожу. Я сразу чувствую, когда становлюсь третьей лишней, и не намерена играть эту роль. Возможно, Эдвард наконец нашел своего героя.

13 января 1884 доктор Уильям Прайс поджег младенца Иисуса на холме в Гламоргане. Уильям был друидом, вегетарианцем, сторонником свободной любви и противником вивисекции. Судя по описанию, интересный человек. В возрасте восьмидесяти трех лет он стал отцом ребенка своей экономки, и они назвали его Иисусом Христом. К сожалению, Иисус прожил всего несколько месяцев, и Уильям, не в силах передать останки своего драгоценного ребенка чужим людям и желая отдать честь своим друидским верованиям, решил самостоятельно похоронить его, в том числе провести довольно примитивную кремацию, которая удалась лишь отчасти. Христианские соседи Уильяма пришли в ужас (видимо, они как раз сушили белье, и оно пропахло костром) и настояли, что его педиатрическо-пиротехнические опыты должны быть наказаны. Но сэр Джеймс Стивен из суда Кардиффа признал, что кремация не является преступлением, поскольку никакого вреда от нее не было. Сэр Джеймс был человек передовых взглядов, который явно никогда не занимался стиркой.

Это все правда. Я не придумала ни слова, и, думаю, это был бы оригинальный способ начать рассказ о той части кладбища, где погребен кремированный прах. Я активно работаю над материалом и уверена, что немного уважительного юмора не навредит. Это ровный участок земли на вершине холма, затененный древними соснами и местами огражденный миниатюрной живой изгородью. В жаркие дни, как сегодня, тут можно найти зеленое убежище могильной прохлады, а еще здесь «кладбище гномов». Я никогда не произнесу это вслух, и уж точно не на экскурсии, но мысленно я называю его именно так. Ряды маленьких надгробий похожи на могилы очень маленьких человечков. Здесь я посещаю Руби Айви, Нелли Нору и Элси Бетти, которые носили передники с цветочным орнаментом на плоской груди и бигуди под платками, а на их руках и лицах отпечатались долгие годы тяжелого труда. Они были неисправимыми вестоплетками (слово дня – сплетницами), любили ходить вечерами в кинематограф, выпить бокальчик портера – и любили своих родных, а еще заваривали такой крепкий чай, что все невольно морщились. Руби Айви сквернословила, как матрос, Нелли Нора курила самокрутки, а у Элси Бетти был третий сосок. Они были соседками при жизни и остались ими после смерти. Эти дамы для меня – как гватемальские куклы беспокойства.

Настоящие куклы беспокойства – маленькие куколки, обернутые в яркие лоскуты ткани, живущие в маленьких мешочках. Перед сном их достают из мешочка и рассказывают им обо всех своих проблемах, а потом кладут под подушку. Пока человек спит, куклы проводят ночь, размышляя о проблемах, и утром их владелец просыпается с ясными и правильными решениями в голове. У меня нет настоящих кукол из Гватемалы, а если бы были, Хайзум, скорее всего, съел бы их, но, по-моему, Руби Айви, Нелли Нора и Элси Бетти прекрасно справляются. Я говорила с ними о моем любимом мальчике. Надо признать, с этой бедой они справиться не смогли, но мне хотя бы было с кем поделиться. Они прекрасно умеют слушать. Когда умер Габриель, Эдвард часами сидел и гулял со мной на кладбище в полном молчании, держа меня за руку и деликатно не замечая моих слез. Я не оставалась в долгу. Я знала, что Эдвард тоже плакал и что его горе было почти столь же велико, как мое, но мы просто не могли об этом говорить. Так что я изливала душу куклам беспокойства. Иногда достаточно просто выговориться в безопасном месте – в моем случае там, где никто не слышит. Ну, никто из живых. Сегодня я хочу рассказать им про утенка.

Воздух горячий и липкий, без намека на ветерок, а небо вдалеке нахмурилось, предвещая грозу. Молчаливая тень кладбища гномов – приятное облегчение после подъема на холм, и я сажусь на прохладную траву возле надгробия Айви Роуз, центрального из трех. Спиной к Дорис Присцилле, которая явно неодобрительно поджала губы. Дорис Присцилла жила на той же улице, что и остальные, но всегда считала себя выше их. Она никогда не ругалась и не носила на публике бигуди, пила крепкие напитки только на Рождество (и то всего лишь рюмочку шерри) и никогда не сушила нижнее белье на веревке, «чтобы никто не пялился». Она считала, что дымить могут только «мужчины и камины», и никогда не выходила из дома без броши на лацкане пальто и слоя пудры на вздернутом носике. Элси Бетти ее немного жалела и считала, что той нужно «немного расслабить корсет», но Руби Айви говорила, что она высокомерная старая корова и, вероятно, из того сорта тихонь, что вообще не носят нижнего белья. Я никогда не беседую с Дорис.

Через двадцать минут у меня все немеет ниже спины и кусает за руку комар, но в целом я чувствую себя гораздо лучше. И собираюсь обсудить с куколками беспокойства еще один вопрос.

– Дамы, как считаете, может, мне стоит попробовать сходить на свидание?

Ответом – заинтересованное молчание. Я знаю, что дамы сгорают от нетерпения.

– Не то чтобы я встретила кого-то конкретного…

– А я чертова Царица Савская! – Руби Айви не любит ходить вокруг да около. – Так кто этот счастливчик?

Не думаю, что они кому-то расскажут.

– В бассейне, где я плаваю, есть мужчина…

Слышится хихиканье Элси Бетти.

– Значит, ты уже видела его без одежды?

– Я с ним еще даже не говорила! Но он кажется милым – и да, довольно привлекательным. Но я даже не знаю, одинок ли он.

– Ну, значит, нужно проявить инициативу и все выяснить! – снова вступает Руби Айви. – Потому что, если он один и действительно так сексуален, долго это не продлится!

– Я не говорила, что он сексуален!

– Жеваный крот! Мы не вчера родились! – расходится Айви. – Ты могла и не говорить. Но покраснела!

Да. Но я думала, это просто жара.

– И не вздумай винить погоду. Ты явно неровно дышишь к этому парню.

Руби Айви не проведешь.

– Даже если это так, а я этого не говорила, я уже очень давно ни с кем не встречалась. Будем честны – я неважная кандидатура. Чудаковатая старая дева с большой собакой, странными друзьями и одержимостью кладбищами и утоплением, которая разговаривает с мертвыми людьми и водит малолитражку.

– Хватит напрашиваться на комплименты. В тебе нет ничего такого, что нельзя было бы исправить приличным платьем, расческой и губной помадой. Просто будь с ним помягче, когда дело дойдет до странностей. Дождись, пока он освоится, а лучше оставит у тебя зубную щетку.

Спасибо, Руби Айви. Прекрасный совет, хоть и немного преждевременный.

– Думаю, тебе стоит дать ему шанс, – Нелли Нора всегда была самой тихой, но это придает ее словам дополнительный вес. – Наладь визуальный контакт, пофлиртуй немного. Посмотрим, что получится. Терять тебе нечего.

Это точно. Разве что свою гордость.

– Давай, шевели батонами, пока у тебя еще приличная фигура и собственные зубы! – последнее слово всегда остается за Руби Айви.

Я благодарю дам за помощь и неуклюже встаю. От долгого сидения все онемело, и я топаю ногами, пока покалывание не проходит. Уходя с кладбища гномов, я мельком здороваюсь с Перси Хани и Мадж Джессоп. Перси был тихим, осторожным человеком, который страшно гордился своей лужайкой и содержал садовые инструменты в идеальном порядке. Его георгины занимали призовые места. При жизни он не был знаком с Мадж, но был очень рад стать ее соседом посмертно. У Мадж Джессоп были рыжие волосы, красные ногти и красная помада, и она умела осчастливить мужчину.

Сегодня днем клиентов у меня нет, поэтому я не тороплюсь и спускаюсь по извилистой тропе с вершины холма к Пьяному Полю. С тропы виден город и сельская местность за ним, сияющие в жаркой дымке полуденного солнца. Когда я добираюсь до самой высокой части кладбища, едва ощутимый бриз чуть колышет высокую траву и дикие цветы. Здесь, недоступный человеческим газонокосилкам, растет луг, и здесь, среди маков, маргариток и лютиков, лежит на спине и мирно спит Салли. Длинные распущенные волосы рассыпались по траве за спиной, и на ней – уму непостижимо! – красивое вечернее платье из зеленого тюля.

Неожиданное зрелище напоминает мне знаменитую картину, которая висит в галерее «Тейт», – Офелия со струящимися волосами и платьем поет и тонет среди разноцветных цветов, – на эту самую картину я планирую сослаться в экскурсии, чтобы проиллюстрировать сложности, с которыми сталкивались те, кто пытался ввести в этой стране кремацию в конце девятнадцатого века. Я пытаюсь выработать собственный стиль, основанный на истории и юморе. (Недавно я присоединилась-таки к «Друзьям кладбища» и оплатила вступительный взнос, но никаких инициатив пока не проявила.)

«Офелию» написал очень талантливый художник-прерафаэлит Джон Эверетт Милле, и этот факт меня весьма удивляет. Картина прекрасна, но сюжет не самый подходящий для члена-основателя Английского Общества Кремации, коим был Милле. Общество Кремации Великобритании было основано в 1874 году сэром Генри Томпсоном, хирургом. Он был ярым приверженцем гигиены, и это стало основным аргументом в его борьбе за кремацию. И со стороны мистера Милле было очень некорректно написать такую романтизированную картину с тонущей девушкой. Девушкой, которая очень скоро превратится в раздутый синюшный труп и отравит водную систему разнообразными неприятными выделениями. Именно такого загрязнения сторонники кремации и стремились избежать. Возможно, мистера Милле вынудили опубликовать официальное заявление с раскаянием в шокирующем неуважении к окружающей среде в его ранних работах, свалив все на юный возраст и увлечение романтической поэзией.

Салли спит, а я неловко топчусь на месте, раздумывая, остаться или уйти. Если останусь, то могу помешать ей, но я очарована. Ветерок стихает, тишина усиливается. Воздух густой и тяжелый, но я чую приближение дождя. В отдалении слышатся первые раскаты грома, и у меня по затылку пробегают мурашки. Люблю хорошую грозу. Салли открывает глаза и улыбается мне, словно именно меня и ожидала увидеть при пробуждении.

– Иди нафиг, – бодро говорит она.

– Скоро дождь, – я протягиваю ей руку и помогаю встать.

– Чудесно. Давай поднимемся туда и посмотрим.

Судя по невнятному жесту Салли, она предлагает подняться к часовне. Она берет меня за руку и спешит туда в радостном предвкушении. Снова гремит гром, на этот раз гораздо громче, отдаваясь дрожью у меня в ребрах и зубах. Когда я была маленькой девочкой, моя благонамеренная бабушка рассказывала мне, что небеса грохочут, потому что Бог переставляет мебель. Честно говоря, гигантский сервант, упавший на землю и раздавивший меня в лужицу из костей и мяса, пугал меня гораздо сильнее, чем метеорологический феномен. Начинают падать большие капли дождя, Салли хлопает от восторга в ладоши и пытается поймать их высунутым языком. Она поднимает голову и наслаждается прохладными струйками на лице, совершенно не беспокоясь о вымокшем платье. Мы проходим мимо огромной сосны, которая могла бы прекрасно укрыть нас обеих, но Салли тащит меня дальше.

– Никогда не стой под мерзавцами во время грозы, – серьезно поучает она, когда снова раздается треск грома и небо разрезает молния.

Я уверена, что она имеет в виду деревья, и припоминаю, что в детстве осведомленные взрослые говорили мне то же самое, но уверенности нет. Если в дерево ударит молния, то, действительно, оно может сломаться, упасть и, если ты под ним стоишь, задавить насмерть. Или просто ужасно искалечить, или ты отделаешься парой царапин. Но, с другой стороны, если ты будешь избегать деревьев и встанешь на открытом месте, то станешь для молнии основной целью, а у прямого удара куда больше шансов стать фатальным. Мне всегда казалось, что, если поблизости нет зданий, чтобы спрятаться, лучшая стратегия – бежать зигзагами что есть силы. Ведь в движущуюся цель явно сложнее попасть? Когда мы добегаем до крыльца часовни, гроза окончательно расходится. Восторг Салли заразителен, и с каждым ударом грома и всполохом молнии мы пищим от удовольствия и хватаемся друг за друга, как дети на фейерверке. Когда гроза достигает пика и небо прорезает очередная молния, Салли поворачивается ко мне и подмигивает.

– Это чувство похоже на любовь с правильным мужчиной. Кружит голову, сбивает с ног, встряхивает и перекручивает все внутри!

От избытка чувств Салли стучит себя по груди, и я впервые замечаю маленькое, но изысканное помолвочное кольцо с бриллиантом и опалом на безымянном пальце левой руки. Мне и в голову не приходило, что у Салли может быть мужчина, любовник или даже жених, но прежде, чем я успеваю спросить про кольцо, она расправляет плечи, широко раскидывает руки и начинает петь. Гром и молнии – прекрасный аккомпанемент к набирающей силу мелодии «О Фортуна» из оперы «Кармина Бурана», и я снова изумляюсь и восхищаюсь, что нахожусь рядом с этой необыкновенной женщиной. Дождь ручьями стекает по тропе от часовни и растекается в лужи на траве, где после грозы будут купаться дрозды. Гром постепенно стихает вдали, и молнии угасают, как бенгальский огонь. Выступление Салли тоже заканчивается, она низко кланяется в своем насквозь промокшем платье под мои бурные аплодисменты. И поднимает свою старую холщовую сумку.

– Пора пойти надрать задницы дроздам.

Все еще идет сильный дождь.

– Ты утонешь!

Салли поворачивается и обнимает меня, быстро, но так сильно, что я задыхаюсь.

– Это всего лишь вода! – отвечает она.

Наблюдая, как она уходит в сторону парка, я размышляю, что, если ее слова правдивы, я никогда не была с «правильным» мужчиной. Мои отношения в лучшем случае были подобны шквалистому ветру, а ноги подкашивались лишь во время утреннего токсикоза. И я снова думаю о том олимпийце! Салли превращается в отдаленную фигуру, она неторопливо идет, наслаждаясь дождем, и подол ее платья волочится по лужам. Горячий влажный воздух ушел, мокрая трава и листья пахнут свежестью и чистотой. Моя Офелия добирается до ворот, она тоже промокла насквозь. Промокла, но явно не собирается тонуть.

Что касается мистера Джона Эверетта Милле и его Офелии, он, видимо, был очень нерешительным человеком. Когда он умер в 1896 году от рака горла, его похоронили в соборе Святого Павла.

Заснуть не получалось. Она даже не пыталась. Впереди простиралась ночь, словно бескрайняя пустыня до горизонта, бесплодная и горячая. Ей стала мала собственная кожа, она обтягивала кости и плоть. Элис хотелось разрезать ее, пока она не порвалась. Становилось все теснее и теснее, и внутренности закипали. Она чувствовала себя так, будто ее запихнули в микроволновку. Она вылезла из постели, прошла по комнате, согнувшись от утомления, и увидела себя в зеркале над туалетным столиком. Отражение вызвало изумление и отвращение. На нее смотрела гротескная, чужая женщина. В окне спальни появилась безупречно круглая луна, она висела высоко в чернильном небе, сверкающем от капель дождя. Нужно выйти на улицу. Она прокралась вниз – каждый шаг требовал нечеловеческих усилий воли – и, пошатываясь, вышла в сад. Раздетая, на мокрой траве, она подняла руки к луне, позволяя дождю намочить свое горящее тело. Она чувствовала каждую холодную, жесткую каплю на обнаженной голове – без защиты бровей или ресниц они катились вниз, затекали в глаза и рот. Ее разум кипел от лекарств. Миллиарды мыслей вырастали и лопались в голове, словно пузырьки.

Мэтти услышал, как открылась задняя дверь. Он выпрыгнул из кровати и осторожно выглянул из-за занавески в сад. Вид мамы, голой, мокрой и взывающей к луне, был одновременно ужасен и разрывал сердце. Смотреть было невыносимо, и признаться, что он ее видел, тоже было невыносимо. Она стала похожа на Голлума. Он бросился обратно в кровать и с головой накрылся одеялом.

Элис опустилась на колени. Ее тело замерзло и обессилело, но разум рвался вперед, словно напуганная лошадь. Ей хотелось просто заснуть.

Сегодня температура воды в бассейне 15,2 градуса, и я – единственный человек в воде. Я пришла сюда к открытию, и в раздевалках есть еще люди, так что одиночество продлится недолго, но я наслаждаюсь, пока могу. Единственные звуки – мое ровное дыхание и плеск воды от моего тела. Плаванье стало моим лекарством, и я не тонула уже много недель. Методичное повторение движений, конечность за конечностью, странным образом успокаивает – приносит покой, какого я не могу найти даже на кладбище. Какая ирония. Даже когда в бассейне много народу, плаванье – одинокое занятие. Мне не приходится ни с кем взаимодействовать, есть только я и вода, и это занятие освобождает разум.

Когда я начинаю двадцатый бассейн, в воде уже дюжина других людей, но олимпийца среди них нет. Признаваться не хочется, но я более чем расстроена. Он единственный, кто меня интересует. Мои куклы беспокойства расстроятся, что я с ним еще не заговорила, но если он здесь, всегда есть хоть какой-то шанс. Я даже прокручивала в голове, что можно ему сказать, если представится такая возможность. Виноват Эдвард. Он встречается с Маркусом – в смысле встречается – и кажется очень счастливым. Это заставило меня задуматься, что, возможно, неплохо было бы снова сойтись с мужчиной. Дать себе шанс избежать одинокой старости. С моей последней короткой интрижки прошло всего – что? – четыре года. Отношения с отцом Габриеля закончились, как только он узнал, что я беременна. Он хотел, чтобы я избавилась от ребенка, а когда я отказалась, избавился от отношений. Не могу сказать, что я расстроилась. К тому моменту я уже разобралась, что он за человек, и не хотела такого отца своему ребенку. Но когда родился Габриель, любопытство победило, и он изредка мимолетно вторгался в нашу жизнь с дорогими подарками и пустыми обещаниями. Когда Габриель погиб, он винил меня. Просто потому что с ним была я. С тех пор мне стало сложно доверяться кому-то, кроме близких друзей, и история моих отношений превратилась в бесплодную пустошь с редкими неудачными свиданиями и одной связью, которая продлилась целых три недели. Он не нравился Хайзуму и, вообще-то, не нравился мне. Он называл Хайзума шавкой. Отношения были обречены. Но теперь я хочу почувствовать внутри грозу, которую описала Салли. Интересно, любит ли олимпиец собак.

Я вылезаю из воды, а «катамаран» как раз заходит. Она улыбается мне, погружаясь, и я невольно улыбаюсь в ответ. Простое движение мускулов для нее, гигантское социальное взаимодействие для меня. Я никогда не улыбаюсь незнакомцам. Сняв в раздевалке мокрый купальник и раздевшись, я вижу в зеркале отражение Маши. Я словно сбросила кожу. Я смотрю на собственное отражение с искренним изумлением. Глаза сверкают, щеки порозовели. Некогда худые руки и ноги полны энергии и сил. Я становлюсь сильнее. Плаванье делает меня сильнее. Я уже совсем не похожа на призрака, которого видела в зеркале в ванной у Епифании несколько месяцев назад.

В кафе, к изумлению Фло, я заказываю кофе и полный вегетарианский завтрак.

– Чтоб мне провалиться! – восклицает она и берет деньги. – Что с тобой такое?

Я улыбаюсь (снова!).

– Я только что проплыла сорок бассейнов и умираю с голоду.

Не слишком напоминает мечту каждой девушки. Но для викторианской невесты, которой не повезло оказаться в трауре по близкому родственнику, имевшему неосмотрительность умереть незадолго до ее свадьбы, это было ужасной реальностью. Об этой особенности тогдашней моды я собираюсь поведать на своей экскурсии. Эпонж, бомбазин, креп и баратея – эти названия можно принять за собачьи имена персонажей «Ста одного далматинца», но на самом деле это ткани, достаточно непривлекательные, чтобы считаться подобающими для траурных дамских нарядов в девятнадцатом столетии. Траур вообще был сложным, дорогим и печальным делом, особенно для женщин. В ход шло огромное количество крепа. Существовало поразительное количество видов этой ткани, подходящих для любого вида траура. Креп из Норвича был очень жестким, а креп из Кантона мягким, креп «англез» украшался вышивкой, а бомбазин был дешевым заменителем крепа, шероховатым и грубым. Женщинам приходилось демонстрировать мастерство траура с помощью простых черных платьев, отделанных метрами хрупающего (слово дня – трещать, хрустеть) крепа, носить жесткое черное нижнее белье и матовые черные аксессуары, сидеть дома и корпеть над миниатюрами с использованием волос усопшего (надеюсь, с головы), чтобы вставить их в рамки или поместить в мемориальные украшения.

Знатоки истории пытались спорить, что этот навязанный мораторий стиля имел благотворное действие, потому что по траурным одеждам можно было понять, что их носительница скорбит, и оказать ей сочувствие и поддержку. По мне, так полная чушь. Если выбирать: надеть новое платье, пару красных туфель на высоком каблуке и танцевать до упаду или сидеть дома в колючем, черном, уродливом платье, плести безделушки из волос покойника и вышивать черными нитками траурные салфетки – я абсолютно уверена, что большинство женщин выберут первое, чтобы поднять настроение, пусть даже ненадолго. Правда, для меня вольный стиль траура не сработал. Возможно, если бы мне пришлось следовать каким-то правилам, я бы отгоревала свое и начала жить дальше еще много лет назад.

На посетителях сегодняшних похорон нет ни бомбазиновых блузок, ни креповых пальто. Погода солнечная, но очень ветреная, и деревья на кладбище шелестят и качаются на фоне ярко-голубого неба. Хвост Хайзума тоже шелестит и качается – от удовольствия. Ветер всегда его веселит. Я держусь на расстоянии от группы людей, собравшихся вокруг свежей могилы, и направляюсь к часовне. Рядом с ней припаркован блестящий черный катафалк и два изящных черных лимузина. Водители в сюртуках, цилиндрах и перчатках болтают и тихо смеются, наслаждаясь на солнышке крепкими сигаретами. Один из них кажется мне смутно знакомым. Они дружелюбно кивают, когда мы проходим мимо, а один улыбается и говорит: «Добрый день». Это Элвис.

Разумеется, мужчины тратили на траур куда меньше усилий и драгоценного времени. Несколько недель ношения темных костюмов и воздержания от крупных вечеринок, и они были свободны. А вдовцы даже могли жениться, когда вздумается, если находилась столь отчаянная женщина. Отчаянная, потому что ее новый муж мог щеголять хоть в канареечно-желтых жилетах или голубых перчатках, но ей следовало носить траур по предшественнице – не лучший стимул к замужеству.

Я забираюсь выше на холм, прохожу мимо часовни к кладбищу гномов и иду по траве к деревянной скамейке, сажусь и наблюдаю за происходящим. Я вижу, как скорбящие возвращаются к машинам, и никто из них не надел черный. Есть зеленый, коричневый, синий, даже красный. Но не черный. Возможно, так было указано в распоряжении к похоронам – «никакого черного». Никакого бомбазина. Кажется, в наши дни чаще надевают яркие цвета, «в честь жизни покойного». Леди Т., должно быть, переворачивается в могиле. На этот случай она дает недвусмысленный совет: «Яркие цвета на женщине или мужчине выказывают пренебрежение к чувствам скорбящих, неуважение к себе и явное невежество в вопросах хорошего тона».

Она бы, несомненно, посчитала, что ярко одетые гости воспринимают церемонию недостаточно серьезно, но я бы предпочла, чтобы на моих похоронах люди бы всерьез нарядились в красный, а не в скучный и тусклый черный.

Водители, серьезные и чинные в своих цилиндрах, с мягкими хлопками закрывают двери лимузинов. Машины медленно ползут вниз по холму, проезжают арку и железные ворота. Когда кортеж возвращается в мир живых и исчезает, я задумываюсь, смотрит ли скорбящая семья из окон длинных черных машин на оживленные улицы, где продолжается оживленная жизнь, ничуть не потревоженная их потерей. Интересно, думает ли кто-нибудь из них, как я когда-то: «Как остальной мир может быть столь равнодушен к этой смерти? Как все может оставаться таким нормальным?» Но смерть – это нормально. Просто мы не можем этого признать.

У Габриеля не было похорон. Его тело так и не нашли. Нет тела – нет похорон, таковы правила. Поэтому была лишь мемориальная служба с музыкой Пуччини и саундтреком из мультика «Почтальон Пэт», чтением Алана Милна и доктора Сьюза и белыми розами повсюду. Было красиво. И это был худший день в моей жизни. Но остальной мир продолжал жить дальше, будто ничего не случилось.

Я знаю, о чем вы подумали. Если тело так и не нашли, почему я так уверена, что Габриель мертв? Полиция убедила меня, что других вариантов нет. Да и какой прок надеяться? Одна боль просто сменилась бы другой: боль от потери и вины – болью от неопределенности и страха. Где он? С кем и что они с ним делают? Первая боль хотя бы постоянна и предсказуема, как неприятный, но верный любовник. Вторая вспыхивает и угасает, а потом снова загорается, как переменчивая благосклонность жестокого распутника, но все равно делает тебя одиноким, измученным и унылым.

Интересно, кто этот новоприбывший на кладбище. Подозреваю, Леди Т. сочла бы непристойным любопытство по поводу свежей могилы, но рядом никого нет, и я могла бы просто глянуть, проходя мимо.

Мы идем не по дорожке, а по траве, проходим по краю кладбища гномов и мимо горшочков с медом. В них хранится прах тех, кто не хотел быть погребенным под землей. Конструкция состоит из шестиугольных пластин, закрывающих индивидуальные отсеки, где хранятся урны, и напоминает улей, за что я и окрестила ее «горшочки с медом». Здесь нашли последнее пристанище Берт и Эффи Перкинс – они увлекались бальными танцами и были чемпионами среди любителей. Большинство выходных они проводили путешествуя по стране и участвуя в соревнованиях и тренировались минимум трижды в неделю. Каждую пятницу, в 4:30 вечера, Эффи выходила от окулиста, где работала секретарем, и шла в местную парикмахерскую, чтобы ее платиновые локоны уложили в элегантную высокую прическу, достаточно крепкую, чтобы выдержать ураганный ветер на пирсе в Блэкпуле и остаться целой и невредимой. Танцевальный зал в башне Блэкпула был одним из их любимых мест. Берт был помощником руководителя в скобяной лавке, и его волосы достаточно было заранее подстричь и уложить, не жалея бриолина. В возрасте шестидесяти восьми лет Берта одолела подагра, и его ловкие ноги больше не могли танцевать танго. Пара оставалась верна своему увлечению уже в роли зрителей, пока Берт не умер шестью годами позже. Эффи прожила еще десять лет, восемь из них в жестоком забытьи из-за болезни Альцгеймера. Она кружилась в танце по отделению психиатрической больницы, которая стала ее последним пристанищем, высоко подняв голову и придерживая одной рукой юбку воображаемого платья, пока ей не давали очередную таблетку, которая отключала музыку у нее в голове.

Когда мы доходим до Пьяного Поля, я отпускаю Хайзума с поводка со строгим наказом не задирать ногу в неподобающих местах. Одно из немногих здесь читаемых надгробий принадлежит Рафаэлю Шевальеру, хирургу и профессору медицины, который умер в 1886 году в возрасте восьмидесяти двух лет, – отличный результат для мужчины его времени. Он ни разу не женился, но был любимым дядюшкой семерых детей его сестры и жил один в огромном доме возле парка, за которым присматривала вспыльчивая, но преданная экономка, миссис Брей. Он стал прекрасной рекламой собственной профессии, прожив столь долгую и здоровую жизнь (а может, прекрасной рекламой холостяцкой жизни, бездетности и наемных уборщиков). Я всегда слегка переживаю, что с нашей скамейки видно могилу Рафаэля, если мы с Эдвардом приносим к полднику вино. Переживаю, что Рафаэль подсчитывает объемы выпитого алкоголя и поднимает брови в молчаливом неодобрении.

Хайзум скачет в высокой траве, периодически останавливаясь, чтобы насладиться особо пикантным запахом или поднять ногу возле дерева, чтобы другие собаки смогли оценить его старания. Плутая среди покосившихся надгробий, я слышу обрывки разговора, принесенные ветром. Смотрю вниз, на склон холма, и вижу внизу, на дорожке, Китти Мюриэль, которая идет за руку с Салли. Салли замечает и зовет меня. Услышав ее голос, Хайзум несется вниз, ей навстречу. Она ассоциируется у пса с самым дорогим – с едой, и он бурно ее приветствует. Та наклоняется, чтобы его обнять, но его больше интересует возможность засунуть нос ей в карман в поисках съестного.

– Какой прекрасный пес! – восклицает Китти Мюриэль.

Я вынуждена последовать за Хайзумом и спуститься по дорожке. Почему именно в тот день, когда я просыпаюсь и натягиваю на себя первую попавшуюся одежду, полностью воздерживаюсь от макияжа и от укладки волос, я встречаю самую эффектную женщину, которую знаю? Даже в наряде Салли присутствует оттенок небрежной экстравагантности – сегодня без вечернего платья, но зато в чудесной широкополой шляпе с оранжевыми цветами и в ярко-розовых резиновых сапогах. У меня, как говорил Эдвард, был свой, «индивидуальный» стиль. Он приходился по вкусу не всем, но моя манера сочетать винтажную одежду с вещами на свой вкус всегда запоминалась. После смерти Габриеля никто не заставлял меня носить креп или бомбазин, но думать о нарядах казалось мне неуместным, даже глупым. Но, хотя яркость ушла, обычно я выгляжу вполне прилично. Но сегодня – неопрятно и неухоженно. Недостаточно хорошо, чтобы появляться перед этими двумя дамами, чье мнение для меня почему-то стало очень много значить. Но перед жизнерадостностью Китти Мюриэль сложно устоять.

– Видела похороны? – с гордостью спрашивает она.

– Да.

– Значит, ты наверняка видела моего роскошного мужчину. Высокий брюнет, очень привлекательный, водит катафалк. Люблю наблюдать, как он работает. Он смотрится так уверенно и достойно. И, скажем прямо, невероятно сексуально. Разумеется, я никогда не рассказываю ему, что прихожу. Не хочу смущать. Это было бы непростительно.

Ветер колышет красное платье вокруг ее еще стройных ног и бьет по волосам, небрежно уложенным в привычный шиньон, но ее явно не беспокоит буйство природы. Я бы даже сказала, она из тех, кто им наслаждается. В этой женщине сочетается старомодный шик и беззастенчивое жизнелюбие. Если бы подобное продавалось, я бы встала в очередь первой. Неудивительно, что Элвис покорен. Как и Хайзум, что странно – не похоже, что у нее с собой есть что-то съедобное. Тем не менее он смотрит на нее с обожанием, пока она чешет ему уши.

– Пойдем, навестим последнее прибавление.

Салли берет меня за руку, и мы вчетвером направляемся в сторону свежей могилы. Сворачиваем с дорожки и идем через ветреное Пьяное Поле. Как Китти Мюриэль умудряется передвигаться на высоких каблуках – для меня загадка, но она ступает так же уверенно, как Салли в сапогах.

– Я видела тебя в «Микадо», – сообщаю я. – Ты была изумительна!

Китти Мюриэль громко хохочет.

– Спасибо, дорогая, но я бессовестно выделывалась. Понимаешь, в зале был мой прекрасный мужчина, и я беспокоилась, что представление немного однообразное. Не хотела, чтобы он заснул.

– Уверена, такой опасности не было! – заверяю я.

– Это милые люди, но ужасно консервативные. Нам очень нужна свежая кровь, вроде замечательного Маркуса, который присоединился к нам недавно. Он исполнял Главного Палача. Очень талантливый – и такой приятный человек!

Я очень рада за Эдварда.

– Я с ним знакома. Он друг моего друга.

– Ну, значит, ты знаешь.

Мне почему-то становится спокойно за Эдварда, раз Китти Мюриэль такого высокого мнения о его новом кавалере.

Через несколько минут мы подходим к свежей могиле, покрытой цветами. Она находится в старой части кладбища, а значит, кто-то воссоединился со второй половинкой или другим родственником. Я беру Хайзума на поводок. Нельзя допустить, чтобы он описал свежие цветы. Он бросает обиженный взгляд, словно маленький мальчик, которого позвали на полдник, прервав игру в футбол. Могила уже занята Стэнли Мортимером Грейвсом, «Любим и скучаем, жена Шейла и дети Роберт и Трейси». Значит, видимо, к нему присоединилась Шейла, судя по довольно жутким цветочным подношениям с надписями «Бабушке» и «Маме» в обрамлении ненатурально раскрашенных хризантем. Папа хочет, чтобы ему на гроб положили цветы с надписью «Умер». По-моему, прекрасная идея, но, боюсь, не все родственники оценят юмор.

Китти Мюриэль читает открытки, прикрепленные к венкам и букетам.

– Мне всегда кажется несправедливым, что столько цветов оставляют умирать, кучей навалив на могилу, – говорит она, обхватив ладонью бледно-розовую розу из более-менее симпатичного букета. – Ведь бедная Шейла их даже не увидит.

– Но они ведь и не для Шейлы, – Салли осторожно поддевает кончиком сапога одну из открыток. – Они для ее семьи и друзей, чтобы показать всем, как они ее любили.

Китти Мюриэль встает и снова берет Салли за руку.

– Ну, когда я умру, я хочу, чтобы ты произнесла над моей могилой тост с бутылкой шампанского! Цветы не обязательны.

Салли улыбается.

– Договорились! Если я окажусь первой, хочу того же.

Немного позже, идя с Хайзумом домой, я раздумываю над словами Салли. Я забрала все цветы с мемориальной службы по Габриелю домой и хранила их, пока не облетели все лепестки, а вода не протухла и не позеленела. Может, теперь, спустя столько лет, мне пора прекратить держаться за его смерть и выпить шампанского за его жизнь.

«По трубе по водосточной паучок взбирался…»

Это была первая песенка, которую Мэтти выучил в садике. Вены на руках Элис напоминали паучьи лапы – черные, узловатые и тонкие. Они пульсировали и болели, устав от яда, который струился сквозь них снова и снова. Но сегодня был хороший день. Ей не нужно было принимать лекарства. Снаружи светило солнце. Весеннее солнце, ломкое и яркое, но еще недостаточно сильное, чтобы по-настоящему согреть. Элис, в ночной рубашке и босиком, бродила по саду, пытаясь вспомнить, зачем она туда пришла. Паутина в кустарнике розмарина трепетала на утреннем ветерке. Элис растерла пальцами бледно-зеленые листочки и вдохнула терпкий аромат. Можно сделать Мэтти сюрприз и приготовить к полднику что-нибудь вкусное. Днем у него футбол (во всяком случае, она так думала), и он вернется голодный как волк. Паук лихорадочно чинил брешь в паутине, которая порвалась, когда Элис сорвала листья.

«По трубе по водосточной паучок взбирался…»

Остальное Элис не помнила.

Мэтти старался как можно дольше преодолевать путь до дома от автобусной остановки, но знал, что лишь оттягивает неизбежное. Это было как съесть всю любимую еду в самом начале рождественского ужина – под конец останется лишь брюссельская капуста. Он вообще не хотел возвращаться домой. И больше не чувствовал там себя как дома. Он никогда не знал, какая именно Элис будет его там ждать. Иногда все было почти как раньше. Умытая и одетая мама готовила ему ужин. Спрашивала, как дела в школе, а потом, когда он доделывал домашнее задание, они вместе смотрели что-нибудь по телевизору. Но в другие дни она казалась почти удивленной, когда его видела, словно забывала, что у нее есть сын. В доме царил бардак, и Мэтти приходилось самому готовить полдник, пока мама лежала на диване в ночнушке и дремала. Несмотря на подростковую браваду с друзьями в школе, он чувствовал себя слишком маленьким, чтобы справиться самостоятельно.

Он не знал, что делать, и можно ли вообще что-то сделать. У него не было ни бабушек, ни дедушек, ни теть, ни дядь, чтобы спросить. Он чуть не признался учительнице в школе. Успеваемость начала страдать: ничего ужасного, но заметный регресс с прошлого года, и миссис Джексон спросила его, все ли в порядке дома. Она была примерно ровесницей его мамы, но на этом их сходство заканчивалось. Миссис Джексон была энергичной и уверенной женщиной и не знала пощады при конфликтах с учениками. Но преподавание было ее истинным призванием, и благополучие учеников волновало ее не меньше академических достижений. Это был осторожный повседневный вопрос, заданный между прочим, когда она обсуждала с ним наедине домашнюю работу, и его охватило искушение ей все рассказать. Признать свой страх было бы таким облегчением. Страх идти домой, страх того, что он может там увидеть, и иногда даже страх перед собственной мамой.

Мэтти сказал миссис Джексон, что все в порядке. Иначе бы почувствовал себя предателем.

Тяжелая спортивная сумка впивалась в плечо, но сегодня хотя бы выиграла его команда, и он забил два мяча. Интересно, вспомнит ли мама вообще, что он играл. Он распахнул садовую калитку, неохотно доплелся до двери и бросил вещи на землю, чтобы вытащить из кармана ключ. Открыв дверь, Мэтти почувствовал аппетитный аромат, и его сердце зашлось от радости. Пастуший пирог!

Снег мягко падает над Парижем. Эйфелеву башню окутывает каскад пушистых снежинок, и лихорадочное движение города приглушается сверкающим белым покрывалом. Я слышу тихие голоса, но я больше не в Париже. Я на пластмассовом стуле в жарком, душном помещении с бело-зелеными и оранжевыми обоями и пестрым узорчатым ковром. Сильно зажмурившись, я пытаюсь вернуть Париж, но Город Света исчез во тьме. Я сижу за синим столом с пластиковым покрытием, и передо мной голубая пластиковая тарелка с розовой сливочной помадкой.

– Она не выйдет из-за стола, пока не доест.

Такое впечатление, что со мной разговаривают из-под воды. Я пытаюсь двигать губами, чтобы что-то сказать, но слова не получаются. Чего-то не хватает. Знакомый пейзаж во рту разгладился, стал мягким и бесполезным. У меня нет зубов. Безуспешно пытаюсь пробормотать что-то одними деснами. Но раздается лишь жалкое бульканье. Человек-слон по сравнению со мной просто диктор новостей. Я раздраженно пинаю ножку стола, за что сразу получаю деревянной ложкой по костлявым суставам (боль слегка облегчается тем, что я замечаю на своих ногах ярко-красные туфли для танго). Я беру помадку с тарелки и благоговейно держу на ладони, пристально разглядывая ее, как драгоценное сокровище, а потом медленно закрываю ладонь и крепко сжимаю, пока она не выдавливается у меня между пальцами: липкая смесь крема, бисквита и глазури. Полностью стиснув кулак, я резко раскрываю ладонь, выбрасываю руку вперед и описываю полукруг – дерзкий жест, в результате которого стены и мебель покрываются кусками сладости.

В старом и грязном кресле в углу сидит бедолага с костлявыми руками и ногами. Он настолько одряхлел и высох от старости, что напоминает скорее огромного кузнечика с искусственной челюстью, чем человека. Он убедительно производил впечатление мумифицированного тела, пока кусок помадки не попал ему в лицо. У него изо рта вылезает язык и извивается по подбородку, словно слепой розовый слизняк в поисках сочного листа салата. В уголке губ появляется струйка пузырящейся слюны, а худосочные коленки начинают дрожать от наслаждения. В дальнем конце комнаты толстая женщина в ярко-голубом платье с цветочным орнаментом и с кожей цвета и вида клубничного бланманже слизывает сливочную помадку со стены.

Подводный голос приказывает бланманже прекратить облизывать обои, и я поворачиваюсь к его обладательнице, судя по виду – менее сострадательной кузине Медсестры Рэтчед. Она наклоняется ко мне, сжимает железной хваткой мои хрупкие бедра и рычит:

– Принеси мне бежевые клетчатые тапки!

Я скорее умру, чем уступлю красные туфли противной медсестре. Я хватаю со стола десертную вилку и изо всей силы (как ни странно, ее немало) вонзаю ее в крепкое предплечье противницы. Я осознаю, что Леди Т. расценила бы это как «некрасивые выходки за едой», но, честно говоря, в данном конкретном случае мне плевать. Ее лицо искажается от шока и боли, и она изрекает приятное «Я умираю…», но уже другим голосом – он звонче, отчетливее, ближе, и предложение не закончено: «от скуки в моем личном чистилище из домашней рутины».

Дом Хэппи Эндов исчезает, словно слюна в шланге у дантиста. Я у себя в кабинете, держу в руках снежный шар, и самое ужасное, что я явно заснула прямо при клиенте. Но ужас положения компенсируется тремя прекрасными фактами: 1) я проснулась, и все оказалось лишь жутким кошмаром; 2) клиентка ничего не заметила; и 3) она мой самый нелюбимый клиент, и я бы не расстроилась, если бы она заметила.

Миссис Селин Хейзел Брэй (по кличке Салин Назальный Спрей) – худая блондинка чуть за тридцать, с дорогим карамельным мелированием, подтянутым в зале телом и прекрасно сделанными зубами. У нее есть щедрый любящий муж, который сутки напролет пашет нейрохирургом в городской больнице, две очаровательные дочки, которые учатся в элитной школе, уборщица, помощница-иностранка, садовник, личный тренер и слишком много свободного времени для идеально ухоженных ручек, которые не работали ни одного дня за всю жизнь. А еще у нее есть психотерапевт. Я. Психотерапевт ей не нужен. Ей нужен резкий пинок по упругой заднице, и сегодня у нее все шансы его получить.

Салин явилась ко мне главным образом потому, что кто-то из ее книжного клуба сходил к психотерапевту, и это, как оказалось, «очень воодушевляет!». Салин хотелось почувствовать себя трагической личностью, которая ходит «на терапию», и получить очередную порцию полезных рекомендаций, необходимых для ее дальнейшего существования. Думаю, она воспринимает меня как некоего личного психологического стилиста, хотя и полностью игнорирует мои советы, продолжая свою привычную, эгоистичную и искусственную, жизнь. Ей нужна не я, а нормальная жизнь, с надеждами и разочарованиями, страхами и наслаждениями, провалами и успехами. Ей нужны гладкость и неровности, взлеты и падения, свет и тьма. Но вместо этого она сидит в коконе безопасной, дорогой, мягкой, предсказуемой серости с надписью «только сухая чистка». Она не плохой человек, просто эгоцентричный и недалекий, и не понимает, как ей повезло. Ей нужно стать нормальной матерью для ее девочек, а не нанимать ненужную иностранку. Их детство гораздо ценнее, чем она осознает, а она его почти полностью пропускает.

Я осторожно ставлю снежный шар на стол, поворачиваюсь к ней лицом (до этого я сидела боком, благодаря чему удалось скрыть, что я вырубилась) и украдкой вытираю рукой рот, на случай, если пустила слюну во сне. Смотрю ей прямо в глаза и делаю глубокой вдох. Наверное, нужно было сказать ей все это давным-давно, но мне не хватало смелости. Теперь же я не могу сдержаться.

– Да, Селин, ты умираешь. Мы все умираем. Мы все в конце концов окончательно, бесповоротно и полностью умрем. Будем мертвее мертвого. Но пока еще мы живы. Твоя проблема в том, что ты слишком ленива, слишком труслива или слишком глупа, чтобы потратить оставшееся до твоей смерти время на жизнь. Настоящую жизнь. Сделай что-нибудь! Вместо того чтобы тратить каждый день на укладку волос, маникюр, выравнивание зубов, тренировку тела или ирригацию кишечника, бога ради, сделай что-нибудь! И предпочтительно, для кого-то еще – твоих чудесных девочек, твоего измотанного мужа, старушки-соседки или благотворительности. Часики тикают, Салин (упс!), и, я уверена, ты будешь чувствовать себя гораздо лучше, когда умрешь – а если повезет, даже до этого, – если не будешь прожигать жизнь, как пустая, бесполезная дурочка, чей единственный вклад – это средства на ботокс и зарубежные поездки для дизайнеров сумочек.

Я излила душу, и мне становится гораздо легче. А вот о Салин такого не скажешь. Она остолбенело на меня смотрит.

– Не беспокойся, – слышу я собственный голос. – За сегодняшний прием платить не нужно. Хотя, возможно, это самый ценный совет из тех, что я тебе давала.

Не говоря ни слова, она берет свою нелепую, но очень дорогу сумочку из змеиной кожи (на ней больше медной фурнитуры, чем на нашей входной двери) и с цоканьем вылетает из комнаты – дорогие туфли искрят от негодования. Через несколько минут раздается стук в дверь и появляется Хелен с подносом, на котором стоят чашка черного чая с блюдцем и тарелка с печеньем. Она с трудом пристраивает поднос на стол, среди моих бумаг, и вопросительно на меня смотрит.

– Подумала, тебе не помешает.

– Ты ангел.

– Ты прекрасно знаешь, это не про меня. И не про тебя, судя по настроению, в котором ушла Селин. Что ты с ней сделала?

– Просто дала ей пинок по персонально тренированной упругой попке.

– А, ну, тогда ладно.

Хелен оставляет меня наедине с чаем и печеньем. Леди Т. не дает никаких советов касательно макания печенья в чай, и я воспринимаю это как молчаливое одобрение. Но сомневаюсь, что ее впечатлит моя техника. Время играет здесь ключевую роль, и даже спустя годы тренировок у меня в чашке остается плавать половинка печенья, которую я доедаю ложкой.

У меня на столе жужжит интерком, и голос Хелен объявляет о прибытии следующего клиента. Высокий симпатичный мужчина лет сорока пяти заходит и ставит на пол разбухший черный портфель. Полноватый, с темными блестящими глазами лабрадора и кудрявыми каштановыми волосами, аккуратно подстриженными и седеющими по бокам. Он безукоризненно одет: на нем темный костюм, полосатая рубашка и тщательно начищенные черные ботинки на шнурках, и пахнет дорогим лосьоном после бритья и мятными леденцами. Раздается стук в дверь, и заходит Хелен с еще одним подносом с большой кружкой чая и тарелкой печенья. Она ставит его на столик рядом с диваном, клиент благодарит ее низким голосом – смесь доброты и сексуальности. Хелен одаривает его своей лучшей улыбкой и закрывает за собой дверь. Мужчина наклоняется вперед, открывает портфель и достает весьма потрепанную книгу в твердой обложке. Устраивается на диване, делает глоток чая, открывает книгу и начинает читать «Винни-Пуха» Алана Милна.

Мистер Джон Паддингтон – высококлассный адвокат, чьи принципиальность и мастерство, как в зале суда, так и вне его, вызывают трепет и уважение всех знакомых. Каждый день он ездит в Лондон и тратит изнурительно долгие часы на любимую работу, которой страшно гордится. Потом возвращается домой к чудесной жене, четырем шумным сыновьям и долгожданной маленькой дочке, в которых души не чает, и проводит каждую минуту драгоценных выходных в роли хорошего отца и мужа. А потому, раз в неделю, всего на час, мистер Джон Паддингтон приходит ко мне. Это его единственная слабость, оазис мира и покоя. Он просит меня лишь составлять ему молчаливую компанию и предоставлять удобную комнату (чай и печенье – инициатива Хелен, она в него слегка влюблена), где он может спокойно посидеть и почитать «Винни-Пуха» без опасений быть прерванным или осмеянным.

Когда он впервые пришел ко мне со своей довольно странной просьбой, я засомневалась. И спросила, почему бы ему не пойти в библиотеку. Он ответил, что ему нужно более уютное и домашнее место и ненавязчивая компания. Он не просит общения, лишь физического присутствия. Я спросила, почему он выбрал меня, и он ответил, что моя профессия – помогать людям проживать жизни наилучшим образом. А этот час в неделю именно затем ему и нужен. Это его отдушина. Помогает избавиться от стресса и напряжения и позволяет проживать выбранную жизнь без выгорания. Я более чем счастлива предоставлять ему такую услугу, тем более, она, можно сказать, взаимна. Иногда, пока он читает, я наблюдаю, как медленно расслабляется красивое лицо. Лоб разглаживается, в уголках глаз проступают маленькие морщинки, на лице медленно проступает улыбка. Иногда он ловит меня за подглядыванием, улыбается и возвращается к чтению. После сеанса он всегда выглядит гораздо моложе, становится похож на мальчика, который впервые читает про глупенького мишку.

Когда час подходит к концу, мистер Джон Паддингтон смотрит на часы и неохотно закрывает книгу. Осторожно убирает ее в чемодан и выбирается из теплых объятий мягкого дивана. Надевает куртку, молча берет мою руку и целует, с нежностью и благодарностью. А потом он уходит. Каждый раз одно и то же. Он – мой любимый клиент.

Владелец магазина подержанных книг – очень добрый человек. Либо считает, что я сумасшедшая, и в общении со мной спасет только юмор. Когда я вручила ему утром два пакета с книгами о смерти, он сделал вид, будто это самое нормальное поведение на свете. Я освобождаю место для жизни, и избавляюсь от книг о смерти. Некоторые из них я покупала в его же магазине. Но одну не смог достать даже он. «Правило и упражнения святой смерти» епископа Джереми Тейлора (впервые опубликована в 1651) была, вероятно, самой первой книгой с инструкциями. Сегодня мы можем купить книгу практически о любом деле. Только назовите и узнаете, что где-то кто-то уже написал об этом. Но в 1651 году можно было купить книгу, в которой учили, как правильно умирать, – вернее, как надлежит умирать. Епископ Тейлор был своего рода Леди Трубридж по вопросам смерти. Его книга стала единственной представительницей литературного жанра, известного как ars moriendi – искусство умирания.

В те времена внезапная гибель считалась неудачей для усопшего по очень многим причинам. К смерти готовились очень серьезно, и затянувшаяся кончина была крайне предпочтительна, потому что она давала время для всех необходимых приготовлений. На смертном ложе не было места для лентяев, оказавшемуся там человеку полагалось молиться, каяться во грехах, одаривать друзей и родных мудрыми советами, позировать для последнего портрета и молвить теплые слова прощания. Разумеется, в наши дни, скорее всего, для этих целей можно приобрести предсмертный мобильный планировщик. Он подготовит для распечатки слова прощания и мудрые советы для друзей и родных на красиво оформленном траурном фоне, поможет организовать покупку последнего наряда, выложить в социальные сети последнее селфи и отправить покаянные молитвы на электронную почту богу по вашему выбору. Вам останется лишь появиться в последний день в сногсшибательном виде и умереть достойно.

Ко входу на мое кладбище ведет крутая дорога – в гололед она становится потенциальной угрозой для водителей катафалков, хотя ее не так просто преодолеть и в солнечную погоду, как сегодня. Кованые железные ворота возвышаются возле красного кирпичного домика привратника, и на каменной арке высечено, что кладбище было открыто в 1855 году. Когда я прохожу в прохладной тени арки, мои шаги гулким эхом отдаются в тишине. Кладбище было построено спустя два века после выхода книги епископа Тейлора, но похороненные здесь люди Викторианской эпохи все равно прислушивались к ее рекомендациям по предсмертному этикету, и я надеюсь вместить всю эту увлекательную информацию в свою экскурсию. Я говорила с человеком, ответственным за организацию туров. Бренда Смайли – председатель Генерального комитета друзей кладбища. У нее вечно угрюмое лицо, и она носит вельветовые брюки, вощеную куртку и вечно хмурый вид. Она была не слишком счастлива, когда я предложила свои услуги. Она объяснила мне, что на место экскурсовода очень много желающих, и эту святую (мой сарказм, не ее) обязанность вверяют обычно лишь тем, кто успел заслужить доверие, собирая мусор и вырывая сорняки. Один из других членов комитета сказал мне, что им остро необходимы экскурсоводы, но никто не хочет связываться с Брендой. Посмотрим. Ей меня не напугать.

Солнце греет мне спину, и я стою, раздумывая, куда податься. Вспоминаю, как Салли спала в траве, – интересно, я увижу ее сегодня? Надеюсь, что да. В тот день меня так впечатлило ее простое умение быть счастливой, что я купила и повесила в кабинете репродукцию «Офелии» Милле в качестве напоминания. Настоящей моделью для «Офелии» была юная Элизабет Сиддал, Милле попросил ее позировать в ванне с водой в своей студии, переделанной из теплицы. Воду подогревали масляные лампы и свечи, поставленные под ванну, но не слишком эффективно. Мистер Милле, необремененный в те времена требованиями по охране здоровья и безопасности рабочих, продолжал работать изо дня в день, даже зимой, не обращая внимания, что мурашки мисс Сиддал уже покрылись мурашками и она обрела пугающий синеватый оттенок. Однажды лампы и свечи погасли, а Милле, увлеченный работой, этого не заметил. Мисс Сиддал, в своем стоическом профессионализме (а может, у нее просто смерзлись губы), не жаловалась. Неудивительно, что в конце концов она подхватила пневмонию, и ее отец успешно отсудил у Милле пятьдесят фунтов. В результате она страдала от слабого здоровья всю жизнь и умерла всего в тридцать два года. Историки объясняют ее кончину разными причинами, в том числе модным тогда увлечением опием. Но некоторые утверждают, что она страдала от туберкулеза, и в таком случае точно не обошлось без мистера Милле и его ванны в теплице. Туберкулез был идеальным рецептом, чтобы провести на смертном одре долгое время, и тогда можно сказать, что мистер Милле отплатил своей модели за преданность, дав ей возможность умереть «хорошей смертью». Хотя сомневаюсь, что она придерживалась тех же взглядов.

Интересно, хорошей ли смертью умерла Лили Филис Феба. Сегодня белый мрамор ее надгробия сверкает, купаясь в ослепительных солнечных лучах, а пучок лаванды, лежащий рядом, нагрелся и пронзительно пахнет. Лили стала самым первым членом моей Семьи С Того Света. Судя по надписи на памятнике, она прожила долгую жизнь и умерла в преклонном возрасте, овдовев за двадцать лет до этого. У изголовья могилы Лили стоит ангел со сложенными крыльями и воздетой к небу рукой. В другой руке у него букетик лилий. Его нос отколот вандалами, и ему не хватает нескольких пальцев, но он по-прежнему выглядит весьма божественно.

Современники королевы Виктории верили, что состояние души человека в момент смерти было ключевым: в этот момент принималось решение о загробном месте назначения, рае или аде. Но это кажется ужасно несправедливым. Только представьте, если, после того как ты прошел через все молитвы, извинения, прощания и мудрые советы семье и друзьям, несмотря на факт, что ты умираешь, хоть и предпочел бы просто полежать и выпить чашечку чая, именно в момент смерти тебя посещает пикантная мысль о Джордже Клуни. Ты ничего не можешь с этим поделать. Она просто возникает у тебя в голове, пока ты отбрасываешь коньки. И все – твоя таратайка направляется в ад.

Сегодня на кладбище кипит жизнь. По деревьям носятся белки, дрозды копаются в траве в поисках червяков для голодных птенцов, а вороны бесцельно слоняются вокруг. Где-то в ветвях щебечут и свистят певчие птицы, а в высоких елях гогочут сороки. Я замечаю на скамейке возле часовни знакомую фигуру. Салли наслаждается видом и купается в послеполуденном тепле позднего лета. Она машет мне рукой и приглашает присоединиться. Сегодня она прекрасно выглядит. Румяные щеки, загорелое лицо в веснушках. Она разговаривает внятно, но мы сидим в дружелюбной тишине. Толстая черная ворона сидит неподалеку на могильном камне, наблюдая за нами, и держит что-то во рту. Вид у нее немного неряшливый и глупый, перья покрыты серыми пятнами. Она, как и лето, утратила свежесть юности и выглядит довольно уставшей и потрепанной. Трава на кладбище пестрит выжженными ржавыми проплешинами, в воздухе пахнет сеном. Листья на деревьях еще зеленые, но в них уже меньше уверенности, словно ожидание осени ослабило их хватку. Ветерок приносит аромат нагретой на солнце лаванды с сиренево-коричневых кустов, разбросанных по холму. Смена сезонов уже на носу.

Салли лезет в поношенную тряпичную сумку, достает несколько сухариков и бросает всклокоченной вороне. Та спрыгивает с надгробья и с важным видом идет по траве. Почти у ног Салли она бросает то, что держала во рту, и хватает один из сухариков. Салли поднимает предмет и поворачивает на ладони. Это медная пуговица.

– Спасибо, добрая госпожа! – благодарит она ворону и бросает ей еще кусок хлеба.

Потом поворачивается ко мне и улыбается.

– Это подарок, – поясняет она. – Люди думают, что маленькие сокровища любят только сороки, но вороны тоже. Они часто приносят мне всякую всячину: пуговицы, ленточки, пробки от бутылок. Видимо, благодарят за хлеб.

Я откидываю голову и наблюдаю, как большие пушистые облака плывут по ровному синему небу, как ватные галеоны. На грозу сегодня надежды нет.

Чуть позже я каким-то образом чувствую, что меня разглядывают. Поднимаю взгляд и понимаю, что Салли пристально рассматривает мое лицо.

– Ты потеряла радость.

Она говорит это просто, словно речь о перчатке или еще каком-то простом предмете, но я сразу чувствую, как в глазах проступают слезы. Я так стараюсь измениться, отпустить скорбь, которая меня калечит. И иногда получается. Но скорбь нелинейна. Она возвращается неожиданно, от определенных запахов, видов или звуков, и в некоторые дни я по-прежнему чувствую, будто мой мир – как расползающееся по швам лоскутное одеяло. Но откуда она знает? Как поняла, что порой я просыпаюсь в холодном поту по ночам, потому что еще чувствую перья в руках и ярость от того, что ничего не могу сделать и никого наказать, что я ужасно боюсь состариться в одиночестве, завися от доброты чужих людей? Неужели она видит, что, несмотря на все потуги измениться, я боюсь, что мне не хватит сил? Что смерть сына, в конце концов, лишила меня жизни? Кажется, Салли видит очень многое, недоступное остальным. Она ждет моего ответа, но у меня нет слов. Я киваю.

Салли продолжает ждать. Ее молчание просит объяснений, но я не знаю, много ли смогу объяснить. Я смотрю в пустоту.

– Мой малыш, Габриель. Он утонул. Умер.

Какое-то время она сидит молча, отдавая моим слова должное уважение, но потом отвечает, с бесконечной нежностью:

– Но ты-то нет.

– И чувствую невыносимую вину, что еще жива! – зло восклицаю я. Давно невысказанная правда, первопричина моего вечного траура и якорь, приковавший меня к скорби. – Разве я заслуживаю быть счастливой, раз позволила ему умереть?

Салли берет меня за руку.

– Габриель был счастливым мальчиком?

Я вспоминаю его охотную улыбку и постоянный смех.

– Он бы хотел, чтобы ты грустила?

Он ненавидел, когда я плакала. Если я плакала, он тоже плакал.

– Он любил тебя?

Я вспоминаю все объятья, все ласки и его мокрые поцелуи в щеку.

– Что бы Габриель хотел, чтобы ты сделала?

Ответ приходит моментально, словно из ниоткуда.

– Он бы хотел, чтобы я танцевала.

Я поверить не могу, что сказала эту глупость вслух, но Салли просто улыбается и кивает. А потом я вспоминаю, как он покачивался на своих неуверенных пухлых маленьких ножках, визжа от восторга и хлопая в ладоши. Каждый раз, когда он слышал любимую музыку, он начинал танцевать, но больше всего он любил, когда я танцевала с ним вместе.

– Мама, танцуй! – командовал он, протянув ко мне ручки.

Пожалуй, это не так уж глупо. Словно Салли задавала вопросы, заранее зная ответы. И вдруг она встает и начинает напевать какую-то смутно знакомую мелодию. А потом начинает танцевать. Я не знаю, плакать или смеяться, когда она берет меня за руки и поднимает, чтобы танцевать вместе. Мы с местной чудачкой вальсируем по кладбищу под «Жизнь в розовом свете». Салли смотрит на меня и улыбается.

– Когда для кого-то из твоих любимых умолкает музыка, ты не прекращаешь танцевать. Ты танцуешь дальше и для них тоже.

Мы снова садимся на скамейку, Салли немного сбилась с дыхания. Она залезает в карман, достает носовой платок и осторожно разворачивает его. Внутри лежит маленькое, изящное золотое кольцо – на нем выгравированы цветы и инициалы, слишком мелкие, чтобы я смогла прочитать. Салли протягивает его мне.

– Это моей мамы, и я хочу отдать его тебе, потому что ты помогла мне. Я очень долго его искала и наконец нашла. И держала в кармане, пока снова не встретила тебя.

– Спасибо.

Я надеваю кольцо на мизинец. Не знаю, танцы ли тому виной, кольцо или компания, а может, все вместе, – но мне становится легче.

– Мне пора возвращаться. Хайзум ждет прогулки.

– Твой пес. Огромный, здоровый, волосатый кобель.

– Он самый.

Мы вместе спускаемся с холма, проходя могилу малышки Мэри. Когда мы поворачиваем к воротам, я останавливаюсь и поднимаю маленькое белое перышко, лежащее на траве. Я делаю это машинально. Когда-то давно я прочитала, что белое перо – признак ангела. Глупо, конечно, но я продолжаю их подбирать. Так делал и Габриель.

– Это ангел, – объясняю я Салли, которая наблюдает за мной с любопытством. – У меня их целый карман.

Салли качает головой и смеется.

– Не держи ангелов в кармане. Отпусти, пускай летят.

«Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. С моей прошлой исповеди прошло двенадцать лет…»

Фраза вновь и вновь звучала у Элис в голове, но она не могла заставить себя произнести ее вслух. Это было слишком давно, и ее грех был слишком велик. Но если ее опасения оправданы и она умирает, искупление – единственный путь к спасению.

Предвестниками беды стали коробки с бумажными салфетками и две медсестры. Она просидела в приемной больше часа, и у нее было полно времени, чтобы определить, какой кабинет хороший, а какой – плохой. В первом сидел одинокий врач, чьи пациенты заходили и выходили каждые пятнадцать минут. Женщина, которая зашла во второй кабинет, до сих пор не вышла. Но выходила одна из медсестер, чтобы принести пластиковый стаканчик с водой, и Элис видела коробки с платками сквозь открытую дверь. Когда ее наконец позвали (после того, как предыдущую пациентку с опухшим от слез лицом вывели под руки две медсестры), ее с улыбкой поприветствовал врач азиатской внешности, пожал ей руку и пригласил сесть. Она почти ожидала увидеть на вешалке черную мантию с капюшоном и серп, прислоненный к стене. К ним быстро присоединились медсестры, и доктор просмотрел документы в открытой перед ним папке. Его слова покружили у нее над головой, словно воробьи, прежде чем осесть в правильном порядке и с внятным значением.

– Боюсь, у вас рак.

Элис не понимала, почему он боится. Это у нее рак, а не у него. И в глубине души она знала об этом уже несколько недель – с того момента, как нашла у себя маленький твердый комок. Но старалась не обращать на это внимания, надеясь, что он исчезнет сам по себе, и страшась даже думать о том, что будет, если этого не случится. Медсестры смотрели на нее, сначала взволнованно, потом удивленно. Она не плакала. Платочки, торчащие из коробок, как безе, были не нужны. Опухоль была быстрорастущей, третьей степени. Понадобится операция, химиотерапия и лучевая терапия. А потом они посмотрят. Медсестры, и даже сама Элис, ждали слез, но слезы не шли. Медсестры казались обеспокоенными, словно боялись, что она восприняла новость недостаточно серьезно. Слезы были нужны для подтверждения, но их не было.

Зато с тех пор их пролилось много. Но не по ней, а по Мэтти и из-за ужасающего осознания правды. В конце концов. Если она умрет, что с ним будет? Препараты химиотерапии высасывали из нее жизнь, отравляли, надеясь вернуть ей эту жизнь чистой, отполированной и без рака. Но это казалось таким маловероятным. От усталости она проваливалась в забытье, но мирно поспать удавалось крайне редко. Она держала глаза закрытыми, чтобы беречь силы и не моргать. Но грядущая судьба Мэтти была грузом, по сравнению с которым все остальное казалось пустяками. Она уже давно понимала, что нужно рассказать ему правду. Но как подобрать слова? И что будет с ее драгоценным сыном? Холодными белыми пальцами она сжимала красный молитвослов. Когда-то он принадлежал ее Нетти. На титульном листе она написала:

Но Элис ответ был нужен как можно скорее. Она готова на что угодно, лишь бы найти мужество и сделать то, что должна, пока еще остались силы. Она села в кровати и сжала веки так сильно, что в темноте вспыхнули серебряные звезды.

«О мой милый ангел, которого Бог, в его бесконечной милости, назначил моим хранителем, освети мой путь и защити меня, направь и помоги мне этим вечером.

Аминь».

Начало положено. Элис повалилась обратно в мятые подушки. Завтра она поговорит с самим Богом. Мягкий сон затопил ее тело, принеся наконец долгожданный отдых.

Элвис и Китти Мюриэль помолвлены. Они стоят передо мной в очереди в магазине. На Китти Мюриэль обтягивающий топ с высоким горлом, который самым лучшим образом подчеркивает ее великолепный бюст. Ее груди напоминают пару спелых персиков в белом гамаке. А еще на ней очень блестящее помолвочное кольцо. Элвис одет в стиле Эррола Флинна – белая пиратская рубашка с оборками, черные обтягивающие джинсы и красные ботинки с длинными носами. И круглая серьга с бриллиантом. Когда я встала за ними в очередь, то не могла решиться, заговорить или нет. И не могу до сих пор. До этого я общалась с Китти Мюриэль трижды, очень поверхностно, и с каждым разом она восхищает меня все больше.

Вчерашняя встреча с Салли на кладбище лишила меня покоя. Не сказать, что у меня в жизни случился очередной «крутой поворот», но Салли возбудила мое любопытство, словно взбаламутив палкой застоялый пруд. Она соблазнила меня возможностями, неудобными и будоражащими (в данный момент я не уверена, что могу сказать, в чем разница). А теперь я столкнулась с женщиной, которой хочу стать, и готова отдать за это почти все. Я очень хочу поговорить с ней, но не представляю, что сказать, и ужасно боюсь сморозить какую-нибудь глупость, что вполне вероятно, потому что я слишком стараюсь придумать что-нибудь подходящее. Я очень рада, что пойду обедать с Эдмундом и Маркусом, их расцветающая любовь поможет мне отвлечься.

Очередь впала в оцепенение. Мужчина за кассой ждет, пока выяснится цена предмета без товарного кода. Девушка, которая пытается его купить, уверена, что на него полагается скидка. Вышеназванный предмет – упаковка ежедневных прокладок с крылышками, и все дожидаются администратора, чтобы уточнить правильную цену. Уверена, Леди Т. не одобрила бы столь публичное обсуждение предмета женской интимной гигиены – кассир поднимает упаковку вверх на всеобщее обозрение. Но потенциальную покупательницу это совсем не смущает. Остальная очередь томится у нее за спиной, слишком апатичная, чтобы выражать нетерпение или беспокойство. Я всматриваюсь в их профили (или макушки, смотря кто как стоит) и вдруг понимаю, что никто из них не выглядит счастливым. Никто, кроме Элвиса и Китти Мюриэль. Элвис заботливо обнимает Китти за талию, а ее рука игриво лежит у него ниже спины. Это левая рука, и на ней прекрасно видно помолвочное кольцо. Элвис влюблен. Он весь взбудоражен. Настолько, что, когда Китти сжимает чуть сильнее, чем следует, у него из рук выпадает бутылка с газировкой, и содержимое разливается по всему полу, весьма изящно разрешив мою проблему с темой для разговора. Я промокла насквозь. Леди Т. считает, что «некоторые везучие люди с рождения одарены прекрасными манерами», и Китти явно из таких. Она рассыпается в извинениях перед всеми в очереди, особенно передо мной. Она обнимает меня, как давно потерянного друга, и предлагает крошечный кружевной платочек, от которого толку не больше, чем от мешка с песком в цунами.

– Мне ужасно жаль! – похоже, она искренне переживает. – Надеюсь, это отстирается, и настаиваю: я оплачу счет за прачечную.

На обед с Эдвардом я надела шелковое чайное платье 1930-х годов. Это мой давний фаворит, в нем я всегда чувствовала себя немного особенной и сегодня надела его впервые за довольно долгое время. Увидела, как оно одиноко прячется в дальнем конце гардероба, и вдруг подумала: «Почему нет?» Теперь на подоле этого прекрасного платья красуются ярко-оранжевые пятна, но я более чем довольна. Моей нормальной реакцией на произошедшее было бы огромное желание грубо наорать на виновника и убежать, выпуская пар, но в конце концов я бы выслушала извинения с красным лицом и сжатыми зубами. Несмотря на мое восхищение леди Трубридж, у меня нет врожденного таланта к вежливости, а свою неуверенность я нередко прикрываю бестактностью. Но невероятное обаяние Китти Мюриэль легко преодолевает мою замкнутость.

– Что ты, все в порядке (очевидно, что нет). Уверена, это легко отстирывается (дураку ясно, пятна не уйдут). Их почти не видно (если ты стоишь на отдалении нескольких улиц и у тебя серьезные дефекты зрения).

Я даже ей улыбаюсь. И возвращаю платок, насквозь мокрый и ярко-оранжевый.

– Оставь себе, дорогая. Жаль, что он такой маленький. Будет очень жаль, если твое чудесное платье испорчено. Это шелк, да? 1930-х? У меня дома в сундуке еще лежат мамины платья. Где-то даже есть одно бальное. Ужасно обидно, что они томятся в папиросной бумаге, хотя им следовало бы выходить в свет, на обеды, ужины и балы.

Мое восхищение Китти Мюриэль разгорается пуще прежнего, когда я слышу рассуждения о винтажной одежде в таких красочных выражениях: она наделяет платья жизнью, собственными планами и признает их магическую привлекательность.

– Они ведь вряд ли вас заинтересуют? Я бы с огромным удовольствием подыскала им хороший дом, где они смогут пить вино, обедать и вообще приятно проводить время. Я-то их никогда не надену. У мамы были куда менее пышные формы, так что мне они не подходят, и мой обожаемый жених предпочитает видеть на мне нечто чуть более современное.

Теперь я запала всерьез. А «обожаемый жених», Элвис, возвращается с новой бутылкой напитка и лучезарной улыбкой для обожаемой Китти Мюриэль. Она берет и нежно целует его руку, словно они расставались на несколько недель, – а хотя метод выбора продуктов Элвиса занимает немало времени, он уходил минут на пять, не больше. Я даже не расстроилась. Снаружи, у магазина, Элвис складывает покупки в корзину велосипеда. Китти Мюриэль протягивает мне маленькую розовую карточку с ее именем, адресом и номером телефона, и я обещаю ей позвонить.

Я иду домой переодеваться. Платье испорчено. Но зато, кажется, у меня появился новый друг.

– Я сказал ей, это было изображение негативного пространства между двумя банками с маринованными сосисками.

Из-за Маркуса у нас с Эдвардом уже все болит от смеха. По причине того, что мне пришлось переодевать испачканное газировкой платье, мы с Хайзумом опаздываем на праздничный обед в честь дня рождения Эдварда, но хозяева на нас не сердятся. Эдвард в восторге от подарка – издание «Сна в летнюю ночь» 1908 года с иллюстрациями Артура Рэкхема, купленное у доброго владельца магазина подержанных книг, и теперь мы пьем коктейли в саду, а Маркус развлекает нас рассказами о его работе в качестве управляющего маленькой, но очень модной художественной галереей в Лондоне.

– В общем, ужасная женщина: денег больше, чем она может сосчитать, и полное отсутствие вкуса. Даже летом носит свою дурацкую меховую шапку. Она сказала, что подыскивает «акценты», чтобы обставить свою виллу на юге Франции.

Я изумленно смотрю на Маркуса. Описание звучит ужасно знакомо, и ответы Маркуса подтверждают, что его клиентка – действительно старая добрая миссис Слади. Разумеется, я вынуждена затронуть случай с Хайзумом, шапкой и аквариумом. Эдвард явно наслаждается своим днем рождения. К концу моего признания он вытирает с лица слезы смеха. Не помню, когда в последний раз видела его таким расслабленным и счастливым.

– Так что, это действительно было изображение негативного пространства между двумя банками с сосисками? – спрашиваю я, пока Эдвард наполняет мой бокал.

– Понятия не имею. Картина пришла только в тот день, и я не успел прочитать сопроводительную информацию. Но художник – отличный парень, который очень много работает и уже продал довольно много картин. Он определенно заслужил не иметь никаких дел с этой ужасной женщиной. Поэтому, когда она спросила меня, «как это следует понимать», я ответил первое, что пришло в голову. Разумеется, художник имел в виду что-то конкретное. Просто я не знал, что именно.

За обедом мы обсуждаем следующую постановку любительской театральной труппы Маркуса.

– Нам с Эдвардом так понравилась предыдущая, что все остальные захотели прийти в следующий раз.

Маркус предостерегающе грозит мне пальцем и смеется.

– Правда, Маркус, это было великолепно, ты был очень хорош. А остальные участники были… Ну, весьма занятными.

– Легар, несомненно, перевернется в гробу, но, кажется, они всерьез нацелились на «Веселую вдову», и Китти Мюриэль рвется исполнять главную роль.

Я должна это увидеть.

– Как ужасный Хьюго? – спрашивает Эдвард, скармливая Хайзуму и Лорду Байрону кусочки багета с чесноком. Он знает, что вчера я разговаривала с Епифанией, и ждет не дождется сплетен.

Как выяснилось, Хьюго уже стал «бывшим возлюбленным» Рони.

– Хьюго выгнали с работы, потому что заподозрили в неуместном поведении в рабочие часы. Он, конечно, предпочел уйти сам, прежде чем появились какие-либо доказательства, и теперь продает квартиры для пенсионеров во Фринтоне.

– Самое подходящее место, – объявляет Эдвард.

Рони учится на преподавателя танца живота.

Гораздо позже, после чая и именинного шоколадного торта (и чая с диетическим печеньем для Лорда Байрона и Хайзума), Эдвард снова провожает меня домой. Хайзум с довольным видом вышагивает рядом со мной, а Маркус идет впереди с Лордом Байроном, тщетно пытаясь уговорить гордого маленького песика идти быстро, чтобы отработать чесночный багет и печенье. Эдвард бросает на меня недоуменные взгляды.

– С тобой что-то случилось, да? – спрашивает он.

– Ты о чем?

– Словно кто-то зажег в окне лампу, чтобы прежняя ты наконец нашла путь домой.

– Могу сказать то же самое про тебя.

Он улыбается.

– Маркус.

– Знаю. И очень за тебя рада.

– Так что произошло у тебя?

– Одна пожилая дама на кладбище заново научила меня танцевать.

Эдвард качает головой.

– Разумеется. Так и думал, что в твоем случае это вряд ли нечто столь приземленное, как «Прозак». Но надеялся, что дело в каком-нибудь роскошном мужчине, который захватил твой интерес и пробудил твое сонное либидо!

Вполне может быть и так. Но я не хочу давать Эдварду ложных надежд. Я ведь с ним еще даже не разговаривала. Но над этим работаю.

Маркус достиг некоторых успехов – Лорд Байрон перешел на медленную рысь. Я очень благодарна Маркусу, что он одолжил мне куртку, которая теперь висит у меня на плечах. Вечерами становится прохладно, а фланелевые пижамы и пушистые носки скоро заменят тонкий летний шелк.

Я вдруг вспоминаю, что хотела кое-что спросить у Эдварда.

– В прошлый раз, когда мы обедали на кладбище, ты сказал, что у тебя ко мне две просьбы. Но попросил только об одном. Какая вторая?

Эдвард останавливается, чтобы закурить. Даже курить на улице он умудряется с элегантным видом.

– Я хотел попросить тебя остановиться, – он на мгновение умолкает, глубоко затягиваясь сигаретой. Он явно смущен, но хочет закончить. – Пора отпустить Габриеля и жить дальше, – он поднимает руку, чтобы прикоснуться к моему лицу, и я вижу в его глазах слезы. – Я тоже по нему скучаю. Ужасно скучаю. Но понимаешь, ты ведь не умерла вместе с ним, а я не смогу стать по-настоящему счастливым, пока не буду знать, что ты тоже счастлива.

Мне снова грустно и стыдно из-за бремени, которым моя скорбь стала для самых любимых людей.

Я улыбаюсь ему. Такого ответа он не ожидал.

– Ты второй человек за эту неделю, который мне это сказал.

– И?

– Вы оба правы.

Эдвард радостно воздевает руки к небу.

Маркус оборачивается, смотрит на нас и продолжает подгонять Лорда Байрона. Кажется, он знает, что происходит.

– А кто еще тебе это сказал? – спрашивает Эдвард.

– Салли. Дама, которая кормит ворон в парке и танцует на кладбище.

– Значит, она куда смелее, чем я. Я в первый раз испугался. Но все равно хотел сказать тебе сегодня.

– Лучше поздно, чем никогда.

– Вот и я о том же!

Мэтти гладил мягкую белую шерстку и осторожно ласкал длинные уши. Носик кролика подрагивал от удовольствия, и, похоже, его совсем не беспокоили слезы, которые капали ему на спину, как большие капли дождя. Мэтти сидел на траве с кроликом на руках. Спиной к дому. Он не хотел, чтобы мама видела, как он плачет. Ради нее он должен был быть сильным, но это было так тяжело. И она заставила его пообещать никому не рассказывать, поэтому ему было некому довериться или попросить помощи. Кролик устал от его внимания и слез с колен, но остался рядом и принялся щипать траву, периодически брыкаясь задними ногами. Мэтти вытер рукавом слезы и громко всхлипнул.

Он ужасно боялся, что мама умрет и он останется один.

Он сорвал с лужайки маргаритку и принялся обрывать с нее лепестки, один за другим.

– Умрет, не умрет. Умрет, не умрет, – тихо бормотал он себе под нос, но потом перестал, пока не кончились лепестки. Он не хотел знать.

Мэтти лег на траву и уставился в небо, где далекий самолет рисовал тонкую белую линию на ярко-голубом фоне. Он хотел оказаться в том самолете. Лететь на каникулы в Америку – во Флориду или, может, в Калифорнию. На семейные каникулы. С настоящей семьей, его семьей – мамой, папой, может, даже братом или сестрой. Если бы у него была семья, он был бы не против отправиться в Корнуолл или даже в Норфолк. Мэтти очень хотелось быть нормальным, больше похожим на остальных детей в школе. Многие из них были из неполных семей, но они знали, кто их второй родитель. Он спрашивал у мамы много раз, но она отвечала только, что они с его отцом были неженаты и тот бросил ее, как только узнал о беременности.

«Без него нам лучше» – так всегда заканчивался разговор. Но легче Мэтти не становилось. За короткую жизнь ему много раз не хватало отца – чтобы научить его кататься на велосипеде, чинить пробитую шину и сломанную цепь. Рыбачить, строить шалаш и готовить на костре. А в последнее время ему пригодились бы советы, как бриться и, может, даже как вести себя с девушками. Его мама старалась изо всех сил, но о некоторых вещах он ее спросить не мог. И ему все же было очень интересно, кто его отец и где сейчас живет. Может, он женился и у него появились еще дети? Может, у Мэтти есть брат или сестра – или оба?

К его руке прикоснулись мягкие усы. Мэтти сел и обнаружил, что кролик растянулся рядом с ним на траве. Бессмысленно мечтать о том, чего нет. Нужно сосредоточиться на том, что есть. У него есть кролики и есть мама.

А у мамы есть рак.

Сегодня температура в бассейне – 22 градуса, и я снова тону в глубокой части. Не потому что хочу и не потому что нужно. Я уже не та Маша. Сегодня я тону только из-за австралийки.

Эта проклятая женщина здесь и наблюдает за мной, словно коп под прикрытием, с тех пор, как я залезла в воду. Она даже помахала мне рукой! В общем, выбора нет. Придется практиковаться в утоплении, чтобы поддержать всю историю с пением. Единственная проблема – у меня уже не так хорошо получается. Не хватает практики. Мне удается продержаться под водой чуть больше минуты, и, вырвавшись на поверхность с отчаянным вдохом, я чувствую ее скептический взгляд с другого конца бассейна. У меня с собой даже нет книги о вокале, чтобы взять в кафе. Сейчас я действительно хочу плавать, но это значит, что придется плыть в ее сторону, а когда мы окажемся рядом, она может завязать разговор. Не лучшая перспектива. Потому что я хочу сказать ей лишь одно: «Я наврала. Я пою исключительно в душе. Я заставляла себя оставаться под водой, потому что у меня утонул маленький сын, и я хотела знать, что он чувствовал. А еще я хотела наказать себя, потому что чувствовала себя виноватой, несмотря на уговоры окружающих. Но теперь я пытаюсь остановиться. И хочу поплавать. Кстати, это все вообще не твое дело, и мне очень хочется, чтобы ты вообще не задавала вопросов и не говорила со мной». Но, разумеется, я ничего этого не говорю. Я вылезаю из бассейна.

Высушившись и одевшись, я иду в кафе. У Фло сегодня день рождения, и я приготовила ей пирог. Не особо выдающийся, но лимонник – это всегда риск, а Фло его очень любит. Мой немного подгорел по краям и поднялся не слишком равномерно. Я использовала и лимоны и лаймы и не могу гарантировать, что внутри нет волос Хайзума. Зато в нем есть ключевой ингредиент – искренняя любовь к тому, для кого он приготовлен. Несколько недель мы болтали с Фло, пока она готовила мой заказ, и я предположила, что ей должны до смерти надоесть пироги, ведь она работает с ними целыми днями. Но она ответила, что их любит, а особенно лимонник, и ей бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь ей его приготовил. Но шансов нет, потому что это ее фирменный пирог.

– И я не имею в виду мешанину из магазина, потеющую в целлофане. Я говорю про нормальный, домашний пирог!

Именно его я для Фло и приготовила. На нем даже есть свечка.

В кафе малолюдно, занято всего несколько столиков. Фло стоит за прилавком и вытирает чашки. Увидев меня, она широко улыбается, а я быстро открываю форму с пирогом.

– С днем рождения, Фло!

Я впервые вижу, как она краснеет. Похоже, она крайне изумлена.

– Он, конечно, не идеален и немного подгорел по краям…

Фло отмахивается от моих опасений полотенцем.

– Чушь собачья! Это самый прекрасный пирог, что я видела!

Разумеется, это не так, но я страшно рада, что Фло довольна.

– А теперь ты должна спеть, – требует она, кивнув на свечу.

Как я могу отказаться? Фло зажигает свечу. Я делаю глубокий вдох и тихо начинаю, стараясь не привлекать внимание других посетителей и надеясь, что моя версия песни «С днем рождения» будет хотя бы узнаваема. Когда Фло радостно задувает свечу, у меня за спиной раздается бодрый, до боли знакомый звонкий голос:

– Рада слышать, что дыхательные упражнения начинают давать свои плоды.

Разумеется, это австралийка.

Черная юбка одеяния монахини немного пышнее, чем обычно, чтобы вместить запасной рулон туалетной бумаги, на котором она сидит. В уборной у Китти Мюриэль кремовые стены, черный плинтус и удивительным образом противоречащая монашке прекрасная коллекция эротических репродукций Обри Бердслея. Раковина – безупречно белая, полотенце для рук – мягкое и черное, а жидкое мыло пахнет ветивером. Я, известный нелюбитель пользоваться чужими туалетами, в очередной раз сражена необыкновенным обаянием Китти Мюриэль, которое распространяется и на интерьер ее дома. В гостиной – стильное сочетание зефирно-розовых стен и темно-шоколадной деревянной мебели, дополненной бархатным диваном и стульями и коктейльным шкафом в стиле ар-деко. Большой ковер подходящих цветов – островок роскоши на светлом паркете. Над камином 1930-х годов висит большая черно-белая литография с изображением двух весьма серьезных молодых людей в костюмах и галстуках, стоящих возле деревянной скамейки под усыпанным цветами деревом. Это Гилберт и Джордж работы Гилберта и Джорджа, картина называется «Прикосновение цветов» – прекрасный выбор для этой элегантной комнаты. Должна признать, меня поразил контраст между довольно вычурным стилем одежды Китти Мюриэль и ее ярким, но оформленным с прекрасным вкусом интерьером. Еще сильнее меня поразила монашка.

– А, это сестра милосердия Мерси, – смеется Китти, – хотя я всегда называла ее сестрой немилосердия.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное.

– Веришь или нет, – продолжила Китти, – меня воспитывали в монастыре. Папа служил в армии, а мама путешествовала вместе с ним, как и я до одиннадцати лет, когда они решили, что мне лучше остаться в одном месте ради образования. Уверена, они считали, что для меня это наилучший вариант, но на самом деле я была глубоко несчастна.

Китти умолкает, чтобы разлить чай в две бледно-розовые с серебром фарфоровые чашки из элегантного чайника из того же сервиза в стиле арт-деко.

– Мне никогда не удавалось вписываться в обстановку. Папа всегда говорил, что на поле лютиков и маргариток я бы была гладиолусом. Это никогда не было осознанным выбором, просто я такая, и все. Но в монастыре индивидуальность явно не поощряется, даже считается чем-то не совсем приличным. Сестра немилосердия Мерси считала страшным грехом посещение Святого Причастия без панталонов и получение святой воды с недовольной гримасой на лице.

Китти Мюриэль протягивает мне чашку чая и предлагает молочник. Помолвочное кольцо сверкает у нее на пальце, пока она ставит перед собой чашку и добавляет кусочек сахара серебряными щипцами. Леди Т. была бы в восторге.

– Задачей монастыря было превратить кучку маленьких школьниц в однородный класс молодых женщин, подходящих для брака, деторождения, праведной католической жизни, и почти ничего больше. Сестра Мерси с огромным удовольствием неустанно изводила меня из-за моих якобы недостатков: непослушность моих волос (неопрятно), танцы в коридорах (вызывающе) и моя неспособность приготовить приличный бисквитный торт («ты никогда не выйдешь замуж, Китти Мюриэль Эммануэль, если не умеешь приготовить даже такой простой пирог»). Все, что казалось мне сверкающим, волшебным и драгоценным, она превращала в тусклое, дешевое и безвкусное. Честное слово, дорогая, никто из моих мужчин не проявил особого интереса к моему умению печь пироги, и, в качестве наказания за ее невообразимую жестокость, сестра немилосердия Мерси приговорена к вечности, во всяком случае, символически, в месте, где она должна сносить не только картины, где дети Господа занимаются тем, что она назвала бы «мерзкой, грязной дьявольщиной», но и видеть настоящие, живые голые задницы и справление естественной нужды. Я чувствую, что должна сделать это для маленькой девочки, которой была.

Возможно, этим объясняется и ее стиль одежды – наполовину принцесса фей, наполовину уличная проститутка. Видимо, она всю жизнь боролась со строгими монастырскими правилами, которые терзали ее свободный дух, пока ей не удалось сбежать.

Китти Мюриэль, как и обещала, пригласила меня посмотреть платья ее матери, и когда мы допиваем чай, она ведет меня в спальню. Роскошный будуар с ягодного цвета бархатом, серебряными зеркалами, шелковыми неглиже и легкими боа из перьев. Ее туалетный столик усыпан жемчугами и бусами, а на полированной поверхности стоит ряд стеклянных флакончиков с духами и маленькая серебряная музыкальная шкатулка. И две фотографии в красивых рамках. На одной – щеголеватый мужчина лет тридцати, с темными глазами и довольно привлекательными усами, в элегантном костюме и фетровой шляпе. Он смотрит прямо в камеру, широко улыбаясь, жизнерадостный и уверенный в себе. На другой – маленькая девочка лет пяти. Идеальное сочетание светлых кудряшек, розовых щечек и милой улыбки. Но в глазах намек на что-то более необычное, более увлекательное, менее безопасное. На ней балетный наряд, и в момент снимка она явно танцевала. Китти Мюриэль проследила за моим взглядом и почувствовала замешательство.

– Смело можешь спрашивать, – говорит она, хотя в этом уже нет нужды. – Валентин был моим мужем.

Китти берет фотографию симпатичного молодого человека. Садится на край кровати, хлопает рукой по покрывалу, приглашая меня присоединиться, и когда я сажусь, чувствую легкий аромат ее духов – «Джой» от Жана Пату. Она протягивает мне фотографию.

– Когда мне было девятнадцать, мама и папа привезли меня на лето в Брайтон. Я бы предпочла юг Франции или Италию, но они устали от заграничных поездок, и мама очень хотела увидеть Королевский Павильон. Мы остановились в «Гранд-отеле» и гуляли по променаду, глазея на уличных артистов и заглядывая в сувенирные магазинчики. Мама была не в восторге. Она пыталась поддерживать видимость хорошего настроения, потому что знала – нам с папой очень весело, но через несколько дней ей надоело. Она сказала, что ей надоела эта «дешевка», и настояла, чтобы папа посетил с ней более изысканные места развлечений Брайтона. К счастью, к тому времени я успела подружиться с девушкой по имени Джози, которая тоже жила в «Гранд-отеле» с семьей. Она была немного старше меня, и мне разрешили гулять с ней по утрам, пока папа пытался удовлетворить мамины потребности в «высокой культуре». Сначала Джози была вполне мила, но быстро стало ясно – я для нее не больше, чем алиби. Она тайно крутила роман с молодым человеком, которого ее семья считала совершенно неподходящим, и ее прогулки со мной были лишь предлогом, чтобы встречаться с ним на променаде, где они гуляли, держась за руки, болтали и смеялись, совершенно не обращая на меня внимания. Было несложно убедить Джози отпустить меня гулять одну, чтобы позже встретиться и вернуться в отель вместе.

У меня никогда не было столько свободы, и я полностью ею воспользовалась. Болтала со всеми торговцами подряд, ела свежих моллюсков прямо с развала, пачкая уксусом перчатки и парадное платье, снимала чулки и скакала по серой гальке, чтобы побрызгаться в волнах прибоя. Однажды, гуляя вдоль берега и размахивая шляпой, я встретила Валентина, вернее, «Великого Меркурио – Невероятного Чудотворца». Он демонстрировал магические трюки, чтобы привлечь людей на свое выступление, каждый вечер проходившее на западном пирсе, и он был самым красивым мужчиной, которого я видела. Он подозвал меня, взял мою шляпу и положил на пустой столик, а когда он поднял ее несколько секунд спустя, под ней сидел пухлый белый голубь. Он был настоящим волшебником, выдающимся человеком, полным обаяния и жизнерадостности, и я полностью подпала под его чары. Он поощрял все мои качества, задушенные в монастыре. К концу нашего трехнедельного отдыха мы были тайно помолвлены, и в последний вечер сбежали, чтобы тайно пожениться.

– Боже! Думаю, твоя мама была не в восторге.

– Просто в ярости. Но, надо отдать им должное – во всяком случае, папе, – они старались, как могли. Помогли нам найти в Брайтоне квартиру и даже однажды пришли на шоу. Папа вскоре проникся к Валентину симпатией, узнав его получше, но мама так и не смогла нам простить содеянного и увидеть, какой он на самом деле. Понимаешь, люди часто гораздо глубже, чем кажутся.

Я возвращаю фотографию Китти, которая улыбается мужчине в рамке, прежде чем поставить его на столик. Ее рука тянется к другой фотографии, но вместо того, чтобы ее взять, она поворачивается ко мне и спрашивает:

– Будешь мартини, дорогая?

Китти явно будет и, кажется, хочет, чтобы я присоединилась. У нее вид человека, который собирается прыгнуть в холодные, темные, глубокие воды, и на лице горькая улыбка.

– С удовольствием.

Во рту пересохло от волнения. Сомневаюсь, что у этой истории будет счастливый конец. Китти возвращается с напитками и протягивает мне бокал. Снова садится, делает глоток мартини и смотрит на вторую фотографию.

– Эта маленькая девочка – Джой, наша дочь.

Дерьмо. Похоже, к этому все и велось.

– Мы называли ее Зайка Джой, потому что она все время прыгала и скакала. Она любила танцевать, я всегда это поощряла. После стольких лет в ненавистном монастыре я хотела, чтобы она могла танцевать, где вздумается. У меня была серебряная шкатулка с танцующей балериной внутри. Первый подарок от Валентина. Это была любимая вещь Зайки, она все время просила завести ее и кружилась по комнате под музыку. Говорила, что когда-нибудь станет как танцовщица в шкатулке. Валентин ее обожал. Всегда говорил, что она – лучший волшебный фокус, что мы сотворили.

Она умолкает, и я жду. Мне не нужно спрашивать, что случилось с ее малышкой, нужно просто дать ей время рассказать. Ее рука с бокалом слегка дрожит, Китти делает новый глоток и продолжает.

– Был прекрасный весенний день, теплый и солнечный, и Валентин пошел забирать Зайку Джой из балетной школы. Его представление стало очень популярным, и у нас к тому времени появилась маленькая машина, но на улице было так хорошо, что он решил пойти пешком. Банни Джой лучилась от счастья – ее поставили танцевать в финале отчетного концерта. Она была в таком восторге, что пожелала идти домой прямо в балетной пачке, хотя Валентин уговорил ее переобуться. По дороге она без умолку щебетала о танце, который будет танцевать, и демонстрировала шаги, прыжки и вращения, держа папу за руку. Уличный торговец продавал шарики, и, зная, как она их любит, Валентин остановился, чтобы купить ей один. Она попросила красный. Он взял у торговца шарик и на секунду отпустил ее руку, чтобы достать из кармана мелочь. Освободившись на мгновение, она спрыгнула с тротуара и продолжила танцевать прямо на дороге.

Дерьмо.

– Когда я приехала в больницу, он сидел один, в пустом коридоре, и все еще держал в руке шарик.

Китти снова делает глоток мартини.

– Он так и не вернулся. Мужчина, за которого я вышла замуж, полный жизни, не боявшийся ничего, исчез в тот день навсегда. Он сказал, что зарабатывал на жизнь ловкостью рук и потерял свою жизнь одним движением руки. Он просто сдался. Спустя ровно год он как обычно отыграл представление, выпил бутылку виски и бросился с пирса.

Дважды дерьмо. А вот этого я не ожидала. Будь я на работе, то смогла бы с этим справиться – нашла бы какую-нибудь дежурную фразу и уговорила клиента продолжить. Но Маша вне работы понятия не имеет, что сказать человеку, чья маленькая дочь трагически погибла, а муж совершил из-за этого самоубийство. Я по личному опыту знаю, что банальные и сентиментальные утешения в таких случаях не помогают, и знаю, насколько пусто они звучат. Пытаюсь подобрать какие-нибудь слова, чтобы выразить, как мне жаль, сказать, что я понимаю, каково это – потерять ребенка, но прежде, чем я успеваю сформулировать, все ускользает. Это как пытаться выиграть приз на дурацких автоматах, где нужно достать щипцами игрушку и донести ее до сброса. Насколько крепкой ни казалась бы хватка щипцов, прямо перед сбросом она непременно ослабевает, и приз падает. Все, что мне удается промямлить, – «дерьмо».

Боюсь, в этот момент Леди Т. отреклась бы от меня навсегда, но Китти Мюриэль, несмотря ни на что, смотрит на меня с улыбкой.

– Точно. Самое настоящее дерьмо.

– Как ты смогла жить дальше?

Похоже, мой вопрос совершенно не обеспокоил Китти Мюриэль. Она опускает бокал, поворачивается ко мне и берет за руку. Я чувствую, как горят щеки, хотя не понимаю почему. Она ничего не знает про Габриэля. Китти смотрит мне прямо в глаза и отвечает на вопрос:

– Потому что я верила, что однажды радость жизни будет ярче, чем отчаяние из-за смерти моей Джой.

– И оказалась права?

– Да, дорогая, да. Понадобилось время, но да, я была права.

Слезы, которые я так отчаянно пыталась удержать в глазах, стекают по щекам, и в горле замирает сдавленный всхлип. Я уже не могу остановиться. После долгих лет сдерживания, замалчивания и мучений дамба наконец прорывается. История Китти Мюриэль преподала мне невероятно ценный урок. Губительный страх, что если я буду жить, любить и смеяться снова, то каким-то образом оскверню память сына и обесценю его смерть, полностью опровержен жизнью Китти Мюриэль. В отличие от Валентина, она нашла мужество жить дальше и следовала совету, который мне дала Салли. С тех пор она всегда танцевала для Джой.

Она похлопывает меня по руке и ждет. Ее ребенок мертв, как и мой, но она любит жизнь, и ей не нужны советы Леди Т., как ее проживать. Я тоже так хочу. Но прежде чем действительно отпустить прошлое, мне нужно кое-что сделать. И я делаю то, чего не могла сделать двенадцать лет. Рассказываю кому-то, что случилось. Рассказываю живому человеку, а не мертвому. И не общие факты, а каждую черточку, каждый полутон, каждую запятую, каждую паузу, каждый вздох, каждый шепот. Каждую деталь того дня, который я никогда, никогда не забуду. Я рассказываю ей, что это был прекрасный весенний день, полный новой жизни и свежих, зеленых листьев. Рассказываю, каким чудесным мальчиком был мой Габриэль и как он любил кормить уток и ловить в воздухе маленькие белые перья, потому что я говорила ему, что это ангелы. Как мы пели в машине по дороге на реку в тот день, и Габриэль делал движения из песенки пухлыми розовыми ручками, ладошками.

На нем были новые синие сандалии, и он все время пытался их снять и смеялся, если я ему не разрешала. Когда мы шли к берегу реки, Габриэль сжимал пакетик хлеба в пухлом розовом кулачке, и я крепко держала его другой рукой. Он так спешил к уткам, что постоянно спотыкался, и я каждый раз его ловила. Но меня поймать было некому. Когда мы спускались к воде по скользкой тропе, я поскользнулась и упала. А потом наступила темнота. Следующее, что я помню, – как пульсирует голова, липкая и мокрая от крови, взволнованные голоса где-то совсем близко, и как кто-то прикасается к моей руке. Помню запах влажной земли и теплой травы и самолет, разрезающий пустое синее небо, как серебряная заноза. Первое, что я произнесла, – имя моего сына, но его уже не было.

Я потеряла сознание, но надолго ли – я не знаю. Ударилась головой об единственный булыжник на тропе. Пара, гулявшая с собакой, нашла меня и позвонила в скорую, но они не знали, что я пришла не одна. Полиция нашла один из сандаликов Габриэля, левый, прямо у берега, и неподалеку плавал пакетик с хлебом. Два дня они прочесывали мутные воды, но могила Габриэля не хотела его отдавать. Водолазы не удивились. Река была слишком длинной, слишком широкой, слишком глубокой, слишком быстрой, в ней было слишком много поворотов и изгибов, тайных крипт, гробниц и катакомб в переплетениях корней и клубках водорослей. Он исчез навсегда. И теперь, спустя столько потерянных лет ожидания, я должна отпустить его.

Китти Мюриэль сжимает мою руку и молчит. Потом смотрит мне в глаза и с мягкой улыбкой говорит:

– Дерьмо.

И все. Больше ей ничего говорить не нужно. Она знает, что я знаю. Она выдает мне очередной крошечный платочек, которым я пытаюсь привести в порядок лицо, и наливает еще мартини.

– А теперь как насчет платьев?

Она поднимает крышку красивого деревянного дорожного сундука и достает потрясающую коллекцию платьев, одно за другим, словно волшебник, вытягивающий шелковые платки из рукава. Три чайных платья с цветочным узором, лавандовое шифоновое вечернее платье с расшитым бисером лифом, два дневных платья из фисташкового шелка-сырца и черное бальное платье из тафты. Следующий час я провожу заходя и выходя из-за тканевой ширмы, примеряя эти невероятные винтажные изделия, пока Китти сидит на краю кровати и машет веером из страусовых перьев в знак одобрения. Все платья сидят на мне идеально, и Китти настаивает, чтобы я забрала их в качестве подарка. Я восхищена, потрясена и смущена одновременно и рассыпаюсь в благодарностях, но Китти не принимает их всерьез.

– Они тебе очень идут. Гораздо больше, чем мне. Думаю, мама всегда хотела, чтобы во мне было чуть больше Одри Хепберн и чуть меньше Барбары Виндзор. Иногда я чувствовала, что она и меня считала чересчур «дешевкой».

– Она ошибалась.

Похоже, с жизнерадостностью Китти боролся не только монастырь. Мы упаковываем платья в бумагу, и Китти одалживает мне чемодан.

– Правда, не знаю, как тебя отблагодарить… – снова начинаю я.

– Пригласи меня поплавать в тот прекрасный открытый бассейн, Маркус рассказывал, ты часто туда ходишь. Это будет прекрасной благодарностью.

– С огромным удовольствием. Кстати, как там твой великолепный жених?

– Читает мне стихи в ванной, дарит цветы каждую неделю, держит меня за руку в парке, готовит вкуснейшее зеленое карри и всегда опускает сиденье унитаза.

– Похоже, он идеален.

– Для меня – да.

Когда я собираю вещи, чтобы уходить, Китти Мюриэль снова берет меня за руку.

– Габриэль бы очень тобой гордился. Чтобы пережить смерть ребенка, нужно великое мужество, и у нас не было выбора, но еще больше мужества нужно, чтобы жить дальше без них.

Уходя из квартиры Китти Мюриэль с чемоданом, полным красивых платьев, я вспоминаю ее слова. Люди часто гораздо глубже, чем кажутся. И это действительно так.

Сегодня температура в бассейне 20,1 градуса. Солнце светит необычайно жарко для начала сентября, но Китти Мюриэль – еще жарче. Бассейн переполнен, люди сидят и лежат, расстелив на траве полотенца, и наслаждаются солнечным светом. Когда из раздевалки выходит Китти Мюриэль, все взгляды обращаются к ней. Красный купальник с завязками на шее выгодно подчеркивает ее фигуру «песочные часы». Красивые ноги – гладкие и загорелые, безукоризненный красный маникюр и педикюр. Даже шапочка для плавания с цветочками смотрится на ней гламурно. Она подходит к бассейну, высоко подняв голову, выпрямив спину и мягко покачивая бедрами под ритм самбы, которая играет у нее в голове. Я шагаю рядом, радуясь, что могу погреться в ее лучах. Самое прекрасное в Китти Мюриэль – то, что она искренне гордится женщиной, которой стала. Безоговорочно. Возраст и его проявления не имеют никакого значения. Ей это совершенно неважно. Она великолепна. Когда она заходит в воду, я чувствую себя неудачницей с детской площадки, которой непостижимым образом удалось подружиться с самой крутой девчонкой в школе.

Разумеется, Китти прекрасный пловец. Она медленно скользит в воде, без единого всплеска, сохраняя лицо сухим и улыбаясь всем вокруг. Мне хочется просто наблюдать за ней. И наблюдать, как за ней наблюдают все остальные. Но Китти поворачивается ко мне и кричит: «Давай, заходи, дорогая. Вода прекрасная!»

Китти проплывает два бассейна, потом берет паузу и проплывает еще два. Когда она остается на глубине для второго перерыва, в воду заходит олимпиец. Твою мать. Я продолжаю плыть. Никаких остановок. Когда я доплываю до другого конца бассейна, то поворачиваюсь и вижу, что Китти радостно с ним беседует. Поймав мой взгляд, она машет рукой.

После заплыва мы идем в кафе, чтобы выпить чаю и съесть по кусочку лимонного пирога Фло. Я представляю друг другу Фло и Китти Мюриэль.

Я впервые вижу, как Фло почти решилась дара речи. Китти Мюриэль в роскошной бело-золотой тунике садится за столик рядом с прилавком, и я приношу поднос с чаем и пирогом.

– Ну, – говорит Китти Мюриэль, осторожно расправляя на коленях бумажную салфетку, – это было чудесно. Я не плавала много лет, а теперь наконец пришла в этот роскошный бассейн и буду делать это гораздо чаще. Может, даже смогу убедить своего жениха составить мне компанию.

Фло бессовестно вклинивается в разговор.

– Я заметила кольцо. Очень блестящее.

Китти Мюриэль улыбается ей и протягивает руку, чтобы Фло могла лучше рассмотреть. Этого повода достаточно, чтобы Фло вышла из-за прилавка и присоединилась к беседе. В кафе прохладно и тихо, большинство людей предпочитает есть и пить снаружи, на солнце. Фло берет Китти за руку и внимательно рассматривает кольцо.

– Камень настоящий, это точно.

Китти убирает руку и отламывает кусочек пирога.

– Оно очень красивое, знаю, но, честно говоря, если бы он подарил мне кольцо из супермаркета, я бы сказала «да».

Фло явно впечатлена.

– Значит, он необыкновенно хорош?

Китти Мюриэль подмигивает Фло.

– Просто ходячий секс!

Фло громко смеется и спрашивает:

– А у него случайно нет брата для меня? – а потом выразительно смотрит на меня и добавляет: – Или сына для вот этой?

Китти Мюриэль делает глоток чая и вытирает губы салфеткой.

– Вообще-то, – говорит она, улыбаясь мне через стол, – я встретила в бассейне очень приятного мужчину.

Я чувствую, как розовеют щеки. Фло страшно хочется узнать продолжение, но в кафе заходят две девочки-подростка и ждут у стойки. Она нехотя отходит от нас и идет принимать их заказ. Китти Мюриэль тянется через стол, чтобы похлопать меня по руке.

– Не смущайся, дорогая. Я просто шучу. Но разве тебе не хотелось бы кого-нибудь встретить?

Вообще-то, да. Вообще-то, я уже встретила. Проблема в том, что он, вероятно, считает меня абсолютно ненормальной.

– Ну да… – бормочу я, играя с остатками пирога.

Девочки за прилавком начинают хихикать, потому что в кафе заходят два мальчика-подростка и встают за ними в очередь. Вслед за ними появляется высокая фигура и подходит к нашему столику.

– Дамы, порекомендуете лимонный пирог?

Это олимпиец.

Красные ягоды падуба, растущего за окном спальни Элис, напоминали капли крови на фоне листьев и веток, покрытых сияющим инеем. Элис и Бог снова начали разговаривать, после стольких лет. Вернее, говорила Элис, очень надеясь, что Господь ее услышит. Она не могла пойти к отцу Питеру в местную церковь. Она иногда ходила туда с Мэтти, с тех пор как он родился. Но теперь она знала – это все была ложь. Это была другая Элис.

Поэтому она поговорила с отцом Томасом, священником при больнице, перед прошлым сеансом химиотерапии. В детали она вдаваться не стала, даже в общих чертах. Просто хотела узнать, не слишком поздно ли для искупления и есть ли у нее шансы на прощение. Признания теперь не избежать, но сможет ли Бог, сможет ли вообще кто-нибудь любить ее после того, что она сделала? Вера отца Томаса была как любимый изношенный свитер – с торчащими нитками, местами потертый, залатанный на локтях, но все равно самая теплая и уютная вещь из всех. Он проводил дни утешая умирающих и тех, кого они оставили позади, пытаясь убедить их, что жизнь была великим даром, несмотря ни на что. С теми, кто остался позади, было всегда сложнее: иногда они больше не желали этого дара. Отец Томас говорил им, что Бог – не магазин одежды и возвратов не принимает. Но для некоторых утешение было невозможно. Они отказывались жить дальше, предпочитая просто дожидаться смерти. Они расстраивали его сильнее всего. Он сказал Элис, что никогда не поздно, что Господь всегда оставляет дверь приоткрытой даже для самых худших грешников. Глядя на хрупкую женщину перед собой, несмотря на морщины и тени на ее лице, он видел глаза ребенка. И не мог представить, чтобы эта женщина хотя бы задержала книгу в библиотеку или не оплатила парковочный билет. Совершенно немыслимо, что она способна на смертный грех. Но ее благодарность была очевидна. Почти отчаянна.

Элис лежала в кровати, слишком слабая, чтобы встать. Она пыталась читать – «Тяжелые времена» Чарльза Диккенса. Ее любимая книга, но постоянное утомление затуманивало слова на странице и делало знакомую историю неясной. Она чувствовала себя привидением. Все, что осталось от ее плоти и костей, казалось эфемерным и отравленным, как смог от заводов над Коктауном Диккенса. С нечеловеческим усилием она приподнялась на подушках, чтобы увидеть весь сад за домом, длинный и узкий, прорезающий полосу сквозь поля к лесу. Несколько потрепанных хризантем по-прежнему добавляли яркости клумбам, а любимые питомцы Мэтти, кролики Багз и Банни, скакали в большом вольере, соединенном с деревянной клеткой, где они спали ночью. Последняя треть сада была отгорожена крепким забором. Элис поставила его, когда Мэтти стал достаточно взрослым, чтобы играть в саду в одиночку. Она хотела видеть его из кухонного окна, а дальняя часть сада была слишком далеко.

Но отсюда она была видна. Из окна спальни Элис видела, как та часть сада заросла, покрывшись удушающим саваном ежевики, превращенной инеем в серебряную проволоку. А в самом конце, рядом с лесом, темнел холм: когда-то он был кирпичным сараем, но теперь скорее напоминал обвитый плющом курган. Холод охватил Элис, словно дыхание призрака, и она скользнула под одеяло и закрыла глаза.

Вращающийся сверкающий шар покрывает танцпол пургой серебряных отблесков, и пульсирующая диско-музыка соревнуется с ритмичным грохотом колес по деревянному полу. «Би Джис» поют, что останутся живы, и я тоже. Но не более. Я дважды (минимум) избежала падения на спину и сломанной шеи, но не помню, когда в последний раз столько смеялась. Китти Мюриэль привела меня в местный спортзал на вечер выпивки, танцев и опасных экспериментов, иначе известный как дискотека на роликах. Когда она приехала за мной на такси, то не предупредила, куда мы едем, сказав, что это сюрприз. Сказала только надеть мои лучшие диско-трусики. Вполне справедливо. Если в конце концов меня увезут на скорой, меня хотя бы утешит уверенность, что можно не стесняться нижнего белья. Оказывается, Китти Мюриэль давно мечтала сюда прийти, но не могла найти никого достаточно смелого или глупого, чтобы составить ей компанию. Пока не появилась я.

Я начинаю входить во вкус. Ну, последние пять минут мне удается удерживать равновесие, и я решаюсь отойти от бортика. Китти несется передо мной в короткой черной юбочке и серебряных леггинсах с неоново-розовыми гетрами. Она совершенно бесстрашно петляет среди других роллеров, периодически оглядываясь, чтобы убедиться, что я еще цела. Проехав еще один круг на головокружительной скорости, она со свистом останавливается рядом со мной.

– Прости, дорогая, пришлось тебя ненадолго оставить, но мне нужно было с этим разобраться. Мне до смерти хотелось попасть сюда много лет, до сих пор поверить не могу, что мы здесь. Просто потрясающе, правда ведь? Выпьем чего-нибудь?

Мы стоим у барной стойки, потягивая водку с тоником, и наблюдаем, как мимо проезжают другие роллеры калейдоскопом ярких огней. На танцполе собрались люди всех возрастов, форм и размеров, но у них есть кое-что общее – они наслаждаются вечером. Даже те, кто со стуком приземляются на попу или падают вперед, на колени. Они просто встают и едут дальше. Весьма спартанский и бездушный спортивный зал на один вечер превращается в радостную какофонию музыки и смеха. Мимо с бешеной скоростью проносится подросток за руку со своей девушкой. Я предполагаю, что она его девушка, потому что видела, как они обнимались в баре, но кто знает – возможно, они познакомились только сегодня. Интересно, была бы сейчас девушка у Габриэля? Он был бы немного моложе, чем они, но мой первый поцелуй случился в тринадцать. Представить не могу, каково это – быть матерью подростка. И даже не уверена, что справилась бы. Я всегда думала, что Габриэль оказался бы сыном, которым бы я гордилась, но это было весьма самонадеянно. Откуда мне знать? Может, он превратился бы в кого-нибудь вроде тех хулиганов из парка?

– Давай, выкладывай, – прерывает мои размышления Китти Мюриэль.

– Я задумалась про Габриэля – вырос ли бы он таким, как я всегда себе представляла?

Китти Мюриэль вздыхает.

– Дорогая, этого мы никогда не узнаем.

Я благодарна ей за честность, незапятнанную бессмысленными банальностями. Но потом она с ухмылкой добавляет:

– Но уверена, его бы впечатлили танцы его мамы на роликах!

Я смеюсь.

– Уверена, он пришел бы в ужас, увидев свою стареющую мамашу в блестках и на роликах. Но, боюсь, ему бы не повезло, потому что мне ужасно нравится!

Невысокая пухлая женщина в расшитом блестками комбинезоне проезжает мимо нас, пыхтя и тяжело дыша, как паровой двигатель. Она едет за руку с высоким худым мужчиной с дредами в атласной рубашке. Поравнявшись с нами, она ловит мой взгляд и машет свободной рукой. Это «педальный катамаран» из бассейна.

Китти залпом допивает напиток и берет меня за руку.

– Пошли отрываться!

Из колонок звучит моя любимая песня группы «Ти-Рекс», Китти скользит впереди, а я грохочу за ней по танцполу. Водка улучшила мое равновесие, я катаюсь все быстрее и быстрее. Вдруг ко мне с обеих сторон подъезжают две девушки, хватают за руки и тащат вперед, визжа и хохоча. К сожалению, их напитки дали эффект, обратный водке, и, когда они цепляются за меня еще сильнее, отчаянно пытаясь удержаться на ногах, мы въезжаем в бортик и валимся на пол неловкой кучей. Едва переведя дух, мои спутницы снова начинают хохотать, несмотря на разбитую коленку у одной и порванные колготки у другой. Вцепившись в барьер, они поднимаются на ноги, хватаясь за мои плечи. Я продолжаю сидеть на ноющей заднице, пытаясь вновь обрести контроль над непослушными ногами. Хорошо, что я надела диско-трусики. Подозреваю, что теперь их все видели. Когда обе девушки, пошатываясь, направляются к бару, кто-то протягивает мне руку. Я поднимаю взгляд и вижу, что это дредастый друг «педального катамарана». У него приятная улыбка, и он сильнее, чем кажется. Он оставляет меня у безопасного бортика на попечение Китти Мюриэль и присоединяется к остальным роллерам на танцполе.

Китти берет для меня еще один напиток.

– Двойной, – сообщает она. – За потрясение.

Я действительно потрясена. Не произошедшим, а собственной реакцией. Есть несколько причин, почему произошедшее должно было страшно меня разозлить. Во-первых, моя неприязнь к незнакомцам – особенно тем, кто до меня дотрагивается. Во-вторых, публичный позор из-за собственной неуклюжести. Китти Мюриэль изумила меня своим катанием, я же стою на коньках, словно новорожденный жираф на дрожащих ножках. И в-третьих, мои спутницы бессовестно оставили меня сидеть на полу и скрылись в баре. Но я, как ни странно, в порядке. Даже улыбаюсь. И дело тут не только в водке. А вот Китти Мюриэль выглядит огорченной.

– Прости, дорогая. Это все моя вина. Не нужно было тебя сюда тащить. Иногда я просто эгоистичная старая дура. Пожалуй, пора научиться вести себя приличнее.

На этот раз я залпом допиваю водку, хватаю Китти и тяну обратно на танцпол.

– Ты что, шутишь?! Вечер только начинается, и…

В этот момент фразу за меня заканчивает Энни Леннокс из динамика: «сестрички сами себя развлекают!»

Не совсем традиционно, но куда жизнерадостнее, чем коричневый бомбазин.

Среди гостей проносится шепот и дружный вздох изумления. Китти Мюриэль выглядит совершенно ослепительно, она вальсирует по центральному проходу внушительного Гранд-Холла на высоких шпильках, усыпанных стразами, под бархатистый голос Элвиса, песню «Ты – чудо». Китти двигается медленно, наслаждаясь каждым видом и звуком этого драгоценного дня, тепло улыбаясь всем друзьям, собравшимся здесь, чтобы разделить его вместе с ней. Я знаю, все обсуждают, что невеста выглядит ослепительно, это обязательная часть церемонии, как «Свадебный марш» или большое, белое, зефирное платье. Но сегодня, впервые в жизни, я стала свидетельницей буквального соответствия этому клише. Элвис ждет ее впереди, красивый и изысканный – на нем двубортный костюм в тонкую полоску и черно-белые ботинки, а глаза подведены совсем чуть-чуть. Китти несет эффектный букет темно-красных роз, и одна большая роза прикреплена к лацкану пиджака Элвиса. Когда он поворачивается посмотреть, как приближается невеста, я вижу в его глазах слезы. Твою мать. Надеюсь, я взяла платок. Кажется, мне в глаз попала ресница. Моя соседка замечает неудобство и предлагает мне бумажный платок из упаковки, которую она очень предусмотрительно принесла с собой, и я с благодарностью его принимаю. На случай ресниц. Я пришла немного заранее и прогуливалась в своих любимых туфлях по залу ожидания в здании муниципалитета, где проводятся светские бракосочетания, одетая, разумеется, в одно из чайных платьев матери Китти Мюриэль, когда ко мне подошла эта же женщина и спросила, не жду ли я свадьбу Китти Мюриэль. Она представилась как Рози Боттомс[8], бывшая коллега и подруга Китти. Рози кажется крайне здравомыслящей женщиной с широкой улыбкой, подстриженными ниже ушей серебряными седыми волосами, в элегантном платье А-силуэта и туфлях-лодочках на небольшом каблуке. Она напоминает мне мою школьную учительницу географии.

– Мы с Китти вместе преподавали в одной школе.

Пока мы ждали, я узнала от Рози чуть больше о прошлом Китти. После смерти Валентина Китти поступила в колледж, чтобы стать преподавателем танцев и актерского мастерства. Они с Рози одновременно начали работать в местной школе для девочек.

– Китти была тогда очень ко мне добра. Я была довольно застенчивым созданием и почти не знала жизни, и, разумеется, имя все только усугубляло. Не знаю, о чем думали родители и думали ли они вообще. Девочки сразу все поняли, и в первые несколько недель моя жизнь была невыносимой. Но Китти помогла мне справиться. «Не показывай страха!» – говорила она и водила меня после занятий пить джин с тоником. К концу первого семестра я заработала хоть какой-то авторитет. Возможно, я нравилась не всем, но уважать меня они точно стали, что уже было хорошим началом.

Рози продолжала свою историю, когда двери в зал для церемоний открылись, и мы отправились искать свои места.

– Разумеется, все девочки обожали Китти Мюриэль. Она была эффектной, уверенной в себе и очаровательной, а еще – прекрасным преподавателем. Точно знала, как разжечь в них энтузиазм. Хотя вызывала некоторое негодование у преподавателей.

– Почему?

Я прекрасно понимала, почему, но хотела услышать подробности. Рози села и аккуратно положила сумку на колени, а потом с улыбкой ответила:

– Китти никак нельзя было назвать конформистом. Из-за ее нарядов подскакивали вверх брови и проливался кофе в учительской. А ее дебютная постановка «Ромео и Джульетты» с настоящими мальчиками и настоящим поцелуем закончилась внеочередным собранием ассоциации родителей и учителей. С подобным могла справиться только Китти Мюриэль. Она сглаживала любые возражения своим чарующим обаянием, выдающимся умом и целеустремленностью.

Когда Китти Мюриэль присоединяется к Элвису перед регистратором, она берет его руку и крепко сжимает. Регистратор всех нас приветствует, и церемония начинается. Китти и Элвис обещают любить и заботиться друг о друге вечно, и я знаю, что так и будет. Одна из бывших учениц Китти Мюриэль читает стихотворение Марджери Уильямс «Вельветовый кролик» о том, как ты можешь стать «настоящим», если тебя кто-то любит. Элвис исполняет и посвящает Китти Мюриэль «Ты что-то делаешь со мной» Коула Портера, и молодожены радостно покидают зал, рука об руку, под звуки «Ты первая, ты последняя, ты единственная» Барри Уайта.

Мы следуем за Элвисом и Китти Мюриэль на улицу, где стоит необыкновенно яркий, теплый и солнечный для октября день. Снаружи ждет блестящая черная машина, чтобы отвезти их на прием. Она украшена желтыми лентами и бело-желтыми цветами, а к сверкающему хромированному бамперу привязан огромный пучок бело-желтых шаров. Среди них виднеется единственный красный шарик. Если кто-то и удивлен, увидев катафалк Элвиса, то виду не подает. К моему восторгу, праздничная вечеринка проходит в «Кок энд Кертан», всего в десяти минутах ходьбы. Мы с Рози Боттомс идем туда вместе, и по дороге Рози рассказывает мне об их работе в школе. Похоже, многие бывшие ученики Китти Мюриэль поддерживали с ней связь, и некоторые из них присутствуют сегодня.

– А ты еще держишь связь с бывшими ученицами?

Рози улыбается.

– Конечно. Учительство постепенно стало моей жизнью. После довольно неудачного начала я добилась неплохих успехов. Стала директором, а когда вышла на пенсию – секретарем ассоциации выпускниц.

Когда мы добираемся до «Кок энд Кертан», Китти и Элвис уже встречают нас там. Элвис представляет нас бодрому пожилому джентльмену, одетому в элегантный костюм с темно-красным атласным жилетом и галстуком такого же цвета, и в элегантной шляпе. В жилете – серебряные часы, и их цепь сверкает на его внушительной груди.

– Это мой отец.

– Вы не поверите, но мне девяносто два.

Мы соглашаемся, что не поверили бы, если бы не услышали это из его уст. Пианист в баре играет другие песни Коула Портера на старом, но хорошо настроенном фортепьяно, и весь бар украшен цветами, шарами и лентами. Даже жуткую композицию из чучел птиц и сухих цветов венчает корона желтых и белых хризантем. Элвис и его отец произносят речи. Леди Т. пишет, что «долгие речи всегда утомительны на публичных мероприятиях», и потому она была бы крайне довольна образцовой краткостью Элвиса-старшего и его сына. Один объявляет Элвиса и Китти идеальной парой, как рагу с яблоками, и сообщает, что ему девяносто два, хотя мы и не поверим. Другой благодарит нас за присутствие, и Китти Мюриэль – за то, что подарила ему больше счастья, чем он мог мечтать.

Нас угощают вкуснейшими канапе и маленькими сэндвичами, а еще хрустящими чипсами, мини-сосисками и маленькими корзиночками с моллюсками в уксусе. Из напитков – шампанское, коктейль «снежок» и пиво «Гиннесс». После опасной смеси из всех трех напитков я смутно помню, как мы эмоционально и воодушевленно спели жениху и невесте песню Элвиса Пресли «Ты – Чудо», и они покинули паб, отправившись в медовый месяц. Мое последнее воспоминание о вечере – как Рози Боттомс пела песню «Амарилло» с ночным горшком на голове и желтой хризантемой в руках, когда я залезала в такси и уезжала домой, готовиться к мучительному похмелью.

Лошадка-качалка – одинокая игрушка в холодном и пустом помещении. Но теперь настало время снова сделать здесь нормальную комнату. Я заказала мебель. Я подталкиваю рукой серую в яблоках шею, и она начинает качаться, скрипя половицей. Сегодня опять Día de los Angelitos, но в этом году все будет иначе. В этом году мы с Эдвардом будем вспоминать Габриэля не в одиночестве. Это идея Китти Мюриэль. «Для вечеринки хорош любой предлог», – пошутила она, а потом мягко сказала, что, если я разделю этот день с друзьями и семьей, это станет для них подарком, и возможно, очень ценным. Сначала я сомневалась, но Китти Мюриэль умеет убеждать, и потом, как я узнаю, если не попробую? Сегодня днем они с Эдвардом помогут мне подготовиться к вечеринке. Все, кто сегодня придут, принесут с собой фотографию или предмет для офенды, связанные с дорогим для них человеком, и сегодня мы будем вспоминать, а главное, праздновать вместе.

Глядя в окно спальни, я довольна, что моя работа не прошла даром и сад выглядит вполне прилично, несмотря на время года. Несколько потрепанных хризантем по-прежнему добавляют яркости клумбам, и я рада, что они оранжевые – идеальный цвет для Дня Мертвых. Нам повезло, сегодня хороший день – холодный, но солнечный, – потому что мы будем жечь большой костер. Он огорожен мелкой проволочной сеткой, чтобы отпугнуть бродячих ежей, которые могут устроить здесь зимнюю квартиру. Я точно не хочу, чтобы наш костер стал погребальным, и жареная ежатина в меню тоже не планируется. А планируется много хлеба мертвых и сахарные черепа, их согласились приготовить Эдвард и Китти Мюриэль. Они недавно познакомились через Маркуса на одной из любительских постановок театрального общества и сразу сошлись на почве Майкла Бубле. Не знаю, удивляться мне или радоваться, но они быстро становятся хорошими друзьями.

Я храню вещи Габриэля в чемодане на шкафу у себя в комнате. Не фотографии, которые развешаны по всему дому, а другие вещи. Покидая пустую комнату, я толкаю лошадку в последний раз и вдруг слышу смех Габриэля – ясно, будто он здесь. Он любил лошадку. Держался за ее шею пухлыми маленькими пальчиками и качался туда-сюда. Лошадка – тезка Хайзума. В исламской традиции Хайзум был конем архангела Гавриила, белым пылающим жеребцом с крыльями, дарованным Гавриилу Богом в награду за службу. Я окрестила лошадку Хайзумом, но Габриэль называл его «Аззи».

Любимый игрушечный кролик Габриэля всегда лежит на моей кровати, и несмотря на свою любовь к пушистым мягким вещам, Хайзум никогда его не трогает. Несколько недель после смерти Габриэля я утыкалась в него лицом, пока спала, и представляла, что все еще чувствую сладкий детский запах Габриэля в его мягкой белой шерстке. Он будет на офенде, как обычно, но сегодня я хочу поставить туда кое-что еще, поэтому надо достать чемодан. Он покрыт пылью, и это печалит меня, словно живущие в нем воспоминания тоже заброшены. Но когда я с щелчком открываю металлическую застежку, подкладка чемодана оказывается яркой и чистой, как моя память о Габриэле, и свежей, будто я положила все внутрь только вчера. Хайзум пришел ко мне на второй этаж и с любопытством обнюхивает чемодан. Я ищу голубой сандалик, и Хайзум копается носом вместе со мной. Он бы очень понравился Габриэлю. Сандалик аккуратно завернут в бледно-голубую бумагу. Полиция нашла его на берегу реки в день, когда утонул мой сын.

Люди в Викторианскую эпоху часто использовали пару маленьких пустых ботиночек на могильных камнях и изображениях как символ оборвавшейся в детстве жизни, и для меня этот единственный сандалик – последнее оставшееся звено цепи любви, связавшей мать и сына и жестоко разрубленной. Это последняя реликвия и мой самый драгоценный талисман, и потому он ранит сильнее всего. Такой маленький. Умещается на ладони, не больше того убитого утенка. Мягкую кожу покрывают темные горошинки, и я вдруг осознаю, что плачу. Не вытирая слез, я захлопываю чемодан и поворачиваюсь, чтобы взять фотографию Габриэля с тумбочки возле кровати. Из всех его многочисленных фотографий эта – моя любимая. Он сидит на любимой лошадке и не просто улыбается, а смеется. Полный восторг.

Мне повезло, у меня много фотографий. Семьям детей, которых я посещаю на кладбище, вероятно, повезло куда меньше. Для них фотографии были дорогой роскошью, их заказывали лишь в случае важных этапов и событий. И смертей. Много детей умирало прежде, чем фотографа предупреждали, что их первое фото станет последним. Пост-мортем. Самым важным событием в их короткой жизни становилась смерть. Но фотография умершего ребенка все же лучше, чем полное отсутствие фотографий, потому что воспоминаний недостаточно. Образы в нашей голове ненадежны. Они меняются, тускнеют и разбиваются, как кривые отражения на бегущей воде, и однажды могут исчезнуть навсегда. Бумажное изображение надежно. Однажды я нашла такие фотографии на блошином рынке и, разумеется, купила. Продавец был рад от них избавиться.

– Жуть, – заявил он, театрально поежившись. – Просто мерзость!

Но деньги за них он взял с удовольствием. И был неправ, потому что в них есть печальная красота, и они порождены любовью. В них есть утонченная нежность, и отвращение продавца кажется бестактным и жеманным. Пытаться заставить Габриэля позировать было все равно, что преследовать бабочку. Почти все его фотографии сделаны в движении. Он всегда куда-то стремился, и удержать было невозможно. Поэтому я так люблю фото с лошадкой. У викторианских фотографов, которые специализировались на посмертных фото, таких проблем с моделями не возникало. Не было ни капризов, ни моргания. Нужно было просто приподнять тело, подложить несколько подушек и сложить руки на груди. Разложить вокруг кровати или гроба цветы, и готово. Эти дети не хулиганили и не плакали. Просто мирно полулежали, сжимая в руках любимую игрушку, прекрасные, как на картине. Иногда фотографы пытались изобразить жизни и притвориться, будто ребенок спит. Ребенка держала мать или с ним позировали маленькие братья или сестры. Но всегда понятно, что один из них мертв, потому что никто не улыбается.

Я беру голубой сандалик и фотографию и спускаюсь вниз. Едва я захожу в прихожую, раздается дверной звонок, и Хайзум бросается к двери, неистово размахивая хвостом. На пороге стоят маленькая собака, мужчина и женщина, они нагружены сумками и широко улыбаются. Это Лорд Байрон, Эдвард и Китти Мюриэль.

Сегодня температура воды в бассейне 7,8 градуса, и я наслаждалась заплывом, особенно когда он закончился. Теперь я блуждаю по вестибюлю, делая вид, что читаю объявления. Я высушилась, оделась и даже немного накрасилась. Ситуация жутко неудобная, и я поверить не могу, что это делаю. Я пытаюсь «столкнуться» с олимпийцем. Я последовала советам Эдварда и Китти Мюриэль, но теперь начинаю чувствовать себя глупо. Ну вот, столкнусь я с ним, и что дальше? Когда мне было четырнадцать, девочки и мальчики на свиданиях были более-менее в равных условиях. Мы все одинаково смущались и как могли продирались сквозь неопытные отношения. Все одинаково страдали от пубертата, девочки дожидались груди и месячных, и мальчики мечтали о мускулах, усах и сексуальной жизни за пределами их влажных фантазий. Уверена, если я «столкнусь» с олимпийцем сейчас, то сморожу какую-нибудь глупость или вообще потеряю дар речи – но он, разумеется, будет вести себя изысканно, как Дензел Вашингтон. По жестокой иронии, я умудряюсь включать свою внутреннюю Одри Хепберн, лишь столкнувшись с Джимом Керри. Я терплю ровно две минуты, а потом сдаюсь и направляюсь в кафе. Увидев меня, Фло широко улыбается.

– Какая ты сегодня нарядная. Собираешься куда-то?

Она начинает готовить мне капучино, но не может сдержаться.

– А может, с кем-то встречаешься? – добавляет она, чуть громче, чем нужно.

В кафе уже довольно много людей, и, высматривая свободный столик, я замечаю причину веселья Фло. Олимпиец. Наконец пьет кофе за столиком, а не берет с собой, сидит один и читает газету. Осталось лишь несколько драгоценных мест, и два из них – за его столиком. Прекрасная возможность. Я беру кружку и сажусь за единственный свободный столик рядом с дверью. Кажется, Фло в ужасе. Китти Мюриэль была бы недовольна, и у меня в ушах раздается крепкая ругань Руби Айви. Жаль, у меня нет газеты, за которой можно спрятаться, или хотя бы книги. Я достаю телефон и делаю вид, что что-то проверяю. Если бы кофе не был таким горячим, я бы проглотила его как можно скорее и дала деру, трусливо отступив. Но первый глоток обжигает мне губы. Я слышу, как по полу скребет стул, и понимаю, что он уходит. Он встает, сует под мышку газету и относит пустую чашку обратно на прилавок. Фло забирает ее с сияющей улыбкой.

– Спасибо, милый. Хорошего дня.

– И тебе.

Когда он проходит мимо моего столика, я заставляю себя поднять глаза. Он смотрит прямо на меня и улыбается.

– Сегодня без пирога? – спрашивает он.

– Я съела печенье.

Неуклюжая фраза повисает в воздухе, и я больше не могу выдавить ни единого слова, чтобы доказать этому роскошному мужчине, что я очень даже ничего. Я остроумная. Прекрасно управляюсь с собаками. Собираюсь стать гидом на кладбище. «Я съела печенье» – вот моя жалкая попытка привлечь олимпийца. Это даже не правда. Я не ела. Ожидаемо незаинтересованный, он кивает и уходит. Я бы пнула себя ногой, если бы это было возможно. Фло разочарованно качает головой. Уверена, она все расскажет Китти Мюриэль.

Снаружи, на забитой парковке, мой день лучше не становится. Кто-то въехал в Эдит Пиаф и разбил ей фару. Она выглядит непривычно потерянной и, несомненно, заставит меня заплатить за свою травму: откажется заводиться или заглохнет где-нибудь на оживленной улице. Но виновнику хотя бы хватило совести оставить у меня на стекле записку. Короткое извинение, имя и номер телефона. Гидеон. Что и соответствует. Это значит «разрушитель».

Я откладываю звонок до вечера. И вообще сомневаюсь, стоит ли звонить. Урон минимален и, возможно, даже не стоит обращения в страховую, но я решаю на всякий случай набрать. Ввожу номер в мобильный и слушаю гудки.

Раздается мужской голос, и, когда я объясняю, кто я, и он отвечает, я вдруг понимаю, почему он кажется мне знакомым. Гидеон – олимпиец.

Столько умерших младенцев. Еще один день проскочил в тумане лекарств. Элис выглянула в окно на звездную ночь, похожую на ту, что Винсент ван Гог увидел и написал в своей палате в психиатрической больнице в Сен-Реми-де-Прованс. Это была ее любимая картина. Что, если каждая звезда была душой умершего малыша, как говорила ей Нетти, когда она была маленькой? Ну, она говорила не «умершего», а «малыша, который попал в рай». Но имела в виду – «умер». Элис задумалась, видят ли ее так издалека ее дети. Она наклонилась вперед и прижалась щекой к ледяному стеклу. До Мэтти их было четверо: один мальчик, маленькая девочка и две жалких малютки, слишком крошечных, чтобы определить. «Выкидыши» – так называли их доктора, но для Элис они все были ее детьми, неважно, насколько несовершенными и незаконченными были ошметки мяса и крови, покинувшие ее несчастное тело. Маленький мальчик был словно макет, ему недоставало деталей, чтобы жить. Она видела его лишь мельком, прежде чем его унесли. Ее дочь, Эмили, была идеальной миниатюрой. Когда она родилась, все детали были на месте. Кроме одной: жизни.

Элис подошла к шкафу и прислонилась к двери, прежде чем открыть его и достать с верхней полки потертую коричневую коробку из-под обуви. Она прижала ее к себе и отнесла к кровати. Внутри, завернутые в желтую бумагу, лежали крошечный пластиковый браслет из роддома, поблекшая фотография и набор одежды для кукол. Элис прижала к лицу мягкий розовый чепчик и сделала вдох.

Они одели Эмили в крошечную одежду и дали Элис ее подержать. И даже сфотографировали Элис с мужем, Майклом, и их мертвой дочерью. Но что случилось потом, она не узнала. Она предоставила все Майклу, ушла в себя и несколько недель не покидала спальни. К ней приходил врач, давал таблетки, но она смывала их в унитаз. Она вновь вернулась в мир, лишь когда ее охватила знакомая одержимость – всепоглощающая физическая боль из-за страстной жажды ребенка, вопреки всему и всем. Но для Майкла эта мечта превратилась в ужасный кошмар, и он больше не хотел в этом участвовать.

Элис взяла из коробки фотографию и посмотрела на изображение своей разбитой семьи сквозь туман слез. Она держала на руках Эмили, а Майкл сидел рядом, окаменевший от горя. Никто не улыбался. Когда Элис вернула фотографию в коробку, обручальное кольцо, которое она носила все эти годы, соскользнуло с ее пальца и упало на снимок. Кольцо было частью обмана, в котором она жила так долго, изображая вдову или разведенную, – свидетельство более нормальной семейной жизни, чем та, которой они жили с Мэтти на самом деле.

Они поженились совсем юными – Элис было всего восемнадцать, а Майклу лишь на два года больше. Его родители были недовольны, у них всегда были непростые отношения с Элис. А у Элис не было родителей, которые могли бы за нее заступиться. Ее матерью была шестнадцатилетняя девочка, которую описывали как умственно отсталую, и она попала в приемную семью, как только родилась. Ее приемные родители были хорошими людьми, которые честно и упорно старались любить малютку, которую приняли в свою жизнь. Но между ними так и не возникло особой связи, и их отношение к Элис было скорее прохладной, благонамеренной добротой, чем теплой безоговорочной любовью. Самым близким подобием семьи для Элис стала Нетти, пожилая дама, что жила по соседству, – она рассказывала девочке истории и угощала конфетами. Их обожание было взаимным, и когда Нетти умерла, Элис, которая тогда все еще была маленькой девочкой, была безутешна много недель.

Когда в семнадцать лет Элис покинула дом приемных родителей, никто из них не проявлял особых инициатив к общению, и даже дежурные рождественские и именинные открытки постепенно сошли на нет. Она познакомилась с Майклом, когда он пришел в кафе, где она работала, и через полгода он сделал ей предложение. У Майкла была хорошая должность в банке, и с небольшой помощью его родителей им удалось снять квартиру. Поженившись, они были уверены, что их ждет счастливая семейная жизнь. Но начался кошмар. После смерти каждого ребенка она уговаривала и умоляла его попробовать снова, и в конце концов он сбежал. Но у них был секс еще один раз, ради старой памяти – прощальный трах. Этого оказалось достаточно.

Элис накрыла коробку крышкой и вернула на полку. Потом взяла со дна шкафа маленький старомодный бело-голубой чемодан и вернулась к кровати. Со щелчком раскрыла серебряные застежки, и крышка распахнулась, высыпав часть содержимого на кровать. Элис принялась перебирать его, прикасаясь к каждому предмету с бесконечной нежностью. Там был пухлый фотоальбом с фотографиями Мэтти – от младенца нескольких минут от роду в объятиях гордой матери до улыбающегося молодого человека, высокого и с намечающейся мускулатурой, на четырнадцатый день рождения в прошлом году. Там были аккуратно завернутые в муслин два молочных зубика и мягкая прядь детских волос. А еще – сертификат велосипедиста и несколько скаутских значков на обрезке ткани.

Когда Элис обнаружила, что снова беременна, она ничего не рассказала Майклу. Собрала свои вещи и исчезла. На этот раз все должно было быть иначе. Она сделает все идеально – новый дом, новое начало. И тогда он выживет. И он выжил.

В дверь спальни мягко постучали, и появилось улыбающееся лицо Мэтти.

– Чашечку чаю, мам?

Она протянула к нему руки и жестом пригласила подойти и сесть рядом. Она прижала его сильное молодое тело к своему костлявому скелету, надеясь, что он не почувствует запаха ее болезни.

– Ты знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете?

Мэтти закатил глаза в добродушном раздражении.

– Да, мам, знаю. Так хочешь чаю или нет?

Сегодня идеальный день для призраков. Знакомые очертания кладбища теряются в тяжелой пелене тончайшего ноябрьского тумана. Словно влажный саван, он окутывает могильные камни и ангелов именно так, как в лучших историях о призраках, которыми англичане Викторианской эпохи обожали себя пугать. Сырые деревья украшены нежными канделябрами сверкающей паутины, а трава покрылась серебром от мороза. Частые вздохи Хайзума поглощает клубящийся туман, но его лай на одинокую ворону, сидящую на могиле малышки Мэри, разрезает густое молчание и эхом разносится среди влажных камней. Перспектива прогулки с Хайзумом сегодня утром казалась не слишком заманчивой. Но тянуть время я не могла. Впереди сложный день. Подготовка к тому, что может оказаться свиданием с олимпийцем.

Я не боюсь привидений – по-моему, живые куда опаснее. Кажется странным, что люди викторианской эпохи, которые так пышно праздновали смерть, боялись призраков. Думаю, вампиры и привидения скорее их привлекали. Физические аспекты смерти были весьма приземленными, и, возможно, изучение духовных тайн придавало банальным вещам интереса. Болезнь вроде скарлатины могла за несколько недель уничтожить целую семью, и дети, как и взрослые, были прекрасно знакомы со смертью, как с частым гостем. Они прекрасно знали, что если кто-нибудь из их братьев и сестер подхватит болезнь, она вполне может оказаться фатальной и вдобавок закончиться их собственной смертью. Скрыться от собственной смертности было невозможно, и потому защищаться от нее считалось бессмысленно. В те дни эта тема считалась вполне допустимой для детской литературы, наряду с пушистыми котятами, прекрасными манерами за столом и новым чепчиком Лиззи.

Но это не значит, что тем, кто остался позади, было менее больно.

В наши дни люди весьма надменно относятся к викторианскому восприятию смерти, осуждают избыточность, сентиментальность и драматизм. Но я сомневаюсь, что наше отношение лучше. Наш подход к смерти заключается в том, что мы изо всех сил ее игнорируем. Мы даже не можем произнести это слово. Говорим, что кто-то «скончался». Говорим, что «потеряли» кого-то, или что кто-то «ушел». Но они не ушли, и мы их не теряли. Нам прекрасно известно, где они, и они не уходили, они просто больше не придут. Никто, кроме Эдварда, не говорил, что Габриэль мертв. Во всяком случае, мне в лицо. Окружающие прятались за вежливыми эвфемизмами. Нам гораздо проще сказать «дерьмо», чем «мертв». Мы с радостью позволяем детям часами весело убивать, калечить и делать гадости перед компьютерным экраном, но оберегаем их от посещения похорон любимой бабушки или дедушки, чтобы уберечь от страданий. Мне кажется, мы учим их бояться неправильных вещей.

Если сегодня на кладбище и есть призраки, я их не увижу – туман слишком густой. Но я слышу их, они играют на волынках. Наверняка это призраки, потому что ни один здравомыслящий человек не станет играть на волынке посреди кладбища промозглым ноябрьским утром, в таком густом тумане, что он может забить трубы. Если только сегодня не День Памяти. Одиннадцатый день одиннадцатого месяца, и сейчас – его одиннадцатый час.

Волынки звучат в честь Королевских Горцев, которые располагались в городе во время войны. Выше на холме находится покрытый травой прямоугольник, с трех сторон окруженный стеной из каменных блоков. На нем стоит большой белый крест с изображением ордена и около двадцати каменных крестов поменьше – на могилах погибших шотландских солдат. Я всегда останавливаюсь возле Джеймса МакКилроя, который «был случайно убит в восемнадцать лет, не успев проявить своего мужества». У меня другое мнение. Всего в восемнадцать лет он добровольно отправился воевать за свою страну и умереть, если придется. По-моему, его мужество не вызывает сомнений, но мне все равно бесконечно любопытно, как он был «случайно убит». Каждый год небольшая компания друзей, родственников и боевых товарищей совершает долгий путь из Шотландии, чтобы почтить память погибших. Каждый год группа становится меньше. Волынки умолкли, и сквозь туман доносятся обрывки разговоров. Хайзум поднимает голову, наклоняет ее набок и какое-то время прислушивается, явно озадаченный, откуда звучат голоса. Волынки не интересуют его совершенно. Маленькая поминальная церемония заканчивается, я слышу приглушенные шаги и мягкие хлопки автомобильных дверей. Когда последняя машина уезжает, по кладбищу вновь расползается тишина, вездесущая, как туман, и я слышу лишь собственные шаги и дыхание Хайзума. Хорошо, что я знаю это место как свои пять пальцев, потому что почти ничего не вижу даже в метре перед собой. Мы идем по нижней тропе – во всяком случае, я. Хайзум скачет туда-сюда, словно неуклюже играет в классики, хотя следует он за своим носом, а не за брошенным камушком. Пройдя через ясли детских могил, мы поворачиваем на более узкую тропу, ведущую вверх, на холм. Многие из этих детей «родились заснувшими». И не смогли проснуться.

Я знаю, что примерно через три минуты подъема мы поравняемся с шотландским полком. И уверена, что сегодня на кладбище есть и другие посетители. Здесь немало могил военных, и к концу дня многие из них будут украшены венками из красных маков. Но туман поглотил всех и вся, и те, кто пришел, будут предаваться воспоминаниям в одиночку.

Теперь я вспоминаю своего мальчика совсем иначе. Могу наслаждаться его жизнью, и память не запятнана смертью. Вижу его красивое, счастливое лицо, и оно не смывается холодными темными водами, что некогда его поглотили. Даже слышу, как он смеется и играет, а не кричит и мечется от ужаса, пока его похищает река. Моя кровавая битва подошла к концу, и впереди перемирие.

Я схожу с тропы и иду по траве, пока надо мной не появляется большой белый крест. На его пьедестале лежат три красных венка, и большой красный мак прикреплен к каждому каменному кресту. Хайзум обнюхивает низ пьедестала с тревожным любопытством, и когда я уже готовлюсь схватить его за ошейник, чтобы удержать от неуместного справления нужды, он хватает один из венков и исчезает в тумане. Леди Т. пришла бы в ужас, и я, честно говоря, тоже. Пока я пытаюсь его поймать, новая игрушка успевает надоесть Хайзуму, он бросает ее к моим ногами. И смотрит на меня, тяжело дыша, с маковыми лепестками между зубами. Мы возвращаем венок на законное место и идем домой через парк.

Туман начинает понемногу проясняться, и я вижу вдалеке Салли. Внутри все сжимается – я понимаю, что ее преследуют. Лиц не видно, но я почти уверена, что это ублюдки, которые напали на нее в прошлый раз. На этот раз всего трое, и когда я спешу к ним по траве с Хайзумом, то узнаю главаря. Я уже собираюсь спустить Хайзума, когда происходит нечто необыкновенное. Салли останавливается и поворачивается к ним. Поднимает руки к пепельному (слово дня – дымчато-серый цвет) небу, и одна за другой, все быстрее и быстрее, вороны покидают свои посты на деревьях и спускаются к ней. Вскоре ее окружает хлопающий, каркающий круг блестящих черных перьев и клювов. Но они смотрят не на Салли. Они поворачиваются наружу, и когда подростки подходят ближе, несколько ворон выбиваются из ряда, прыгают к их ногам и клюют драгоценные кроссовки. Подростки кричат и пинают ворон, но к бою присоединяется все больше птиц, их острые клювы целятся выше, в мягкую открытую кожу рук, шей и лиц. Остальные вороны громко каркают, подбадривая товарищей. Подростки не выдерживают и сбегают, а Салли вознаграждает телохранителей содержимым своего пакета. Похоже, Салли была права. Птицы действительно благодарны за хлеб, и теперь у нее есть личный «караул» из ангелов-хранителей.

Песня Аретты Франклин «Кто кого меняет?» – музыкальное сопровождение бардака в моей спальне. Марк Болан уже покатался на белом лебеде, надел это и полюбил буги, а я все топчусь на месте. Это мой плейлист «для сборов на вечеринку», но обычно он не становится сигналом к куче одежды на кровати, напоминающей взрыв в прачечной. Хайзум обозревает происходящее портняжное столпотворение из дверей с озадаченным выражением на красивой морде.

Я швыряю очередной неподходящий наряд в кучу. Не сказать, что я нервничаю. Может, немного. Скорее я в нетерпении. Просто хочу сделать все правильно. Китти Мюриэль посоветовала мне одеться так, чтобы «сразить его наповал», и, уверена, она имела в виду нечто вроде конического бюстгальтера Мадонны, но это, скорее, лишит его глаза. «Его» – это олимпийца. Гидеона. И «он» пригласил меня вечером выпить, чтобы обсудить дела со страховкой. Надеюсь, это эвфемизм. Эдвард посоветовал не надевать платье, чтобы случайно не заправить его в трусы после туалета. Но потом он очень любезно добавил, что я всегда выгляжу «оригинально», в любом наряде. Уверена, это как раз был эвфемизм. Боно напоминает, что я по-прежнему не нашла, что искала. Ну да. Я просто хочу чувствовать себя удобно, выглядеть хорошо – вернее, сногсшибательно – и не замерзнуть по дороге в паб. Наконец я выбираю узкие черные джинсы, красный шелковый топ-кимоно (отголоски «Микадо») и красные байкерские ботинки. Обычно я беру с собой Хайзума. В местном пабе его все знают и очень ему радуются, но сегодня вроде как разведывательное свидание. Если вообще свидание. Может, олимпиец не любит собак, и если это так, свидание станет первым и последним. Одежда выбрана, теперь нужно попытаться сделать что-нибудь с волосами. Вверх, вниз или где-то посередине? После нескольких минут борьбы с непослушными кудрями я решаю просто оставить их в покое. Пока я проверяю перед зеркалом джинсы на предмет собачьих волос и зубы на предмет помады, Марвин Гэй обещает сексуальное исцеление. Леди Т. пришла бы в ужас!

Стоящие кругом гигантские лососево-розовые краны напоминают компанию древних существ за утренним кофе. Стеклянный огурец сверкает в бледном зимнем свете, и грязная Темза извивается внизу, пока поезд медленно плетется по центральному Лондону. Мы с мамой едем в Брайтон. Хайзум остался с Эдвардом и Лордом Байроном, а я увезла ее на выходные, в качестве запоздалого подарка на день рождения и чтобы на несколько дней скрыться от папы. Из-за предстоящего суда он становится все более брюзгливым, и уживаться с ним еще сложнее, чем обычно.

– Шестнадцать с последней остановки.

Мама любит считать вещи. И людей. Она считает их в ресторанах, кино, театре, церкви – вообще везде, где они бывают достаточно долго, чтобы их можно было сосчитать (ей нужно сходить на кладбище – это займет ее на весь день). Это немного напоминает трейнспоттинг[9], только модель ее совершенно не интересует, лишь количество. Думаю, это нервное. Она так делает, когда ее что-то тревожит, что происходит очень часто. Если занять голову счетом, туда не смогут проскочить мысли. Тот ли это поезд? (Она спросила об этом охранника и другого пассажира перед посадкой.) А вдруг она потеряет билет? (Для надежности я убрала его к себе в сумку.) Вдруг папа забудет выключить газ? (Кто знает?) Догадается ли кто-нибудь, что на ней парик? (Сомневаюсь – он выглядит совершенно естественно.) Но мы точно знаем, что с нами в вагоне едет шестнадцать человек.

Еще довольно рано, но ноябрьское солнце уже слабеет, опускается по серому пятнистому небу в сторону вечерних сумерек. Девушка встает и уходит в сторону туалета. Ей повезло, она явно гораздо крепче, чем я. Посещение публичных уборных всегда дается мне с трудом. Я выкладываю на сиденье минимум четыре слоя бумаги, и даже после этого всеми силами стараюсь избежать физического контакта, принимая позу лыжника – она очень хороша для мышц бедра, но не слишком удобна для справления нужды. Бумага частенько слетает, и мне приходится снова ее раскладывать. В общем, я предпочитаю терпеть до дома.

– Пятнадцать.

Скоро мама будет полностью занята, потому что обитатели пригородов начинают свой пятничный исход и поезд наполняется изможденными людьми, нагруженными пальто, ноутбуками и надеждами на выходные, и молодыми, яркими представителями поколения селфи, вооруженными энергетиками и айфонами. Через остановку меня теснит бизнесмен, который разгадывает быстрый кроссворд в газете «Телеграф», хотя в его случае определение «быстрый» ошибочно. Я понимаю это, потому что он еще не разгадал несколько очень простых загадок. Я не могу этого не видеть, потому что он занял собой все пространство, раскинувшись как можно шире, разложив ноги и толкаясь локтями. «Посмотрите, какой я важный, ведь мне нужно столько места», – думает он. Я же думаю, что он заносчивый грубиян. Жаль, я не захватила шляпную булавку, чтобы его уколоть.

Маме повезло больше. Она сидит рядом с элегантным пожилым джентльменом. Он очень высокий и худой, как скелет. Костлявое, с ввалившимися щеками лицо освещает пара пронзительных ярко-синих глаз за золотой оправой очков. На нем полосатая рубашка, кашемировый жилет и зеленая твидовая куртка красивого покроя. Он с очаровательной улыбкой спросил у мамы, свободно ли место рядом с ней, и внимательно убедился, не доставляет ли ей неудобств. Он тоже разгадывает кроссворд в «Телеграф», и, готова поклясться шляпной булавкой (если бы она у меня была), тамошние загадки не вызовут у него никаких затруднений. Через пятнадцать минут он убирает авторучку с золотым наконечником обратно в нагрудный карман куртки, тихо опускает длинные худые пальцы на колени и смотрит в окно. Тем временем растопыренный бизнесмен успевает вписать лишь девятнадцать по горизонтали. Уверена, его догадка неверна.

Поезд громыхает по темным тоннелям, прерывающимся на короткие отрезки дневного света, где дорогу огораживают высокие черные стены. Они покрыты граффити, напоминающим современную наскальную живопись. Туннели, офисы и многоквартирные дома постепенно сменяются задними дворами таунхаусов. Кое-где – аккуратные прямоугольники газонов, пластиковые столы со стульями и клумбы, но чаще они заполнены мусором и сломанной мебелью, выброшенной за дверь: с глаз долой – из сердца вон. Эти дворики напоминают кладовки, которые есть в большинстве домов и куда спешно прячут барахло от глаз внезапных гостей. Но обитатели таунхаусов забыли о пассажирах поездов – незваных гостях, которым все видно. А может, их это не волнует. В некоторых местах полоса земли между двором и железной дорогой используется как свалка всевозможного мусора. Я вижу потрепанного розового мишку, сидящего в луже. Он кажется ужасно одиноким.

Бизнесмен выходит на станции «Хэйвордс Хиз», оставив газету на сиденье. Пожилой джентльмен едет дальше, и я очень надеюсь, что он останется до Брайтона. Когда поезд трогается, я проверяю. И точно: девятнадцать по горизонтали отгадано неверно.

«То, что мы считаем подлинным искусством, на самом деле искусством не является».

Цитата Кастильона встречает нас в Брайтоне. Она написана на стене отеля «Гранд Централь», одного из первых зданий по дороге с железнодорожной станции. После приезда мы проводим вечер в отеле, потому что мама устала от дороги и счета. Пока она разбирает вещи и переодевается к ужину, я стою у окна своей комнаты, любуюсь огоньками на пирсе и раздумываю, стоит ли звонить Гидеону. Мы уже сходили на пять официальных свиданий – дважды в ресторан, один раз в кино и дважды в паб. И у нас потрясающий секс. Знаю, в начале отношений так говорят все, но, честное слово, он еще более потрясающий, чем обычный потрясающий секс в начале отношений. Поверить не могу, что стесняюсь ему позвонить. Я уже собираюсь набрать номер, но телефон начинает звонить. Это Гидеон.

– Видишь море? – спрашивает он.

– Смотрю на него прямо сейчас.

– Жаль, меня нет рядом.

К тому моменту, как я зашла за мамой и мы спустились вниз, она достаточно пришла в себя, чтобы сообщить мне, что в баре, где мы пили перед ужином мартини, было одиннадцать человек, а в ресторане, где мы ели шпинат, каннеллони с рикоттой и шоколадный пудинг с кремом на десерт, – от сорока семи до тридцати двух.

Салли похитила мои похороны.

Только звали ее не Салли, а Феба – в честь матери, Лили Филлис Фебы, чьи инициалы у меня на кольце. Последний раз я видела ее на неделе, перед отъездом в Брайтон, как обычно в парке, после обеда. Было промозгло и холодно, и солнце почти село, но Салли улыбалась, на ее щеках играл румянец. Увидев нас, она радостно помахала рукой и бросила Хайзуму несколько кусочков хлеба. Я постояла с ней, пока она не закончила кормить ворон, а потом она взяла меня за руку, и мы дошли до закрытого зимой кафе и уличной эстрады. Разговор был невозможен, потому что она была в спутанном режиме, но он был и ни к чему, мы прогуливались в приятном молчании. Когда мы дошли до ворот, она сердечно обняла меня и велела «отвалить и сдохнуть». А потом сделала так сама.

В местной газете напечатали некролог и короткую статью о ее жизни. Начиналась она, вполне предсказуемо, со слов «местная чудачка», но продолжение оказалось неожиданным – «и бывшая оперная звезда мирно умирает во сне». Оказывается, Салли, или Феба, как теперь следует ее называть, имела успешную карьеру оперной солистки по всему миру в конце 1960-х и 70-х. Она пела партию Мими в «Ла Скала» и Виолетты в Королевском оперном театре. Она не была замужем, но у нее был возлюбленный – что очень пикантно для тех времен, – который внезапно погиб в аварии в 1979-м, разбив Фебе сердце, и довольно скоро ее охватил странный недуг, из-за которого певческой карьере пришел конец. Резкие черные слова на газетном листе рисуют портрет печальной старой женщины, чья жизнь, некогда блеснувшая обещанием, безвозвратно потускнела после смерти возлюбленного, заставив ее отречься от мира и скрыться в тенях безумия, пока наконец она не умерла, слабая и одинокая. Предполагалось, что это история жизни моей подруги, о которой я почти ничего не знала. Достойный сюжет для оперы, но совершенно не подходящий для Фебы, которую я знала.

А вот похороны получились ей под стать.

Была первая неделя декабря, и шел снег. Не мокрое серое подобие снега, которое обычно достается нашей части страны, уничтожая надежду на снеговиков, санки и рождественские открытки, даже не коснувшись земли. А настоящий, чудесный зимний снег. Густые белоснежные хлопья быстро укутали неряшливую серую грязь и площадку возле церкви сверкающим мягким ковром, готовым к появлению главной героини этого шоу. Феба прибыла в сверкающей стеклянной похоронной карете, запряженной парой великолепных черных лошадей в плюмажах из страусовых перьев – они гарцевали и выпускали пар из ноздрей. Ее маленький гроб был покрыт белыми лилиями и венками из падуба, плюща и омелы. Когда лошади остановились возле церкви, стало очень тихо. Снег приглушил звуки повседневной жизни, и было слышно лишь, как фыркают и нетерпеливо топчутся лошади, да каркают две вороны, наблюдающие за происходящим с крыши покойницкой. Феба обрадовалась бы, что они пришли с ней проститься.

Церковь – великолепный памятник готической архитектуры, сиденья заполнены людьми. Я обрадовалась, увидев Китти Мюриэль, и села рядом с ней. Носильщики в безукоризненных фраках и цилиндрах поставили Фебу перед алтарем, церковь наполнила возвышенная мелодия «Каста Дивы». Я старательно подбирала наряд, и, надеюсь, Салли бы его одобрила: длинное пальто из черного бархата, бутоньерка с бордовой шелковой розой и бордовые атласные туфли. Не лучший наряд для хождения по снегу, но прекрасно подходящий для танцев.

Священник был просто божественный, один из лучших служителей Господних. Высокий брюнет благородной наружности, с глубоким, густым голосом и манерами, от которых у меня ослабли колени. Он говорил о Фебе как об оперной певице – ее редком таланте и любви к музыке. Говорил о ее любимом, Чарльзе, который умер, когда ей было всего тридцать девять, и как она заболела и спряталась. Но это лишь половина истории, всего половина жизни. После нескольких лет скорби по возлюбленному и по музыке Феба вернулась в мир. В районе, где она жила, ее знали все. Она говорила всем «доброе утро», «добрый вечер» и «отвали». Украшала цветами церковь. Была волонтером в местном доме престарелых и посещала его до самой смерти, хотя некоторые обитатели к тому времени уже были моложе нее. Она устраивала им музыкальные вечера, которые были страшно популярны. Временами тексты песен казались слегка необычными, но большинство зрителей радостно списывали это на плохую батарейку в слуховом аппарате. Она давала уроки танцев – вальс, фокстрот и даже румба для молодых душой, стройных пенсионеров. Она готовила соседям горячие ужины, когда они болели, кормила домашних кроликов, когда уезжали хозяева, и принимала посылки тех, кто уходил на работу. И каждый день после обеда ездила на автобусе в парк, кормить ворон.

Отнюдь не сломленная и не одинокая, она была очень деятельным и всеми любимым членом общества, обогащая его своим энтузиазмом, любовью и ругательствами. Еще она всегда обливала водой Свидетелей Иеговы, которые стучались к ней в дверь, рвала в чужих садах цветы и прокалывала шины всем желтым машинам, припаркованным на ее улице. Но никто не обижался (может, кроме Свидетелей Иеговы), потому что в целом Феба отдавала больше, чем брала. Она просила лишь воспринимать ее такой, какая она есть, в эксцентричной одежде и красных туфлях, танцующую под собственную мелодию. Леди Т. говорит, что «элегантность заключается скорее в сердце и душе, чем во внешности, но нашими поступками и словами мы доказываем ее присутствие в нас». В Фебе элегантность присутствовала точно. И очень глубокая.

Феба оставила детальные распоряжения касательно похорон за несколько лет до смерти. У нее не было семьи, чтобы позаботиться о ее пожеланиях, и она хотела убедиться сама, что ради ее последнего выступления будет не жалко умереть. Мы спели эмоциональный гимн «Как ты велик!», бурно исполнили «Хлеб Рая» и закончили песней «Non, Je Ne Regrette Rien» на удивительно неплохом французском.

Феба возобновила дружбу с несколькими коллегами из мира оперы, и один из них, бывший тенор, а теперь музыкальный руководитель, произнес теплую речь о выдающихся выступлениях Фебы на сцене и не только. Похоже, помимо прекрасного голоса, у нее был большой талант к подражанию, и она постоянно использовала его для проказ.

На похоронах Фебы я узнала о ее жизни больше, чем за всю нашу дружбу, но дополнительные подробности лишь подтвердили и украсили то, что я уже знала: она была уникальным человеком и прожила жизнь со вкусом, отвагой и невероятной щедростью к окружающим. Мне очень повезло с ней подружиться.

Все встали, чтобы попрощаться с Фебой в последний раз, когда гроб исчез за расшитыми золотом пурпурными занавесками, и я с абсолютной уверенностью поняла, что сейчас зазвучит песня, под которую мы с Фебой танцевали на кладбище. Когда смолкли последние ноты «Жизни в розовом цвете», все сели и начали собирать сумки, перчатки и очки. Но, хотя Феба исчезла за последней занавеской, финальный аккорд еще не прозвучал. Печальное шелестящее молчание внезапно взорвали звуки песни, под которую невозможно устоять на месте. Вскоре радостный хор «Танцующей Королевы» АББА наполнил жизнью все темные углы. Скорбящие покинули церковь с улыбкой.

Прекрасный священник сообщил нам о еще одном желании Фебы – «после представления» все посетители похорон должны отправиться в соседний отель и отпраздновать ее жизнь и память выпивкой и закусками. Все отправились пить розовое шампанское и есть маленькие сэндвичи без корочек – с огурцом, лососем, яйцом и салатом, креветками и сыром. Когда я собралась уходить, одна из официанток вручила мне большой бумажный пакет с корочками от сэндвичей.

– Меня попросили передать вам это для ворон.

На пакет приделана коричневая бирка, и на ней написано карандашом: ubi aves ibi angeli.

Где птицы, там ангелы.

Элис чувствовала себя ядовитой, доверху наполненной ядом. Она чувствовала его вкус, запах, даже чувствовала, как он струится под кожей. Она была на исповеди, но не очистилась. Даже наоборот, почувствовала себя еще более грязной, если такое вообще возможно. Но, значит, это была не исповедь. Лишь разогрев, прелюдия перед основным действием, для которого понадобятся все ее силы и мужество. Но она еще не готова.

Отделение химиотерапии было украшено к Рождеству, но выглядело это притворно и неубедительно, словно могильщик в наряде клоуна. Мэтти пошел принести воды. Когда она наконец рассказала ему про рак, он уговорил ее взять его с собой. Чтобы быть рядом. Операцию она смогла выдать за плановую и незначительную – не о чем беспокоиться. Она провела в больнице всего один день. Но когда началась химиотерапия, скрывать больше не получилось. Элис поерзала на месте. В парике было жарко и неудобно. Она терпеть не могла свою «шапку из волос» и носила ее только ради Мэтти. Наблюдая, как ярко-красный яд капает в измученную почерневшую вену, Элис боролась с желанием вырвать иглу. Когда уже будет достаточно? Сколько нужно, чтобы убить женщину, и без того отравленную настолько, что она вновь и вновь порождала смерть?

– Держи, мам.

Мэтти вернулся с водой и сел на жесткий стул рядом с ее огромным мягким креслом. Он принес с собой айпод, но наушники просто свисали из кармана.

– Ты всегда был таким хорошим мальчиком. Поэтому у тебя столько скаутских значков, – пошутила она.

– Да, особенно когда воровал яблоки у старого Дженкинса или бросал ежевику на твое свежевыстиранное белье.

Мэтти рассмеялся, но воспоминание пробудило в мозгу Элис тревожную связь.

– Ты всегда винил своего воображаемого друга, – осторожно сказала она.

Мэтти рассмеялся и изобразил деланный испуг. «Помогите! Помогите! Помогите! – закричал он, – пока охотник не пристрелил меня!»

Он пропел эти слова шепотом, но драматично взмахивал руками на каждое «Помогите!».

Элис утихомирила его, пытаясь улыбнуться. Мэтти вытянул длинные ноги и снял шапку.

– Я всегда думал, что сарай в глубине нашего сада – тот лесной домик из песенки. Мой друг был маленьким мальчиком, который жил там с кроликом и с маленьким старичком. Он казался мне вполне настоящим.

Элис сжала его запястье, ее лицо посерело.

– Кажется, меня сейчас стошнит.

Сегодня канун Рождества, и земляничное дерево в укромном уголке в верхней части кладбища покрыто красными ягодами, напоминающими гроздья маленьких заледенелых стеклянных бусин. Хайзум дома, с Эдвардом, Маркусом и Лордом Байроном, – помогает готовить пирожки. Рождественский обед провожу я, но готовят Эдвард с Маркусом. Мама с папой, Хелен, Альберт и Джулия тоже завтра придут.

И Гидеон.

Я пришла на кладбище повидать другую семью, и особенно Фебу. Снега нет, но сегодня сильный мороз, и старая часть кладбища напоминает декорации к «Рождественской песни» Диккенса. Последние несколько лет я вешаю на земляничное дерево маленькие украшения, для моего любимого мальчика и остальных. Хрупкие стеклянные олени и снежинки прекрасно смотрятся среди красных ягод. Надеюсь, они не привлекут дроздов.

В новой части кладбища, где надгробия расположены длинными ровными рядами, лежат десятки рождественских венков и мерцают в стеклянных подсвечниках свечи. Тут у мертвых еще остались друзья и семьи, которые их помнят, скучают и приносят цветы. Но здесь не так красиво, и на своих экскурсиях я не стану задерживаться тут надолго. (Я выполнила две нормы по сбору мусора, и мои познания кладбища и его истории теперь весьма обширны, так что после нового года я снова поговорю с Брендой и на этот раз не приму ответа «нет»).

Когда кладбище только открылось, основным трендом была оригинальность. Все больше людей начали зарабатывать, взбираться по социальной лестнице, по широкой спине торговли и промышленности, и все больше людей могли позволить себе выделиться из толпы и получить столь желанный статус индивидуальности. Стремление выделиться из толпы распространялось не только на жизнь, но и на смерть, и викторианские обитатели кладбища страстно желали себе впечатляющий памятник. Они мечтали о классических скульптурах и колоннах, высоких обелисках, ангелах-хранителях и гранитных крестах. Прижизненного статуса и достижений было им недостаточно, и великолепный, дизайнерский, сделанный вручную надгробный памятник с подходящими аксессуарами считался идеальным способом обеспечить себе весомость (во всех смыслах слова) навечно. А еще у семьи и друзей появлялось приятное место, куда можно прийти, погоревать и поболтать с дорогим для них усопшим.

Но теперь начался новый круг. Сейчас в моде единообразие, беспощадно продвигаемое обществом потребления. В новой части кладбища надгробия должны быть одного размера и стоять надежно и прямо. Ряды могил обязаны быть легкодоступными для машинок газонокосильщиков. Достаточно одинаковые, чтобы выглядеть скучно, и достаточно разные, чтобы выглядеть неопрятно. Надгробия похожи в целом, но детали отличаются. На некоторых – маленькие светильники, на других – встроенные вазы. Общее впечатление – как от жилого квартала 1970-х: все дома построены по одному, не слишком привлекательному, проекту, но обзавелись за прошедшие годы верандами, эркерами, спутниковыми тарелками, пристройками или, не дай бог, каменной облицовкой. В конце концов зрелище выходит немного неряшливое. Для красоты единообразие должно быть абсолютным. На военном американском кладбище в Мадингли, неподалеку от Кембриджа, все памятники абсолютно одинаковые. Ряды простых, чистых, одинаковых каменных крестов простираются по аккуратно подстриженной траве. Пронзительная, строгая, абсолютная чистота.

Я думала, что Феба присоединится к матери, но ошиблась. На могиле Лили Филлис Фебы нет венков из плюща и омелы. Ее ангел стоит покрытый сияющим инеем, и его лилии – единственные цветы. Но цветами и венками покрыта соседняя могила. Надгробие из пятнистого серого гранита с витыми колоннами по сторонам и высеченной сияющей звездой сверху. На нем написано:

И совсем недавнее дополнение снизу:

Я желаю Фебе/Салли, Чарльзу и Лили веселого Рождества и рассказываю Салли, что Китти Мюриэль не забыла о своем обещании пить шампанское на ее могиле, – мы собираемся сделать это вместе в следующем году. Я ухожу по извилистой нижней тропе, которая пролегает под тенистой сенью старейших на кладбище елей. Когда я выхожу через калитку в металлической ограде и направляюсь в парк, на траве собираются вороны. Уже темнеет, последние пятна и сполохи малиново-оранжевого заката растворяются в стальном небе. Я слышу церковные колокола, зовущие детей, которые будут нетерпеливо крутиться во время праздничной службы при свечах. Помимо обычного хлеба, я принесла воронам половину черствого фруктового пирога в качестве угощения на Рождество. Когда я бросаю их полдник на землю, птицы превращаются в бурлящий, клюющий черный ковер из перьев, клювов и ярких бузинных глаз. Они доедают последние крошки, я сворачиваю бумажный пакет в твердый шарик и запихиваю поглубже в карман. Я кутаюсь в свое широкое твидовое пальто, пытаясь спрятаться от холода, и направляюсь домой.

Меня преследуют. Я понимаю это прежде, чем это подтверждают мои уши, заслышав мягкие, но быстрые шаги по заиндевелой траве. Понимаю, потому что волосы у меня на шее встают дыбом, а сердце вот-вот выскочит из груди. Я оборачиваюсь и вижу – ко мне приближается фигура в капюшоне, джинсах и кроссовках. И вдруг меня охватывает ярость. Твою мать, сегодня канун Рождества! Я посреди парка и пришла сюда с кладбища, а не от чертового банкомата. Что ему нужно? Мое пальто? Пустой бумажный пакет? Шарф Доктора Кто? Он останавливается в нескольких метрах от меня, и прежде, чем он успевает наложить лапы на мой вязаный шедевр, я взрываюсь.

– Что? – ору я, воздев руки к небу.

Я знаю, что мой взгляд пылает от ярости, а из-за растрепанных волос, огромного пальто и раскинутых рук я наверняка напоминаю жуткую ведьму, но его ответ все равно захватывает меня врасплох.

– Простите. Вы в порядке?

Он кажется немного нервным и искренне встревоженным. Я смущаюсь, и мне даже немного стыдно (хотя, если в ближайшие тридцать секунд он пронзит меня ножом, я умру полностью оправданной).

– Я просто хотел кое-что вам сказать.

Теперь он выглядит крайне смущенным, и уже не в первый раз у меня возникает чувство, будто я проснулась на середине фильма и не понимаю, что происходит.

– Вы меня не помните, да?

– Боюсь, что нет.

Понятия не имею, кто он такой. На один короткий сюрреалистический миг мне приходит в голову, что это Габриэль – его повзрослевший призрак вернулся на Рождество. Вот что бывает от избытка Диккенса и водки с тоником за обедом.

– Мы обижали вашу подругу. Слонялись без дела, и все зашло слишком далеко. Вы остановили его. Со своей собакой.

Этого я не ожидала. Я думала, что встречу грабителя, убийцу или призрака. Но не это.

– Он заставил ее есть хлеб, и она плакала…

Как он сейчас.

Он сердито утирает с лица слезы тыльной стороной ладони. Я впервые как следует рассматриваю его в темноте и даже под капюшоном вижу, насколько он молод, – Габриэль был бы сейчас примерно такого же возраста.

– Он убил утенка. Он полный придурок. Мы пытались отговорить его, но не смогли остановить. Никто не смог, хотя должны были. Я должен был его остановить.

Я протягиваю ему мятый платок из недр своего кармана, и он опять сердито вытирает слезы. Я молчу, потому что сказать мне нечего. Я не могу сказать ему, что все нормально, потому что это не так. Не могу сказать, что он не виноват, потому что он присутствовал и тоже несет ответственность. Поэтому я молчу и жду.

– Я искал вас и видел вас много раз, но не мог решиться. Вашу подругу я тоже видел, ту старушку в красных туфлях, но не хочу говорить с ней, потому что боюсь напугать. В последнее время я ее не встречал.

Его трясет, но слезы остановились.

– Я хотел извиниться, потому что мне очень жаль. Правда. Мы поступили неправильно, и я постоянно об этом думаю.

Вот и он. Его рождественский подарок для меня. Потому что я ему верю.

– Вы передадите подруге, когда ее увидите? Скажете, что мне жаль?

– Да.

Мы проходим под деревьями, выходим на дорогу и пересекаем улицу.

– Мне туда, – говорит он, показывая в противоположную от моего дома сторону.

Он улыбается. Застенчивая улыбка молодого оптимизма и облегчения. Я улыбаюсь в ответ. С благодарностью. Хочется обнять его, хоть на мгновение, – подарить ему любовь, потому что он подарил мне надежду. Но я не могу. Вместо этого я на мгновение опускаю руку ему на плечо, и он позволяет – кажется, без смущения. Я наблюдаю, как он уходит на своих длинных ногах, спрятав руки в карманы толстовки, с висящими на отсутствующих бедрах джинсами.

Прежде чем окончательно исчезнуть из вида, он оборачивается и кричит:

– Счастливого Рождества!

Когда Элис очнулась, она лежала на полу в ванной. Ее рвало так сильно, что она ударилась головой о бачок унитаза и потеряла сознание. Теперь она дрожала от холода, с шишкой на голове и рвотой в парике. Первым делом она подумала о Мэтти. Слава богу, его здесь нет, и он не видит ее в таком состоянии. Он еще в школе. Она встала на четвереньки и неуверенно нащупала край ванны. Наконец ей удалось встать. В зеркале появилось серое изможденное лицо с блестящей от болезненного пота кожей. Но выдавали ее глаза. Озера, полные отчаяния и тьмы, куда более ужасной, чем ее рак и все его спутники.

Она сполоснула лицо холодной водой из раковины и смыла рвоту с неровных кончиков пластмассовых волос. Причиной всему стало лицо другой женщины. Ее шокировало, насколько они похожи. Возможно, та женщина была немного моложе, но цвет лица и черты были настолько близки, что они могли сойти за сестер. Всемогущему «Гуглу» понадобилось несколько секунд, чтобы ее отыскать, – имя, адрес и профессию. Было несколько статей в местных новостях и одна в национальных. Разумеется, Элис знала, что ищет: дату, время, место. Эта женщина все еще жила в соседнем городке, но он был достаточно большим и находился достаточно далеко, чтобы безопасно их разделять. Но, помимо фактов и эмоций, там была фотография. Лицо на экране принадлежало реальной женщине, и оно за долю секунды разрушило остатки лжи, которую Элис выстраивала и защищала столько лет, постепенно в нее поверив. Это было лицо ее судьи, и присяжного, и в конце концов, неизбежно, – ее палача.

Элис очень хотела принять душ, пока не вернется Мэтти, но чувствовала себя слишком неуверенно, чтобы рисковать. Вместо этого она переоделась и немного накрасилась – слишком слабая попытка спрятать женщину, которой она стала. Спустившись вниз, Элис закрыла файл, который создала в ноутбуке. Теперь, когда у нее появилась информация, нужно было определиться с дальнейшими действиями – понять, можно ли как-то избежать осквернения счастливого мира, построенного ею для себя и, что гораздо важнее, для Мэтти. Когда он был совсем маленьким, она держалась в стороне от местной жизни – как и их дом, в конце улицы, на самом краю поселка, в отдалении от остальных. Элис появлялась в обществе лишь по необходимости и сразу исчезала. Ей удавалось зарабатывать на жизнь, работая из дома, занимаясь продажами и исследованиями рынка. Но когда Мэтти пошел в школу, они неизбежно сблизились с остальными. Мэтти нашел друзей, а Элис познакомилась с их родителями. Они помогали организовывать местные праздники, а Мэтти вступил в отряд скаутов, а теперь – в футбольную команду. Несколько лет назад Элис даже вступила в местное женское общество и завела неблизких друзей.

Но теперь, оглядываясь назад, она поняла, что лишь ходила по кромке общественной жизни, чтобы создать видимость. Она даже никому не сказала о своем раке, предпочитая ездить на сеансы химиотерапии на такси или водить самой. Возможно, ее всегда сдерживал некий инстинкт самосохранения, и теперь она поняла причину. Триггером стал диагноз. Ее истинное прошлое было книгой, которую она оставила закрытой на верхней полке много лет назад, – и уже позабыла, что написано на ее страницах. Вместо этого она создала собственную реальность, сформировав и подстроив ее под свои нужды. Но шок из-за диагноза и реальной вероятности собственной смерти сбросил книгу с полки, и ей пришлось столкнуться с правдой.

Элис выключила компьютер и пошла на кухню. Она просмотрела коробки готовой еды в морозилке и решила, что приготовит нормальный ужин. Мэтти заслуживал куда большего, чем спрессованный прямоугольник жижи, претендующий называться лазаньей. Ее лечение закончилось, но изнурительная усталость еще не прошла. Прогноз по-прежнему был очень туманным. Ей нужно заключить мир, и не только с Богом. Но самое главное – убедиться, что о Мэтти позаботятся при любом исходе, хотя она пока не совсем понимала, чем тут поможет правда. Возможно, он никогда не простит и не поймет ее, но, если он будет в безопасности и любим, риск того стоит, и она должна рассказать все сама.

А что другой маленький мальчик?

Элис замерла над раковиной и глубоко вздохнула, почувствовав очередной приступ тошноты. Когда она думала о нем, сердце разбивалось. Нужно наконец его нормально захоронить. Отец Питер дал ей совет, которого она ждала. Она наконец собралась с духом и полностью исповедовалась. Ничего не утаила ни от него, ни от Бога. Но, разумеется, Бог уже знал. Отец Питер был в таком шоке, что забыл наложить епитимью, но Элис знала: любых молитв будет мало. Требуется гораздо большее. Если она умрет, то предстанет пред Божьим судом; если выживет – перед людским. Для Элис счастливого конца не существует, но она может попытаться найти его для Мэтти.

Сегодня температура воды в бассейне 12,7 градуса, и стоит прекрасное весеннее утро. Солнце ярко светит, обещая по-настоящему теплый день, и цветочные клумбы у кафе сияют золотыми нарциссами. Теперь воду бороздит не только олимпиец. Я регулярно проплываю по пятьдесят бассейнов и чувствую себя в воде свободной и непобедимой. Вода стала моим другом. Как и олимпиец. Теперь Гидеон – мой официальный, самый настоящий, общепризнанный бойфренд, вот уже полгода. Глупое слово – мы ведь уже давно не подростки, – но меня оно забавляет. Эдвард по-прежнему называет его моим любовником из бассейна, Китти Мюриэль, разумеется, моим возлюбленным, а Епифания называет его «Дэниел Крэйг». Но для меня он навсегда останется олимпийцем.

Он ждет меня в кафе, а Фло снова оставила прилавок и болтает с ним за столиком, где стоит два кофе и два куска морковного пирога. Когда я подхожу, она подмигивает мне и широко улыбается.

– Ну ладно, голубки, оставляю вас вдвоем. Наслаждайтесь пирогом.

Гидеон пододвигает ко мне кофе.

– Как поплавала?

Я отламываю кусочек пирога.

– Бодряще.

– Хочешь, пойду в понедельник с вами? – спрашивает он и делает глоток кофе.

В понедельник у папы суд.

– Я бы очень хотела, чтобы ты пошел с нами, но, честно говоря, я сомневаюсь, что это будет хорошо для папы.

Гидеон понравился папе при первой же встрече. «Ну, наконец ты нашла хорошего мужчину!» – сказал он, как только они пожали друг другу руки. Но завтра сложный день, и я не знаю, как папа будет справляться.

Я пытаюсь объяснить свою тревогу.

– Разумеется, папа будет храбриться, но я знаю, что он очень переживает, и чем меньше будет людей, тем лучше.

На самом деле он упрямо держится за гордость альфа-самца, несмотря на препоны возраста и физический упадок. Гидеон – яркое воплощение всего, чего лишился папа: тело и разум в самом расцвете поддерживают его достоинство и самоуважение. Папа не из тех, кто легко воспринимает собственное старение. В понедельник ему придется нелегко – его ждет убедительное напоминание, что битва неизбежно будет проиграна. Гидеон накрывает мою руку своей, мы сплетаем пальцы. В таком положении наши руки всегда напоминают мне клавиши фортепиано. Я почти слышу восхищенное кудахтанье Фло.

– Ну хорошо. Мы с Хайзумом будем ждать вас в пабе после. Я выставлю напитки в ряд.

Я благодарно улыбаюсь и беру последний кусочек морковного пирога.

– Думаю, они нам пригодятся.

То, что я доверяю Гидеону Хайзума, – самое сильное доказательство моих чувств. До сих пор мама, папа и Эдвард были единственными людьми во всем мире, кому я могла доверить драгоценного пса. Хайзум без ума от Гидеона и пытается повалить его на землю каждый раз, когда видит, а Гидеон считает это милым и забавным – других аргументов мне не нужно. Хайзум, как и большинство собак, прекрасно разбирается в людях.

Услышав за прилавком суматоху, мы поворачиваемся и видим, как Китти Мюриэль с Элвисом радостно приветствуют Фло. Китти Мюриэль верна своему обещанию и теперь постоянно ходит в бассейн, но уговорить Элвиса зайти в воду ей пока не удалось. Но он с удовольствием наблюдает за женой из уютного кафе по утрам в воскресенье, если не работает, и заказывает ей после заплыва чай с тостами. Когда Китти Мюриэль замечает нас, она оставляет Элвиса у кассы и спешит к столику. Целует нас по очереди и спрашивает, могут ли они присоединиться.

– Иначе мы бы обиделись!

Гидеон отодвигает ей стул и освобождает на столе место для подноса Элвиса. Китти Мюриэль, как обычно, эффектна – в черном брючном костюме, белой шелковой блузке с большим бантом на шее и черной фетровой шляпе. Сегодня она явно не плавала.

– Сегодня некогда, милочка. Мы идем на прослушивание для новой пьесы, но решили быстренько зайти, подкрепиться чаем и кексами. Честно говоря, я переживаю. Мне очень нравится эта роль, но мы с режиссером не всегда сходимся во мнениях, и я боюсь, что не буду первым выбором.

– Другого выбора быть не может, моя дорогая, – заверяет ее Элвис, подходя к нашему столику с подносом. – Эта роль просто создана для тебя, и никто другой не сможет исполнить ее с таким напором.

Китти Мюриэль берет и целует его руку.

– Благодарю за такие слова, но, боюсь, ты немного предвзят.

Они женаты уже семь месяцев и явно влюблены друг в друга еще сильнее, чем прежде. Прежнюю Машу это могло бы смутить, но теперь я считаю, что это чудесно.

– Элвис, тебя тоже будут прослушивать?

Он качает головой с деланым ужасом.

– Боже упаси! Я просто составлю компанию в качестве талисмана.

Китти Мюриэль тут же начинает петь песню с таким же названием, прославленную другим Элвисом, и Гидеон чуть не выплевывает от смеха кофе. Они всегда так действуют на окружающих. Когда Китти Мюриэль и Элвис заходят в комнату, словно включаются софиты. Это потрясающая пара излучает жизнь, любовь и здоровую щепотку безумия. Они заставляют людей улыбаться, а это истинный дар.

– Мой муж прекрасно поет, – заявляет Китти Мюриэль, – но слишком стесняется, чтобы выступать на публике. Ну а я, наоборот, неисправимая задавака!

Элвис гордо улыбается.

– Ты, дорогая, настоящая звезда.

– Будем надеяться, режиссер с тобой согласится!

Китти Мюриэль смотрит на часы и поспешно допивает чай.

– Нам пора. Опаздывать нельзя.

Элвис собирает все обратно на поднос, чтобы вернуть его Фло.

– Что за постановка? – спрашиваю я.

Но мой вопрос теряется в вихре прощальных объятий и поцелуев.

– Ни пуха!

– Если они отправят меня в тюрьму, я устрою голодовку.

На папе лучший костюм – угольного цвета, потому что он подходит и для свадеб, и для похорон, а это единственные мероприятия, когда ему теперь может понадобиться костюм. И для заседания суда. Мы сидим в темном, как пещера, вестибюле суда магистратов. Архитектор явно хотел, чтобы посетители прочувствовали всю солидность, могущество и великолепие английской судебной системы, воплотив их в интерьере и конструкции здания. Маленькие, очень высокие окна с толстым разноцветным стеклом пропускают крайне мало света. Стены покрыты панелями из красного дерева, а в залы суда ведут роскошные лестницы с широкими мраморными ступенями и балюстрадами. Акустика такая, что самый тихий голос усиливается десятикратно и каждый шаг звонким эхом раздается по коридору. Этот светский собор должен был стать местом, где не существует секретов. Каждая ложь, каждый шепот, каждое движение как на ладони выдается самой структурой здания.

Но, похоже, в наши дни люди не собираются раскаиваться в собственных грехах и не проявляют к священным стенам ни малейшего уважения. Папа явно перестарался с нарядом. Рваные джинсы с низкой посадкой, футболки, кроссовки и кепки, очевидно, теперь считаются нарядом «на выход». Одна девушка попыталась одеться более формально, но эффект от дешевых коричневых юбки и пиджака несколько портит то, что юбка на несколько размеров мала, а золотое колье на ее шее словно кричит: «Сучка».

Свидетель со стороны обвинителя и его родителей сидит в другом конце вестибюля, на скамейке возле автомата с напитками. С ними еще какая-то женщина, я подозреваю – солиситор от Службы уголовного преследования. Лет тридцати пяти, в темно-синем костюме и с жемчужными сережками. Темные блестящие волосы уложены в безупречный, серьезный хвост. Она бросила на нас несколько любопытных взглядов и теперь оживленно беседует с клиентом и его крикливым папашей. Что-то в этом парне меня тревожит. Неприятные ассоциации, но какие именно, я понять не могу, потому что не вижу лица, почти полностью скрытого под капюшоном.

Адвоката папе порекомендовал приятель из боулинг-клуба, Эрик, который выступает сегодня в качестве свидетеля защиты. Эрик надел синие брюки, темный спортивный пиджак, безупречно белую рубашку и со вкусом подобранный галстук. Его бодрое круглое лицо гладко выбрито, и он пахнет бальзамом для бритья и зубной пастой. Он изо всех сил старается отвлечь папу подробным отчетом о вчерашнем заседании комитета боулинг-клуба. Мамина рука летает вверх-вниз, проверяя, на месте ли парик, а губы бесшумно двигаются – она пытается сосредоточиться и посчитать людей в вестибюле. Папиного адвоката зовут Джастин Кейс, и выглядит он лет на двенадцать.

Когда нас наконец приглашают в зал, я бросаю взгляд в стан врага. Парень встает со скамейки, и я понимаю, что это главарь – хулиган и убийца уток. Папа с адвокатом заходят внутрь, за ними следует солиситор, а потом мы с мамой. Свидетели, Эрик и парень (которого по-прежнему громко наставляет перед речью отец) занимают места в коридоре, где они должны будут дождаться вызова для дачи показаний. На прощание Эрик посылает папе красноречивый взгляд уверенного и хладнокровного мужчины, который выполнял гражданский долг и воевал в Египте, пока остальные ходили в пеленках.

Парень дерзко ухмыляется, когда мы проходим мимо, и я сдерживаю желание его пнуть. С большим трудом. Мама парня проскакивает в зал и садится как можно дальше от нас. Худая и костлявая, а ее кожа из-за избытка солнца и сигарет напоминает дерматин. Она выглядит усталой и опустошенной, словно из нее высосали всю жизнь. Взгляд мечется между залом и входной дверью, рука нервно теребит молнию на сумке. Не могу понять, дожидается ли она появления судей или хочет сбежать. Я бы ее винить не стала. Похоже, когда-то она была красавицей, но сомневаюсь, что ей об этом говорили. Мы мельком встречаемся взглядами, это застает ее врасплох и она быстро отводит глаза. Ей нельзя не посочувствовать.

Папа очень элегантно смотрится в костюме, но, возможно, впервые в жизни я смотрю на него глазами незнакомца: пожилой мужчина, активный и прямой, с ярко-голубыми глазами, но слабеющий физически, уставший от боли в суставах и доверяющий очкам в проволочной оправе. У меня чувство, будто я спустя много лет вернулась на любимый в детстве курорт и обнаружила, что все вокруг меньше и чуть более ветхое, чем я помню. И впервые мне страшно. Страшно, что этого гордого, порядочного, трудолюбивого, честного (и порой, честно говоря, беспокойного) человека подведет закон, по которому он жил всю жизнь и который должен его защищать.

Секретарь суда объявляет о приходе судей, две женщины и мужчина занимают свои места на скамейке. Председательница сидит в середине и с важным видом осматривает зал. Ее взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно, но этого достаточно, чтобы я поняла: все будет хорошо.

Миссис Розамунде Льюис и ее коллегам на скамье понадобилось всего десять минут, чтобы вынести вердикт «невиновен». Папин адвокат оказался настоящим откровением. Возможно, он выглядит на двенадцать лет, зато у него глубокий, низкий голос и уверенность ведущего театрального актера. Он с дерзким видом прошелся по залу, приковав всеобщее внимание, и принял показания у свидетелей, как режиссер оркестра, направляющий солистов. Настоящий виртуоз. Для папы давать показания было легко. Он не смог бы соврать, даже если бы его попросили. Солиситор изо всех сил старалась его разоблачить, но ее попытки были бесплодны, потому что отец говорил только правду. Эрик проговорил свою партию внятно и вежливо, с добродушным обаянием, которое немного сбило ее с толку. А вот у главаря вышло не слишком достоверное описание событий, его воспоминания расплывались и меркли, словно рисунки на «Волшебном экране»[10].

В своем заключении миссис Льюис описала папу как порядочного и достойного человека, который, несомненно, внес в общество большой вклад и продолжает это делать даже на пенсии. Она сказала, что он, не задумываясь о собственной безопасности, пытался предотвратить акт преднамеренного вандализма, который мог привести к чьей-то гибели. И добавила, что трагическая гибель в воде его внука, на которую сослался адвокат, добавляет делу особую остроту, и, учитывая эти обстоятельства, папа действовал с похвальным самообладанием. Она заявила парню, что ему повезло, раз он явился на заседание в роли обвинителя, а не обвиняемого (вероятно, думая про себя, что это лишь вопрос времени).

Когда мы выходим на улицу, щуря глаза на ярком свете апрельского дня, папа кажется на пару сантиметров выше и на несколько лет моложе. Его облегчение очевидно. Мама держит его за руку и неуверенно улыбается, словно человек, который только вышел с особенно лихого аттракциона и все еще боится, что его вырвет. Папа прижимает ее к себе с неподдельной нежностью и заявляет:

– Детка, кажется, тебе нужно выпить.

Мы благодарим папиного адвоката, который заливается краской и с сожалением отказывается от нашего приглашения в паб. Там нас встречает Гидеон с Хайзумом, Эдвардом и Лордом Байроном, и мы отмечаем папино оправдание, триумф британского правосудия и сокрушительное поражение солиситора. Но я предупреждаю папу, что сегодня – единственный день его триумфа. Сегодня он может хвастать собственными добродетелями и цитировать льстивые похвалы миссис Льюис. Но если он продолжит важничать дальше, мне придется оттаскать его за уши и конфисковать диск с его любимым фильмом «Мост через реку Квай».

В качестве особого угощения Хайзуму позволяется разделить с Лордом Байроном пачку его любимых чипсов с сыром и луком.

После джина с тоником мама признается:

– Знаю, звучит глупо, но судья ужасно напомнила мне женщину, которую мы видели в Брайтоне, она еще держалась за руки с мужчиной в платье.

Когда она встает и уходит в уборную, папа шепчет мне:

– Твоя мать никогда не умела пить.

Элис решила, что лучше всего написать письмо. Ей не хватило мужества встретиться с той женщиной лично или поговорить по телефону. Электронное письмо казалось слишком безликим и несерьезным одновременно. Элис долго сидела с ручкой в руке, думая, как начать. Она не хотела оправдываться, но хотела рассказать все, чтобы ее хотя бы попытались понять. До Мэтти Элис никогда по-настоящему не знала, как опустошает потеря ребенка. Все ее дети умерли, но она их почти не знала. Никогда не кормила их, не чувствовала на щеке их дыхания, не укачивала их перед сном. Она любила их, разумеется любила, но вместо того, чтобы горевать, замещала смерть очередной беременностью. До Мэтти. И, по горькой иронии, только теперь, оказавшись на пороге собственной смерти, она испытала агонию утраты своего драгоценного мальчика. Наконец Элис испытала скорбь, которую столько лет терпела та женщина, хотя ее ребенок не умирал.

Элис назвала его Мэттью, потому что это значит «подарок Бога». Когда он родился, целый и невредимый, она почувствовала истинное благословение. Сперва было непросто заботиться о нем в одиночку в новом месте, но он всегда был таким хорошим мальчиком, всегда таким счастливым. И здоровым. Сильным. Других детей она не забыла, но скорбь постепенно меркла, скрываясь за первыми словами Мэтти, его первыми шагами и красивым личиком. Каждый день, просыпаясь, она слушала, как он лопочет у себя в комнате. Он нажимал кнопки на музыкальном мобиле, приделанном к кроватке, и подпевал мелодии.

Но однажды утром музыка кончилась.

Сначала она подумала, что он просто заспался. Ему был всего год и пять месяцев. Она не могла его отпустить. Он выглядел слишком идеально, и Бог бы так с ней не поступил. Он не настолько жесток. Она всегда вспоминала своего первенца и думала о том, что с ним случилось. А вдруг он был жив? Проснулся где-то совсем один и испугался? Они забрали его так быстро, слишком быстро, толком не убедившись, что он мертв.

Этого больше не повторится.

Она искупала Мэтти и переодела, не переставая с ним разговаривать. Поцеловала в мраморную щеку и погладила пальцами мягкие кудряшки. Весь день она держала его на руках и пела. И на следующий, и на следующий, и на следующий. На этот раз она будет с ним, пока он не проснется. На улице теплело, и Мэтти становился неправильным на вид и на ощупь, но она все равно его не отпускала. В доме ему было слишком тепло, поэтому она обернула его прохладной хлопковой простыней и отнесла в сарай в дальней части сада, затененный прилегающим лесом. Она осторожно положила его внутрь, чтобы он мог спать в тишине и прохладе, пока не захочет проснуться, и заперла дверь, чтобы он был в безопасности.

В тот день она пошла на реку, погулять и подумать. Она не помнила, как туда добиралась, но стоял яркий весенний день, и река сверкала в солнечном свете. Флотилия утят двигалась за мамой и папой, и Элис пожалела, что не захватила хлеб. Она так устала, что утратила ясность разума. Она молилась, так усердно молилась, прося Господа вернуть ей его дар. Вода казалась прохладной и успокаивающей. Она представляла, как приятно было бы скользнуть в нее и уплыть.

«Смерть мне мнится почти легчайшим счастьем на земле…»

Она вспомнила строчку из стихотворения, которое учила в школе. Принесет ли смерть облегчение? Элис почти поддалась искушению попробовать. А потом вдруг увидела его. Маленького мальчика, плачущего в одиночестве. Он потерял сандалик и сжимал в одной руке мокрый комочек хлеба, а в другой – маленькое белое перышко. Это был Мэтти. Должен был быть. Он выглядел немного иначе, но ведь он проспал так долго, да и кто еще это мог быть? Вокруг никого. Ее молитвы наконец услышаны. Она обняла мальчика, вытерла ему слезы и забрала его домой.

После этого много недель Мэтти почти не выходил из дома. Элис следила за ним днем и ночью, чтобы убедиться, что больше он не впадет в такой долгий сон. Сначала он вел себя странно и беспокойно, словно не узнавал собственную жизнь, но постепенно снова стал собой. (Они начали с того же места, где остановились, и стали жиль дальше.)

Но маленький мальчик, которого она привела домой, был не Мэтти.

Его звали Габриэль. И все эти годы, та женщина, мать Габриэля, считала его погибшим, а сарай в глубине сада Элис оставался закрытым.

Записав все это на бумаге, Элис наконец осознала страшную правду. Невероятно, как ей удалось скрывать ее столько лет – видимо, благодаря тому, что она заставила поверить в нее саму себя. И разумеется, ей повезло: у них с Габриэлем одинаковые цвет волос и глаз, одна группа крови. Удача вступила с ней в сговор, чтобы создать собственную правду, и обстоятельства сложились так, что в ней никто не усомнился. Она не ходила за покупками в поселок, предпочитая ближайший супермаркет, а больница находилась в городе, где они редко попадали на одного и того же врача. Ее ближайший сосед, пожилой мужчина, интересовался только футболом и скачками и проводил большую часть дня перед телевизором. Когда ей пришлось присоединиться к общественной жизни, отдав Габриэля в начальную школу, он уже давно считал себя Мэтти, а значит, и у окружающих поводов для сомнения не возникало. Голова болела так же сильно, как рука. Физически и морально признание оказалось изнурительным и ужасным, но она почти закончила.

Завтра годовщина того дня, когда Элис нашла Габриэля. Нужно отправить письмо сегодня.

Май выдался очень жаркий, и я забралась на вершину холма на кладбище, надеясь на свежий бриз. Оно того стоит. Здесь ветер дует достаточно сильно, чтобы запустить воздушного змея или поднять крылья ангела. Хайзум сидит рядом со мной, нюхая воздух, ловя дрожащими ноздрями каждый проплывающий мимо аромат. Ветер колышет его длинную жесткую шерсть, словно кукурузное поле, и слегка покачивает уши. Добрые темные глаза смотрят вдаль. Узнать бы, о чем его мысли. Уверена, там присутствует еда.

Мы с Эдвардом теперь редко встречаемся на кладбище. С каждой встречей он выглядит моложе. Любовь подарила ему исцеление, но причина его счастья не только в этом. Он увидел, как воскресла я, и наконец обрел свободу. Я никогда не перестану танцевать для Габриэля, но нашему малышу – в самых главных аспектах он принадлежал нам обоим – нужно позволить упокоиться с миром. А у меня есть Хайзум, Гидеон и новый шанс полюбить и прожить жизнь по-настоящему.

По дороге я зашла к Руби Айви, Нелли Норе и Элси Бетти. В последнее время работы у кукол беспокойства значительно поубавилось, и я их почти не тревожу. Вместо этого я рассказываю им сплетни, пусть и не всегда увлекательные – не хочу, чтобы они почувствовали себя ненужными. Мраморные надгробия и гранитная крошка сверкают на полуденном солнце, и деревья покрылись свежими листочками. Чуть ниже, на склоне холма, ворона тащит большую ветку. Гнезда строятся на высоких соснах по всему кладбищу, и очень скоро на пруду в парке появятся утята. С деревянной скамейки мне почти видно Лили Филлис, Фебу и Чарльза, к которым я зайду по дороге домой.

У Гидеона есть друг, который продает пластинки, и ему удалось раздобыть для меня ранние записи Фебы – партии Мими из «Богемы» и Изольды из «Тристана и Изольды». По записям понятно, что у Фебы был необыкновенный музыкальный дар, и ее восстановление после его утраты кажется еще более мужественным и удивительным. Я слушала их на граммофоне Китти Мюриэль. После свадьбы Элвис продал дом и переехал к ней в квартиру. Каждый четверг, в половину шестого, я прихожу к ним на коктейли и канапе. Хайзума приглашают тоже, и поскольку пес скользит по полированному деревянном полу, как олененок Бэмби на льду, он находит убежище на роскошном ковре, цепляясь за него, словно за плот посреди бурлящего океана. Ему разрешено съесть четыре канапе. Но только четыре. Розовые стены квартиры Китти Мюриэль почти одного цвета со сливочной помадкой из моего старого кошмара, но Гилберт и Джордж, ар-деко и венецианское стекло совсем не похожи на пластмассовые столы, пластиковые стулья и бледные обои мерзкого дома Хэппи Эндов. У Китти Мюриэль тоже нет детей, которые смогут заботиться о ней в случае старческого маразма, но у нее есть чудесный муж, и она живет очень счастливой и увлекательной жизнью, совсем не похожей на старость, которую с содроганием представляла. Значит, так будет и у меня. Я любуюсь, как мерцает на солнце Пьяное Поле, и вспоминаю Салли. Думаю, она не против. Я скучаю по ней. Но здесь у меня всегда возникает ощущение, что она где-то рядом. Некоторые люди оставляют в нашей жизни неизгладимый след, словно отпечаток моллюска в камне. Салли была таким человеком, она заставила меня понять, что Габриэль никогда не уходил. Его образ сохранился в моем сердце, и я научилась беречь его, а не горевать, что больше ничего не осталось.

Салли была бы в восторге, если бы узнала, что Китти Мюриэль вовсю трудится над «Веселой Вдовой», где, разумеется, исполняет главную роль. Маркусу, ко всеобщему восторгу и игривому веселью, досталась роль графа Данило, ее возлюбленного. Я очень жду премьеры, но боюсь, что перед походом придется выпить успокоительное, чтобы не утратить самоконтроль во время представления. Леди Т., отвернитесь. Я помогаю Китти Мюриэль разучивать партию. Для работы над этим персонажем она обращается к Жа Жа Габор. Не уверена, что Легар имел в виду именно это, но он несомненно бы с ней согласился. В конце концов, режиссер же согласился. В конце концов.

Элвису тоже досталась роль в грядущей постановке. Он гример. В последнее время я заметила, что макияж Китти Мюриэль изменился в лучшую сторону. Стал менее тяжелым и более изысканным. Я сделала ей комплимент, и она с гордостью сослалась на «обожаемого мужа». Оказывается, сотрудник похоронного бюро Элвис много лет предоставлял бесплатную услугу покойникам, оказавшимся на его попечении. Он приводит каждого клиента в порядок с помощью доброй секретарши, Мейбл, которая делает им прическу (если есть волосы), чтобы они как можно лучше выглядели перед друзьями и родственниками. Сомневаюсь, что Хелен согласилась бы добавить это в свой список служебных обязанностей – отвечать на звонки, разбирать документацию, делать стрижки и укладку трупам, – но считаю, что это очень доброе и благородное дело.

Китти Мюриэль рассказала мне, что Элвис и Мейбл делают это даже для тех, у кого нет друзей и семьи, потому что Элвис считает, что они тоже заслуживают хорошего отношения. Для него не существует трупов второго класса. Они все уезжают от него с подрумяненными щеками, розовыми губами, аккуратными блестящими волосами и легким макияжем. Дамам наносят тени (и некоторым мужчинам, если Элвис считает это уместным) и ко всем без исключения относятся с большим уважением. Я прекрасно понимаю, почему Китти так обожает этого мужчину, и очень рада, что он вместе с ней работает над «Веселой вдовой». А если представительницы хора школьниц из «Микадо» попадут в список действующих лиц, он даже не заметит особых отличий от постоянной работы.

Хайзум начинает беспокоиться. Прохладный бриз оживил его после жаркого и утомительного подъема, а белки и голуби сами себя не погоняют. Но мне не хочется уходить. Здесь спокойно и открывается восхитительный вид. Все кладбище покрылось зарослями бледно-лимонных примул и полянками солнечно-желтых нарциссов. С такой высоты видны могилы почти всех членов моей Семьи С Того Света. Но я полностью на стороне живых и чувствую себя королевой замка. Ветер усиливается, я встаю и распахиваю руки, чтобы прочувствовать его, как моряк на корабле. Засовываю руку в карман мятого льняного пальто и нащупываю мягкий комок. Едва осязаемый. Зажав кулак, я достаю комок из кармана и поднимаю высоко над головой, как мраморный ангел на могиле Лили Филлис Фебы. И отпускаю. Воздух наполняется белоснежными перьями, они танцуют и кружатся на ветру на фоне синего неба. Я наконец прислушалась к совету Салли и выпустила своих ангелов.

Хайзум не выдерживает и спускается с холма без меня. Он выбирает любимый маршрут, через Пьяное Поле. Видимо, это популярное у местных лисиц место ночной охоты, потому что его нос почти не отрывается от земли. Когда я начинаю спускаться сквозь длинную траву, в пальто становится слишком жарко, и я снимаю его. Беспечность и восторженность Хайзума заразительны, и мне не хочется занимать руки, поэтому я повязываю его вокруг талии. Странно, но я чувствую себя словно бокал шампанского. Вскоре то, что начиналось с вполне невинного «прыг-скок», перерастает в польку Анны из фильма «Король и я» – головокружительный галоп в очень пышной юбке. Хайзум замер и смотрит на меня с видом мальчика-подростка, заставшего мать в коротком топе и мини-юбке. Я на мгновение останавливаюсь, звонко целую его в лоб и приглашаю сбежать со мной с холма – эту инициативу он поддерживает куда охотнее, чем танцы. Мы несемся сквозь высокую весеннюю траву, я хохочу, спотыкаюсь и едва держусь на ногах, а Хайзум скачет у меня под ногами и лает от возбуждения.

Разумеется, в конце концов мы кубарем валимся на примулы, почти в самом конце тропы. Я тяжело дышу, вся перепачкана травой и рыдаю от смеха, а Хайзум услужливо вытирает мне слезы огромным шершавым языком, одновременно пытаясь на меня усесться. Отдышавшись, я украдкой оглядываюсь – может, кто-то застал наше веселье и уже звонит в психиатрическую лечебницу. Я замечаю одного работника кладбища – к счастью, на отдалении, – но узнаю его: он видел меня здесь уже много раз и ничуть не удивится.

Мы останавливаемся поздороваться с Лили Филлис, Салли/Фебой и Чарльзом и рассказываем им о предстоящей постановке «Веселой вдовы» и ее звездах. Могила Чарльза и Фебы покрыта ковром фиалок, и я набираю маленький букетик (они точно не будут против), чтобы отнести вечером Епифании. Епифания и Стэнли пригласили всех нас на ужин. Сегодня годовщина смерти Габриэля, и мы будем его вспоминать. Но еще мы будем праздновать нашу жизнь. Рони придет с новым парнем, Иерихоном, – менеджером колл-центра и шаманом по совместительству. Нам не терпится его увидеть. Хелен пророчит, что у него будет хвост и стеклянный глаз, а Эдвард предсказывает, что он за две минуты выпьет мой «Совиньон Блан». Разумеется, Леди Т. надеется, что мы не забудем о манерах и будем вести себя достойно. Боюсь, она может разочароваться.

Мы с Хайзумом идем домой. Под дверью ждет почта, я поднимаю ее и немного удивляюсь, увидев сверху подписанный от руки конверт, но времени нет, и придется отложить его на потом. Не вскрывая, я бросаю его на комод. Хайзум прорывается мимо меня и летит на кухню, стуча когтями. Жадно выпивает половину миски, щедро облив водой и слюной плиточный пол, и оборачивается, чтобы убедиться, что я наступлю в них как можно больше раз, пока буду доставать с полки кружку и включать чайник. Я быстро ставлю фиалки в бокал с водой, забираю чай и иду на второй этаж, помыться и переодеться. Через полчаса за мной приедет Гидеон. Уходя с кухни, я слышу, как Хайзум громко валится на пол с мрачным вздохом. Он понял, что я собираюсь уходить, и ясно выражает неодобрение. Примерно через полчаса раздается дверной звонок, я бегу вниз встречать Гидеона, и на первом этаже ко мне присоединяется Хайзум. Из уголка его рта безвольно свисает одинокий сиреневый цветок. Черт. Он съел фиалки.

В голове у Элис воцарилась тишина. Это было самое близкое к покою состояние, что она могла вспомнить. Она не знала, молитвы ли это, наркотики или сочетание того и другого. Отец Питер миропомазал ее маслом и благословил надеждой на Божье прощение. Элис больше не чувствовала костей и плоти, лежащих на кровати. В конце концов, таким облегчением оказалось просто отпустить.

На кладбище летают и кружатся в танце опавшие листья, гонимые порывистым ветром. Когда день перетекает в тициановские краски сумерек, женщина, волкодав и мальчик-подросток с двумя оранжевыми хризантемами вместе идут мимо ангелов, крестов и надгробий. Когда извилистая дорога начинает подниматься на холм, они сворачивают на траву и направляются к свежей могиле, еще коричневой от вскопанной земли. Рядом с ней – еще одна, размером поменьше, менее новая и явно детская. Женщина пятится назад, с уважением и небольшим дискомфортом, но волкодав не отходит от мальчика, тычась в его свободную руку носом. Мальчик стоит, глядя на холмик грязи, которому еще предстоит осесть. Потом наклоняется и аккуратно кладет по цветку матери и сыну. Его пальцы лишь на мгновение замирают на холодном мраморном кресте над маленькой могилкой, и он вытирает слезы.

Волкодав тесно прижимается к мальчику и толкает головой его руку. Женщина ждет. Одинокая ворона пролетает у них над головами и опускается на крест неподалеку, наблюдая за троицей бузинными глазами-бусинками. Женщина залезает в карман длинного пальто и бросает вороне еду. Та хватает и проглатывает угощение, прежде чем снова взмыть вверх и исчезнуть в ветвях высоченной ели. Волкодав лает, всего один раз, и мальчик поворачивается к женщине. Она улыбается ему с бесконечной нежностью и берет за руку.

– Пойдем домой, – говорит она.

Когда я начинала писать «Мудрость Салли в красных туфельках», я хотела написать книгу о надежде и о том, как жить полной жизнью. Но я согласна с Долли Партон, которая сказала: «Если ты хочешь увидеть радугу, то придется потерпеть дождь», и потому решила затронуть более сложные и болезненные темы.

У жизни есть привычка периодически подбрасывать нам крученые мячи, тут уж ничего не поделаешь, но всегда можно выбрать, как с этим справиться. Можно улечься и лежать, а можно встать и бороться. Но делать это в одиночку вовсе не обязательно – всегда есть люди, которые готовы помочь.

Когда я узнала, что у меня в груди опухоль, я не сказала никому (я даже не смогла бы написать это предложение!). Сначала я не сообщила даже мужу – пошла к своему терапевту, который отправил меня в больницу, и только потом сообщила. Но сделала вид, что переживать нечего, «наверное, ничего серьезного». Когда мне поставили диагноз «рак», я не хотела никому рассказывать. Не хотела сталкиваться с реакцией других людей, решила, что просто буду делать, что нужно. Думала, что если у меня будут только операция и радиотерапия, то я смогу рассказать лишь нескольким близким друзьям и семье. Но побочные эффекты других методов лечения скрыть не так просто – через несколько недель после первой химиотерапии я полностью облысела, и, честно говоря, мне стало все равно, кто что знает.

Глупо было пытаться скрыть это от друзей и близких, которые любили меня и хотели помочь, – они ходили со мной на химию и по очереди возили меня на радиотерапию, сидели со мной в больничных коридорах и приемных, а одна подруга (ветеринар по профессии) догадалась, что у меня проблемы с щитовидной железой, и сказала моему врачу, что у меня похожие симптомы и, возможно, стоит сделать анализы. (Она оказалась права, и на следующий день он в шутку предложил ей работу!)

Но помочь могут не только друзья и семья, есть еще замечательные организации, готовые предоставить поддержку и информацию, когда вам это нужно. Я бы хотела указать контакты трех, наиболее тесно связанных с сюжетом романа.

В «Макмиллане» знают, что диагноз «рак» влияет на все. Они оказывают поддержку пациентам и их семьям и помогают вновь обрести контроль над жизнью. Еще «Макмиллан» помогают с финансовыми проблемами и дают советы насчет работы, а если нужно просто с кем-то поговорить, они всегда рядом.

macmillan.org.uk

Фонд «Круз» – ведущая национальная благотворительная организация для людей, переживших тяжелую утрату в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии. Они оказывают поддержку, дают советы и информацию детям, подросткам и взрослым, у которых умирает близкий, и приучают общество заботиться о переживших утрату.

cruse.org.uk

Целевой фонд «Колыбельная» – организация, которая работает над сокращением количества случаев СВДС (синдрома внезапной детской смерти) и поддерживает переживших утрату родителей и родственников.

lullabytrust.org.uk

Для большинства авторов вторая книга – непростое испытание, и я не исключение. Я переживала, что уже использовала свой лучший сюжет, самых обаятельных персонажей и самые умные фразы. Но когда «Хранитель забытых вещей» вышел в свет, произошло нечто чудесное и совершенно неожиданное. Читатели со всего мира начали мне писать. Они рассказывали, как мои слова затронули их жизни, рассказывали о своем опыте борьбы с раком, присылали фотографии своих собак-терапевтов, а одна читательница даже прислала фотографию осла-терапевта. И они все писали, что очень ждут следующую книгу (никакого давления!).

Поэтому первым делом я хочу поблагодарить здесь моих читателей – за поддержку и воодушевление и за то, что делились маленькими, но важными кусочками своей жизни. Вы вдохновили меня рассказывать истории дальше и, надеюсь, совершенствоваться в своем деле.

Еще я хочу поблагодарить книжные магазины за чудесную поддержку. Спасибо, что позволяете моим читателям найти мою книгу, я это очень ценю.

Спасибо моим родителям за бесстыдные заявления об «их дочери, писательнице». Папа все время приносит мне на подпись экземпляры книг от знакомых собачников, а мама повесила на стену гостиной все мои промо-фото. Ну, хоть не надо заморачиваться с картинами…

Спасибо моему прекрасному агенту, Лоре Макдугалл, за ее мудрость, прямолинейность и поддержку, а еще командам «Тибор Джонс» и «Юнайтед Аджентс».

Спасибо Феду, моему чудесному редактору, с которым процесс проходит так легко и весело и который всегда знает, как тактично и с юмором выправить излишества в моих текстах. Работать с ним – настоящее наслаждение.

Спасибо всей команде «Ту Роадс», а особенно Ориоль Бишоп, Кэт Бердон, Саре Клэй, Ханне Корбетт, Нику Дэйвису, Рози Гэйлер, Бэну Гатчеру, Люси Хэйл, Элис Херберт, Лизе Хайтон, Джейми Ходдер-Уильямсу, Лиззи Джонс, Джесс Ким, Майко Лентингу, Грейс МакКрум, Петеру МакНалти, Эмме Пэтфилд, Сьюзан Спратт, Элли Уилдон, Элли Вуд, и всем в «Хачетт Австралия и Новая Зеландия». Спасибо Эмбер Берлинсон за мастерство редактирования, спасибо Диане Белтран Херрере и Саре Кристи за их потрясающую работу над новой красивой обложкой.

Когда я писала «Мудрость Салли», то провела много времени гуляя и размышляя на кладбищах Бэдфорда – «Фостер Хилл Роад» и «Хайгейт». Эти прекрасные места сохраняются благодаря волонтерам, и я хочу поблагодарить Сью, и Рован, и всех остальных друзей этих кладбищ за такой ценный труд.

Спасибо Питеру из книжного магазина «Зэ Игл» в Бэдфорде – моему другу-писателю, который даже продал несколько (новых!) экземпляров моей книги в своем букинистическом магазине. Свои книги он еще не закончил, но я продолжаю надеяться.

Хочу снова поблагодарить сотрудников больниц в Бэдфорде и Адденбруксе за заботу и поддержку.

И наконец, хочу поблагодарить Пола и моих любимых собак, Дюка Роаринг Вотер Бэй и Скуардона Лидер Тимоти Беар, за очень многое, но прежде всего за то, что вы рядом.

Модель туфель на небольшом каблуке и тонкой подошве, с ремешком на подъеме и круглым носком. – Здесь и далее примеч. пер.

От «The Cock and Curtain» (англ.) – «Член и занавеска».

Антимакассар – салфетка, которая кладется на спинки и подлокотники мебели.

Джон Китс, «Ода к соловью» (перевод Георгия Оболдуева)

Эпифания – проявление некоей божественной силы, внезапное озарение.

«In a Cottage In a Wood» – популярная английская детская песенка

Диджериду – музыкальный духовой инструмент аборигенов Австралии.

От bottom (англ.) – зад, задница (разг.).

Вид хобби, наблюдение за поездами и запись их серийных номеров

Планшет для рисования с алюминиевым порошком и металлическим курсором.

Перевод Григория Кружкова.