«Убивая Еву» – это шпионский триллер, который лег в основу одноименного сериала. Книга пронизана едкой иронией и повествует о двух женщинах – разведчице Еве Поластри и киллере Вилланель. Ева отличается от типичного спецагента отсутствием каких-либо суперспособностей: она обычная женщина, которая устает и испытывает страх. Это рядовая сотрудница спецслужб, и лишь случайное стечение обстоятельств приводит ее к руководству одним непростым делом…
v 1.0
© Luke Jennings, 2016
© Г. Л. Григорьев, перевод, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019
Палаццо Фальконьери располагается на мысе, на берегу одного из итальянских озер, но не самых знаменитых. Сейчас конец июня, и тихий бриз овевает сосны и кипарисы, рассыпанные мелкими группами, словно бригады часовых, по скалистому ландшафту. Сад величав и, пожалуй, даже прекрасен, но его плотные тени и строгие очертания самого палаццо создают ощущение неприступности.
За стеклами высоких, смотрящих на озеро окон видны шелковые шторы. Банкетный зал в восточном крыле сейчас служит комнатой для совещаний. В центре зала, под тяжелой люстрой в стиле ар-деко, – длинный стол с бронзовой пантерой Рембрандта Бугатти.
Вокруг стола сидят двенадцать мужчин довольно заурядной внешности. Но, судя по дорогим костюмам, это успешные люди. Большинству около шестидесяти лет, их лица – из тех, что не остаются в памяти. Но обращает на себя внимание общая черта – неослабевающая настороженность.
С утра здесь проходит совещание на английском и русском языках – ими владеют все присутствующие. Затем легкий ланч на террасе: закуски, озерная форель, охлажденное вино верначча, свежий инжир и абрикосы. После ланча мужчины пьют кофе, созерцают озерную гладь, покрытую рябью от бриза, и прогуливаются по саду. Там нет охраны – на таком уровне секретности сами охранники уже источник риска. Вскоре мужчины возвращаются в затененный зал. Повестка дня озаглавлена одним простым словом: ЕВРОПА.
Первым берет слово загорелый человек неопределенного возраста с глубоко посаженными глазами. Он оглядывает сидящих за столом.
– Сегодня, господа, мы уже обсудили политическое и экономическое будущее Европы. В частности, побеседовали о денежных потоках и о том, как лучше их контролировать. А сейчас мне хотелось бы обратиться к иной тематике.
В зале гаснет свет, и двенадцать голов поворачиваются к экрану на северной стене; там – фото средиземноморского порта с контейнеровозами и причальными перегрузочными кранами.
– Палермо, господа, на сегодняшний день – главный пункт доставки кокаина в Европу. Итог стратегического союза между мексиканскими наркокартелями и сицилийской мафией.
– Разве сицилийцы еще имеют какой-то вес? – спрашивает человек слева от докладчика. – У меня впечатление, что наркоторговля – бизнес материковых синдикатов.
– Так и было. Еще полтора года назад картели принципиально работали только с калабрийской Ндрангетой. Но в последние месяцы вспыхнула война между калабрийцами и мятежным сицилийским кланом Греко.
На экране появляется лицо. Взгляд темных глаз холоден и насторожен. Линия рта – словно капкан.
– Сальваторе Греко посвятил всю жизнь тому, чтобы возродить влияние своей семьи. Еще в девяностые, когда отца Сальваторе устранили члены конкурирующего клана Маттео, она лишилась голоса в коза ностре. Через четверть века Сальваторе выследил и перебил всех Маттео до единого. Греко и их союзники Мессино – самые богатые, могущественные и грозные сицилийские кланы. Известно, что Сальваторе собственноручно убил не менее шестидесяти человек и сотни людей по его приказам лишились жизни. Сейчас ему пятьдесят пять, он безраздельно властвует в Палермо и контролирует всю местную наркоторговлю. Общий оборот его предприятий – где-то двадцать-тридцать миллиардов долларов. Так что, господа, он почти один из нас.
По залу пробегает легкая рябь веселого – или близкого к тому – изумления.
– Главная проблема с Сальваторе Греко отнюдь не его страсть к пыткам и убийствам, – продолжает докладчик. – Когда одни мафиози убивают других, это вроде самоочищающейся печи. Но с недавних пор он стал заказывать членов истеблишмента. Сейчас на его счету уже двое судей, четверо важных чиновников – они взорвались в машинах – и журналистка, убитая на пороге собственного дома. Она была беременна. Ребенок не выжил.
Он делает паузу и обращает взгляд на экран с фотографией мертвой женщины, распластавшейся навзничь в луже крови.
– Надо ли говорить, что непосредственную причастность Греко к этим преступлениям установить невозможно? Полицейских подкупали или запугивали, свидетелям угрожали. Кодекс молчания, омерта, превыше всего. Этот человек неприкосновенен в самом буквальном смысле. Месяц назад я отправил к нему посредника – договориться о встрече, поскольку считал, что нужно достичь хоть какого-то согласия. Его действия в этом уголке Европы приобрели чрезмерный размах и стали угрожать нашим собственным интересам. Греко откликнулся незамедлительно. На следующий же день я получил запечатанный конверт. – Фотография на экране меняется. – Как видите, в нем я нашел глаза, уши и язык своего посыльного. Смысл письма предельно ясен. Никаких встреч. Никаких переговоров. Никакого согласия.
Люди за столом некоторое время не отрывают глаз от кошмарного кадра на экране, а затем переводят взгляд на говорящего.
– Господа, полагаю, нам следует принять оперативное решение относительно Сальваторе Греко. Это чрезвычайно опасная, неконтролируемая сила, с которой правоохранительные органы справиться не в состоянии. Его преступная деятельность и хаос, который она за собой влечет, угрожают стабильности всего средиземноморского сектора. Предлагаю исключить его из игры окончательно.
Поднявшись, докладчик идет к фуршетному столику и возвращается с антикварной лакированной шкатулкой. Вынимает из нее черный бархатный кисет и высыпает содержимое на стол. Двадцать четыре рыбки из слоновой кости: половина – гладко-желтой окраски, другая половина – с протравленными кроваво-красными пятнами. Каждый из присутствующих получает пару разных цветов.
Бархатный кисет совершает круг по столу против часовой стрелки, и каждый кладет в него по рыбке. Совершив полный оборот, кисет возвращается к человеку, который объявил голосование. Содержимое вновь высыпано на смутно поблескивающую поверхность стола. Двенадцать красных рыбок. Единодушный смертный приговор.
Двумя неделями позже, вечером, Вилланель сидит за столиком на открытой террасе парижского частного клуба «Жасмин» в Шестнадцатом округе. С восточной стороны доносится глухой рокот машин на бульваре Суше; на западе – Булонский лес и ипподром Отёй. Терраса ограждена шпалерой с цветущим жасмином, теплый воздух пропитан его ароматом. Большинство столиков заняты, но разговоры едва слышны. Дневной свет постепенно меркнет, близится ночь.
Вилланель делает долгий глоток мартини с водкой «Грей Гус», украдкой изучая окружающих и уделяя особое внимание паре за соседним столом. Обоим около двадцати пяти; он – элегантно небрежен, она – утонченная, похожая на кошку. Брат и сестра? Коллеги? Любовники?
Поймав взгляд Вилланель, парень на пару сантиметров приподнимает свой бокал. Он шепчет что-то спутнице, и та пронзает девушку холодным оценивающим взором.
– Не желаете к нам присоединиться? – обращается она к Вилланель. Приглашение – и вызов.
Вилланель спокойно смотрит ей в глаза. Бриз колеблет напоенный ароматом воздух.
– Мы не настаиваем, – говорит парень, его косая ухмылка не вяжется с невозмутимым взглядом.
Вилланель встает и поднимает бокал.
– С удовольствием присоединюсь. Я ждала подругу, но она, видимо, задерживается.
– В таком случае… – Парень приподнимается со стула. – Меня зовут Оливье. А это Ника.
– Вилланель.
Беседа течет весьма шаблонно. Оливье с недавних пор пытается сделать карьеру в галеристике. Ника время от времени подрабатывает актрисой. Они не родственники, да и на любовников при ближайшем рассмотрении тоже не тянут. Но все равно есть нечто неуловимо эротическое и в их сообщничестве, и в том, как они втянули ее в свою орбиту.
– А я трейдер, – говорит им Вилланель. – Валюта, процентные фьючерсы и все такое. – Она с удовлетворением отмечает, как в их глазах гаснет любопытство. Если нужно, она может часами беседовать о внутридневном трейдинге, но им это не интересно. Поэтому Вилланель переходит к рассказу о версальской квартире на первом этаже, откуда она ведет свои операции. Этой квартиры не существует, но Вилланель способна описать ее вплоть до железных завитков на балконе и выцветшего персидского ковра на полу. Ее легенда теперь доведена до совершенства, и ложь, как обычно, дарит наслаждение.
– Нам нравятся твое имя, и твои глаза, и твои волосы, но больше всего – твои туфли, – говорит Ника.
Вилланель смеется и выгибает ступни в атласных «лабутенах» на ремешках. Поймав взгляд Оливье, она сознательно копирует его томную позу. Девушка представляет, как его руки со знанием дела, по-хозяйски скользят по ее телу. Он воспринял бы ее – так ей кажется – как прекрасную вещицу, украшение коллекции. Считал бы, что у него все под контролем.
– Почему ты смеешься? – спрашивает Ника, наклоняя голову и прикуривая сигарету.
– Вы смешные, – отвечает Вилланель. Она пытается представить, как утопает во взгляде этих золотистых глаз. Как ощущает эти пахнущие дымом губы на своих губах. Она наслаждается собой; она знает, что оба – и Оливье, и Ника – желают ее. Эти двое полагают, что играют с ней, – пусть думают так и дальше. Будет забавно поманипулировать ими, посмотреть, насколько далеко они зайдут.
– У меня есть предложение, – говорит Оливье, и в этот миг телефон в сумочке Вилланель подает сигнал. В эсэмэске – единственное слово: ОТВЛЕКИСЬ. Она встает с пустым лицом. Бросает взгляд на Нику и Оливье, хотя в ее сознании их больше нет. Выходит, не говоря ни слова, и через минуту ее «Веспа» вливается в мчащийся на север поток машин.
Уже три года прошло с тех пор, как она познакомилась с приславшим это сообщение. С тем, кто ей по-прежнему известен лишь как Константин. В те времена ее жизнь была совсем другой. Ее звали Оксана Воронцова, и она числилась студенткой Пермского университета, отделение французской лингвистики. До диплома оставалось полгода. Однако попасть на защиту ей было не суждено, поскольку осенью она угодила совсем в иное место. В уральский женский СИЗО «Добрянка». По обвинению в убийстве.
От «Жасмина» до квартиры Вилланель у Порт-де-Пасси рукой подать – минут пять езды. Большое, безликое и спокойное здание тридцатых годов, а в нем – надежно охраняемая подземная парковка. Поставив «Веспу» рядом со своим быстрым и неприметным серебристо-серым «Ауди ТТ Родстером», Вилланель едет на лифте до шестого этажа и поднимается еще на один короткий пролет к мансардной квартире. Входная дверь по внешнему виду не отличается от других дверей в доме, но сделана из усиленной стали и снабжена электронной замковой системой, изготовленной по спецзаказу.
Внутри квартира удобна и просторна, хоть и слегка обшарпана. Год назад Константин вручил Вилланель документы на нее и ключи. Она понятия не имела, кто жил здесь до нее, но, войдя сюда впервые, обнаружила, что квартира полностью обставлена, а судя по возрасту сантехники и прочего оборудования, предыдущий жилец был немолодым человеком. Не имея вкуса к хлопотам по обустройству, она оставила квартиру в том же виде, в каком нашла, – с выцветшими обоями цвета морской волны и парижской лазури и с не поддающимися описанию картинами постимпрессионистов.
Гостей у нее не бывает (для профессиональных встреч есть кафе и общественные парки, а для секса – отели), но если бы сюда кто-то и заглянул, то обнаружил бы полное подтверждение легенды Вилланель. Компьютер в кабинете – супертонкий ноутбук в стальном корпусе – защищен обычной гражданской программой, и защиту без труда взломал бы начинающий хакер, но, просмотрев содержимое, обнаружил бы лишь подробные сводки о внутридневном трейдинге. Бумаги в сейфе тоже особой ценности не представляют. Музыкальной системы в квартире нет. Для Вилланель музыка – в лучшем случае бессмысленный раздражитель, а в худшем – источник смертельного риска. Тишина – залог безопасности.
Условия в СИЗО были отвратительными. Пища практически несъедобна, везде антисанитария, а ледяной, пронизывающий ветер с реки Добрянки проникал в каждый безрадостный уголок. За малейшее нарушение правил сажали в одиночку – в ШИЗО. Однажды, через три месяца после ареста, Оксану вызвали из камеры, без всяких объяснений провели в тюремный двор и запихнули в потрепанный «газик». Двухчасовая поездка в глубь Пермского края, и водитель остановил машину у моста через замерзшую Чусовую; не говоря ни слова, взглядом указал на низенькую сборную будку, рядом с которой стоял черный полноприводный «Мерседес».
Внутри будки места хватило лишь на стол, два стула и керосиновый обогреватель. Сидящий на одном из стульев человек в тяжелом сером пальто окинул девушку взглядом: затасканная тюремная роба, изможденное лицо, на котором застыла угрюмая непокорность.
– Оксана Борисовна Воронцова, – произнес он наконец, заглянув в папку на столе. – Возраст: двадцать три года и четыре месяца. Обвиняется в тройном убийстве с многочисленными отягчающими обстоятельствами.
Она молча смотрела в окно на квадратный клочок заснеженного леса. Человек казался самым обычным, но с первого взгляда было понятно, что он не из тех, кем получится манипулировать.
– Через две недели суд, – продолжал он. – И тебя признают виновной. Другого исхода ждать не приходится. Теоретически тебе светит «вышка». В лучшем случае проведешь следующие двадцать лет жизни в колонии, по сравнению с которой «Добрянка» – курорт.
Ее взгляд оставался пустым. Человек закурил сигарету – заграничную! – и предложил ей. В СИЗО эту сигарету можно было бы обменять на недельную добавку еды, но Оксана едва заметно покачала головой.
– Найдены три мужских трупа. Один – с рассеченной от уха до уха глоткой, двое других убиты выстрелами в голову. Такое поведение плохо вяжется со старшекурсницей, изучающей лингвистику в главном пермском вузе. Конечно, если не знать, что она – дочь спецназовского инструктора по ближнему бою. – Он сделал затяжку. – А ведь репутация у него, у старшего-то сержанта Бориса Воронцова, была ого-го. Впрочем, это его не спасло, когда он разругался с бандитами, на которых подхалтуривал. Ему пустили пулю в спину и оставили на улице подыхать как собаку. Едва ли это достойное завершение жизни заслуженного ветерана Грозного и Первомайского.
Мужчина достал из-под стола термос и два картонных стакана. Жидкость он разливал медленно, чтобы холодный воздух пропитался ароматом крепкого чая. Один из стаканов подтолкнул к ней.
– «Круг братьев». Одна из самых лютых и беспощадных криминальных группировок в России. – Он покачал головой. – О чем ты только думала, когда решила казнить их шестерок?
Она отвела взгляд, но лицо сохраняло надменный вид.
– Хорошо, что милиция нашла тебя раньше, чем братки, иначе мы бы тут с тобой не беседовали. – Он бросил окурок на пол и затушил его подошвой. – Но должен признать, справилась ты очень умело. Отец отлично тебя обучил.
Она снова посмотрела на него. Темноволосый, среднего роста, лет примерно сорока. Спокойный взгляд, даже отчасти доброжелательный, но не совсем.
– Но ты нарушила самое важное правило. Ты попалась.
Она сделала осторожный глоток. Потянулась через стол, взяла сигарету и закурила.
– Кто вы?
– Человек, с которым ты, Оксана Борисовна, можешь говорить безбоязненно. Но сначала будь добра, подтверди, что здесь все написано верно. – Он вынул из кармана пальто сложенные листы. – Когда тебе было семь, твоя мать-украинка умерла от рака щитовидки, который почти наверняка развился у нее из-за чернобыльской катастрофы, случившейся за двенадцать лет до того. Через три месяца после смерти матери твоего отца отправили в Чечню, и тебя поместили в отделение временного пребывания пермского детского дома имени Сахарова. За полтора года, которые ты там провела, преподаватели отметили твои исключительные способности к учебе. Но выявили и другое – ночное недержание и практически полный отказ от общения с другими детьми.
Она выдохнула – в холодном воздухе дым образовал длинную серую струйку – и кончиком языка коснулась рубца на верхней губе. Как и сам шрам, жест был едва заметен, но мужчина в пальто его уловил.
– Когда тебе было десять, отца вновь откомандировали, на этот раз в Дагестан. Ты вернулась в сахаровский детдом, где спустя три месяца тебя поймали на поджоге и перевели в психиатрическое отделение пермской городской больницы № 4. Несмотря на рекомендации лечащего врача, который диагностировал социопатическое расстройство личности, тебя вернули домой к отцу. На следующий год ты поступила в одну из средних школ Индустриального района – и там вновь заслужила похвалы за успехи в учебе, особенно за способности к языкам, и вновь выказала нежелание заводить дружбу и устанавливать иные контакты. Более того, в документах сказано, что ты участвовала в ряде инцидентов, связанных с насилием, или даже, как подозревают, сама их инициировала.
Но все-таки была у тебя привязанность, одна-единственная, – учительница французского, некто Леонова, – и тебя чрезвычайно взбудоражила новость о том, что поздно вечером на автобусной остановке Леонову жестоко изнасиловали. Предполагаемого насильника арестовали, но вскоре отпустили за недостатком улик. Через шесть недель его нашли в лесополосе у реки Мулянки, без сознания от шока и потери крови. Оказалось, что его кастрировали. Ножом. Врачам удалось спасти ему жизнь, но виновного не поймали. Тогда близилось твое семнадцатилетие.
Она втоптала свой окурок в пол.
– К чему вы клоните?
Он еле заметно улыбнулся.
– Еще можно вспомнить твою золотую медаль за стрельбу из пистолета на екатеринбургской универсиаде. Это было в первый год после школы.
Она пожала плечами, и он наклонился вперед.
– Только между нами. Эти трое в баре «Пони» – что ты почувствовала, когда убила их?
Она спокойно встретила его пристальный взгляд; выражение ее лица оставалось пустым.
– Ладно, давай гипотетически. Что бы ты почувствовала?
– В то время я почувствовала бы удовлетворение от хорошо выполненной работы. А сейчас… – Она снова пожала плечами. – Ничего.
– И за это самое «ничего» ты собираешься провести двадцать лет в Березниках или другом подобном месте?
– Вы завезли меня в такую даль, чтобы это сообщить?
– Истина, Оксана Борисовна, состоит в том, что для мира люди вроде тебя – проблема. Мужчины и женщины, которые, как и ты, родились без совести, не умеющими чувствовать вину. Вы лишь крошечная часть населения, но при этом без вас… – Он снова закурил и откинулся на спинку стула. – Без хищников, людей, способных вообразить невообразимое и действовать без страха и сомнений, мир бы остановился. Вы – эволюционная необходимость.
Последовало долгое молчание. Его слова подтверждали то, что она знала всегда, даже в самые тяжелые времена: она особенная, рождена для высокого полета. Она смотрела в окно на поджидающий «газик» и на топчущихся на снегу охранников. И кончик ее языка вновь коснулся верхней губы.
– И чего вы от меня хотите? – спросила она.
Константин, не скупясь на детали, принялся излагать, что ее ждет в будущем. Она слушала, и ее переполняло ощущение, будто вся ее прошлая жизнь была лишь прелюдией к этой минуте. Лицо Оксаны ни разу не дрогнуло, но охвативший ее трепет не уступал в остроте чувству голода.
Над Парижем начинает гаснуть дневной свет. Из ящика стола в своем кабинете Вилланель достает новый эппловский лэптоп и распаковывает его. Потом заходит в почтовый ящик на джимейле и открывает письмо, где в поле «Тема» стоит заголовок: «Джефф и Сара – фотки из отпуска». В письме два абзаца текста и с десяток фотографий, на которых какая-то пара изображена в разных туристических местах Каира и окрестностей.
Не обращая внимания на буквы и слова, Вилланель копирует цифры. Это одноразовый пароль к данным, вставленным в невинные с виду jpg-файлы. Она вспоминает слова одного индийца, разработчика систем: «Шифровка сообщений – это, конечно, хорошо, но даже если их никто никогда не сможет взломать, они все равно привлекают внимание. Гораздо лучше, чтобы о наличии таких сообщений вообще нельзя было догадаться».
Она принимается за фото. Разрешение великолепное, и объем данных в этих файлах весьма велик. Через десять минут Вилланель извлекает потайные фрагменты и собирает их в единый текст.
Второе письмо, озаглавленное «Мобильный Стива», еще короче – телефонный номер и шесть фото любительского футбольного матча. Вилланель повторяет предыдущую операцию, но на этот раз извлекает не текст, а серию фотопортретов. На всех изображен один и тот же человек. У него темные, почти черные глаза и жесткая линия рта. Вилланель разглядывает снимки. Она никогда не встречала этого человека, но в его лице есть что-то знакомое. Какая-то пустота. Вскоре она вспоминает, где уже видела этот взгляд. В зеркале. В собственных глазах. Текстовый документ называется «Сальваторе Греко».
Одна из уникальных способностей Вилланель, послужившая несомненным плюсом в глазах нынешних работодателей, – ее фотографическая память. В течение получаса она читает текст про Греко и, когда чтение завершено, помнит каждую страницу, словно держит ее перед собой. Это исчерпывающий портрет личности, собранный из полицейских документов, отчетов о слежке, судебных протоколов и сообщений информаторов. При всем этом портрет огорчительно краток. Хронология карьеры Греко. Психологический портрет из ФБР. Детали – в основном гипотетические, – касающиеся его семейных дел, личных привычек и сексуальных наклонностей. Список недвижимости, записанной на его имя. Все, что известно об обеспечении его безопасности.
Этот портрет рисует человека строгих вкусов, который питает патологическое отвращение к публичности и чрезвычайно искушен в навыках ее избегать – даже в эпоху массовых коммуникаций. Но в то же время его власть не в последнюю очередь основана на репутации. Свирепость Греко считается беспрецедентной даже в регионе, где пытки и убийства – рутинное дело. Всякий, кто осмелится встать у него на пути или поставить под сомнение его авторитет, будет ликвидирован, причем с показной жестокостью. Конкурентов расстреливают вместе с их семьями, а стукачей находят с перерезанной глоткой и торчащим из зияющей раны языком.
Вилланель переводит взгляд на город за окном. Слева – силуэт Эйфелевой башни на фоне вечернего неба. Справа – мрачная масса Монпарнасской башни. Вилланель размышляет о Греко. Сопоставляет изящество его личности с барочными кошмарами его действий и приказов. Есть ли способы использовать это противоречие в своих интересах?
Она перечитывает документы, выискивая в каждой строчке возможные пути проникновения. Главная резиденция Греко – имение в горной деревне неподалеку от Палермо – настоящая крепость. Там, под защитой верных и бдительных телохранителей, живет его семья. Его супруга Калоджера редко покидает территорию; дом его единственной дочери Валентины – в соседней деревне, она замужем за старшим сыном ближайшего помощника отца. Там говорят на своем диалекте и к чужакам с давних пор относятся враждебно. Тех, с кем желает встретиться Греко – членов дружественных кланов, потенциальных партнеров, портного, парикмахера, – приглашают в имение, где обыскивают и, если надо, разоружают. Когда Греко уезжает из дому, чтобы навестить любовницу в Палермо, его неизменно сопровождают вооруженный шофер и по меньшей мере двое телохранителей. У этих поездок, по всей видимости, нет четкого расписания.
Впрочем, один текст вызывает у Вилланель особый интерес. Это вырезка пятилетней давности из газеты «Коррьере делла Сера» – о происшествии в Риме, при котором едва не погиб один из ее штатных корреспондентов. Сам журналист по имени Бруно де Сантис сообщает: «Я выходил из ресторана в Трастевере, когда увидел, как на меня по встречной полосе мчится машина. Очнулся уже в больнице, чудом выжил».
Де Сантис недвусмысленно связывает покушение на свою жизнь с напечатанной в «Коррьере» месяцем ранее статьей о молодой сицилийской сопрано Франке Фарфалья. В статье он критикует Фарфалья за то, что та приняла денежную помощь на обучение в миланской академии при театре Ла Скала от Сальваторе Греко, «пресловутого босса организованной преступности».
Статья, конечно, смелая, если не сказать больше, но ее автор Вилланель не интересует. Куда больше волнует, откуда вдруг у Греко такая щедрость к Фарфалья – пусть даже он и может позволить себе сколько угодно таких жестов. Что это: любовь к опере, желание помочь талантливой местной девушке раскрыть свой потенциал или куда более приземленная страсть?
Поиск в Интернете дает массу фотографий Фарфалья. На вид – властная, с горделивыми, строгими чертами, она выглядит старше своих двадцати шести. Некоторые фото опубликованы на собственном сайте певицы, где также есть полная история ее карьеры по сегодняшний день, подборка рецензий и расписание концертов на ближайшие месяцы. Просматривая список ангажементов, Вилланель делает паузу. Прищурившись, она кончиком пальца касается шрама на верхней губе. Затем кликает на ссылку и попадает на сайт палермского Театро Массимо.
Обучение Оксаны заняло почти год.
Поначалу это был сущий кошмар. Шесть недель физической подготовки и рукопашного боя на пустынном, продуваемом всеми ветрами островке в Эссексе. Ее привезли в начале декабря. В наставники к ней определили Фрэнка, бывшего инструктора из морского спецназа, жилистого, скупого на слова человека лет шестидесяти со взглядом холодным, как Северное море. В любую погоду он носил один и тот же выцветший хлопковый спортивный костюм и пару старых кроссовок. Фрэнк не знал жалости. Месяцы в добрянском СИЗО истощили Оксану, она потеряла форму, и первые две недели нескончаемого бега по прибрежным болотам, когда в лицо тебе лупит мокрый снег, а в ботинках хлюпает жирная грязь, казались сущей пыткой.
Ее поддерживала решимость. Что угодно, даже смерть от переохлаждения в болоте – всё лучше возвращения в русскую тюрьму. Фрэнк понятия не имел, кто она такая, и ему было наплевать. Перед ним стояла одна задача – привести ее в состояние боевой готовности. В течение всего курса она жила в сборном ниссеновском домике на островке, покрытом грязью и галькой, – дамба длиной в четверть мили связывала его с сушей. В годы холодной войны тут размещалась станция раннего предупреждения, и на острове по-прежнему лежала мрачная тень, напоминавшая о его былом апокалиптическом предназначении.
В первую ночь Оксана так замерзла, что не могла заснуть, но потом усталость взяла свое, и следующим вечером она уже к девяти, закутавшись в единственное одеяло, забылась мертвым сном. А в четыре утра Фрэнк пинком распахивал дверь из гофрированного железа, бросал дневной рацион – как правило, воду в пластиковой бутылке и пару банок консервов из мяса и овощей – и выходил, давая ей натянуть футболку, армейские штаны и ботинки, не успевшие просохнуть со вчерашнего дня. Потом два часа пробежек – через остров по топкой серой грязи или вокруг острова вдоль подмерзшей границы прилива, – и они возвращались в домик, чтобы заварить чай и разогреть в котелке консервы на маленькой гексаминовой плитке. К восходу они уже снова были на ногах, меся грязь, пока Оксану не начинало рвать от изнеможения.
Ближе к вечеру, когда опускалась темнота, они отрабатывали приемы рукопашного боя. За многие годы Фрэнк выработал свою систему, усовершенствовав и объединив элементы джиу-джитсу, уличной драки и других дисциплин. Акцент он ставил на импровизацию и скорость, а поединки нередко проводились по колено в морской воде, где грязь с галькой коварно скользили под ногами. Увидев, что Оксаниного английского недостаточно, Фрэнк стал тренировать ее исключительно практикой. Научившись от отца основам спецназовской техники, Оксана полагала, что в умении драться она не полный профан, но Фрэнк, казалось, предугадывал любое ее движение – с небрежной легкостью он отражал удары, вновь и вновь окуная ее в ледяную воду.
Ни к кому в жизни Оксана не испытывала такой ненависти, как к этому бывшему десантнику-инструктору. Никто и никогда – даже в пермском детдоме и добрянском СИЗО – столь систематически не подвергал ее оскорблениям и унижениям. Ненависть переросла в еле сдерживаемое бешенство. Ее зовут Оксана Борисовна Воронцова, и живет она по правилам, к пониманию которых даже приблизиться способны лишь единицы. Она еще покажет этому
Однажды к концу дня уже на последней неделе тренировок они в прибывающем приливе водили друг друга кругами. У Фрэнка – нож «гербер» с восьмидюймовым лезвием, Оксана – без оружия. Фрэнк сделал выпад первым, вороненое лезвие чиркнуло по воздуху так близко от ее лица, что она ощутила ветерок и в ответ, поднырнув под рабочую руку, коротко врезала ему по ребрам. Он на мгновение затормозил, и, когда герберовское лезвие вновь рассекло воздух, она уже успела отскочить за пределы досягаемости. Как в танце, они прыжками двигались из стороны в сторону, пока Фрэнк не сделал выпад, целясь ей в грудь. Ее тело среагировало быстрее, чем мозг. В полуобороте она схватила Фрэнка за запястье, рванула в направлении его движения и сделала подсечку. Едва Фрэнк рухнул в воду, молотя руками воздух, она ударом колена впечатала в гальку его кулак с ножом («В первую очередь контролируй оружие, а уже потом – того, кто его держит», – всегда учил отец) – он невольно отпустил лезвие – и сразу навалилась сверху. Сидя на нем, она ладонью удерживала голову Фрэнка под водой, наблюдая, как он захлебывается с гримасой агонии.
Зрелище было интересным, даже захватывающим, но она хотела, чтобы он выжил и признал ее триумф, поэтому вытащила его на берег. Фрэнк перевернулся на бок, изрыгая из себя воду. Когда он открыл глаза, она держала острие ножа у его горла. Встретив ее взгляд, он кивком показал, что сдается.
Через неделю за Оксаной приехал Константин – она ждала на ведущей к дамбе грязной тропе, на плече свободно болтался рюкзак. Он с молчаливым одобрением окинул ее взглядом с головы до ног.
– Хорошо выглядишь, – произнес он, оценивая ее непривычно уверенную осанку и обветренное, просоленное лицо.
– Слушай, она ё…нутая психопатка, – сказал Фрэнк.
– У каждого свои недостатки, – ответил Константин.
Через два дня Оксана полетела в Германию, где в миттенвальдской военной школе ее три недели обучали разным способам, как не попасть в плен и как совершить побег. Ее прикрепили к учебной группе спецназа НАТО. По легенде, девушка проходила стажировку от отдела по борьбе с терроризмом российского МВД. На вторую ночь, засыпая в снежной пещере, она почувствовала, как чьи-то вороватые пальцы коснулись молнии ее спальника. В темноте разгорелась безмолвная, но жестокая схватка, и на следующий день двух натовских солдат увезли на вертолете: одного – с перерезанным сухожилием, а другого – с колотой сквозной раной в ладони. После этого к ней больше никто не приставал.
Сразу после Миттенвальда Оксану отправили в американскую воинскую часть в Форт-Брэгге, Северная Каролина, где ей предстояло пройти программу выносливости на допросе. Программа была пыткой по самой своей сути и цели: довести участников до максимального стресса и страха. Не успела Оксана приехать, как охранники-мужчины раздели ее догола и отвели в ярко освещенную комнату без окон, абсолютно пустую, не считая висящей под потолком камеры замкнутой системы наблюдения. Тянулись бесконечные часы, но ей давали только воду, а в отсутствие толчка приходилось справлять нужду прямо на пол. В комнате стояла вонь, а желудок Оксаны выкручивало от голода. При попытке заснуть комната начинала вибрировать от белого шума или оглушительно громких электронных голосов, повторявших бессмысленные фразы.
Под вечер второго дня – или шел уже третий? – Оксане надели на голову мешок и повели в другое помещение, где невидимые ей люди, бегло говорящие по-русски, часами напролет допрашивали ее, предлагая еду в обмен на информацию. В перерывах между допросами ее заставляли принимать мучительные и унизительные позы. Изнемогающая от голода, лишенная сна, дезориентированная, она впала в состояние, подобное трансу, границы ощущений стерлись. Невзирая на это, ей как-то удавалось не утратить остатки самосознания и понимания того, что пытки не бесконечны. Какими бы издевательскими и чудовищными они ни были, это лучше, чем уральская колония строгого режима. К моменту, когда испытание объявили завершенным, где-то глубоко внутри оно даже начало вызывать у Оксаны нечто вроде извращенного наслаждения.
Последовали другие занятия. Месяц овладения навыками работы с оружием в лагере к югу от Киева, еще три месяца – в российской снайперской школе. Это была не престижная школа где-нибудь в Подмосковье, где обучались «Альфа» или «Вымпел», а куда более отдаленное – под Екатеринбургом – заведение, принадлежавшее частной охранной структуре, и вопросов там никто не задавал. Вновь попав в Россию, Оксана испытала странные чувства, хоть теперь у нее и был другой паспорт, выданный Константином. Тем более что от города, где она выросла, Екатеринбург отделяла всего пара сотен километров.
Впрочем, вскоре ей понравилось выдавать себя за другого человека – это доставляло своего рода пьянящее удовольствие.
– Официально Оксаны Воронцовой больше не существует, – сообщил ей Константин. – В свидетельстве, выданном Пермской областной клинической больницей, сказано, что она повесилась в камере СИЗО «Добрянка». По документам, ее похоронили за государственный счет на кладбище Индустриального района. Можешь мне поверить, никто по ней не скучает и ее не разыскивает.
Снайперскую школу «Северка» построили возле некогда процветавшего, а ныне заброшенного поселка. В советские времена там располагался научный центр, изучавший воздействие радиации, а сейчас поселок превратился в призрака – его населяли лишь полноразмерные манекены-мишени, стратегически расположенные за зеркальными окнами или за рулем ржавеющих скелетов автомобилей. Зловещее место, безмолвное, лишь ветер свистит среди опустевших домов.
В основном курсе программы изучалась табельная винтовка Драгунова, однако Оксана вскоре освоила и специальную снайперскую винтовку ВСС «винторез». Исключительно легкий по весу, оснащенный интегрированным глушителем, «винторез» идеально подходил для использования в городе. К моменту выпуска из «Северки» она произвела тысячи выстрелов в самых разных оперативных условиях и научилась укладываться в несколько десятков секунд, чтобы занять огневую позицию, вынуть «винторез» из полистиролового кейса, собрать, выставить на прицеле нули, оценить скорость ветра вместе с другими векторами и совершить смертельный выстрел в голову или туловище («один выстрел – один труп», выражаясь словами инструктора) с расстояния до четырехсот метров.
Оксана ощущала, как она меняется, и результаты ее радовали. Ее наблюдательность, восприимчивость, скорость реакции выросли на порядок. Она чувствовала себя психологически неуязвимой и к тому же всегда знала, что отличается от окружающих. Все их эмоции были ей чужды. Там, где у других боль или ужас, у нее – лишь ледяное бесстрастие. Она научилась имитировать эмоциональные реакции людей – страхи, неуверенность, отчаянную потребность в любви, – хотя сама ничего из этого никогда не испытывала в полной мере. Но сознавала, что, если хочет избежать внимания к себе и закамуфлировать масштабы своей инаковости, без маски нормального человека не обойтись.
Еще с ранних лет она поняла, что людьми можно манипулировать. В этом отношении весьма полезен секс, и у Оксаны развился ненасытный аппетит. Не к самому акту – хотя он тоже приносил удовольствие, – а к упоению охотой и психологическому доминированию. Ей нравилось выбирать в любовники авторитетных лиц. Список ее побед включал школьных учителей обоих полов, коллегу ее отца по спецназу, курсантку из Казанской военной академии, с которой она состязалась на универсиаде, и – самый сладостный случай – женщину-психотерапевта, к которой ее направили для освидетельствования на первом курсе университета. Оксана никогда не ощущала ни малейшей потребности кому-то нравиться, но быть объектом страсти – вот что доставляло ей глубочайшее удовлетворение. Видеть это в глазах очередного побежденного, наблюдать, как тает последняя льдинка сопротивления, сообщая, что передача власти успешно завершена…
Нельзя сказать, что ей этого хватало. Ведь, несмотря на неистовый азарт, который дарило повиновение, оно с неизбежностью знаменовало утрату интереса. История всегда повторялась – даже с Юлианой, тем самым психотерапевтом. Сдавшись Оксане, вручив ей свою тайну, она перестала быть предметом желания. И Оксана просто ушла, оставив женщину старше себя опустошенной, с разбитой вдребезги личной и профессиональной самооценкой.
После снайперской программы она изучала взрывчатые вещества и токсикологию в Волгограде, слежку и наблюдение в Берлине, профессиональное автовождение и технику вскрытия замков в Лондоне, управление идентификационными данными, средства связи и шифрование в Париже. Оксане, которая до встречи с Константином у моста через Чусовую никогда не покидала Россию, все эти заграничные путешествия казались сказкой. Каждый курс преподавался на языке своей страны, поэтому одновременно служил экстремальным экзаменом на лингвистические способности, в большинстве случаев выматывая девушку физически и психически.
И все это время со стороны за ней терпеливо и невозмутимо наблюдал Константин. Он выдерживал профессиональную дистанцию между собой и Оксаной, но пару раз, когда прессинг становился невыносимым и она холодно требовала оставить ее в покое, он проявил сочувствие. «Возьми выходной, – сказал он ей однажды в Лондоне. – Прогуляйся, посмотри город. И начни думать о своем имени. Оксаны Воронцовой больше нет».
К ноябрю ее учеба почти завершилась. Она жила в сомнительной гостинице в пригороде Бельвиль и ежедневно ездила в безымянный бизнес-центр в Дефансе, где молодой человек индийского происхождения обучал ее деталям стеганографии – науке о вшивании секретной информации в компьютерные файлы. В последний день курса появился Константин – он оплатил счет за гостиницу и отвез Оксану в квартиру на левобережной набережной Вольтер. Квартира на первом этаже была обставлена со скромной строгой элегантностью. Ее хозяйку – миниатюрную, суровую на вид, одетую во все черное женщину лет шестидесяти – Константин представил как Фантину.
Фантина оглядела Оксану и, оставшись, похоже, не в восторге, попросила ее пройтись по комнате. Чувствуя себя неловко в выцветшей футболке, джинсах и кроссовках, та подчинилась. Фантина некоторое время понаблюдала за ней, потом повернулась к Константину и пожала плечами.
Так началась финальная стадия преображения Оксаны. Она перебралась в четырехзвездочный отель через две улицы от прежнего жилья, и ежедневно они с Фантиной встречались за завтраком в квартире на первом этаже. В девять утра за ними приезжала машина. В первый день они отправились в «Галери Лафайет» на бульваре Осман. Фантина провела Оксану по всему универмагу, по дороге приказывая ей примерять разные вещи – неформальную одежду, повседневные и вечерние платья, – и покупала их независимо от того, приглянулись они Оксане или нет. Обтягивающую и стильную, на вкус Оксаны, одежду Фантина браковала не глядя.
– Я пытаюсь привить тебе парижский стиль, chérie, а не научить одеваться как московская шлюха – это ты и без меня умеешь.
К концу дня машина оказалась доверху набита покупками, а Оксане начала нравиться компания ее неумолимо придирчивой наставницы. Всю неделю они ездили по обувным лавкам и ателье, ходили на показы от-кутюр и прет-а-порте, посетили большой винтажный магазин на бульваре Сен-Жермен и музей моды Пале-Гальера. Каждое из посещений Фантина сопровождала подробными комментариями вроде «эта вещь изысканна, продуманна и элегантна, а эта – груба, безвкусна и безнадежно вульгарна». Однажды после обеда Фантина привезла Оксану в парикмахерскую на Плас-де-Виктуар. Она проинструктировала стилистку действовать по собственному усмотрению, игнорируя пожелания Оксаны. После Фантина подвела Оксану к зеркалу, и та провела рукой по короткой прямой стрижке. Ей понравился сконструированный Фантиной облик. Авторская байкерская куртка, полосатая футболка, джинсы с низкой талией и ботильоны. Она смотрелась… парижанкой.
Ближе к вечеру они навестили парфюмерный бутик на улице Фобур-Сен-Оноре. «Выбирай, – сказала Фантина. – Но выбирай как следует». Десять минут Оксана фланировала по изящному магазину, пока не остановилась у стеклянного шкафа-витрины. Продавец немного понаблюдал за ней. «Vous permettez, Mademoiselle?»[1] – полушепотом произнес он, протягивая ей тоненький флакон с алой лентой вокруг горлышка. Оксана аккуратно нанесла на запястье крошечную каплю янтарных духов. Аромат – свежий, словно весенняя заря, но с темными базовыми нотами – гармонировал с чем-то, таящимся в ее душе.
– Они называются «Вилланель», – сказал продавец. – Это был любимый аромат графини Дюбарри. Когда ее в 1793 году казнили, производитель добавил к флакону красную ленту.
– Тогда мне нужно быть осторожной, – ответила Оксана.
Через два дня за ней в отель заехал Константин.
– Кстати о моем имени, – сказала она. – Я выбрала.
Легко постукивая каблучками по брусчатке площади Верди в Палермо, Вилланель поднимает взгляд на величественный фасад самого крупного на Сицилии – да и во всей Италии – оперного театра. Листья высоких пальм тихо шелестят на теплом бризе; по бокам широкой главной лестницы стоят бронзовые львы. На Вилланель шелковое платье от Валентино и оперные перчатки до локтя от Фрателли Орсини. Платье – красное, но темного оттенка, почти черное. На плече – вместительная сумочка «Фенди» на тонкой цепочке. Волосы скреплены длинной изогнутой заколкой, а лицо в вечернем свете кажется бледным. Она выглядит эффектно, хоть и не так броско, как толпящиеся в вестибюле светские львицы в «Версаче» и «Дольче Габбана». Премьера в Театро Массимо – всегда событие, к тому же сегодня дают одну из популярнейших опер – «Тоску» Пуччини. А то, что главную партию исполняет местная сопрано Франка Фарфалья, делает это событие обязательным для посещения.
Вилланель покупает программу и проходит из вестибюля в фойе. Оно быстро наполняется. Гул разговоров, приглушенный звон бокалов, аромат дорогих духов. Фигурные светильники окрашивают мраморное убранство стен в мягко-лимонные оттенки. У стойки бара она заказывает минеральную воду – и замечает, что за ней наблюдает худощавый темноволосый человек.
– Могу ли я угостить вас чем-то более… интересным? – спрашивает он, пока Вилланель расплачивается. – Может, бокал шампанского?
Она улыбается. Ему тридцать пять, оценивает она, плюс-минус год или два. Мрачная привлекательность. Серебристо-серая рубашка безукоризненна, легкий пиджак – похоже, «Бриони». Но в его итальянском слышна сицилийская резкость, а во взгляде – нотка угрозы.
– Нет, – отвечает она. – Благодарю.
– Дайте угадаю. Вы явно не итальянка, хоть и говорите по-итальянски. Француженка?
– Вроде того. Длинная история.
– И вам нравятся оперы Пуччини?
– Разумеется, – негромко отвечает она. – Правда, «Богему» я люблю больше.
– Это потому что вы француженка. – Он протягивает руку. – Леолука Мессина.
– Сильвиана Морель.
– Что же привело вас в Палермо, мадемуазель?
Ее подмывает прекратить разговор. Уйти. Но он может не отстать, а это еще хуже.
– Я в гостях у друзей.
– А кто они?
– Боюсь, вы их не знаете.
– Кого я только не знаю! Вы бы удивились. И поверьте, все здесь знают меня.
Вилланель поворачивается вполоборота и позволяет внезапной улыбке озарить свое лицо. Она машет рукой в сторону входа.
– Извините меня, синьор Мессина. Вот и мои друзья.
Люди Константина, не поскупившись, забронировали ложу рядом с той, где обычно сидит Греко. Она в первом ярусе, почти вплотную к сцене. Занавес поднимется через десять минут, ложа слева пока пуста, и Вилланель входит в гнездо из красного плюша. Ее ложу нельзя назвать в полном смысле частной. Сидя спереди, в одном из отделанных позолотой кресел у обитого алой тканью на уровне груди барьера, Вилланель видит всю Аудиторию, и всей Аудитории видна она сама. Если перегнуться вперед через барьер, то можно заглянуть в обе соседние ложи. Но когда погаснет свет, ложи превратятся в тайный мир, закрытый от посторонних глаз.
В сумраке этого невидимого мира она снимает с плеча сумку, достает из нее облегченный самозарядный «ругер» с интегрированным гемтеховским глушителем и вставляет в магазин обойму патронов 22-го калибра с низкой начальной скоростью пули. Вернув пистолет в сумку, Вилланель ставит ее на пол у основания перегородки между ее ложей и ложей слева.
За девять месяцев, прошедших после перерождения в Вилланель, она убила двоих. Каждый проект начинался с однословной эсэмэски от Константина, после чего от неведомых источников она получала справочные данные: киноролики, биографии, результаты наблюдений, расписания. Планирование занимало около четырех недель: ее снабжали оружием, информацией о том, на какую логистическую поддержку она может рассчитывать, и легендой с документами.
Первую цель звали Йоргос Влахос, он занимался покупкой радиоактивного кобальта-60 в Восточной Европе, планируя, как предполагалось, взорвать грязную бомбу в Афинах. Она всадила ему в грудь пулю СП-5, когда он пересаживался из машины в машину в пирейском порту. Выстрелу из русской винтовки ВСС с расстояния 325 метров предшествовала ночь в засаде под брезентом на складской крыше. Оказавшись в безопасности в гостиничном номере, Вилланель вновь и вновь переживала это событие, испытывая мощную, волнующую радость. Сухой щелчок заглушенного выстрела, отдаленный звук пораженной цели, рухнувшее на землю тело в окуляре прицела.
Второй целью был Драган Хорват, балканский политик, создавший сеть по торговле людьми. Ошибку он совершил, когда взял работу на дом – в виде хорошенькой, сидящей на героине семнадцатилетней девушки из Тбилиси. Ни с того ни с сего он вдруг влюбился и принялся возить ее на шопинговые кутежи по европейским столицам. Больше всего пара любила проводить выходные в Лондоне, и, когда Вилланель однажды поздним вечером натолкнулась на Хорвата в бейсуотерском переулке, он лишь снисходительно ей улыбнулся. Политик не сразу заметил колотую рану на внутренней поверхности бедра, и, пока, лежа на земле, умирал от потери крови, его грузинская подруга наблюдала за ним пустым от наркотиков взглядом, крутя на запястье браслет, который он пару часов назад купил ей в Найтсбридже.
В промежутках между убийствами Вилланель жила в той самой парижской квартире. Изучала город, приобщаясь к развлечениям, которые он предлагал, и наслаждалась чередой любовных интрижек. Все они проходили по одной схеме: горячее увлечение, охота, пара дней и ночей жадного поглощения, резкий разрыв. Она просто исчезала из их жизни – столь же внезапно и таинственно, как появилась.
Каждое утро она совершала пробежки в Булонском лесу, посещала школу джиу-джитсу в Монпарнасе и оттачивала снайперское мастерство в элитном стрелковом клубе в Сен-Клу. Тем временем невидимая рука оплачивала квартиру и вела ее трейдерские операции, доходы от которых перечислялись на текущий счет в банке «Сосьете Женераль». «Трать сколько хочешь, – говорил ей Константин. – Но не торчи на виду. Живи с комфортом, но без излишеств. Не оставляй следов».
Она так и жила. Не создавала кругов на воде. Стала частью монохромной армии профессионалов, которые быстро перемещаются с места на место с глазами, отмеченными штампом одиночества. Она понятия не имела, что за сила выносит исполняемые ею смертные приговоры. У Константина она не спрашивала, поскольку знала, что он все равно не скажет, да и, по правде говоря, ей было наплевать. Главное для Вилланель состояло в том, что она вошла в число избранных. Ее выбрали быть инструментом всемогущей организации, которая поняла то, что ей было известно всегда: она особая. Они разглядели ее талант, разыскали ее и перенесли из самого низкого в мире места в самое высокое – туда, где ей и предназначено быть. Хищник, орудие эволюции, часть элиты, к которой не применимы никакие этические законы. Это знание цвело в ней подобно большой темной розе, заполняя каждую полость ее души.
Зрительный зал в Театро Массимо постепенно заполняется. Сидя в своем кресле, Вилланель изучает программу, скрывая лицо в тени перегородки между ложами. Спектакль начинается, огни гаснут, гул голосов в зале сходит на нет. Когда дирижер под горячие аплодисменты достает палочку, Вилланель слышит, как в соседней ложе кто-то занимает свое место. Она сидит, не поворачивая головы, и, когда поднимается занавес, увлеченно наклоняется вперед, не сводя глаз со сцены.
Минута сменяет минуту, ход времени замедлился до минимума. Музыка Пуччини обволакивает Вилланель, но не трогает. Ее сознание полностью сконцентрировано на невидимом человеке слева. Она еле сдерживается, чтобы не взглянуть в его сторону, но ощущает его присутствие как пульсацию – враждебную и беспредельно опасную. Временами она чувствует холодок в затылке и знает, что в этот момент он наблюдает за ней. Аккорды гимна «Te Deum» наконец затихают, завершается первый акт, и малиново-золотой занавес опускается.
Загорается свет, зал вновь наполняется гулом голосов, но Вилланель остается сидеть, словно загипнотизированная оперой. Затем, не глядя по сторонам, встает и выходит из ложи, боковым зрением замечая телохранителей в конце коридора – скучающих, но бдительных.
Неторопливо пройдя в фойе, она направляется к бару, покупает стакан минеральной воды, но не пьет, а просто держит. Она видит, как из дальнего конца зала к ней движется Леолука Мессина. Притворившись, будто не замечает его, Вилланель отворачивается и ныряет в толпу, отделившись от нее лишь у выхода в вестибюль. На улице, на ступенях театра, дневная жара еще не спала. Небо – бледно-розовое над морем, лилово-синее над головой. Мимо проходит компания молодых людей, они присвистывают и отпускают в ее адрес восхищенные комментарии на местном диалекте.
Она возвращается и занимает свое место в ложе за несколько секунд до начала второго акта. Она вновь держит себя в руках, стараясь не смотреть налево в сторону Греко, и потому устремляет неподвижный взгляд на сцену, где тем временем разворачивается действие оперы. Сюжет драматичен. Певица Тоска влюблена в художника Каварадосси, которого ложно обвиняют в пособничестве сбежавшему политзаключенному. Шеф полиции Скарпиа арестовывает Каварадосси, и того приговаривают к смерти. Но Скарпиа предлагает Тоске сделку: она может отдаться ему в обмен на освобождение Каварадосси. Тоска принимает предложение, но при попытке Скарпиа обнять ее выхватывает кинжал и закалывает его.
Занавес опускается. На этот раз Вилланель, закончив аплодировать, поворачивается к Греко и улыбается, словно видит его впервые. Довольно скоро в ложе раздается стук в дверь. У двери стоит один из телохранителей, коренастый мужчина, – он не без учтивости интересуется, не согласится ли синьорина выпить бокал вина с доном Сальваторе. Вилланель пару секунд колеблется, но потом кивает. Она выходит в коридор, и второй телохранитель оглядывает ее с головы до ног. Сумку она оставила в ложе, в руках ничего нет, а платье от Валентино плотно облегает ее стройную спортивную фигуру. Двое мужчин обмениваются понимающими взглядами. Ясно, что им нередко доводилось доставлять женщин к боссу. Коренастый телохранитель жестом указывает на дверь в ложу Греко. «Per favore, Signorina…»[2]
При ее появлении он встает. Человек среднего роста в дорогом льняном костюме. В его чертах – смертельная неподвижность, а улыбка не касается даже уголков глаз.
– Прошу простить мою самонадеянность, – говорит он. – Но я не мог не заметить, как вам нравится представление. Я тоже люблю оперу, и поэтому подумал, не отважиться ли мне предложить вам бокал фраппато? Это вино из моих виноградников, так что качество гарантирую.
Она благодарит его. Делает пробный глоток прохладного вина. Представляется Сильвианой Морель.
– А я – Сальваторе Греко. – В его голосе слышна вопросительная нотка, но ее взгляд не меняется. Очевидно, что ей не доводилось слышать о нем. Она делает комплименты вину и говорит, что в Театро Массимо она впервые.
– И как вам Фарфалья?
– Превосходно. Тонкая актриса и великолепное сопрано.
– Я рад, что она вам нравится. Мне посчастливилось способствовать – весьма скромно – ее обучению.
– Приятно видеть, что ваша вера в нее оказалась не напрасной.
– Il bacio di Tosca.
– Извините?
– Questo é il bacio di Tosca. «Вот Тоски поцелуй!» Ее слова, когда она закалывает Скарпиа.
– Ну конечно! Простите, но мой итальянский…
– В высшей степени недурен, синьорина Морель. – И вновь эта ледяная полуулыбка.
Она наклоняет голову в знак несогласия.
– Не думаю, синьор Греко. – Одна ее часть говорит, а другая продумывает способы и средства, просчитывает время, прикидывает пути эвакуации. Она лицом к лицу с целью, но совсем одна. И именно так – многократно давал ей понять Константин – будет всегда. Других участников быть не может – разве что косвенно, где-то совсем на периферии. Никакой страховки, никаких подготовленных отвлекающих маневров, никакой официальной помощи. Никаких неприметных людей, которые вытащат ее из камеры, и никаких машин, поджидающих, чтобы отвезти ее в аэропорт.
Они продолжают беседовать. Для Вилланель язык – вещь, лишенная постоянства. Большую часть времени она думает по-французски, но время от времени, просыпаясь, понимает, что видела сон на русском. Порой, когда она уже готова уснуть, в ушах начинает грохотать кровь – неодолимая, простреливающая голову волна разноязыких воплей. В таких случаях она, одинокая в своей парижской квартире, приводит себя в норму часами веб-серфинга – чаще всего по-английски. Сейчас она отмечает, что проигрывает в голове сценарии на итальянском с оттенком сицилийского диалекта. Она не выбирала этот язык сознательно, просто он эхом отражается в ее голове. Осталось ли в ней хоть что-то от Оксаны Воронцовой? Существует ли еще та девочка, которая ночи напролет лежала в детдоме на пропитанной мочой простыне, строя планы мести? Или она теперь навсегда – исключительно Вилланель, элитное оружие эволюции?
Греко желает ее, она это видит. И чем дальше она играет впечатлительную юную парижанку с голубой кровью и наивными глазами, тем сильнее его желание. Он подобен крокодилу, что с мелководья следит, как газель медленно приближается к краю воды. По какой схеме это обычно разыгрывается? – гадает она. Ужин в ресторане, где его хорошо знают, – почтительные официанты, телохранители, развалившиеся за соседним столом, – а потом поездка на машине с шофером в старую скромную городскую квартиру?
– На все премьеры эта ложа забронирована за мной, – рассказывает он. – Греко еще до Габсбургов были в Палермо аристократами.
– В таком случае мне повезло, что я сюда попала.
– Вы останетесь на последний акт?
– С удовольствием, – полушепотом отвечает она под звуки вступившего оркестра.
Опера продолжается, и Вилланель вновь увлеченно смотрит на сцену, ожидая того самого момента. Он наступает после великого дуэта «Amaro sol per te». Утихает последняя нота, и Аудитория взрывается аплодисментами, крики «Браво! Браво, Франка!» отражаются эхом от стен зала. Вилланель со сверкающими глазами аплодирует вместе со всеми и оборачивается к Греко. Их взгляды встречаются, и он, будто спонтанно, хватает ее руку для поцелуя. Она пару мгновений держит его взгляд, а затем, поднеся другую руку к волосам, расстегивает длинную изогнутую заколку, и темные распущенные волосы падают ей на плечи. Затем ее рука опускается, перед ней – размытое пятно, и заколка глубоко погружается в его левый глаз.
Его лицо немеет от шока и боли. Вилланель нажимает на крошечный поршень и впрыскивает в лобную долю его мозга смертельную дозу ветеринарного эторфина – мгновенный паралич. Она опускает его на пол и оглядывается по сторонам. Ее собственная ложа пуста, а в дальней ложе напротив едва различимая отсюда пожилая пара разглядывает сцену в театральные бинокли. Все взгляды прикованы к Фарфалье и тенору, поющему партию Каварадосси; оба неподвижно стоят, пока волна за волной взрываются аплодисменты. Перегнувшись через перегородку в свою ложу, Вилланель забирает сумку, отходит в тень и достает «ругер». Двойной щелчок заглушенных выстрелов внимания привлечь не может, а от низкоскоростных пуль 22-го калибра на льняном пиджаке Греко едва ли лопнула даже нитка.
Аплодисменты уже стихают, когда Вилланель, пряча пистолет за спиной, открывает дверь ложи и с обеспокоенным видом подзывает телохранителей, которые, войдя, опускаются на колени рядом с телом босса. Еще два заглушенных выстрела с интервалом меньше секунды, и оба мужчины валятся на ковровое покрытие. Кровь струей бьет из входных отверстий в затылках, но недолго – мужчины с пулями в стволе головного мозга уже мертвы. Несколько долгих секунд Вилланель переполняют чувства от энергии убийства и от пронзительного чуть не до боли удовлетворения. Это именно то ощущение, которое секс обещает, но всегда недодает. Пару мгновений она, страстно задыхаясь, тискает себя через платье от Валентино. Потом кидает «ругер» в сумку, расправляет плечи и покидает ложу.
– Вы уже уходите, синьорина Морель?
Сердце в груди екает. По узкому коридору со зловещей грацией пантеры к ней направляется Леолука Мессина.
– Увы, это так.
– Очень жаль. А откуда вы знаете моего дядю?
Она пристально смотрит на него.
– Дона Сальваторе. Вы только что вышли из его ложи.
– Мы были знакомы раньше. А сейчас, если вы позволите, синьор Мессина…
Он секунду смотрит на Вилланель, затем твердым шагом обходит ее и открывает дверь в ложу Греко. Через миг появляется оттуда с пистолетом в руках. Девятимиллиметровая «беретта шторм», машинально отмечает она, направляя ему в голову свой «ругер». Несколько мгновений они стоят неподвижно, потом он, прищурившись, кивает и опускает «беретту».
– Уберите, – командует он.
Она не реагирует, наводя оптиковолоконный прицел на основание его носа. Готовится пробить третий сицилийский ствол мозга.
– Послушайте, я рад, что этот ублюдок мертв. Но сейчас с минуты на минуту занавес опустится, и сюда хлынут люди. Если хотите выбраться, прячьте пистолет – и за мной.
Инстинкт подсказывает ей повиноваться. Они спешно проходят через дверь в конце коридора, спускаются по короткому пролету лестницы и оказываются в обитой малиновым штофом галерее, идущей вокруг партера.
– Возьмите меня за руку, – приказывает он, и Вилланель подчиняется. Навстречу им попадается швейцар. Мессина весело его приветствует, и тот улыбается:
– По-тихому сбегаете, синьор?
– Вроде того.
В конце галереи прямо под ложей Греко – дверь, отделанная тем же материалом, что и стены. Открыв ее, Мессина тянет Вилланель в небольшой вестибюль. Он отодвигает похожую на одеяло занавеску, и внезапно они оказываются за кулисами, в тяжелой полутьме боковых декораций, где скрипуче орет музыка, передаваемая из оркестровой ямы по местной трансляции. То и дело из мрака выплывают мужчины и женщины в нарядах девятнадцатого века, монтировщики снуют в соответствии с расписанными задачами. Обняв Вилланель за плечи, Мессина торопливо ведет ее мимо вешалок с костюмами и столами с бутафорией, направляя в узкое пространство между задником и черной кирпичной стеной. Проходя мимо сцены, они слышат залп мушкетов. Казнь Каварадосси.
Снова коридоры, бесцветные стены, увешанные огнетушителями и инструкциями по эвакуации, и, наконец, они выходят через служебную дверь на площадь Верди, где в ушах – уличный шум, а над головой – лилово-синее небо. В пятидесяти метрах, у парковочного столба на улице Волтурно, стоит серебряно-черный мотоцикл «Агуста». Вилланель садится позади Мессины, и, низко прорычав выхлопом, они ускользают в ночь.
Проходит несколько минут, прежде чем до них доносятся первые полицейские сирены. Леолука направляется на восток, кружа по переулкам, его «Агуста» чутко реагирует на все острые изгибы и повороты. В просветах слева Вилланель мельком видит портовые огни и чернильно-черное мерцание моря. Люди на улицах бросают на них взгляды – на мужчину с волчьими чертами и на женщину в алом платье, – но это Палермо, слишком пристально никто не всматривается. Улочки узкие, сверху на веревках сушится белье, а из открытых окон летят запахи домашней еды. И вот – темная площадь, заброшенный кинотеатр и барочный фасад церкви.
Вкатив мотоцикл на стоянку, Мессина ведет Вилланель по дорожке вдоль церкви и отпирает ворота. Они оказываются на окруженном стеной кладбище, в городе мертвых, где смутные очертания семейных надгробий и усыпальниц рядами простираются в темноту.
– Здесь похоронят Сальваторе, когда вытащат из него твои пули, – говорит Мессина. – Рано или поздно здесь похоронят и меня.
– Ты сказал, что желал ему смерти.
– Без тебя мне пришлось бы самому его пристрелить. Он был un animale[3]. Совсем слетел с катушек.
– Ты займешь его место?
Мессина пожимает плечами:
– Кто-нибудь, да займет.
– Рутинное дело?
– Вроде того. А ты? На кого работаешь ты?
– А это важно?
– Это важно, если потом настанет мой черед. – Он достает из нагрудной кобуры свою небольшую, но мощную «беретту». – Может, лучше убить тебя сейчас.
– Рискни, – отвечает она, вытаскивая «ругер».
Какое-то время они пристально смотрят друг на друга. Потом она опускает оружие, делает шаг и протягивает руку к его поясу.
– Перемирие?
Краткий, но бешеный секс – не убирая «ругер». После, положив для равновесия руку с пистолетом на плечо Мессины, она обтирается полой его рубахи.
– Что дальше? – спрашивает он, разглядывая ее со смесью восхищения и отвращения, в полутьме замечая, что асимметричный скос на верхней губе делает ее внешность отнюдь не чувственной, как ему казалось, а холодной и хищной.
– Дальше ты исчезнешь.
– Мы больше не встретимся?
– Моли об этом бога.
Он бросает на нее взгляд и уходит прочь. «Агуста» резко оживает и с рычанием растворяется в темноте. Пробираясь между надгробиями на склоне, Вилланель находит небольшую площадку возле украшенной колоннами усыпальницы. Из сумки она достает зажигалку «брикет», помятое хлопчатобумажное платье, пару сандалий толщиной с вафлю и шелковую сумочку-бананку. В бананке лежат 500 евро, авиабилет, паспорт и кредитная карта на имя Ирины Скорык, француженки украинского происхождения.
Поспешно переодевшись, Вилланель разжигает погребальный костер из платья от Валентино, документов, имеющих отношение к Сильвиане Морель, и зеленых контактных линз вместе с черным париком, которые она надевала сегодня. Огонь горит ярко, но недолго, и когда на месте костра остается лишь пепел, она кипарисовой веткой сметает его в кусты.
Двигаясь дальше вниз по склону, Вилланель находит ржавую калитку, откуда тропинка ведет в узкий переулок. Переулок сменяется дорогой пошире и пооживленнее, и Вилланель идет по ней на запад в направлении городского центра. Через двадцать минут у черного хода какого-то ресторана она находит искомое – большой мусорный бак на колесах, набитый кухонными отходами. Вилланель натягивает оперные перчатки и озирается. Убедившись, что ее никто не видит, погружает руки в бак и выуживает полдюжины пакетов. Один из них она развязывает и в вонючее месиво из пустых моллюсков, рыбьих голов и кофейной гущи запихивает сумку «Фенди» и «ругер». Затем возвращает пакет в бак и сверху прикрывает остальными. И наконец избавляется от перчаток. Вся операция не занимает и тридцати секунд. Потом она неспешно шагает дальше на запад.
На следующий день в 11 утра агент Паоло Велла из городского полицейского управления пьет с коллегой кофе у стойки кафе на площади Оливелла. Утро выдалось длинным: с самой зари он организовывал оцепление у главного входа в Театро Массимо, который теперь стал местом преступления. Люди в основном относились с пониманием и держались на расстоянии. Официальных сообщений не было, но сейчас уже, похоже, весь Палермо знает, что убили дона Сальваторе Греко. Разных теорий полно, но, согласно основной гипотезе, преступление связано с его семейным бизнесом. Ходят слухи, что убийство совершила женщина. Но слухи ходят всегда.
– Ты только глянь, – вздыхает Велла, на время прогнав мысли об убийстве Греко. Коллега смотрит туда, куда глазами указывает Велла, – на оживленную улицу, где молодая женщина в голубом сарафане – сразу видно, туристка – остановилась посмотреть на внезапно взлетевшую стаю голубей. Рот приоткрыт, серые глаза сияют, утреннее солнце льет свет на короткую стрижку.
– Мадонна или шлюха? – спрашивает у Веллы его собеседник.
– Конечно мадонна, тут и разговоров быть не может.
– В таком случае, Паоло, она слишком хороша для тебя.
Он улыбается. На ослепленной солнцем улице время на миг застывает. Потом голуби начинают кружить над площадью, и женщина, покачивая длинными бедрами, продолжает свой путь, пока не исчезает в толпе.
Вилланель сидит в кресле у окна в южном крыле Лувра. Она в черном кашемировом свитере, кожаной юбке и ботинках на низких каблуках. Через сводчатое окно струится зимнее солнце, падая на белую мраморную скульптуру в натуральную величину. Это «Психея, оживленная поцелуем Амура», ее создал итальянец Антонио Канова в самом конце XVIII века.
Она прекрасна. Пробудившаяся Психея тянется к своему крылатому возлюбленному, ее руки обрамляют его лицо. Амур нежно поддерживает ее голову и грудь. В каждом жесте – любовь. Но Вилланель, которая уже час разглядывает входящих и выходящих посетителей, видит в творении Кановы мотивы потемнее. Может, Амур пытается внушить Психее ощущение ложной безопасности, а потом изнасиловать? Или, может, это Психея манипулирует им, изображая пассивность и женственность?
Все посетители, похоже, безотчетно принимают скульптуру за чистую монету романтики. Молодая пара со смехом копирует увиденные позы. Вилланель пристально наблюдает за ними, отмечая, как смягчается лицо девушки, как замедляются движения ее век, как ее губы перестают улыбаться и робко приоткрываются. Прокрутив несколько раз в уме эту последовательность, словно иностранную фразу, Вилланель заносит ее в архив для дальнейшего использования. За двадцать шесть лет своей жизни она накопила богатый мимический репертуар. Нежность, сопереживание, смятение, вина, потрясение, грусть… Вилланель никогда не испытывала ни одной из этих эмоций, но умеет симулировать все.
– Дорогая! Вот ты где.
Вилланель поднимает взгляд. Это Анна-Лаура Мерсье. Как всегда опоздав, та расплывается в широкой виноватой улыбке. Вилланель улыбается в ответ, они целуются, не соприкасаясь губами, и неторопливо направляются на галерею второго этажа над лестницей – в кафе «Мольен».
– Хочешь секрет? – доверительно спрашивает Анна-Лаура. – Только не говори ни
Это единственный в жизни Вилланель персонаж, приближающийся к понятию «подруга». Как ни глупо это звучит, они познакомились в салоне красоты. Анна-Лаура, миловидная экстравертка, которой, мягко говоря, немного одиноко, променяла работу в оживленном пиар-агентстве на брак с состоятельным человеком на шестнадцать лет старше ее. Жиль Мерсье занимает высокий пост в казначействе. У него вечно сверхурочная работа, и главная его страсть – это винный погреб и небольшая, но солидная коллекция часов XIX века в стиле ормолу.
Анне-Лауре хочется веселья, но при жизни с Жилем и его часами этот товар, увы, в дефиците. Они с Вилланель не успели еще дойти до изогнутой каменной лестницы, ведущей в кафе, а она уже сыплет подробностями своей последней интрижки – с девятнадцатилетним бразильцем, танцором из кабаре «Паради Латен».
– Будь осмотрительнее, – предупреждает Вилланель. – Тебе есть что терять. И большинство твоих так называемых друзей побегут прямиком к Жилю, если заподозрят, что ты ходишь на сторону.
– Это точно, побегут. – Анна-Лаура вздыхает и берет Вилланель под руку. – Ты такая славная, знаешь? Никогда меня не судишь и всегда так переживаешь.
Вилланель сжимает плечо подруги.
– Ты мне небезразлична. И я не хочу, чтобы тебя обидели.
На самом деле Вилланель использует общение с Анной-Лаурой в собственных целях. У той хорошие связи, допуск к эксклюзивным прелестям жизни – показам от-кутюр, столикам в лучших ресторанах, членству в лучших клубах. Как компаньонка она неприхотлива, к тому же две женщины привлекают меньше внимания, чем одна. Минус лишь один – в сексуальных делах Анна-Лаура безрассудна, и рано или поздно Жилю точно укажут на какой-нибудь из ее грешков. Если это произойдет, Вилланель не хотела бы, чтобы он решил, будто она замешана в неверности его жены. Враждебное внимание со стороны высокопоставленного государственного чиновника – последнее, что ей нужно.
– А чего это ты сейчас не шортишь фондовый индекс Никкей или чем там занимаются внутридневные трейдеры? – спрашивает Анна-Лаура, когда они наконец усаживаются за столик.
Вилланель улыбается.
– Даже суперкапиталистам требуется выходной. И потом, я хотела послушать про этого твоего парня. – Она оглядывается по сторонам: сверкающее серебро столовых приборов и стекло бокалов, цветы, картины, золотые струи света от ламп. Снаружи за высокими окнами небо стало серым, несущим снег; садик Каррузель почти обезлюдел.
За едой Анна-Лаура рассказывает о своей новой amour, и Вилланель иногда вставляет вежливые междометия. Но мыслями она не здесь. Прелести жизни, авторские наряды – это все замечательно, но после операции в Палермо прошли уже месяцы, и сейчас ей ужасно нужно вновь почувствовать, как колотится сердце в предвкушении действия. Более того, она хочет подтверждения, что ее ценят, что организация считает ее одним из лучших агентов.
Перед глазами по-прежнему стоит зловещая застройка добрянского СИЗО на другом конце света. «Стоило ли оно того?» – спросил ее тогда Константин. Стоило ли тратить свою жизнь, чтобы отомстить за отца, человека, который и сам плохо кончил? Если смотреть под таким углом, то, конечно, оно того не стоило. Но Вилланель знала: поверни время вспять – она поступила бы точно так же.
До халтуры на «Круг братьев» отец служил инструктором ближнего боя. Да, Борис Воронцов не был идеальным отцом, он питал слабость к бабам и водке, а, отправляясь на боевую службу, спихивал ее в детдом, но все равно она – его плоть и кровь, а он – единственное, что у нее осталось после смерти матери.
Он не баловал ее подарками на день рождения и Новый год, но зато учил стоять за себя и разным другим вещам. У нее в памяти живы те дни, которые они проводили в лесу – боролись в снегу, стреляли из его старого служебного «макарова» по пивным банкам, продирались через березняк, сбривая ветки его спецназовским мачете. Поначалу она ненавидела этот клинок, он казался ей громоздким и неуклюжим, но отец продемонстрировал, что все хорошо к месту. И что, если пользоваться мачете умеючи, вес его лезвия и дуга траектории сделают за тебя всю работу.
Узнать имена убийц не составило труда. Они были известны всем – ведь в этом и смысл. Отец попытался обвести их вокруг пальца, но вышло неуклюже, и его пристрелили, бросив тело на тротуаре. На следующий вечер Оксана вошла в бар «Пони» на улице Пушкина. Троица, которую она искала, с хохотом выпивала у стойки. Она неторопливо, с обещающей улыбкой приблизилась, и те замолкли. Одетая в военторговскую куртку и джинсы из супермаркета – на шлюху вроде не похожа, но ведет себя по-шлюшьи.
Оксана постояла перед ними несколько секунд, переводя дразнящий, насмешливый взгляд с одного лица на другое. Затем внезапно припала на колено, выхватила мачете из висящего за спиной холщового чехла и сделала резкий выпад, как учил отец. Полкило титанированной стали мелькнуло в воздухе, беспрепятственно прошло сквозь глотку первого мужика и глубоко вонзилось под ухо второму. Третий сунул руку к поясу, но поздно: Оксана уже отпустила мачете и выхватила «макаров». Она лишь смутно различала, что происходит вокруг, – звуки паники, приглушенные крики, пятящиеся люди.
Она выстрелила ему в разинутый рот. После выстрела, оглушительного в закрытом помещении, мужик пару мгновений просто стоял, вытаращив глаза, а из зияющей белой костью дыры в затылке сочились кровь и мозг. Затем его ноги подкосились, и он рухнул на пол рядом с первым, который почему-то все еще оставался на коленях – из пузырящегося разреза под подбородком шел безысходный звук допиваемого молочного коктейля. Со вторым тоже, как оказалось, еще не все. Он в позе зародыша лежал в растекшейся красной луже, беспомощно шевеля ступнями и хватаясь за мачете, торчащее из шеи у нижней челюсти.
Оксану раздражало, что они никак не могут умереть. Больше всех ее выводил из себя мужик на коленях, издававший тошнотворный молочно-коктейльный звук. Она тоже опустилась рядом на колени, насквозь вымочив в крови свои джинсы «Космо». Его взгляд затуманился, но в глазах по-прежнему читался немой вопрос. «Я его дочь, п…дюк», – прошептала она и, прижав «макаров» к его затылку, нажала на спуск. Выстрел вновь прозвучал ужасно громко, и во все стороны разлетелись мозги, но зато прекратилось отстойное шипение.
– Chérie!
Она на мгновение жмурится. Ресторан плавно возвращается в зону резкости.
– Прости, замечталась… Что ты сказала?
– Может, кофе?
Вилланель улыбается терпеливо застывшему над ней официанту:
– Маленький эспрессо, пожалуйста.
– Если честно, дорогая, мне порой любопытно, в каких мечтах ты витаешь. Это кто-то, о ком ты мне не говоришь?
– Нет. Не волнуйся, ты узнаешь первая.
– Хорошо бы. Ты бываешь такой таинственной. Нам нужно почаще выбираться куда-нибудь вместе, и я не о магазинах или модных показах. Я имею в виду… – Кончик пальца скользит вниз по леденистой ножке бокала с шампанским. – Что-нибудь
Из сумки Вилланель слышен сигнал телефона. Однословная эсэмэска: СВЯЗЬ.
– Мне нужно бежать. Работа.
– Ну пожалуйста, Виви, ты невыносима. Ты даже не выпила кофе.
– Обойдусь.
– Ты такая
– Знаю. Прости.
Через два часа Вилланель сидит в кабинете, в своей квартире у Порт-де-Пасси. За зеркальным окном – холодное стальное небо.
В сообщении – пара строчек текста о лыжном катании в Валь-д’Изере, а во вложении – полдюжины фотографий оттуда. Вилланель извлекает пароль и получает доступ к данным, вшитым в изображения. Это лицо, снятое под разными углами. Лицо, которое остается в ее памяти вместе с сопровождающим текстом. Новая цель.
Темз-хаус, штаб-квартира британской службы МИ-5, находится в Вестминстере на Миллбанке. В самом северном офисе на третьем этаже Ева Поластри смотрит сверху на Ламбетский мост и на сморщенную от ветра поверхность реки. Сейчас четыре часа, и она только что со смешанными чувствами узнала, что не беременна.
У соседнего компьютера ее заместитель Саймон Мортимер ставит чашку на блюдце.
– Список на следующую неделю, – говорит он. – Ну что, просмотрим?
Ева снимает очки для чтения и протирает глаза. «Мудрые глаза», как говорит ее муж Нико, хотя ей всего двадцать девять, а он на десять лет старше. Они с Саймоном работают вместе чуть больше двух месяцев. Их отдел П-3 – подразделение Объединенной аналитической группы, задача которого – оценивать угрозу лицам «повышенного риска», посещающим Соединенное Королевство, и в случае необходимости запрашивать у столичной полиции специализированную поддержку.
Во многих отношениях это неблагодарное занятие, поскольку полицейские ресурсы небезграничны, а специализированная поддержка – дело недешевое. Но при этом, если оценка окажется ошибочной, последствия будут катастрофическими. Как сказал ей однажды бывший начальник отдела Билл Трегарон еще до того, как его карьера покатилась под откос: «Если ты думаешь, что живой экстремист-проповедник – это геморрой, подожди, пока столкнешься с мертвым».
– Ну давай, – отвечает Ева Саймону.
– Пакистанская писательница Назрин Джилани. Выступает в следующий четверг в Оксфордском союзе. Ей несколько раз угрожали расправой.
– Это серьезно?
– Вполне. В Управлении спецопераций согласились выделить для нее людей.
– Давай дальше.
– Реза Мокри, иранский ядерный физик. Тут снова – полная защита.
– Хорошо.
– Теперь этот русский, Кедрин. А вот здесь я не уверен.
– В чем ты не уверен?
– Насколько серьезно мы должны к нему отнестись. В смысле, мы не можем просить полицию нянчиться с каждым полоумным политиком-теоретиком, который появляется в Хитроу.
Ева кивает. Ее лицо без макияжа и спутанные волосы, собранные на макушке в нечто бесформенное, создают впечатление о ней как о человеке, которого мало заботит чужое мнение о ее миловидности. С первого взгляда можно решить, что она занимается наукой или работает в элитном книжном магазине. Но что-то в ее внешности – спокойствие, жесткий взгляд – рассказывает совсем иную историю. Коллеги знают Еву Поластри как охотника, как женщину, которая легко не отступит.
– Кто запросил защиту для Кедрина? – спрашивает она.
– «Евразия ЮК», группа, которая организует его визит. Я навел справки, это…
– Я знаю, что это.
– Тогда ты понимаешь, о чем я. Они скорее чокнутые, чем опасные. Вся эта фигня о мистической связи между Европой и Россией, об объединении против экспансии коррумпированных Штатов…
– Знаю. Это дикость. Но дефицита поддержки они не испытывают. В том числе в Кремле.
– И Виктор Кедрин – их лицо.
– Он главный идеолог. Символ всего движения. Очевидно, харизматичная фигура.
– Но едва ли ему что-то угрожает именно сейчас и именно в Лондоне.
– Может быть, нет, а может, да.
– В смысле? От кого может исходить угроза? Американцы, разумеется, не без ума от него, но не станут же они запускать боевых дронов на улицу Хай-Холборн.
– Он будет там жить?
– Да, в каком-то заведении под названием «Вернон Отель».
Ева кивает.
– Наверно, ты прав. Не стоит беспокоить Команду защиты по поводу господина Кедрина. Но думаю, имеет смысл побывать на его выступлении – ведь он же будет встречаться с правоверными из «Евразии ЮК»?
– Конвей-Холл. Следующая пятница.
– Хорошо. Держи меня в курсе.
Саймон склоняет голову в знак согласия. Ему только двадцать с небольшим, но в манерах – архиторжественность столичного викария.
Авторизовавшись, Ева выводит на экран список ВУУБ – то есть «высокий уровень угрозы безопасности». Он доступен дружественным разведслужбам, включая организации с переменным статусом «дружественности» типа российской ФСБ и Управления уголовных расследований Пакистана, и представляет собой базу данных с именами известных на настоящий момент международных наемных убийц. Не местных головорезов или снайперов «приехал-уехал», а убийц экстра-класса, которых привлекают для политических дел по расценкам, доступным только состоятельным людям самого высокого уровня. Некоторые пункты в списке пространны и подробны, в других – лишь кодовое имя, добытое в ходе слежки или допросов.
Два года назад Ева начала вести собственный список случаев, когда после убийства значимых фигур не появилось ни единой зацепки. Она все время мысленно возвращается к делу балканского политика Драгана Хорвата. Тот был чрезвычайно мерзким типом, промышлял торговлей людьми и много чем еще, но это не спасло карьеру Билла Трегарона, когда Хорвата убили прямо у него под носом, в центре Лондона. Билла сняли с поста и откомандировали в Центр правительственной связи, в провинциальный Челтнэм, а его бывший заместитель Ева превратилась в руководителя отдела П-3.
Хорвата убили, когда тот приехал в Лондон со своей девчонкой Иремой Беридзе, семнадцатилетней героиновой наркоманкой из Тбилиси. Официально он посещал Лондон в составе правительственной торговой делегации, но на самом деле основную часть времени шлялся с Иремой по магазинам. Не успели они выйти из японского ресторана в плохо освещенном бейсуотерском переулке, как в Хорвата врезался какой-то прохожий, едва не сбив с ног.
Испытывая душевный подъем, усугубленный сакэ, Хорват поначалу не понял, что в него воткнули лезвие. Более того, он даже извинился перед удаляющейся фигурой, а уже потом увидел, что в паху у него хлещет кровь. От потрясения он разинул рот и опустился на брусчатку в тщетных попытках пережать распоротую бедренную артерию. Спустя две минуты он был уже мертв.
Дрожа и не врубаясь в происходящее, Ирема так и стояла у тела, пока через четверть часа из ресторана не вывалилась компания японских бизнесменов. По-английски они говорили небезупречно, а она – вообще никак, так что на вызов «Скорой» ушло еще минут десять. Ирема долго не могла прийти в себя и поначалу твердила, что ничего не помнит. Обстоятельный допрос, проведенный Управлением спецопераций с грузинским переводчиком, выявил лишь один факт: убийцей была женщина.
Профессиональные киллерши – довольно редкая вещь: с тех пор как Ева поступила на службу, ей довелось слышать лишь о двоих. По данным из списка ВУУБ, одну из них – Марию Головкину – ФСБ задействовала в своих зарубежных операциях. Головкина входила в сборную России по стрельбе из пневматического пистолета на афинской Олимпиаде, но есть подозрения, что она прошла специальный курс по секретной ликвидации на краснодарской базе спецназа. Еще в списке значилась сербка Елена Маркович, связанная с пресловутым земунским кланом.
Ни одна из них убить Хорвата не могла: когда тот встретил свой конец, обеих уже не было в живых. Головкина еще за год до того повесилась в гостиничном номере на Брайтон-Бич, а Маркович обошла Головкину на четыре месяца – ее разнесло на куски при взрыве машины в Белграде. Следовательно, если Ирема Беридзе не ошиблась, где-то в мире появилась новая женщина-киллер. И эта мысль поглощает Еву целиком.
Не то чтобы Ева уверена на все сто. Она, разумеется, и сама не живет обычной человеческой жизнью, но ее все же интригует образ женщины, превратившей убийство в рутину. Та встает утром с постели, заваривает кофе, прикидывает, что бы такое надеть, а потом идет и хладнокровно расправляется с человеком, которого видит впервые. Чем же для этого нужно обладать? Психопатией? Какой-то врожденной аномалией? Или любую из нас можно перепрограммировать на профессионального палача? – думает Ева.
Приняв от Билла руководство П-3, Ева осторожно – но весьма глубоко – изучила все текущие дела на предмет женщин-убийц и отметила для себя флажками две ссылки. В первом случае фигурировал убитый в Германии Александр Симонов, русский олигарх, – его подозревали в финансировании чеченских и дагестанских боевиков ради льготных нефтегазовых контрактов. Убийца, одним махом всадивший в грудь Симонова шесть пуль из «ФН П90» у входа во франкфуртский офис «АльтИнвестБанка», был одет в плащ мотокурьера, на голове – глухо тонированный шлем, а умчался он на мотоцикле «БМВ G650Xmoto». Двое из дюжины опрошенных свидетелей заявили, что у них «сложилось впечатление», будто стреляла женщина.
Другой же случай с политикой явно не связан: босс сицилийской мафии Сальваторе Греко заколот стоявшим вплотную к нему человеком. Местные намекают, что к убийству прямо или косвенно причастен племянник покойного Леолука Мессина, который теперь возглавляет клан Греко. Но в прессе то и дело мелькали намеки о сообщнице – так называемой женщине в красном. По данным итальянского Управления по борьбе с мафией, тело Греко обнаружили после спектакля в частной ложе палермского Театро Массимо. Его застрелили с близкого расстояния низкоскоростной пулей 22-го калибра. Двое телохранителей найдены убитыми на полу в той же ложе, они погибли от выстрелов в основание черепа.
Известно, что Леолука Мессина тем вечером тоже был в числе зрителей, а по словам одного из свидетелей, незадолго до начала спектакля он видел Леолуку в баре с яркой брюнеткой. Как выяснилось, вместе они не сидели, но на записях с камеры видно, как Мессина уходит из театра незадолго до занавеса. В паре шагов сзади – размытая фигура: женщина в красном платье с темными волосами до плеч. Лицо неразличимо за театральной программой, которой она обмахивается, как веером.
И это, отмечает Ева, явно не случайность. Женщина отдает себе отчет, что вокруг камеры. Но самое странное – детали, о которых Управление по борьбе с мафией распространяться не стало. Греко был обездвижен смертельной дозой транквилизатора, который ввели, вонзив в левый глаз предмет, сделанный по спецзаказу. Фото и описание устройства – в онлайн-досье. А штучка довольно зловещая: изогнутый, пустой внутри шип, снабженный полостью для жидкости и крошечным поршнем.
Зачем эта игрушка, вместо того чтобы просто пристрелить? Вопрос гложет Еву уже давно, и с первого прочтения материалов дела она ни на йоту не приблизилась к ответу. Убийство совершено в более чем публичном месте, и разве не рациональнее было бы сделать все побыстрее? Почему убийца тянул время, ведь его могли разоблачить в любую секунду?
Ева еще прокручивает в голове этот вопрос, возвращаясь в свою квартиру в Финчли за пару минут до того, как часы пробьют восемь. Ее мужа Нико дома нет, он отчалил в бридж-клуб, где три вечера в неделю обучает новичков. Он оставил ей в микроволновке польские
Поглощая pirogi, она смотрит восьмичасовой телевизионный выпуск новостей. Там предупреждают о надвигающемся с востока холодном фронте («Убедитесь, что ваш котел в порядке!»), дают ужасно унылый сюжет на экономическую тему и показывают митинг в Москве, где на засыпанной снегом площади пылкий бородатый мужик обращается к затаившей дыхание Аудитории. На нечетких субтитрах – его имя: Виктор Кедрин.
Вилка застывает в воздухе, и Ева наклоняется вперед. Несмотря на неважное качество изображения, харизма Виктора Кедрина вполне ощутима. Она пытается расслышать его слова за комментариями репортера, но картинка быстро сменяется рассказом о чихуа-хуа, усыновившей котенка-сироту.
Покончив с ужином, Ева переодевается в джинсы, свитер и ветровку на молнии. Результат неудовлетворителен, но она не заморачивается на эту тему. Окидывает взглядом квартиру – от книжного стеллажа высотой до пояса в узком коридоре до одежды на сушилке в кухне.
Она застегивает молнию на куртке. Клуб в десяти минутах ходьбы, и по дороге Ева думает о холодном фронте с востока. Похоже, он несет не просто мороз со снегом. Он несет угрозу.
В Бридж-клубе Западного Хэмпстеда сегодня турнир, и зал заполняется быстро. Игровая обставлена складными столами с отделанными сукном столешницами и пластиковыми стульями. После уличного холода здесь тепло, у стойки бара – оживленный гул беседы.
Своего мужа Нико Поластри Ева замечает сразу. Он играющий тренер в команде с тремя новичками, его взгляд сосредоточен, движения экономны. Даже на расстоянии по языку тела новичков Ева видит, как сильно они хотят произвести на него впечатление. Блондинка с начесом делает ход, и пару секунд спустя Нико с мрачной улыбкой возвращает ей карту. Поначалу блондинка выглядит сконфуженной, но тут же прикрывает рот ладонью, и весь стол разражается хохотом.
У Нико дар делиться знаниями грациозно и с юмором. Он преподает математику в школе на севере Лондона и пользуется популярностью среди учеников, хотя всем известно, что учатся там те еще ребятки. В клубе, где он один из четырех старших инструкторов, члены, не скрываясь, соперничают за его похвалу, и даже суровые ветераны млеют, когда он отмечает чей-то стильный импас или неожиданный контракт.
Ева познакомилась с Нико четыре года назад, когда вступила в клуб. В то время она стремилась не столько подтянуть свои навыки в бридже, сколько обрести круг общения, не связанный с фанатичным, замкнутым на себя муравейником Темз-хауса. Круг общения, в котором – надеялась она – будет присутствовать привлекательный интеллигентный мужчина. Внутренним взором она видела учтивую фигуру с не вполне различимыми чертами, ведущую ее по широкой лестнице в модный вест-эндский ресторан.
Бридж-клуб, где средний возраст членов уходил за отметку 50, такой фигурой, похоже, не располагал. Вздумай она завести знакомство с бухгалтером-пенсионером или овдовевшим дантистом, клуб подошел бы на все сто, но привлекательных холостяков до сорока тут было, мягко говоря, не густо. В день ее первого появления Нико отсутствовал, и ею вместе с парой других новичков занималась секретарь клуба, голубовласая миссис Шапиро.
Удрученная неудачным опытом, она никак не могла решить, возвращаться ли на следующей неделе. Но все же пришла и на сей раз увидела Нико. Высокий мужчина с терпеливыми карими глазами и усами офицера-кавалериста XIX века, он с первой же минуты взял на себя заботу о ней: провел к столу, пригласил еще двух игроков и без всяких комментариев оставался ее партнером в течение нескольких сдач. Потом отпустил остальных и посмотрел на нее через зеленое сукно стола.
– Ну что, Ева, с чего начнем – с хороших новостей или с новостей так себе?
– Наверное, лучше сначала так себе.
– Ладно. Что ж, основы игры ты понимаешь. Научилась в детстве?
– Да, мои родители оба играли.
– И ты очень любишь выигрывать.
Ева выдержала его взгляд.
– Это так бросается в глаза?
– Для других, может, и нет. Тебе нравится изображать мышку. Но я вижу лису.
– А это хорошо?
– Может, и хорошо. Но кое в чем ты хромаешь.
– Хромая лиса?
– Точно. Если хочешь играть стратегически, надо как можно раньше понять, у кого какие карты. А для этого – внимательнее следить за ходами соперников. Помнить, кто как торговался, и считать все масти.
– Ясно. – Она некоторое время переваривала его слова. – А хорошая новость?
– Хорошая новость в том, что в пяти минутах отсюда есть отличный паб.
Она рассмеялась. Поженились они в тот же год.
Сегодняшний партнер Евы – молодой парень лет, может, девятнадцати, один из тройки студентов Имперского колледжа, вступивших в клуб осенью. В нем есть что-то от сумасшедшего ученого, но он потрясающий игрок, а в клубе это главное.
Изначальная неуверенность ушла, и Ева теперь ждет не дождется вечеров в те дни, когда она приходит в клуб. Большинство его членов годятся ей в родители, а некоторые – в бабушки и дедушки. Но стандарты игры здесь на суровом уровне, и после напряженного дня в Темз-хаусе она особенно ценит идею чистого интеллектуального поединка.
В конце она благодарит партнера. У них четвертое место, это неплохой результат; он немного неуклюже улыбается и бредет прочь. У входа Нико помогает ей натянуть ветровку, словно это пальто от Шанель; его скромный рыцарский жест не остается без внимания остальных женщин, окидывающих Еву завистливыми взглядами.
– Как прошел день? – по дороге домой спрашивает она, крепко беря его под руку. Идет снег, и падающие на лицо снежинки заставляют ее часто моргать.
– Старшеклассники лучше разбирались бы в дифференциальном исчислении, если бы не играли до двух ночи в «Финальную миссию 2». А может, и нет. А у тебя?
Она мнется.
– У меня есть для тебя задачка. Весь день из головы не выходит.
Нико знает, чем занимается Ева, и, хотя он никогда не лезет к ней с расспросами, она все же частенько думает: вот бы ее руководству его мозги. В то же время образ Нико, шагающего по безликим коридорам Темз-хауса, наполняет ее ужасом. Это ее мир, и не хотелось бы, чтобы он стал и миром Нико.
Окончив Краковский университет с дипломом магистра чистой и прикладной математики, Нико вместе с приятелем по имени Мацек в потрепанном фургоне отправился по Европе. В фургоне они жили и спали, перемещаясь между турнирами – бридж, шахматы, покер, не важно, лишь бы с денежным выигрышем, – и за полтора года разъездов заработали миллион с лишним злотых на двоих. Мацек спустил свою долю меньше чем за год – в основном на девочек в салоне «Паша» на Мазовецкой улице Варшавы. Нико же отправился в Лондон.
– Ну рассказывай, – отвечает он.
– Ладно. Три мужских трупа на полу в театральной ложе после спектакля. Два телохранителя и босс мафии. Все застрелены. Но босса сначала обездвижили. Через глаз парализовали веществом для предубойной анестезии скота. Что там произошло? Почему его просто не застрелили, как телохранителей?
Нико немного помолчал.
– Кого убили первым?
– Полагаю, телохранителей. Стрелявший – подозревают, что это был племянник босса, – использовал глушитель. Мелкокалиберное оружие, выстрел в упор.
– Стреляли в корпус?
– Боссу – да. Телохранителям – в затылок. Никакой суеты, все очень профессионально.
– А шприц или что там было? Анестетик. О нем что-нибудь известно?
– Сейчас покажу.
Она достает из сумки ксерокопию фотографии. Они останавливаются в вихре снежинок под фонарем.
– Да, неприятная сцена. – Он стряхивает снег с усов. – Но ловко. Вряд ли племянник. В этом деле есть какая-нибудь женщина?
Она изумленно смотрит на него.
– С чего ты взял?
– Главная проблема киллера – пронести оружие мимо телохранителей. Это обычно крутые опытные парни.
– И?
– Но это, с другой стороны… – Он подносит фотографию ближе. – Они могут и пропустить.
– Почему?
Он достает из кармана пальто ручку.
– Гляди, если я нарисую перемычку, которая крепится здесь, а защелкивается здесь, то что мы видим?
Ева таращится на помятую ксерокопию.
– Черт побери! Как же я могла прозевать? – Она переходит на шепот. – Это заколка. Это, блин, женская заколка.
Нико смотрит на нее.
– Так что, в этом деле есть женщина?
В зале бизнес-класса в аэропорту Шарля де Голля Вилланель проверяет сообщения. Зашифрованная эсэмэска подтверждает, что с Константином они встретятся, как и договаривались, в лондонском кафе «Ла Специа» на Грэйз-Инн-роуд в два часа. Убрав телефон в сумку, она отхлебывает кофе. В зале тепло, гладкие кресла – спокойных белых и бежевых тонов, на стенах светится орнамент в форме листьев. Перрон аэропорта, слякоть и небо за стеной из зеркального стекла – практически одинакового серого цвета.
Вилланель летит по фальшивому паспорту на имя Манон Лефевр, которая пишет для французского инвестиционного бюллетеня. По легенде, она направляется в Лондон для встречи с редактором одного сайта, желающим завязать партнерские отношения. Выглядит она профессионально неброско: тренчкот средней длины, узкие джинсы и ботильоны. Она без макияжа, но, несмотря на время года, в серых ацетатных солнцезащитных очках: аэропорты притягивают фотографов и – в последнее время все чаще – правоохранителей с гаджетами, где есть программа распознавания лиц.
В зале появляется стюард «Эйр Франс» и приглашает пассажиров бизнес-класса на борт. В аэробусе место Вилланель спереди у прохода, и, хотя она всем своим видом дает понять, что не намерена отвечать на взгляд мужчины в кресле у иллюминатора – сейчас он листает журнал для пассажиров, – все равно чувствует: тот твердо настроен затеять с ней беседу. Игнорируя его, она достает планшет с мобильной связью 4G, наушники и погружается в просмотр ролика.
Ролик в замедленной съемке демонстрирует сравнительные поражающие характеристики двух пистолетных патронов при выстреле в блок прозрачного баллистического желатина, материала, при испытаниях имитирующего ткани человеческого организма. Один патрон русский, другой – американский. В обоих оболочечные пули, способные передавать внушительную кинетическую энергию, оставаясь внутри цели, а не проходя навылет. Для Вилланель эта информация представляет интерес: она знает, что ей, скорее всего, придется работать в многолюдной городской среде. Ей нужно убийство с одного выстрела, убийство-блиц. Она не может допустить риск случайных жертв.
Она хмурится, не в силах выбрать между двумя патронами. Русская экспансивная пуля при входе расширяется, ее оболочка по мере прохождения раскрывается, как лепестки цветка, и разрывает плоть и кости. Американская пуля со смещенным центром тяжести форму не меняет, а, проходя сквозь тело, кувыркается через головную часть, по пути прорубая смертельное отверстие. У каждой из моделей есть свои важные преимущества.
– Можно вас попросить выключить устройство, мадемуазель?
Это стюардесса в элегантном строгом темно-синем костюме.
– Конечно. – Вилланель с невозмутимой улыбкой гасит экран и снимает наушники.
– Интересный фильм? – спрашивает сосед, не упуская шанс.
Она заметила его еще в зале аэропорта. Под сорок и невообразимо хорош собой – как матадор в дизайнерской одежде.
– На самом деле я просто хотела кое-что купить.
– Для себя?
– Нет, для другого человека.
– Кто-то для вас особенный?
– Да. Хочу сделать сюрприз.
– Счастливчик. – Он направляет на нее взгляд темно-карих глаз. – Ведь вы – Люси Дрейк?
– Прошу прощения?
– Люси Дрейк. Модель.
– Извините, нет.
– Но… – Он тянет руку к журналу и листает, пока не находит рекламу духов. – Это не вы?
Вилланель смотрит в журнал. Да, модель в самом деле жутко на нее похожа. Но у Люси Дрейк зеленые глаза и колючий взгляд. Духи называются Printemps. По-французски – «весна». Вилланель снимает очки. Ее глаза – морозно-серые, цвета русской зимы.
– Простите, – говорит он. – Я обознался.
– Это комплимент. Она хорошенькая.
– Да, симпатичная. – Он протягивает руку. – Луис Мартин.
– Манон Лефевр. – Она опускает взгляд на журнал, который лежит теперь на подлокотнике между ними. – Если позволите спросить, откуда вам известно ее имя?
– Я занимаюсь этим бизнесом. У нас с женой свое агентство, называется «Темпест». С филиалами в Париже, Лондоне, Милане и Москве.
– И эта Люси Дрейк работает с вами?
– Нет, думаю, она в «Премьере». Она сейчас вообще не очень много работает.
– Да?
– Кажется, она хочет стать актрисой. И думает, что чем больше она мелькает в журналах или рекламе, тем меньше шансов, что ее будут воспринимать всерьез.
– А она талантлива?
– Она талантлива как модель, а это встречается гораздо реже, чем можно подумать. А как актриса… – Он пожимает плечами. – Но люди так часто недооценивают свои истинные таланты, не находите? Мечтают быть тем, кем им стать не дано.
– Вы испанец? – спрашивает Вилланель, уводя разговор от личных вопросов, которые – чувствует она – сейчас начнутся.
– Да, но в Испании бываю мало. Мы живем в основном в Лондоне и Париже. Вы знаете Лондон?
Она задумывается. Считаются ли здесь шесть недель жестокой боевой подготовки в эссекских болотах? Или две недели крутых виражей за рулем на курсах ухода от преследования в Нортвуде? Или неделя изучения отмычек с бывшим взломщиком на Собачьем острове?
– Немного, – отвечает она.
Возвращается стюардесса с шампанским. Мартин берет бокал, а Вилланель заказывает минеральную воду.
– Вам стоит подумать о карьере модели, – говорит он. – У вас такие скулы и вот это вот «отъе…сь» во взгляде.
– Ну что ж, спасибо.
– Это комплимент, поверьте. Чем вы занимаетесь?
– Финансы. Боюсь, не слишком гламурно. И… ваша жена была моделью?
– Эльвира? Да, поначалу была. И очень успешной. Но сейчас я занимаюсь клиентами, а на ней – бэк-офис.
Беседа входит в предсказуемое русло. Вилланель осторожна в разговорах, касающихся ее альтер-эго, Манон Лефевр, и поэтому выуживает из Мартина разные подробности о его агентстве. Два бокала «Вдовы Клико», третий – в процессе, так что он с радостью болтает о себе, одновременно потчуя Вилланель потоком комплиментов возрастающей игривости.
В какой-то момент ей пришло в голову, не может ли он оказаться подсадной уткой из МИ-5 или французской внешней разведки ГУВБ. Но она не брала заранее билет на самолет, а наоборот, поймала случайное такси у выхода из «Галери Лафайет» на бульваре Осман и уже в аэропорту купила билет за наличные. Классические меры противодействия наблюдению, включая внезапный заезд на заправку на шоссе А1, не выявили никакой слежки. Причем Мартин уже сидел в зале бизнес-класса, когда она пришла, и к тому моменту успел зарегистрироваться. Но самое важное: ее инстинкты – а если встает вопрос о выживании, они работают с высочайшей точностью – подсказывают ей, что этот мужчина не притворяется. Что он действительно тот, кем кажется, – холеный соблазнитель. Самое забавное в нарциссических типах вроде Мартина – то, что они всегда уверены, будто у них под контролем абсолютно всё – на работе, в беседе, в сексе.
Ее мысли плывут к тому вечеру в Палермо. Что бы ни говорили о Леолуке Мессине, у него не было этих проблем с контролем. Он на самом деле был рад позволить ей – с заряженным «ругером» наготове – себя трахнуть. В своем роде тот эпизод вышел весьма романтичным.
Константин сидит в кафе напротив стойки лицом к двери и к Грэйз-Инн-роуд. Перед ним – раскрытая на спортивной полосе «Ивнинг Стандард», он потягивает капучино. Когда, притопывая, чтобы стряхнуть с обуви снег, входит Вилланель, он поднимает на нее рассеянный взгляд и кивком приглашает сесть напротив. Это унылое приветствие лишает момент потенциального драматизма; никто не обращает внимания на молодую женщину в пальто секонд-хенд и вязаной шапочке. Она заказывает чашку чая, и пара приступает к еле слышной беседе. Попытайся кто-нибудь их прослушать, его планы расстроило бы низкочастотное ворчание музыки вместе с шипением и покашливанием кофе-машины «Гаджия».
Посетители приходят и уходят, а Вилланель с Константином в течение получаса на быстром разговорном русском обсуждают логистику и выбор оружия. Константин оценивает ее планы, выдвигая возражение за возражением, но в итоге соглашается: должно сработать. Он заказывает второй капучино и задумчиво мешает его ложкой.
– События в Палермо заставили меня поволноваться, – говорит он. – Это безрассудство – мчаться через ночной город на заднем сиденье мотоцикла Мессины. Все могло закончиться непредсказуемо.
– Я импровизировала. Но ни на секунду не выпускала ситуацию из-под контроля.
– Слушай меня, и слушай внимательно. Ты никогда не можешь чувствовать себя в полной безопасности. Ты не можешь никому доверять на все сто.
– Даже тебе?
– Мне, Вилланель, ты доверять можешь. Но в глубине души тебе надо всегда быть подозрительной, мнительной, настроенной на опасность. В глубине души ты
Он замолчал, раздосадованный, что его небезразличие к ее жизни на миг приняло личный характер. С самого начала, с их первой встречи в будке на Чусовой, он чувствовал противоречивые потоки смерти и секса, вихрящиеся под ее ледяной поверхностью. Знал, что движущая ею неуемная жажда может погубить ее саму. На мгновение в ней проглянула уязвимость.
– Продолжай.
Он взглядом прочесывает людное кафе.
– Смотри, сейчас ни одна душа не может знать наверняка о твоем существовании. Но после того, что произойдет на этой неделе, все может измениться. Англичане – злопамятный народ. Если ты дашь им малейший шанс, их службы безопасности бросят на тебя все силы и не остановятся.
– Значит, дело важное?
– Чрезвычайно. Наши заказчики не из тех, кто с легкостью принимает такие решения, но этот человек должен быть ликвидирован.
Она пальцем выводит букву V в чае, разлитом на меламиновой столешнице.
– Мне порой любопытно, кто они, наши заказчики.
– Это люди, которые решают, как будет написана история. Мы – их солдаты, Оксана. Наша работа – формировать будущее.
– Оксана мертва, – шепчет она.
– А Вилланель должна остаться в живых.
Она кивает, и даже в зимнем тусклом свете кафе заметно, как сияют ее глаза.
Позднее, стоя высоко над Саут-Одли-стрит в Мейфэре, она смотрит на запад. За окном во всю стену – сумеречное небо цвета умбры и серые деревья. Снежинки, задевая за стекло, беззвучно несутся вниз.
Квартира на верхнем этаже зарегистрирована на одну финансовую группу. Там навороченный телевизор и современный музыкальный центр, которые Вилланель не нужны, и полная кухня еды – запасы, к которым она лишь слегка притронется. Большую часть двух следующих суток она проведет в ожидании здесь, в спальне, сидя – как и сейчас – в белом кожаном кресле от Чарльза Имза. Бывают моменты, когда ей нравится боль одиночества. Но сейчас она чувствует лишь ровную пустоту – ни счастья, ни грусти. Она ощущает, как в ней нарастает волна, эхо грядущей операции. Константин выполнит свою работу, но в итоге останутся лишь она, и Кедрин, и тот самый миг.
Она касается пальцем губы, еле заметной кромки шрама. Ей было шесть, когда отец привел Калифа. Выгнанный прежними хозяевами охотничий пес привязался к Оксаниной матери, которая уже тогда тяжело болела. Оксана хотела, чтобы Калиф любил и ее, и однажды забралась на железную кровать, где мать проводила свои становящиеся все мучительнее дни и ночи, и уткнулась лицом в собаку, свернувшуюся на тонком одеяле. Оскалившись и злобно зарычав, пес вонзил в нее острые клыки.
Было много крови, и разорванная Оксанина губа, которую без обезболивающих латал студент-медик из соседней квартиры, заживала медленно. Другие дети изумленно пялились на нее, а к тому моменту, когда рана стала почти незаметной, мать Оксаны уже умерла, отец уехал в Чечню, а ее саму отдали на милость и попечение сахаровского детдома.
Вилланель без труда могла обратиться к пластическому хирургу, и ей бы все поправили, вернули бы губе задуманную природой плавность дуги, – но не стала. Этот шрам – последний след ее бывшего «я», и она не могла с ним расстаться.
Вдруг она чувствует, как по телу из ниоткуда начинает ползти нездоровое сексуальное возбуждение. Перевернувшись на белой коже кресла, она оказывается на боку, сжимает бедра, обхватывает ладонями свои маленькие груди и закрывает глаза. Несколько минут остается в этой позе. Она узнала его, этот голод. Он не ослабит свою хватку, если его не удовлетворить.
Приняв душ, она одевается и зализывает волосы назад. Лифт бесшумно доставляет ее вниз. На улице она жмурится, когда кружащиеся снежинки попадают на лицо. С легким шипением шин по асфальту проезжают машины, но пешеходов почти нет, кроме проститутки в искусственном леопардовом пальто, в туфлях на каблуках и платформе – та поджидает на углу Тинли-стрит и терпеливо наблюдает за площадкой перед отелем «Дорчестер». Спонтанно выбирая маршрут, Вилланель шагает на север, затем сворачивает с Саут-Одли-стрит на Хилл-стрит, а потом проходит под аркой в переулок поуже, ведущий к маленькой площади, размером больше похожей на двор. Один из тротуаров занят ярко освещенной застекленной галереей, где идет закрытый вернисаж. В окне – единственный подсвеченный объект: чучело ласки на постаменте, покрытое яркими разноцветными брызгами кондитерской обсыпки, как на кексе.
Вилланель принимается его разглядывать. Брызги похожи на размножающиеся бактерии. Замысел этой инсталляции, или скульптуры, или что бы это ни было, остается для нее темным.
– Вы будете входить?
Женщина – под сорок, черное коктейльное платье, пшеничные волосы, собранные на затылке в пучок, – выглядывает из-за стеклянной двери, придерживая ее, чтобы не впускать холод.
Пожав плечами, Вилланель входит в галерею и почти сразу теряет женщину из виду. Галерея заполнена состоятельными гостями. Некоторые разглядывают картины на стенах, но большинство обращены лицом к центру помещения – они беседуют, собравшись в компактные группы, между которыми незаметно снуют официанты с канапе и бутылками прохладного просекко. Подхватив бокал с одного из подносов, Вилланель устраивается в углу. Картины похожи на репродукции сильно увеличенных репортажных фотографий и нечетких кинокадров. Бесцветные, несколько зловеще сгруппированные фигуры, некоторые лица намеренно размыты. У ближайшей к ней картины стоит мужчина в пиджаке с бархатным воротником, перед ним – этюд: женщина на заднем сиденье машины, она ошарашена от блика вспышки и рукой защищается от назойливого объектива папарацци.
Вилланель изучает мимику мужчины – слегка нахмуренное, сосредоточенное выражение, пристальный взгляд – и пытается его копировать. Она хочет, чтобы ее не замечали или хотя бы не подходили к ней, пока она не допьет бокал.
– Ну и как вам?
Это пригласившая ее женщина. Мужчина в пиджаке с бархатным воротником переходит к следующему экспонату.
– Что за женщина на картине? – спрашивает Вилланель.
– В том-то и суть, нам это неизвестно. Может, кинозвезда, приехавшая на премьеру, или осужденная убийца перед последним заседанием суда.
– На убийце были бы наручники, и ее привезли бы в суд в бронированном фургоне.
Женщина взглядом оценивает ее элегантную парижскую стрижку с байкерской курткой «Баленсиага» и улыбается.
– Знаете по опыту?
Вилланель пожимает плечами.
– Это актриса на закате славы. И она наверняка без трусов.
Продолжительное молчание. Когда женщина вновь начинает говорить, тембр ее голоса едва уловимо меняется.
– Как вас зовут? – спрашивает она.
– Манон.
– Так, Манон. Мероприятие будет идти еще сорок минут, потом я закрываю галерею. После этого, думаю, мы можем отведать сашими из сериолы в «Нобу» на Беркли-стрит. Как считаете?
– Ладно, – отвечает Вилланель.
Ее зовут Сара, месяц назад исполнилось тридцать восемь. Она говорит о концептуальном искусстве, и Вилланель неопределенно кивает, но не вслушивается. По крайней мере в слова. Ей нравится, как поднимается и опускается голос Сары, и ее трогают – если можно так сказать о Вилланель – крошечные морщинки вокруг глаз собеседницы, трогает ее серьезность. Сара напоминает ей – самую малость – Анну Ивановну Леонову, учительницу в средней школе Индустриального района, единственного взрослого, кроме отца, к кому она испытывала настоящую, непритворную привязанность.
– Ну как? – спрашивает Сара.
Вилланель кивает и улыбается, изучая жемчужно-блестящее серебро сырой рыбы, прежде чем задумчиво раздавить ее зубами. Словно ешь само море. Мягкий свет ложится на поверхности вокруг – матовый алюминий, черный лак, золото. Журчит музыка; беседа то спадает, то возобновляется. Слова срываются с губ Сары, обе смотрят друг другу в глаза, но Вилланель слышит голос Анны Ивановны.
Та пестовала исключительные академические способности своей ученицы – два года безграничного терпения к ее неподобающему, практически асоциальному поведению. Однажды Анна Ивановна не пришла. Поздно вечером, по пути из школы, ее изнасиловали на автобусной остановке. В больнице она смогла описать нападавшего, и милиция арестовала ее бывшего ученика, восемнадцатилетнего Романа Никонова, который, рисуясь перед друзьями, обещал показать незамужней учительнице, «что такое быть с настоящим мужиком». Но полицейские криминалисты схалтурили, и Никонова в итоге освободили по формальным причинам.
– Манон! – она чувствует на своей руке холодную руку Сары. – Ты где?
– Извини. Мысли куда-то улетели. Ты напомнила мне одного человека.
– Кого?
– Мою учительницу.
– Надеюсь, она была хорошей.
– Да, была. И похожа на тебя. – На самом деле не похожа. Вообще ничего общего. Зачем она это подумала? И зачем
– Где ты провела детство? – спрашивает Сара.
– Сен-Клу, недалеко от Парижа.
– С родителями?
– С отцом. Мать умерла, когда мне было семь.
– Боже. Какой ужас!
Вилланель пожимает плечами.
– Это было давно.
– А от чего…
– Рак. Она была на пару лет младше, чем ты сейчас. – Легенды – часть жизни Вилланель. Как одежда, которую она надевает, снимает и вешает в шкаф до следующего раза.
– Извини.
– Не извиняйся. – Убирая руку из руки Сары, Вилланель открывает меню. – Гляди-ка! Желе из земляничного сакэ. Мы
Она потом всегда жалела, что в темноте не смогла разглядеть лицо Романа Никонова, когда кастрировала его в лесополосе у Мулянки. Но ту минуту она помнит. Запах грязи и выхлопа из его мопеда «Рига». Как он рукой придавливает ее голову, принуждая встать на колени. Сдавленный вопль, пронесшийся над водой, после того как она вынула нож и оттяпала ему яйца.
Сара живет в маленькой квартирке над галереей. Держась за руки, они возвращаются туда, оставляя темные следы на свежем снегу.
– Ладно, картины я понимаю, но
Сара у двери набирает входной код.
– Ну… Чучело ласки мне просто подарили в шутку. А на кухне под руку попалась эта обсыпка. И я объединила два объекта. Смешно получилось, да?
Вилланель ступает следом по узкой лестнице.
– То есть оно вообще не несет никакого смысла?
– А ты как думаешь?
– Никак. Наплевать.
Вилланель делает пол-оборота и вжимает ее в стену, затыкая рот поцелуем. Все шло к этой минуте, но Сара все равно изумлена.
Потом, уже пробудившись, она видит сидящую в кровати Вилланель, ее стройный силуэт на фоне первого света зари. Сара протягивает руку и проводит ладонью вниз по ее плечу, ощущая жесткие изгибы дельтовидной мышцы и бицепса.
– Чем, говоришь, ты занимаешься? – удивленно спрашивает она.
– Я не говорила.
– А скажешь?
Вилланель кивает.
– Я тебя еще увижу?
Вилланель с улыбкой прикасается к Сариной щеке. Спешно одевается. На улице, на маленькой площади, царят девственный снег и тишина. Вернувшись в квартиру на Саут-Одли-стрит, она скидывает с себя одежду и через пару минут засыпает.
Просыпается она уже за полдень. На кухне – полкофеварки еще теплого кофе «Фортнум и Мейсон». У входной двери – внушительные хозяйственные пакеты, их оставил Константин.
Она просматривает содержимое. Очки в черепаховой оправе с бледно-серыми стеклами. Парка с обшитым мехом капюшоном. Черный свитер с высоким воротником, рубашка в клетку, черные шерстяные колготки и ботинки на молнии. Она все примеряет, прохаживается по квартире, привыкает к новому облику. Одежду нужно обносить, поэтому она, выпив чашку стынущего кофе, выходит из дома и, перейдя Парк-лейн, направляется в Гайд-парк.
И вновь – такое же небо цвета умбры, на фоне которого аллеи голых берез и дубов выделяются своим еще более серо-коричневым оттенком. До вечера далеко, но свет уже начинает уходить. Сунув руки в карманы и опустив голову, Вилланель быстро шагает по аллеям, оправленным в тающий снег. Там есть и другие люди, но она на них практически не смотрит. Из сумерек порой вырисовываются статуи, их очертания под коркой снега неясны. У перил моста через Серпентайн она ненадолго останавливается. Под потрескавшимся стеклом льда – беспросветная чернота воды. Царство тьмы и забвения, к которому ее в такие дни тянет почти гипнотически.
– Заманчиво, правда?
Изумленная тем, что ее мысли так буквально воспроизведены вслух, Вилланель оборачивается. Ему около тридцати, худощавое лицо, хорошо сидящее твидовое пальто с поднятым воротником.
– Купаться я не планировала.
– Вы знаете, о чем я. «Уснуть! И видеть сны, быть может…»[4] – Его взгляд неподвижен, глаза – темные, как замерзшее озеро внизу.
– Вы поклонник Шекспира?
Он сметает рукавом снег с балюстрады и пожимает плечами.
– В зоне боевых действий он неплохой компаньон.
– Вы солдат?
– Был когда-то.
– А сейчас?
Он направляет взгляд туда, где светится Кенсингтон.
– Можно сказать, исследователь.
– Ну что ж, удачи вам… – Она трет руки без перчаток и дышит на них. – День уходит. И мне тоже пора.
– Домой? – Натянутая улыбка словно намекает на некую интимную шутку, понятную лишь им обоим.
– Да. До свидания.
Он поднимает руку.
– Увидимся.
Кутаясь в парку, она шагает прочь. Просто какой-то бестолковый мудак решил ее склеить. Беда в том, что не похож. С этой своей убийственной английской учтивостью он может оказаться как безобидным, так и опасным. И ей откуда-то знакомо его лицо. Могла она видеть его раньше – например, на тренингах по уходу от слежки, которые она почти подсознательно повторяет, куда бы ни пошла? Может, он из МИ-5?
Резко сменив курс и повернув на юг, она бросает взгляд на мост. Человек исчез, но она все равно ощущает его присутствие. По пути к ближайшему – северному – выходу она совершает дополнительный проход, дабы избавиться от хвоста, если успела его подцепить. Никто не идет следом, не меняет направление, не убыстряет шаг, чтобы поспевать за ней. Но если это серьезные люди – кем бы они ни были, – у них есть основная группа, которая непосредственно ее преследует, и вспомогательная, занятая статическим наблюдением и готовая выступить, если она оторвется от основной.
Свернув теперь на восток, Вилланель шагает по Бейсуотер-роуд к Мраморной арке. Она не бежит, но движется достаточно быстро, чтобы заставить любой хвост ускориться вместе с ней. Ненадолго остановившись у автобусной остановки – якобы перевести дух, – она украдкой смотрит по сторонам, нет ли поблизости кого-нибудь в нарочито неряшливом наряде уличного художника. Ничего подобного не видно, но ведь если она на крючке у МИ-5, то и не должно быть видно.
Заставляя себя дышать ровно, она направляется к сети подземных переходов у Мраморной арки. Множество выходов – еще один шанс выявить хвост и избавиться от него. Спустившись на Камберленд-гейт и выйдя на Эджвер-роуд, она задерживается у входа в спортивный магазин и в зеркало витрины смотрит на переход. Никто не бросает на нее взглядов, никто не сбивается с шага. Она возвращается к Мраморной арке, потом торопливо преодолевает сто с лишним метров через переход и, притормозив возле Уголка оратора, двигается к метро. На платформе западного направления Центральной линии она пропускает два поезда, замечая, кто остался стоять. Линия перегружена, и в поезд не сели несколько человек. Молодая женщина в серой ветровке. Бородатый парень в двубортном полупальто. Держащаяся за руки пара среднего возраста.
Шагнув в третий поезд, она проезжает пару остановок до Квинсуэй и выходит, когда двери уже начинают закрываться. Перейдя на другую сторону платформы, она возвращается на восток до Бонд-стрит, там поднимается на улицу и на Дэвис-стрит ловит такси. Она просит водителя ехать окольным путем через Мейфэр. Некоторое время за ними следует серый «БМВ», но на Керзон-стрит, раздраженно рыкнув, сворачивает на восток. Через минуту в зеркале заднего вида появляется черный «Форд К» и никуда не исчезает, хотя они проехали уже три поворота. Такси закатывается в тупиковый переулок Клардж-мьюз, и Вилланель дает водителю пятьдесят фунтов вместе с краткими инструкциями. Через полминуты их машина замедляется, и двигатель глохнет. Выскальзывая из задней двери, Вилланель слышит сердитые гудки «Форда», но в узком проходе между кирпичных домов за ней никто не идет, и когда она пятью минутами позже возвращается тем же путем, в переулке ни души.
Но никакого Отряда Е пока нет, и легким усилием воли она прогоняет опасения, навеянные встречей на мосту. Свернувшись по-пантерьи на белой коже кресла Имза, она смотрит на увядающий свет через поднятый бокал розового шампанского «Александр III». Вино недорогое, и в нем ничего выдающегося, но оно символизирует все то, о чем в своей другой, предыдущей жизни она не могла даже мечтать.
И оно подходит под ее настроение. Она сейчас изолирована от мира, все ее внимание концентрируется на посекундном графике завтрашней операции. В ней растет предвкушение, столь же острое и кипящее, как пузырьки, колющие поверхность шампанского, а вместе с предвкушением – боль жажды, которая никогда полностью не уходит. Вилланель извивается на белой коже. Возможно, она сегодня еще выйдет на улицу в поисках секса. Это поможет убить пару часов.
Ева стонет.
– Который час?
– Шесть сорок пять, – бормочет Нико. – Как и каждый день в это время.
Ева зарывается лицом в теплую лощину между его лопатками, цепляясь за последние крохи сна. Вскоре сдавленный кашель кофемашины смешивается с мерным звучанием программы «Сегодня» на «Радио 4». Ночью она решила запросить в Управлении спецопераций группу защиты для Виктора Кедрина.
– Кофе готов, – говорит Нико.
– Хорошо. Дай мне пару минут.
По пути из ванной она трескается голенью – и уже не впервые – о низкий холодильник со стеклянной дверцей, который Нико месяц назад купил на eBay.
– Черт, Нико,
Он трет глаза.
– Да, если ты хочешь по утрам молоко в кофе, мышка. И потом, куда мне еще его поставить? На кухне нет места.
Убедившись, что жалюзи надежно опущены – они имеют привычку неожиданно подскакивать, – Ева снимает через голову ночную рубашку и тянется за нижним бельем.
– Готова спорить, что для охлаждения маленького пакетика с молоком нам не нужен профессиональный медицинский рефрижератор. А на кухне у нас нет места потому, что там все занято твоим барахлом.
– То есть вдруг оказывается, что это барахло –
– А чье? Эти шведские поваренные книги. Эта микроволновка на солнечной…
– Не шведские, а датские. А микроволновка сэкономит нам деньги.
– Когда? Мы в Хэмпстеде, город Лондон. Здесь гребаного солнца нет одиннадцать месяцев в году. Нам надо или избавиться от чего-нибудь из твоего барахла, или переехать в квартиру побольше. В менее симпатичном месте.
– Нам нельзя переезжать.
Она быстро одевается.
– Почему?
– А пчелы? – Он повязывает темно-коричневый галстук на серебристо-серую рубашку.
– Нико, умоляю. Давай не будем про этих чертовых пчел. Я не могу выйти в сад, соседи в ужасе, что их искусают до смерти…
– Лишь одно слово, мышка. Мед. Этим летом мы сможем собрать по пятнадцать кило с улья. Я беседовал здесь в магазинчике, и…
– Да, понимаю, все это имеет смысл в будущем. Твой пятилетний экономический план. Но думать-то мы должны про здесь и сейчас. Я не могу так жить. Не могу здесь сосредоточиться.
Они проходят через крошечную лестничную площадку, переступая через груду старых номеров «Астрономии сегодня» и древнюю щербатую картонную коробку с надписью «Осциллографический тестер/Катодная лучевая трубка», и спускаются на первый ярус квартиры.
– Думаю, Первое управление перегружает тебя работой, Евочка. Тебе нужно развеяться. – Он поправляет узел галстука перед зеркалом в прихожей и, взяв с полки пачку школьных тетрадей, перекладывает ее в потрепанный саквояж. – Ты ведь не опоздаешь сегодня в клуб на турнир?
– Не должна. – Расчет на то, что, если Кедриным займется группа защиты, она не будет чувствовать себя обязанной идти на его лекцию, или митинг, или что он там проводит.
Ева натягивает пальто, а Нико включает суперсовременную охранную систему, заботливо предоставленную Темз-хаусом. Входная дверь закрывается, и они – держась за руки и выдыхая изо рта пар – направляются сквозь утренние сумерки к станции метро «Финчли-роуд».
В Темз-хаусе, в офисе П-3, Саймон Мортимер с непроницаемым лицом кладет трубку на аппарат.
– Если ты не объяснишь конкретнее, почему передумала по поводу Кедрина, «добро» не дадут, – говорит он Еве. – На запрос слишком мало времени.
Ева качает головой.
– Нелепо. Управлению вполне хватило бы полдня, чтобы отправить группу. Эта канитель – с нашей стороны или с их?
– С нашей, насколько я могу судить. Они сомневаются, обращаться ли в Управление спецопераций, поскольку, м-м…
– Поскольку что?
– Прозвучали слова «женская интуиция».
Она смотрит на него в изумлении.
– Серьезно?
– Серьезно.
Она закрывает глаза.
– Хорошая новость – та, что о своих опасениях ты заявила. Твоя задница – если мне позволено будет так выразиться – прикрыта.
– Полагаю, ты прав. Но что, в самом деле «женская интуиция»? В докладной я просто написала: мол, боюсь, что недооценила потенциальную угрозу в отношении Кедрина.
– А почему именно ты передумала?
Ева выводит на экран статью из «Известий».
– Смотри, это из его речи, с которой он выступил месяц назад в Екатеринбурге. Перевожу: «Наш заклятый враг, с которым мы должны бороться не на жизнь, а на смерть до победного конца, – американская гегемония во всех ее формах. Атлантизм, либерализм, лукавая» – дословный перевод «искусительная» – «идеология прав человека, диктатура финансовой элиты».
– Довольно стандартно.
– Согласна. Но в России и бывших странах Советского блока огромная часть населения считает его чем-то вроде мессии. А у мессий срок годности долгим не бывает. Они слишком опасны.
– Что ж, понадеемся, что он толкнет свою речь в Конвей-холле и быстренько отчалит.
– Понадеемся. – Она трет глаза. – Думаю, мне надо туда пойти. Не слишком хочется, но… – Она закрывает окно с «Известиями». – Саймон, могу я тебя кое о чем спросить?
– Разумеется.
– Как думаешь, может, мне нужно что-то поменять… ну… в своем стиле? Из-за этого комментария про женскую интуицию я теперь боюсь, что произвожу какое-то не то впечатление.
Он хмурит брови.
– Да нет, это даже близко не про тебя. К тому же, как нам не устают повторять, свобода – основа стиля в Темз-хаусе. Но не думаю, что тебе повредило бы рискнуть и хотя бы чуточку выйти за рамки классического джинсового ассортимента «Маркс энд Спенсер». – Он смотрит на нее с некоторой опаской. – А как считает твой муж?
– О, Нико живет во вселенной собственной моды. Он учитель математики.
– Ясно.
– Я просто не хочу, Саймон, чтобы страдал авторитет отдела. Мы принимаем серьезные решения, и нужно, чтобы нас воспринимали всерьез.
Он кивает.
– Что ты делаешь завтра после обеда?
– Ничего особенного. А что?
– Не хотелось бы закреплять стереотип, но, может, нам с тобой стоит пройтись по магазинам?
«Вернон Отель» – шестиэтажное, облицованное серым камнем здание на северной стороне улицы Хай-Холборн. Поскольку постояльцы гостиницы обычно столь же безлики, как и ее фасад, портье Джеральд Уоттс с радостью уделяет внимание потрясающе привлекательной молодой женщине, стоящей перед ним. Она одета в отороченную мехом парку, а взгляд за сероватыми стеклами очков светел и ясен. Очаровательный акцент – в ее речи слышны французские нотки и легкий оттенок Восточной Европы (за пять лет у гостиничной стойки Джеральд считает себя почти экспертом в этом вопросе).
Зовут ее – как видно из кредитной карты – Джулия Фанин. На ней нет обручального кольца; глупо, конечно, но это его радует. Протягивая ей ключ-карту от номера 416, он старается, чтобы их пальцы соприкоснулись. Это его воображение или он в самом деле уловил легкую искру ответа? Жестом дав понять, что дорожную сумку возьмет один из его помощников, который и проводит ее до комнаты, он наблюдает, как она, легко покачивая бедрами, направляется к лифту.
Ева приезжает на Ред-Лайон-сквер в без четверти восемь. В Конвей-Холле собралось около двух сотен человек. Большинство из пришедших послушать Виктора Кедрина уже заняли свои места в главном зале, а остальные или беседуют у отделанной деревом стены, или сидят на верхнем ярусе. В основном здесь мужчины, но попадаются и пары, а также несколько женщин помоложе в футболках с портретом Кедрина. Есть и более загадочные фигуры обоих полов – их преимущественно черная одежда украшена надписями: не то про музыку, не то про мистику, не то про политику, а может, это все вместе взятое.
Озираясь по сторонам, Ева чувствует себя немного не в своей тарелке, но угрозы не ощущает. Зал быстро наполняется – представителей разных племен, похоже, вполне устраивает мирное сосуществование. Собравшихся роднит то, что они аутсайдеры. Аудитория Кедрина – это коалиция лишенных права голоса. Поднявшись на верхний ярус, Ева садится спереди и справа – над сценой и лекторской кафедрой, – и вдруг с чувством вины вспоминает, что не позвонила Нико и не предупредила, что не сможет прийти на турнир. Роется в сумке в поисках телефона.
Не объясняя ему, где она сейчас, говорит, что у нее дела, но он, как всегда, относится с пониманием. Он никогда не пристает к ней с вопросами о службе, о ее отлучках или работе допоздна. Но сейчас Ева чувствует, что он разочарован – ему не впервые придется извиняться перед клубом за ее отсутствие. Нужно будет как-то загладить вину, говорит она себе. Его терпение не безгранично, да и не обязан он мириться с этим до бесконечности. Может, съездить на выходные в Париж. Сесть на «Евростар», остановиться в скромной гостинице, побродить, держась за руки, по городу. Когда снег вокруг – это, наверное, так романтично.
Свет в зале мерцает и становится приглушенным. К кафедре подходит человек с хвостом на затылке и поправляет микрофон.
– Друзья, приветствую вас. Прошу простить, если мой английский не очень хорош. Но я очень рад быть здесь сегодня и представить вам моего друга и коллегу из Санкт-Петербургского государственного университета. Дамы и господа… Виктор Кедрин!
Кедрин оказывается внушительным мужчиной – крупный, с бородой, в поношенном вельветовом пиджаке и фланелевых брюках. Когда он выходит, раздаются аплодисменты и несколько одобрительных возгласов. Ева берет из сумки телефон и фотографирует его у кафедры.
– На улице не жарко, – начинает Кедрин. – Уверяю вас, в России еще холоднее. – Он улыбается, его глаза – карие, цвета мертвой листвы. – Но я хочу поговорить о весне. О русской весне.
Восхищенная тишина.
– В девятнадцатом веке жил такой художник – Алексей Саврасов. Большой поклонник, между прочим, вашего Джона Констебля. Естественно, как и все лучшие русские художники, он был не чужд алкоголя и отчаяния и умер без гроша в кармане. Но прежде он написал прекрасный цикл пейзажей, самый известный из которых называется «Грачи прилетели». Это простая картина. Замерзший пруд. Виднеется монастырь. На земле снег. Но на березах грачи уже вьют гнезда. Зима умирает. Грядет весна.
И это, друзья, мое послание вам.
Ева разглядывает Аудиторию. Видит сосредоточенные взгляды, кивки молчаливого согласия, отчаянное желание верить в сулимый Кедриным золотой век. В центре первого ряда сидит молодая женщина в черном свитере и клетчатой рубашке. Она на пару лет младше Евы, а ее красота заметна даже издали. Ева непроизвольно поднимает телефон и, приближая зумом ее лицо, тайком делает снимок. Она схватила ее в профиль – рот приоткрыт, пламенный взгляд устремлен на Кедрина.
Речь набирает темп. Кедрин вспоминает еще одного человека, мечтавшего о новой империи – ни много ни мало о тысячелетнем Рейхе, – и не одобряет нацистов за грубый расизм и отсутствие высшего сознания, делая исключение лишь для Войск СС, у которых – говорит он – стоит поучиться верности идеалам. Один из зрителей, мужчина средних лет, не выдерживает и, встав с места, принимается неразборчиво выкрикивать что-то в сторону сцены.
Через несколько секунд из темноты в задней части зала появляются две фигуры в псевдовоенной одежде, они хватают кричавшего и полуведут-полуволокут его к выходу. Через полминуты они возвращаются без него, в зале слышны одобрительные возгласы.
Кедрин блаженно улыбается:
– Всегда хоть один, да найдется, да?
Он выступает около часа, излагая свое мистическое, авторитарное видение будущего в северном полушарии. Ева испытывает смесь ужаса и восхищения. Кедрин харизматичен и сатанински убедителен. В лице собравшихся сегодня он обретет подлинных сторонников, в этом она не сомневается. В Европе его пока мало кто знает, но в России число последователей растет, и он располагает небольшой армией преданных уличных бойцов, готовых выполнять его приказы.
– Итак, друзья, я закончу тем же, с чего начал, и повторю простую идею. Весна грядет. Заря уже брезжит. Грачи прилетели. Благодарю вас.
В зале все как один вскакивают. Пока они приветствуют Кедрина одобрительными выкриками, топотом и аплодисментами, тот неподвижно стоит у кафедры. Потом слегка кланяется и покидает сцену.
С верхнего яруса Ева наблюдает, как постепенно пустеет зал. У слушателей – ошеломленный вид, словно они только что пробудились ото сна. Через пару минут в сопровождении хвостатого ведущего и с шестерками по бокам – теми, что удалили несогласного из зала, – появляется Кедрин, и его тут же окружают поклонники, они по очереди подходят сказать пару слов и пожать ему руку. Женщина с первого ряда, с легкой улыбкой на остром кошачьем лице, ожидает в стороне. Оденься я так, стала бы похожа на библиотекаршу, размышляет Ева. Как же эта фашистская принцесса ухитряется выглядеть, словно Одри Хепберн?
Кедрин несомненно приметил ее во время выступления и сейчас бросает ей взгляд, словно говоря: подождите, сейчас я закончу с этими людьми и посвящу все внимание вам. И вскоре – под полными нескрываемого изумления взглядами бритоголовых шестерок – эти двое погружаются в беседу. Весь язык ее тела – кокетливый наклон головы, торчащие маленькие груди – недвусмысленно намекает на ее доступность. Но в итоге она довольствуется рукопожатием, натягивает свою парку и исчезает в ночи.
Ева покидает зал в числе последних. На улице она некоторое время стоит у автобусной остановки и, дождавшись, когда из здания выйдут Кедрин и его группа, следует за ними на разумном расстоянии. Через пару минут все четверо заворачивают в аргентинский стейк-хаус на Ред-Лайон-стрит, где их, по всей видимости, уже ждут.
Решив, что на сегодня пора закругляться, Ева направляется к станции метро «Холборн». Время уже перевалило за полдесятого, так что на турнир она никак не попадает. Но у нее достаточно времени, чтобы успеть выпить в клубе большую порцию водки с клюквенным соком и посмотреть, как Нико сыграет пару раздач. Ей нужно прийти в себя, это был ненормальный день.
В девять сорок пять или чуть позже Вилланель, убедившись, что русские наконец расселись, отходит от дверного проема, откуда наблюдала за стейк-хаусом, и той же дорогой, какой пришла, возвращается в отель. По пути через лобби к лифтам, прикрыв лицо капюшоном с меховой оторочкой, она адресует легкую улыбку еще не сменившемуся Джеральду Уоттсу и коротко взмахивает рукой, пошевеливая пальцами в кожаных перчатках.
В номере 416 она вынимает из дорожной сумки упаковку хирургических перчаток, отделяет пару и надевает вместо кожаных. Затем из запечатанного полиэтиленового пакета достает микропередатчик величиной с ноготь и щепотку офисного пластилина. Положив все в карман парки, она выходит из комнаты и по лестнице поднимается на пятый этаж, где якобы поправляет покосившуюся картину рядом с 521-м номером. После этого поднимается дальше, на шестой этаж, где ступени заканчиваются у двери на крышу. Дверь не заперта. Выйдя наружу, она бегло осматривает местность, отмечая расположение труб и пожарных лестниц. Затем неспешно возвращается на четвертый.
Вернувшись в номер, она включает приемник дециметрового диапазона размером с айпод и вставляет в ухо наушник-таблетку. Как и ожидалось, в наушнике слышно лишь слабое фоновое шипение. Засунув приемник в карман и оставив один наушник висеть, она вынимает из сумки водонепроницаемый чехол. В нем – каждая в своей пенопластовой ячейке – части оружия, которое она заказала Константину: девятимиллиметровый пистолет «чизет-75» в полимерном корпусе и глушитель «айсис-2». Вилланель предпочитает, чтобы боевое оружие обладало легким действием, и в ее «чизете» усилие спуска – килограмм в режиме одиночного действия и два кило – в режиме двойного.
Ей прекрасно известно, что убийство в гостиничном номере – нетривиальная наука. Уничтожить цель просто, но сделать это быстро, бесшумно и без случайных жертв – вот в чем сложность. Не должно быть слышно различимых звуков выстрела, призывов о помощи или воплей боли, нельзя, чтобы хоть одна пуля продырявила гипроковую стенку между номерами или тем более тех, кто за ней.
Именно поэтому Вилланель, приладив глушитель, заряжает чешский пистолет русскими патронами с экспансивной пулей «Черная роза». Пули с оболочкой из оксида меди имеют шесть секций, раскрывающихся при столкновении с целью, подобно лепесткам. Это замедляет проникновение, инициирует массивную, приводящую к потере боеспособности ударную волну и повышает эффективность разрыва ткани по мере прохождения. Среди девятимиллиметровых пуль «Черная роза» не имеет равных по убойной силе.
Вилланель выжидает, ее дыхание спокойно. Мысленно проигрывает раз за разом ход предстоящих событий. Режиссирует любой вероятный сценарий. В наушниках она слышит, как постояльцы желают друг другу спокойной ночи, обрывки смеха, звуки закрывающихся дверей. Проходит более полутора часов, когда наконец появляется то, чего она ждала, – русские голоса.
– Давайте соберемся у меня минут на пять. Я припас бутылку «Старой Москвы». Обсудим завтрашние планы.
Вилланель размышляет. Конечно, чем они пьянее, тем лучше. Но она не может оставлять все на последний момент. В наушниках голос дает согласие, дверь захлопывается.
И Вилланель снова ждет. Уже после часа ночи охранники наконец шумно выходят из номера. Но насколько пьян Кедрин? Вспомнит ли молодую женщину с широко распахнутыми глазами, с которой познакомился в Конвей-Холле? Она снимает трубку местного телефона и набирает 521. Голос заплетающимся языком отвечает: «Да?»
Она говорит по-английски.
– Мистер Кедрин? Виктор? Это Джулия. Мы говорили после лекции. Вы сказали, чтобы я позвонила вам позже. Ну вот… звоню позже.
Молчание.
– Ты где?
– Здесь. В отеле.
– Ладно. Я же давал тебе номер комнаты?
– Да. Я сейчас поднимусь.
Она надевает парку. Дорожная сумка теперь пуста, если не считать чистого пластикового пакетика для улик. Вилланель вытряхивает в сумку его содержимое и убирает сумку в гардероб. Сам пакет отправляется во внутренний карман парки. В последний раз окинув взглядом номер, она выходит, держа «чизет» за глушитель; сам пистолет спрятан в рукаве.
У номера 521 она тихонько стучится. После паузы дверь приоткрывается на пару дюймов. Кедрин весь раскрасневшийся, волосы растрепаны, рубашка наполовину расстегнута. Прищурившись, он оглядывает ее.
– Можно? – спрашивает она, склонив голову набок и глядя на него снизу вверх. Он отвешивает полуироничный поклон. Неопределенным размашистым жестом приглашает войти. Номер похож на ее, но просторнее. С потолка свисает уродливая позолоченная люстра.
– Снимай свое пальто, – говорит он, грузно усаживаясь на кровать. – И принеси нам выпить.
Она выскальзывает из парки и бросает ее на кресло, оставив «чизет» в рукаве. На фуршетном столике – пустая бутылка из-под водки «Старая Москва» и четыре использованных стакана. Вилланель открывает холодильник. В морозилке находит пластиковую пол-литровую бутылку «Столичной» из дьюти-фри. Открутив крышечку, она щедро разливает водку в два стакана из четырех и, глядя Кедрину в глаза, протягивает ему один.
– Тост, – сонно произносит он, шаря взглядом по ее грудям. – Без тоста пить нельзя. За любовь. За красоту!
Вилланель улыбается.
– Я пью за разоренный дом… – начинает она по-русски. – За злую жизнь мою…
Какое-то мгновение он изумленно таращится на нее, на лице – смесь удивления и меланхолии, но потом подхватывает ахматовские стихи:
– За одиночество вдвоем. – Залпом глотает водку. – И…
Звук хрустнувшей палочки, и Кедрин мертв. Из раны за левой ноздрей бьет кровь, но недолго.
– И за тебя я пью, – бормочет Вилланель, завершая строфу и натягивая на него сверху постельное белье. Спешно надевая парку, она делает рывок к двери. Но на самом выходе лицом к лицу сталкивается с одним из кедринских ручных головорезов. Тот супит брови, он широкоплеч и благоухает дешевым одеколоном.
– Т-с-с, – шикает Вилланель. – Виктор уснул.
Глаза в черепоподобной голове прищуриваются. Инстинкт подсказывает ему: что-то не так. Где-то он облажался. Он пытается игнорировать инстинкт, но слишком поздно понимает, что «глок-19», который он утром получил от водителя, лежит в наплечной кобуре, а не в руке. Вилланель всаживает две пули в основание носа и, когда колени мужика начинают подкашиваться, хватает его за грудки – он в лётной куртке – и выбрасывает назад в дверь. Он падает навзничь, словно на ковер с монограммой отеля рухнула тонна конфискованной говядины. Она решает было убрать тело, чтобы не лежало на виду, но это займет больше времени, чем сэкономит. Тут в номере раздается телефонный звонок, и она понимает: пора сваливать. По дороге к лестнице она проходит мимо Хвоста и коллеги Черепоголового и слышит, как они мчатся к номеру Кедрина. Им хватает одного взгляда за дверь – и они уже, топая по коридору, несутся за ней.
Вилланель взбегает на шестой этаж, еще немного – и она вырвалась в ночную темноту. Крыша покрыта девственной белизной, и, пока она задвигает за собой засов, ее охватывает вихрь метели. Видимость – не больше пары футов. В ее распоряжении секунд пятнадцать.
От выбитой двери отлетает засов. Из проема, оставив дверь болтаться на ледяном ветру, быстро выходят двое мужчин, один направо, другой налево. На крыше ни души. Следы ведут от двери к балюстраде, за которой – кружащаяся вихрями темень.
Заподозрив ловушку, оба ныряют за одну из труб. Затем тот, что помоложе, осторожно и медленно, словно барс, ползет через заснеженную крышу к балюстраде, смотрит через перила и опасливо подает знак Хвосту. Там еле угадывается силуэт Вилланель, которая стоит к ним спиной, ветер треплет ее парку. По всей видимости, она наблюдает за трубой.
Пара выхватывает пистолеты, и семь заглушенных выстрелов дырявят капюшон парки. Увидев, что стройный силуэт остался стоять, они замирают; следует миг озарения ужасной догадкой, и тут их головы почти в унисон дергаются от двух пуль, выпущенных Вилланель сзади, со стороны аварийного хода.
Словно влюбленные, они валятся в объятия друг друга, и Вилланель, ступив с пожарной лестницы на крышу, отвязывая от дымохода рукава парки, любуется, как они умирают. Зрелище, как всегда, пленительное. Едва ли могут остаться какие-то следы мозговой деятельности после того, как у тебя в мозжечке расцвела «Черная роза», процарапывающая себе дорогу сквозь твою память, твои инстинкты и эмоции, однако каким-то образом последняя искра продолжает тлеть. Но потом с неизбежностью гаснет.
Здесь, на крыше, в снежной клетке, Вилланель ощущает столь желанный всплеск энергии. Это чувство неуязвимости, которое секс только сулит, но реально его приносит лишь успешное убийство. Знание, что ты стоишь одна в вихрящемся центре событий. И, оглядываясь по сторонам рядом с двумя мертвецами у ее ног, она видит город, сведенный к трем основным цветам. Черный, белый и красный. Тьма, снег и кровь. Возможно, чтобы видеть мир в такой палитре, надо быть русским.
Эта суббота – худший день в жизни Евы, никогда даже близко такого не бывало. Четверых застрелили прямо у нее под носом, по Лондону свободно разгуливает киллер международного класса, ее начальство в МИ-5 вне себя, Кремль тоже, в секретариате Кабинета министров назначено совещание: само собой, ее карьере в Темз-хаусе хана.
Когда звонят из офиса сообщить, что Виктор Кедрин обнаружен мертвым в своем гостиничном номере, она еще лежит в постели. В предобморочном состоянии Ева бредет в ванную, но натыкается на загородивший коридор велосипед Нико, и ее рвет прямо на босые ноги. Когда к ней подбегает Нико, она в ночной рубашке, с посеревшей кожей, трясясь, сидит на полу. Звонок Саймона застает ее на кухне с Нико. Они договариваются встретиться в «Вернон Отеле». Она кое-как умудряется одеться и доехать туда.
Толпу на Ред-Лайон-стрит сдерживают полицейская заградительная лента и два констебля. Расследованием руководит главный инспектор, детектив Гари Херст. Они с Евой знакомы, и он спешно проводит ее в отель прочь от любопытных объективов. В лобби он ведет ее к банкетке, наливает сладкий чай из термоса и наблюдает, как она пьет.
– Ну что, лучше?
– Да. Спасибо, Гари. – Она закрывает глаза. – Боже, ну и дерьмо.
– М-да, очень смачно, ничего не скажешь.
– Что у нас есть?
– Четыре трупа. Все убиты с близкого расстояния, стреляли в голову, работал явно профессионал. Жертва номер один – Виктор Кедрин, русский, университетский профессор, найден мертвым в своем номере. Там же – жертва номер два, под тридцать, по виду – наемный громила. На крыше – жертвы номер три и четыре. Мы полагаем, что номер три – это Виталий Чуваров, предположительно политический соратник Кедрина, определенно связанный с организованной преступностью. Номер четыре – тоже громила. У всех, кроме Кедрина, – «глоки-19». Пара на крыше сделала семь выстрелов.
– Наверное, оружие нашли уже в Англии.
Главный инспектор пожимает плечами.
– Запросто.
– Значит, ожидали неприятностей.
– Не исключено. Или просто с оружием им веселее. Ну что, переоденешься, и пойдем? Там еще один парень из Темз-хауса ждет тебя наверху.
– Саймон?
– Да.
– Конечно. Где переодеться?
– Там у нас пункт, – указывает он. – Буду через минуту.
На пункте Еве выдают тайвековый комбинезон, маску, перчатки и бахилы. Переодевшись, она чувствует, как ее переполняет ужас. Она видела множество фотографий с мест убийства, но никогда не имела дела с реальными трупами.
Но ей удается справиться, и теперь, стоя рядом с деловитым и невозмутимым Саймоном, она старается запомнить детали. Выпуклые сероватые края входных отверстий, тонкие следы почерневшей крови, отсутствующее выражение на лицах. Опустевший взгляд Кедрина направлен в потолок, он словно хмурится, пытаясь что-то вспомнить.
– Ты сделала все, что могла, – говорит Саймон.
Она качает головой.
– Я должна была настоять на своем. Прежде всего должна была принять правильное решение.
Он пожимает плечами.
– Ты заявила о своих опасениях. Но руководство их проигнорировало.
Она хочет ответить, но тут слышит свое имя: со стороны лестницы ее подзывает главный инспектор Херст.
– Думаю, тебе будет интересно. Джулия Фанин, двадцать шесть лет. Выехала из отеля рано утром. В постели не спали, но в номере осталась пустая сумка. Там сейчас работают криминалисты.
– Что говорят на ресепшене? – спрашивает Ева.
– Говорят, она красотка. Мы сейчас просматриваем записи с камер.
Еву вдруг наполняет темная уверенность. Она засовывает руку под тайвековый комбинезон и достает телефон. Находит снимок женщины в зале.
– Это может быть она?
Главный инспектор смотрит на нее с изумлением.
– Откуда это у тебя?
Ева начинает рассказывать о вчерашнем мероприятии, но тут у Херста звонит телефон, и он поднимает руку. Слушает и молча хмурится.
– Ладно, – говорит он. – Выяснилось, что кредитку, по которой она вчера зарегистрировалась, украли неделю назад в аэропорту Гатвик у настоящей Джулии Фанин. Но у нас есть отпечатки и, надеюсь, сумка даст нам ее ДНК, а кроме того, у нас скоро будут кадры с камер. Ты сможешь задержаться?
– Сколько потребуется. – Она переводит взгляд на Саймона. – Боюсь, с шопингом нам придется повременить.
После обеда Еву вызывают в Темз-хаус на совещание, где подробно расспрашивают, почему она решила не охранять Кедрина и почему изменила свое мнение, потом заслушивают ее рассказ о полицейском расследовании и в итоге отправляют в десятидневный отпуск. А дальше или разжалуют, или переведут, и то, что вопрос будет стоять именно так, – дело явно решенное.
Дома она не может найти себе места. У нее накопилась тысяча домашних дел – прибрать, передвинуть, протереть, разложить, – но она не может заставить себя взяться хоть за что-нибудь. Вместо этого совершает долгую, бесцельную прогулку по заснеженному Хэмпстед-Хиту, время от времени заглядывая в телефон. Она в двух словах описала Нико ситуацию, и он не приставал с расспросами, но Ева знает, что он задет и огорчен своей неспособностью ей помочь. То, что секретность работы в разведке – источник проблем в семейной жизни, она знала всегда, но ее потрясло, насколько разрушительным может быть результат. Насколько серьезно ее молчание может подорвать доверие между нею и Нико.
Еще в самом начале совместной жизни они пришли к согласию, что ее рабочее время принадлежит Темз-хаусу и секретной службе, а потом она возвращается к нему. То общее, что они делили друг с другом, близость вечерами и ночами, было неизмеримо важнее, чем то, что они разделить не могли.
Но убийство Кедрина, подобно токсину, отравляет все поры ее жизни. Сегодня ночью – вместо того чтобы скользнуть в постель под бок к Нико и заняться с ним любовью, залечивая возникшую днем трещину, – она допоздна сидит в Интернете, выискивая новую информацию по делу.
Воскресные газеты склоняют убийство на все лады. «Обсервер» намекает на возможную причастность Моссада, а «Санди Таймс» предполагает, что Кедрина могли ликвидировать по приказу Кремля, поскольку его фашистские словоизлияния стали беспокоить президента. Полиция же ограничилась голыми фактами. Разумеется, ни слова о том, что подозревается женщина. Однако в среду утром, как раз когда начал подрумяниваться тост – завтраки обычно готовил Нико, но сейчас он уже на работе, – Еве звонит главный инспектор Херст.
Анализ ДНК по волосам из сумки, экстренно проведенный криминалистами, выявил совпадение в британской базе данных. В Хитроу произведен арест. Не может ли Ева приехать в полицию в Паддингтон-Грин и помочь с идентификацией?
Ева соглашается, и тут, не успевает она положить трубку, срабатывает дымовой датчик. Схватив сгоревший тост салатными щипцами, она выбрасывает его в раковину, распахивает кухонное окно и тщетно пытается выключить сигнал, тыкая в датчик черенком веника. Я абсолютно не гожусь для всех этих домашних хлопот, мрачно думает она. Может, то, что я не беременна, только к лучшему. Хотя стоит ли полностью отметать такую вероятность, учитывая, как идут остальные дела?
Полицейский участок в Паддингтон-Грин – бесчеловечное, утилитарное здание с воздухом, пропитанным тревогой и затхлостью. Под первым этажом находится помещение особого режима, где содержат подозреваемых в терроризме. Серая комната для допросов освещена лампами дневного света, одну из стен почти целиком занимает одностороннее зеркало. Под ним сидят Ева и Херст, а напротив – задержанная. Это та женщина, которая была на выступлении Кедрина.
Ева ожидала, что, увидев ее, испытает неистовый триумф. Но вместо этого – как и в Конвей-Холле – она поражена ее красотой. Женщине около двадцати пяти, у нее овальное, широкоскулое лицо, обрамленное темными, глянцевыми, коротко стриженными волосами. Одета просто – в черные джинсы и серую футболку, которая демонстрирует ее тонкие руки и аккуратное тело с маленькой грудью. Она выглядит усталой и изрядно обескураженной, при этом не теряя изящества, и Ева вдруг осознает бесформенность своей толстовки с капюшоном и неухоженность волос.
Херст представляет себя и «коллегу из МВД», включает диктофон и зачитывает девушке – та отказалась от услуг адвоката – ее права. И, глядя на нее, Ева внезапно начинает понимать: что-то здесь не так. Эта женщина способна на убийство не более, чем она сама. Полицейское дело скоро развалится.
– Пожалуйста, назовите свое имя, – говорит Херст.
Женщина наклоняется к диктофону.
– Меня зовут Люси Дрейк.
– Ваш род занятий?
Она бросает взгляд на Еву. Ее глаза даже при свете люминесцентных ламп остаются ярко-изумрудными.
– Я актриса. Актриса и модель.
– И что привело вас в прошлую пятницу в «Вернон Отель» на Ред-Лайон-стрит?
Люси задумчиво изучает свои руки, сложенные на столе.
– Можно я начну сначала?
Сердце Евы обрывается – столь неожиданный и мощный удар нанесли полиции и ей лично, и все же она не может не восхититься элегантностью трюка.
Все началось, объясняет Люси, с того, что ее агенту позвонили. Клиент выдал себя за представителя продюсерской компании, снимающей цикл телефильмов о разных аспектах человеческого поведения. В этой связи они ищут уверенную в себе, привлекательную молодую актрису для участия в серии социальных экспериментов. Съемки будут вестись пять дней в Лондоне и Лос-Анжелесе, а отобранной кандидатке заплатят по четыре тысячи фунтов в сутки.
– Все это было немного невнятно, – говорит Люси. – Но, учитывая размер гонорара и возможность хорошо засветиться, я не очень волновалась. Поэтому в тот же день я села в метро «Квинз-Парк», где живу, и поехала на собеседование в отель «Сэйнт-Мартинс Лейн». Там были режиссер – Питер как-то-там, похоже, восточноевропеец – и оператор, который всех снимал на видео. Пришли еще несколько девушек, и нас вызывали по одной.
Когда дошла очередь до меня, Питер попросил разыграть с ним пару сцен. В первой сцене я регистрируюсь в отеле и должна немного влюбить в себя парня за стойкой, а во второй подхожу к лектору после выступления и практически соблазняю его. Идея обоих сценариев – в том, чтобы быть суперкокетливой, не производя впечатления шлюхи. Во всяком случае, я выложилась по полной, и, когда мы закончили, он попросил меня подождать внизу в кубинской чайной и заказать себе все, что захочу. Я так и сделала, и через сорок минут он спустился и сказал: «Поздравляю, я отсмотрел всех, ты принята».
В течение следующих двух дней Питер и Люси тщательно разбирали все, что ей предстоит сделать. С нее сняли мерки для одежды, которую она будет носить, и предупредили, что нужно строго придерживаться «костюма», ничего не менять и не добавлять. В пятницу после обеда она должна поселиться в «Вернон Отеле» под именем Джулии Фанин и взять с собой в номер дорожную сумку. Питер даст ей кредитную карту, которой она сможет пользоваться, и сумку, которую ей нельзя открывать ни при каких обстоятельствах.
Оставив сумку в комнате, ей следовало в Конвей-Холле – это за углом от отеля, на Ред-Лайон-сквер – купить билет на восемь вечера, на лекцию Виктора Кедрина. После лекции – установить с Кедриным личный контакт, очаровать его и обольстить, а потом договориться с ним о встрече в отеле поздно вечером. Затем – встретиться с Питером на углу, отдать ему ключ-карту от номера и на такси отправиться в Квинз-Парк домой.
Люси сказали, что на следующий день Питер заберет ее на машине рано утром, отвезет в Хитроу и посадит на самолет до Лос-Анджелеса. Там ее встретят, разместят в отеле и дадут указания по второй части съемок.
– Все так и получилось? – спрашивает Херст.
– Да. Он приехал около шести утра, дал обратный билет в первый класс, и к девяти я уже летела. В Лос-Анджелесе меня встретил шофер и отвез в отель «Шато Мармон», где я получила сообщение, что съемки отменили, но если я хочу, то могу там пожить. Так что я воспользовалась освободившимся временем и навестила некоторые актерские агентства, а вчера в полдень села на самолет до Хитроу. А там меня, м-м… арестовали. За убийство. Типа, сюрприз!
– В самом деле? – спрашивает Херст.
– Да. – Люси морщит нос и оглядывает комнату. – Слушайте, почему тут пахнет горелыми тостами?
Через час Ева и Херст стоят на ступеньках у заднего выхода из участка, наблюдая, как «БМВ» без опознавательных знаков отъезжает с парковки и направляется в Квинз-Парк. Херст курит. Когда «БМВ» проезжает мимо, Ева бросает последний взгляд на безупречный профиль с ее снимка в Конвей-Холле.
– Как думаешь, мы сможем получить приемлемое описание этого Питера? – спрашивает Ева.
– Вряд ли. Когда Люси выспится, мы, конечно, сделаем с ее помощью фоторобот, но я не питаю особых надежд. Все было слишком хорошо спланировано.
– А ты не думаешь, что она может быть хоть как-то замешана?
– Нет, не думаю. Разумеется, мы тщательно проверим ее историю, но я полагаю, что если она в чем-то и виновата, то только в наивности.
Ева кивает.
– Она так хотела, чтобы все это сбылось. Успешный кастинг, прорыв на телевидение…
– Да. – Херст топчет сигарету на влажном бетоне ступеньки. – Он разыграл ее что надо. И нас заодно.
Ева хмурится.
– А как, по-твоему, два волоса с головы Люси оказались в сумке, если она ее не открывала?
– Думаю, что Питер или кто-то из его людей взял волосы во время псевдокастинга – возможно, с ее расчески. А потом наша убийца подкладывает их в сумку, уже придя в отель вместо Люси. Теперь вопрос тебе. При чем тут Лос-Анджелес? Зачем заморачиваться и посылать девушку на край света, если она уже отыграла свою роль?
– Это просто, – отвечает Ева. – Им нужно было, чтобы к моменту, когда новость об убийстве появится на первых полосах, она оказалась вне игры. Они не могли допустить такой риск, ведь она могла все прочесть в Интернете или услышать по радио и сразу побежать в полицию со своей историей. Поэтому они убедились, что она улетела в Лос-Анджелес – в субботу в одиннадцать утра, как раз в то самое время, когда стало известно об убийстве. И это не только отрезает Люси от мира, но и создает прекрасный ложный след, давая настоящей убийце и ее команде уйму времени, чтобы все за собой подчистить и исчезнуть.
Херст кивает.
– А раз уж она поселилась в шикарном отеле на бульваре Сансет…
– То останется там на весь срок, именно так. Конечно, теоретически она может что-то услышать или увидеть про Кедрина, но это все – за тридевять земель. И ей ведь нужно еще пройтись по голливудским агентствам. Это занимает ее мысли в первую очередь.
– Ну а потом, когда у них уже все дело сделано, а у нас есть результаты ДНК, они преподносят ее нам на блюдечке. – Он качает головой. – Ты должна оценить их наглость.
– Да, но, как бы то ни было, эта женщина застрелила четырех иностранцев на нашей территории. Мы можем вернуться и еще раз посмотреть записи с камер?
– Разумеется.
Записи смонтированы в единый немой ролик. Люси в своей парке входит в вестибюль с дорожной сумкой в руках и регистрируется, намеки в языке ее тела очевидны. Люси выходит из лифта на четвертом этаже и направляется в номер 416. Люси выходит из отеля без сумки и с поднятым капюшоном.
– Так, стоп, – говорит Ева. – Это последний кадр с ней, согласен? С этого момента женщина в парке – наша убийца.
– Согласен, – отвечает Херст.
Он снижает скорость в шестнадцать раз. Бесконечно медленно, словно сквозь патоку, в отель входит фигура в капюшоне, машет размытой рукой в направлении стойки и исчезает из кадра. Ее лица не видно, как и на съемке в коридорах.
– Вот, смотри, она ставит жучок у кедринского номера, – говорит Херст. – Ей известно, что ее снимает камера, но ей наплевать, она знает, что мы не сможем ее разглядеть. Согласись, Ева, она превосходна.
– А на жучке или еще где-нибудь отпечатков не нашли?
– Смотри внимательнее. Хирургические перчатки.
– Вот
Херст поднимает бровь.
– Это хренова убийца, Гари, и ее делишки стоили мне работы. Я хочу ее, живой или мертвой.
– Удачи, – отвечает Херст.
Жиль Мерсье и его жена Анна-Лаура принимают гостей в своей квартире на авеню Клебер. Среди приглашенных – младший министр из Министерства внешней торговли, директор крупного французского хедж-фонда и исполнительный вице-президент одного из главных парижских аукционных домов. Учитывая состав компании, Жиль приложил немало усилий, чтобы все было как полагается. Доставлена еда из ресторана «Фуке» на Елисейских Полях, выбрано вино («Пулиньи-Монтраше 2005» и «От-Брион 1998») из его собственного, заботливо культивируемого погреба, тщательно отрегулирована приглушенность света ламп, направленных на шкафчик с часами в стиле ормолу и на два пейзажа трувильского побережья кисти Будена, в которых вице-президент-аукционист уже распознал подделки, сообщив об этом на ухо пришедшему с ним молодому другу.
Беседа между мужчинами течет в предсказуемом ключе. Мигранты, финансовая наивность социалистов, русские миллиардеры, из-за которых взлетели цены на летние дома в Валь-д’Изере и на Иль-де-Ре, предстоящий сезон в Опера. Их супруги и друг вице-президента тем временем обсуждают новую коллекцию от Фиби Фило, сказочные качества пижам Примарк, последний фильм с Райаном Гослингом и благотворительный бал, организуемый женой директора хедж-фонда.
Вилланель, приглашенная Анной-Лаурой для четности, умирает со скуки. Младший министр, чье колено уже пару раз слегка толкнуло ее под столом, расспрашивает о внутридневном трейдинге, и она отвечает уклончивыми общими фразами.
– Как там в Лондоне? – интересуется он. – Я туда летал в ноябре. Вы были очень заняты?
– Да, не работа, а просто убийство. Но там восхитительно. Заснеженный Гайд-парк. Рождественские огни, нарядные витрины…
– А вечерами? – он оставляет вопрос висеть в воздухе с намеком.
– Вечерами я читала и рано ложилась.
– Одна? В пижаме Примарк? – на сей раз к ее колену добралась уже его рука.
– Именно так. Боюсь, я довольно скучная девушка. Замужем за работой. Но можно спросить, кто делает вашей жене прически? Этот стиль слоями – он так ей идет.
Улыбка младшего министра тускнеет, а рука покидает ее колено. Тикают минуты, бокалы и тарелки опустошаются и снова наполняются, по кругу передаются сплетни из Елисейского дворца и пятидесятилетний арманьяк. Потом вечер наконец завершается, и гостям выносят их пальто.
– Пошли, – говорит Анна-Лаура, хватая Вилланель за руку. – Давай тоже свалим.
– Ты уверена? – шепчет Вилланель, поглядывая на Жиля, который закупоривает оставшиеся бутылки и дает указания представителям ресторана.
– Конечно, – шипит в ответ Анна-Лаура. – Если я сейчас не выберусь из этой квартиры, то заору на всю улицу. И посмотри на себя, ты такая нарядная. Едва ли я встречала девушку, более готовую к приключениям…
Через пять минут они уже мчатся вокруг Триумфальной арки в серебристом «Ауди» Вилланель. Ночь холодна и прозрачна, в воздухе искрятся крошечные снежинки. Крыша «Ауди» опущена, и из колонок гремит Элоиза Летисье.
– Куда мы едем? – кричит Вилланель, и морозный ветер при повороте на Елисейские Поля треплет ее волосы.
– Не важно, – торжественно отвечает Анна-Лаура. – Просто вперед.
Вилланель давит на газ, и две женщины с воплями и хохотом несутся в сияющую темноту парижской ночи.
В предпоследний день вынужденного отпуска Евы в почтовый ящик падает конверт с ее именем. На писчей бумаге – логотип клуба «Трэвеллерз» на Пэлл-Мэлле. Письмо без подписи, написано от руки наклонным почерком, коротко и по делу:
Ева перечитывает несколько раз. Бумага из клуба «Трэвеллерз» наводит на мысли о связях автора в спецслужбах или в Форин-офисе, а то, что письмо написали рукой и доставили ногами, указывает на разумное недоверие автора к электронной почте. Это, конечно, может быть розыгрыш, но кто станет заморачиваться?
На следующий день в половине десятого она оставляет Нико сидеть за кухонным столом среди моря проспектов и инструкций. Он оценивает стоимость и потенциальную выгоду превращения чердака в гидропонную мини-ферму с энергосберегающим светодиодным освещением для выращивания пекинской капусты и брокколи.
В офис «Би-Кью Оптикс» нужно входить с Тоттенхэм-Корт-роуд. Отметив это на выходе из метро «Гудж-стрит», Ева пересекает дорогу и, стоя у мебельного магазина «Хилз», минут пять наблюдает за зданием. Станция на первом этаже и офисы на втором облицованы коричневой глазурованной плиткой, на закоптелых верхних этажах – жилые помещения. Офисы третьего этажа выглядят бесхозными.
Но, когда она нажимает на кнопку у входа, в ту же секунду звучит ответное жужжание. Лестница ведет на второй этаж к штаб-квартире рекрутингового агентства, а дальше сужается. Дверь в офис «Би-Кью Оптикс» приоткрыта внутрь. Чувствуя себя немного глупо, Ева толкает ее и тут же отступает назад. Сначала ничего не происходит, но потом в пыльном свете возникает высокая фигура в пальто.
– Мисс Поластри? Благодарю вас за визит.
– Миссис. А вы?..
– Ричард Эдвардс, миссис Поластри. Приношу свои извинения.
Ева, ошеломленная, узнает его. Это бывший глава московской резидентуры, а ныне шеф русского отдела МИ-6, реально крупная личность в мире разведки.
– И прошу простить за этот шпионский роман.
Она смущенно качает головой.
– Проходите, садитесь.
Она внутри. В офисе пыльно и нет отопления, окна почти непрозрачные от грязи. Из мебели – лишь престарелый стальной столик с двумя картонными стаканами кофе из «Косты» и пара складных стульев в ржавых шрамах.
– С молоком, без сахара – я угадал?
– Спасибо, отлично. – Она делает глоток.
– Мне стало известно о вашей ситуации в Темз-хаусе, миссис Поластри.
– Можно просто Ева.
Он кивает. В тусклом свете из окна его взгляд кажется суровым.
– Позвольте сразу к делу. На вас возлагают ответственность за то, что не удалось предотвратить гибель Виктора Кедрина от рук неизвестной женщины. Сначала вы решили не запрашивать у полиции охрану для Кедрина, потом передумали, но ваше решение было заблокировано. Верно?
Ева кивает.
– В общих чертах все так.
– По моей информации – и тут вам придется поверить на слово, – дело вовсе не в отсутствии административной гибкости или проблемах с бюджетом. В Темз-хаусе – и даже на Воксхолл-Кросс[5] – некоторые силы были твердо настроены оставить Кедрина без охраны.
Она смотрит на него с изумлением.
– Вы имеете в виду, что офицеры спецслужб устроили заговор, чтобы содействовать его убийству?
– Типа того.
– Но… зачем?
– Если в двух словах: не знаю. Но определенно в ход пошло некоторое давление. Вопрос ли это идеологии, коррупции, или же связано с тем, что русские называют
– То есть вы думаете, что здесь замешана некая прозападная, продемократическая группа?
– Не обязательно. Это запросто может оказаться какая-нибудь ультраправая группировка со своими целями и методами. – Он разглядывает поток машин на Тоттенхэм-Корт-роуд. – На прошлой неделе – через… давайте назовем это «сеть старых шпионов» – мне удалось поговорить с русским министром иностранных дел. Я пообещал ему найти киллера, поскольку Кедрин убит на британской территории. Он принял обещание, но дал недвусмысленно понять, что до той поры между нашими странами будет сохраняться состояние дипломатической враждебности.
Он поворачивается.
– Ева, я хочу, чтобы вы завтра с утра отправились в Темз-хаус и подали в отставку, которую примут. Чтобы после этого вы работали на меня. Но не на Воксхолл-Кросс, а в этом офисе, который, похоже, в нашем распоряжении. Вы будете получать зарплату начальника отдела разведслужбы, у вас будут заместитель и полное техническое сопровождение. Ваша миссия, для достижения которой вы будете располагать всеми необходимыми средствами, – установить личность убийцы Виктора Кедрина. Вам нельзя обсуждать это ни с кем, кроме членов вашей команды, а отчитываться вы будете только передо мной. Если понадобится дополнительный персонал – для слежки, вооруженной поддержки, – эти вопросы нужно решать только через меня. Фактически вы будете работать как на вражеской территории. По «московским правилам».
Мысли в голове у Евы мечутся, отскакивая рикошетом.
– Но почему я? – спрашивает она. – Конечно, у меня…
– Отвечу в лоб: вы единственный известный мне человек, о котором я наверняка знаю, что он не скомпрометирован. Мне неведомо, насколько далеко расползлась гниль. Но я тщательно изучил ваше дело и пришел к выводу, что вы созрели для такой задачи.
– Спасибо.
– Не благодарите. Это будет трудно и опасно. Кем бы ни оказалась киллерша – а в последние пару лет просачивалась информация, что некоторые убийства в международных высоких кругах совершила женщина, – она глубоко окопалась и очень, очень хорошо защищена. Если вы возьметесь, вам придется сделать так же. Глубоко окопаться. – Он оглядывает холодную комнату с голыми стенами. – Зима обещает быть долгой.
Ева стоит неподвижно. Она испытывает головокружительное ощущение, что мир вокруг замедлился. Несколько секунд густой тишины.
– Я возьмусь, – говорит она. – Выслежу ее. Во что бы то ни стало.
Ричард Эдвардс кивает. Протягивает ей руку. И Ева понимает, что жизнь никогда не станет прежней.
Когда Жир-Панда покидает полосатое от дождя здание на Датун-роуд, уже почти семь вечера. Июнь в Шанхае – сезон удушающей влажности и постоянных ливней. Дороги и мостовые сверкают, легковушки и грузовики проносятся с шипением, вибрируя от выхлопа, а от мокрого тармакадама волнами подымается тепло. Жир-Панда не юноша, да и отнюдь не атлет, и его рубашка вскоре прилипает к спине от пота.
Но день прошел удачно. Вместе со своей группой «Белый дракон» они совершили успешную фишинг-атаку на белорусскую компанию «Толочин Аэроспейс» и занялись вполне приятным делом – выкачиванием баз данных, паролей и проектных файлов, да и просто играми с самой секретной ее информацией.
За восемь лет своего существования «Белый дракон» атаковал около ста пятидесяти военных и корпоративных целей. Поначалу – в США, но в последнее время – в России и Беларуси. Как и большинство их жертв, «Толочин» оказал лишь видимость сопротивления. Неделю назад один из работников младшего дивизиона компании получил по электронной почте письмо – якобы от директора по безопасности, – где ему предлагали кликнуть по ссылке и получить информацию о новой сетевой защите. На самом же деле через эту ссылку в компьютер сотрудника попал загрузчик ZeroT – созданный Жир-Пандой инструмент удаленного доступа, дающий его команде контроль над рабочими файлами «Толочина».
Поскольку файлы связаны с засекреченными проектами реактивных истребителей, они будут представлять особый интерес для пекинского начальства Жир-Панды. Ведь «Белый дракон» – это не просто бестолковая хулиганствующая группа хакеров и анархистов, как думают некоторые. Это элитное киберподразделение Народно-освободительной армии Китая, занятое прицельными атаками на иностранные корпорации, системы военной разведки и инфраструктуру. Безликое здание на Датун-роуд оснащено высокоскоростными волоконно-оптическими линиями и мощными серверами с отказоустойчивым кондиционированным оборудованием. Руководитель группы, известный как Жир-Панда, на самом деле – подполковник Чжан Лэй, и именно он дал название группе. В китайской символике лунно-белый дракон воплощает свирепую сверхъестественную силу. Знамение смерти. Предостережение.
Не обращая внимания на толпы спешащих домой рабочих и липкую жару, Жир-Панда неторопливо шагает сквозь предвечернюю дымку района Пудун, с восхищением глядя на элитные небоскребы: на парящую в вышине стеклянную колонну Шанхайской башни, на серебристо-голубой клин Всемирного финансового центра, на огромную, похожую на пагоду башню Цзинь Мао. С уровня земли, где в мусорных баках роются нищие, этот пейзаж выглядит не столь эффектно, но какое Жир-Панде до этого дело?
Он во многих отношениях одаренный и даже гениальный человек. Вне всяких сомнений, он смертельно опасный кибервоин. Но именно успехи Жир-Панды и заставили его совершить фатальную стратегическую ошибку: он недооценил врага. Пока его группа рылась в интеллектуальной собственности иностранных корпораций, пересылая в Пекин терабайты секретных данных, мировые разведцентры и частные службы безопасности тоже не сидели сложа руки. Их аналитики накапливали собственные данные: идентифицировали IP-адреса, декомпилировали и изучали коды хакерских программ «Белого дракона», отслеживали каждый клик.
Собранная информация – включая данные о Жир-Панде и членах его команды – пошла вверх по инстанциям. Ни Запад, ни Россия пока не решались идти на конфронтацию с Пекином на правительственном уровне и впрямую обвинять Народно-освободительную армию в санкционированной государством краже информации – это привело бы к дипломатической катастрофе. Но нашлись те, кого все эти деликатные моменты заботили в меньшей мере. Грабительская деятельность «Белого дракона» уже обошлась его жертвам в миллиарды долларов, и некая группа лиц, чья коллективная власть превосходила любое правительство, решила, что пришло время этим заняться.
Две недели назад на совещании Двенадцати в частном прибрежном поместье в Дартмуте, штат Массачусетс, подполковник Чжан Лэй стал объектом голосования. Все рыбки в черном бархатном кисете оказались красными.
Неделю назад в Шанхай прилетела Вилланель.
Сквозь толпы людей и дизельные выхлопы Пудуна Жир-Панда продолжает путь к паромному причалу на Дунчан-роуд. Когда-то его обучали технике ухода от слежки, но с тех пор, как он в последний раз упражнялся всерьез, прошли годы. Он на своей территории, а его враги – на других континентах, это всего лишь мерцающие имена пользователей за прозрачными паролями. Ему никогда даже в голову не приходило, что его деятельность может иметь смертельные последствия.
Возможно, именно поэтому, уже ступая на паром, он не замечает в паре метров позади себя молодого человека в деловом костюме – тот вел его от самого офиса и сейчас, кратко сообщив что-то в телефон, исчезает в сутолоке Дунчан-роуд. А может, это потому, что мысли подполковника Чжан Лэя витают совсем в другом месте. Дело в том, что у этого принца кибершпионажа есть особая тайна, о которой не известно никому из коллег. И эта тайна – по мере того как паром разрезает носом грязные потоки реки Хуанпу – заряжает его темным трепетом предвкушения.
Он смотрит вперед, перед ним – украшенная подсветкой панорама Бунда, километровой набережной с достопримечательностями старого Шанхая, но он ее не видит. Его взгляд без всякого интереса скользит по бывшим банкам и торговым домам. Эти памятники колониального прошлого сегодня превратились в роскошные отели, рестораны и клубы, места развлечений богатых туристов и финансовой элиты. Но его пункт назначения расположен не за их позолоченными фасадами.
Сойдя с парома на пристани Южный Бунд, Жир-Панда бегло оглядывается по сторонам, но вновь не замечает соглядатая, докладывающего в телефон о его маршруте. На сей раз это молодая женщина в гостиничной униформе. Через пятнадцать минут он оставляет Бунд позади и спешит по узким, запутанным улочкам Старого города. Забитый туристами и покупателями, благоухающий мопедными выхлопами и жирными запахами стритфуда, этот район полностью лишен монументального величия Бунда. Над тесными переулками висят бельевые веревки и петли электрошнуров, палатки с сидящими на корточках продавщицами доверху завалены сырым от дождя товаром, мелкие лавки за бамбуковыми навесами предлагают псевдоантиквариат и старомодные календари с девочками. Когда Жир-Панда поворачивает за угол, сутенер на скутере жестом указывает на тускло освещенную нишу, где рядами, ожидая и перешептываясь, сидят юные проститутки.
Жир-Панда ускоряет шаг, его сердце колотится, он спешно проходит мимо всех искушений. Его цель – трехэтажное угловое здание на Данфэн-роуд. У входа он набирает четырехзначный код. Внутри, за стойкой регистратуры, женщина средних лет. В неподвижности ее улыбки – следы интенсивной работы челюстно-лицевого хирурга.
– Господин Люн, – оживленно произносит она, заглядывая в лэптоп. – Пожалуйста, проходите наверх. – Ей известно, что Люн – не настоящее имя, и он это знает, но в доме на Данфэн-роуд свой этикет.
Второй этаж отведен для более-менее традиционных сексуальных утех. По пути он мельком видит приоткрывшуюся дверную щель, а за ней – розовую комнату и девушку в кукольной ночной рубашке.
Третий этаж куда более специализированный. Жир-Панду встречает неулыбчивая молодая женщина в накрахмаленном бело-зеленом хирургическом форменном халате с юбкой, в такой же шапочке, пришпиленной к зачесанным наверх волосам, медицинской маске и прозрачном, шуршащем при ходьбе пластиковом переднике. От нее пахнет какой-то терпкой дезинфекцией. На нагрудном бейджике имя – медсестра Ву.
– Ты опоздал, – ледяным голосом произносит она.
– Извините, – шепчет Жир-Панда. Он уже весь трепещет от возбуждения.
Хмурясь, медсестра Ву ведет его в комнату, где доминируют медицинская каталка, несколько мониторов и прибор искусственной вентиляции легких. В свете потолочного плафона на алюминиевых подносах тускло поблескивает комплект скальпелей, подъемников и других хирургических инструментов.
– Раздевайся и ложись, – приказывает она, указывая на розовый больничный халат. Халат едва достает до мясистых бедер Жир-Панды, и, когда он, с незащищенными гениталиями, занимает свое место на каталке, его охватывает чувство глубокой, волнующей уязвимости.
Начав с рук, сестра Ву принимается обматывать Жир-Панду марлей и ремнями на липучках, затягивая манжеты вокруг его грудной клетки, бедер и лодыжек до полной обездвиженности. Последняя манжета опоясывает горло, и, когда застегнуты все ремешки, она накрывает его нос и рот черной резиновой кислородной маской. Теперь его дыхание становится слышимым – поверхностное, возбужденное шипение.
– Ты понимаешь, что все это делается для твоего блага? – говорит сестра Ву. – Некоторые процедуры, в которых ты нуждаешься, инвазивны и могут оказаться болезненными.
Жир-Панда ухитряется выдавить из-под маски слабый стон. Его панический взгляд мечется из стороны в сторону. На какой-то миг в нескольких дюймах от его лица пластиковый передник сестры Ву отходит вперед, и полы ее халата раздвигаются, приоткрывая пухлую промежность в практичных – возможно, армейских – трусах.
– Итак! – говорит она, и он слышит щелчок латексных перчаток. – Нужно полностью опорожнить мочевой пузырь. Поэтому я сейчас тебя побрею и поставлю катетер.
Жир-Панда слышит, как бежит вода, чувствует, как поднимается жар в крови, пока она мылит ему лобок и выскребает его хирургической бритвой. Вскоре его пенис начинает подниматься и дергаться, как марионетка. Отложив бритву, сестра Ву с задумчивым взглядом над трехслойной маской берет с подноса щипцы с фиксатором. Подержав щипцы пару секунд перед его лицом, она вжимает их острые зубы в основание его мошонки. Жир-Панда взирает на нее с благоговением, слезы боли струятся по его щекам. И вновь – будто бы совершенно случайно – ему дозволяют мимолетно увидеть пухлый лобок сестры Ву. Он слышит звон металла, чувствует, как поднялись щипцы, и через миг жаркий огонь проносится между мошонкой и анусом.
– Смотри, что ты меня заставляешь делать, – сердито шепчет сестра Ву, демонстрируя скальпель с красноватыми каплями на лезвии. – Сейчас мне придется это зашить.
Разорвав стерильный пакет, она достает из него мононить и принимается за работу. От первого прохода иглы у Жир-Панды перехватывает дыхание, и по мере того, как медсестра Ву плотнее затягивает хирургический узел, он начинает вздрагивать от неконтролируемого наслаждения. Неодобрительно глядя на такую наглость, сестра Ву берет из почкообразного лотка со льдом хромированный зонд и с силой вгоняет его в прямую кишку Жир-Панды. Он закрывает глаза. Теперь он в зоне, в том месте, где ужас и экстаз сливаются в темной, вихрящейся волне.
И тут неожиданно, беззвучно сестра Ву исчезает. Жир-Панда сонно вращает глазами, окидывая взором ограниченное поле зрения, в которое вдруг вплывает какая-то совсем иная фигура. Как и сестра Ву, она одета в хирургическую форму, шапочку, маску и перчатки. Но глаза, глядящие на Жир-Панду, – отнюдь не янтарно-карие. Они морозно-серые, цвета русской зимы.
Жир-Панда разглядывает ее со смутным изумлением. Новый участник – непредвиденное отклонение от сценария.
– Боюсь, дело приняло серьезный оборот, – говорит она по-английски. – Поэтому вызвали меня.
В глазах Жир-Панды сияет робкое предвкушение. Белая женщина-хирург. Клиника превзошла себя.
Вилланель видит по его лицу, что он понял. Да она и не сомневалась ни на миг, что человек, который уже без малого десять лет занят чтением секретных документов международных корпораций, английский знает неплохо. Из стоящего у ее ног пакета она вынимает алюминиевый цилиндр – всего девять дюймов в длину. Отсоединив шланг резиновой маски Жир-Панды от кислородного баллона, она подключает его к цилиндру.
Чистая окись углерода не обладает ни запахом, ни вкусом. Гемоглобин в человеческом организме не отличает ее от кислорода. Когда первая порция холодного угарного газа попадает в ноздри Жир-Панды, он чувствует, как нити реальности начинают расползаться. Через двадцать секунд его дыхание останавливается.
Убедившись, что он мертв, Вилланель возвращает шланг на место. Когда речь идет о профессионале такого уровня, как подполковник Чжан Лэй, вскрытие, несомненно, будет проведено тщательнейшим образом, и истинную причину его смерти установят довольно быстро, но посеять пару зерен путаницы не помешает.
Присев на колени, Вилланель изучает распростертую на полу сестру Ву. Когда она зажала молодой женщине рот рукой в латексной перчатке и вколола тщательно отмеренную дозу эторфина, та, прежде чем вырубиться, успела еле слышно удивленно мяукнуть. Уже прошло несколько минут, а ее лицо остается изумленным; она очнется через полчаса.
Последний штрих художника: Вилланель снимает с сестры Ву трусы и кладет их на голову Жир-Панды. Затем достает дешевый мобильник, купленный за наличку пару часов назад, и фотографирует его с разных сторон, выбирая ракурсы понепригляднее. Последним кликом фотографии с уже заготовленным комментарием рассылаются на полдюжины адресов – самым влиятельным китайским блогерам и диссидентам. По крайней мере, эту историю китайский истеблишмент замять не сможет.
Если во всех борделях мира и есть какое-то общее правило, то оно гласит: входящие клиенты не должны сталкиваться с уходящими. В доме на Данфэн-роуд к выходу ведет задняя лестница, и Вилланель, переодевшись, пользуется именно ею. На улицах влажно, там до сих пор полно туристов и прогуливающихся семейств, и никому нет дела до молодой европейской женщины в бейсболке с рюкзачком за спиной. Потом под давлением – а в ближайшие дни и недели на улочках и в переулках Старого города зададут много неудобных вопросов – пара свидетелей припомнят, что на бейсболке был логотип команды «Нью-Йорк Янкиз» и что темно-русые волосы женщины были собраны в хвост, а затем все эти смутные впечатления выльются в молву: подозреваемая – американка. Но, к сильному огорчению разведки и полиции, ее лица не вспомнит никто.
Десятиминутной прогулки достаточно, чтобы избавиться от телефона, батареи и сим-карты – они обретают покой в мусорных баках разных ресторанов. Халат, перчатки, маска и шапочка вместе с газовым цилиндром в авоське с камнями отправляются на дно реки Хуанпу.
Через пару часов Вилланель лежит в ванне с декоративными ножками – квартира на десятом этаже в элитном квартале «Шанхайская французская концессия» – и размышляет о сегодняшнем убийстве. Вода благоухает экстрактом стефанотиса, стены – нефритового цвета, шелковые занавески волнует легкий бриз.
Как всегда в таких ситуациях, поток ее эмоций то нарастает, то спадает. Она удовлетворена удачно сделанной работой. Тщательное предварительное изучение, изобретательное планирование, и – чистое бесшумное убийство. Смог бы кто-нибудь еще убрать Жир-Панду столь же стильно, столь же гладко и легко? Она мысленно проигрывает его последние секунды. Изумление в глазах, когда их взгляды встречаются. И вслед за этим – любопытство, затем понимание и принятие, когда он уже начинает отплывать в бездонные глубины.
Еще она довольна своей ролью. Пьянящее чувство – стоять в неподвижном центре вращающегося мира, осознавая, что ты – орудие судьбы. Видеть, что ты не проклята, а напротив, одарена грозной силой, – неплохая компенсация за годы лютых унижений, прожитые под именем Оксаны Воронцовой.
Однако одно унижение тех лет она переживает по-прежнему остро: момент, когда ее отвергла школьная француженка Анна Ивановна Леонова. Одинокая женщина под тридцать, Леонова буквально боготворила рано развившиеся языковые способности проблемной ученицы и, не обращая внимания на грубость и испорченность Оксаны, была полна решимости раскрыть ей глаза на мир за серыми пределами Перми. По выходным они встречались у Анны в ее крошечной квартирке, обсуждая Колетт и Франсуазу Саган, а однажды – в тот памятный вечер – ходили в театр имени Чайковского на оперу «Манон Леско».
Оксану озадачивало ее внимание. Никто и никогда не уделял ей столько времени. Она сознавала, что Анна Ивановна дарит ей нечто бескорыстное, близкое к любви. Умом Оксана понимала это чувство, но отдавала себе отчет, что сама на него не способна. Физическое влечение – другое дело, и она ночи напролет проводила без сна, мучимая голым вожделением к своей учительнице, но даже это чувство умела выразить лишь угрюмым пустым взглядом.
Не то чтобы Оксана в подростковом возрасте была неопытна в сексе. Ей уже довелось познать и мужчин, и женщин, и она с легкостью манипулировала и теми, и другими. Но с Анной она мечтала о пиршестве чувств, о чем-то гораздо большем, чем послепивная возня за баром «Молотов» или жесткий язык охранницы из ЦУМа, которая, поймав ее за кражей, повела в туалет и там в обмен на молчание зарылась лицом между Оксаниными бедрами.
Она попробовала – лишь однажды – зайти дальше. Это было в тот вечер, когда они ходили на «Манон Леско». Они сидели на последнем ряду балкона, и Оксана склонила голову к плечу учительницы. Когда Анна в ответ обняла Оксану, у той от наплыва эмоций перехватило дыхание.
Под плывущую вокруг музыку Пуччини Оксана протянула руку и положила ладонь на грудь Анны. Та мягко, но решительно ее убрала и, когда через мгновение Оксана вернула ладонь на место, повторила жест с той же решительностью. В эту игру Оксана мысленно играла много раз.
– Прекрати, – спокойно сказала Анна.
– Я тебе не нравлюсь? – прошептала Оксана.
Учительница вздохнула.
– Оксана, разумеется, ты мне нравишься. Но это не значит…
– Не значит что? – Она приоткрыла губы, в полумраке ища взглядом губы Анны.
– Не значит…
– Тогда пошла ты на х… вместе со своей гребаной оперой, – прошипела Оксана, не сдерживая рвавшийся наружу гнев. Она встала и, спотыкаясь, побрела к выходу, потом сбежала по лестнице и выскочила на улицу. Город стоял залитый ночными огнями цвета серы, в свете фар на Коммунистической улице кружился снегопад. Мороз пробирал до костей, и Оксана поняла, что забыла в театре куртку.
Но от гнева ей было наплевать на все. Почему Анна Ивановна ее не хочет? Вся эта культура – конечно, хорошо, но от Анны ей нужно больше. Ей нужно видеть желание в глазах. Видеть, как все, что дает ей власть над Оксаной – ее доброта, ее терпение, ее хреновое
Но Анна воспротивилась этому преображению. А ведь она чувствовала в точности то же самое – и Оксана это знала, ведь она ощутила, как под ее рукой трепещет сердце женщины. Это было нестерпимо, непереносимо. И там, у ступеней театра, засунув руку в джинсы, она стояла, пытаясь выдохнуть из себя все свое отчаяние, пока ее колени бессильно не опустились на покрытый льдом тротуар.
Анна простила ей историю в театре, но Оксана Анну так и не смогла простить до конца, и в ее чувствах к учительнице появился нездоровый, злой оттенок.
Ситуация достигла развязки, когда Анну изнасиловали. Вооружившись отцовским боевым ножом, Оксана заманила Романа Никонова в лесополосу и там все сделала как надо. Правда, Никонов выжил, а это не входило в ее планы, но в остальном все прошло идеально.
Оксану никто не допрашивал, а сама она хоть и предпочла бы, чтобы жертва умерла от шока и потери крови, но все равно осталась удовлетворена тем, что Никонов теперь до конца дней будет мочиться через трубку. Все это она и поведала Анне, положив к ее ногам свой рассказ, как кошка, притащившая домой задушенную птицу.
Реакция Анны разнесла вдребезги весь Оксанин мир. Она надеялась на благодарность, на восхищение, на глубокую признательность. Вместо этого учительница молча смотрела на нее взглядом, исполненным льда и ужаса. Мысль об условиях, с которыми Оксана столкнется в женской тюрьме, сказала она, это единственное, что удерживает ее от немедленного звонка в милицию. Она будет молчать, но не желает больше никогда ни видеть Оксану, ни слышать.
Подобная несправедливость, мучительнейшее чувство утраты – все это привело Оксану на грань самоубийства. Она хотела взять отцовский «макаров», прийти к Анне домой и там пустить себе пулю в лоб. Залить эту маленькую квартирку на Комсомольском проспекте кровью и мозгами. Но сперва, пожалуй, ее поиметь: девятимиллиметровое автоматическое оружие – весьма убедительный аксессуар для соблазнения.
Но в итоге Оксана так ничего и не сделала. А та ее часть, которая столь отчаянно жаждала, чтобы Анна принадлежала ей, попросту отмерла.
Нежась в душистой ванне шанхайской квартиры, Вилланель ощущает, как душевный подъем отступает перед встречной волной меланхолии. Она поворачивает голову к окну, к внушительному контуру зеркального стекла, обрамляющему свет предсумеречного заката и крыши Французской концессии, и задумчиво покусывает верхнюю губу. На окне стоит ваза Лалик с белыми пионами – их мягкие лепестки напоминают об объятиях.
Она знает, что надо залечь на дно и не высовываться, что отправляться на охоту за сексом – тем более сегодня – безрассудство. Но и этот внутренний голод ей знаком. И его хватка будет лишь усиливаться. Окутанная паром, она выходит из ванны и стоит, обнаженная, у окна, размышляя, какое море возможностей лежит перед ней.
Уже за полночь она входит в клуб «Аквариум». Он расположен в подвальном помещении бывшего частного банка в северной части Бунда, и доступ сюда открыт только по личным приглашениям. Об «Аквариуме» Вилланель узнала от жены одного японского девелопера, с которой познакомилась в спа-салоне «Пенинсула» в районе Хуанпу. Миссис Накамура, стильная, словоохотливая женщина, объяснила Вилланель, что обычно приходит в клуб по пятницам. «И одна прихожу чаще, чем с мужем», – добавила она, многозначительно скосив взгляд.
Само собой, человеку на входе знакомо имя Микки Накамуры. Он ведет Вилланель через внутреннюю дверь к винтовой лестнице, вьющейся вниз, в просторный тускло освещенный подземный зал. Там людно, оживленный гул голосов накладывается на приглушенную пульсацию музыки.
Несколько мгновений Вилланель стоит у подножия лестницы, оглядываясь по сторонам. Самая поразительная деталь интерьера – стеклянная стена от пола да потолка метров, наверное, десяти в длину. Светящееся синее пространство внутри стены вдруг затемняет движущаяся тень, за ней – другая, и до Вилланель доходит, что перед ней – акулий аквариум. Мимо скользят рифовые и молотоголовые акулы, а подводная подсветка придает их туловищам полуматовый блеск.
Завороженная Вилланель пробирается поближе. В клубе стоит запах богатства – пьянящая смесь красного жасмина, фимиама и тел, надушенных авторским парфюмом. За стеклом в поле зрения вплывает тигровая акула и пронзает Вилланель пустым, безразличным взглядом.
– Мертвые глаза, – говорит материализовавшаяся сбоку Микки Накамура. – У меня очень много знакомых мужчин с похожим взглядом.
– Не у тебя одной, – отвечает Вилланель. – Да и женщин тоже.
Микки улыбается.
– Рада, что ты пришла, – полушепчет она, проводя пальцем по черному шелковому ципао Вилланель. – Это же Вивьен Там, да? Какая прелесть.
Вилланель повторяет улыбку Микки и делает комплименты ее наряду. Одновременно она проводит визуальную проверку безопасности, изучая, нет ли в клубе чего-нибудь или кого-нибудь лишнего. Неопределенной фигуры в тени. Глаз, слишком быстро отводящих взгляд. Лица, которое не вписывается в общий фон.
Ее внимание привлекает гибкая фигура в белом топике и мини-юбке. Проследив за взглядом Вилланель, Микки вздыхает.
– Да, знаю, о чем ты сейчас думаешь. Кто привел сюда крокодила?
– Симпатичная девочка, – говорит Вилланель.
– Девочка? Разве что в некотором роде. Это Джейни Чоу, один из трансвеститов Элис Мао.
– Кто такая Элис Мао?
– Хозяйка клуба. Точнее, хозяйка всего этого дома. Одна из самых богатых женщин Шанхая, хорошо поднялась на проституции.
– Несомненно, деловая женщина.
– Можно и так сказать. По крайней мере, отношения с ней лучше не портить. Позволь мне тебя угостить. Арбузный мартини здесь просто фантастический.
– Крепость у него наверняка тоже фантастическая.
– Расслабься, дорогая, – отвечает Микки. – Получай
Когда она отходит к компании у барной стойки в стиле ар-деко, за которой элегантный юноша смешивает коктейли, Вилланель позволяет себе стать объектом внимания группы жестикулирующих молодых китайцев, в чьих костюмах каждая ниточка – дизайнерская.
– Вряд ли у тебя есть то, что им нужно, – произносит мягкий голос сбоку. – Зато я могу дать то, что хочешь
Вилланель встречает направленный снизу вверх взгляд хорошеньких глазок Джейни Чоу.
– И что же это?
– Весь спектр женской любви. Поцелуи в губы, ласки ртом, море секса, а после я тебе вкусно приготовлю.
– Пожалуй, не сегодня. Это был убийственный день.
Джейни наклоняется ближе, Вилланель чувствует запах жасмина в ее волосах.
– У меня крабы, – шепчет она.
Вилланель приподнимает бровь.
– Нет, глупышка! В холодильнике, а не в моем дамском садике! Волосяные крабы. Жутко дорогие.
Появляется Микки с двумя полными до краев бокалами мартини и вручает один Вилланель, демонстративно игнорируя Джейни.
– Хочу познакомить тебя с одним человеком, – говорит она, уводя Вилланель под руку.
– Что за волосяные крабы?
– Местный деликатес, – отвечает Микки. – В отличие от этой мелкой шлюшки.
Она представляет Вилланель симпатичному молодому малайцу в костюме из легкой креповой ткани.
– Это Говард, – говорит она, явно волнуясь, одобрит ли его Вилланель. – Говард, знакомься, это Астрид.
Они жмут друг другу руки; Вилланель сейчас использует эту легенду. Астрид Фекан, двадцать семь лет, ведет колонку во франкоязычном инвестиционном бюллетене «Билэн21». Легенда, как и все предыдущие, составлена тщательнейшим образом. Если кто-то решит найти мадемуазель Фекан в Интернете, то обнаружит, что она уже два года работает пишущим редактором в «Билэн21» и специализируется на нефтяных фьючерсах.
Но Говард слишком занят щедрыми комплиментами в адрес Микки, чтобы отвлекаться на частности.
– Фуксия! – произносит он с придыханием и делает шаг назад, чтобы восхититься ее коктейльным платьем от Эрве Лежер. – Идеальный для тебя цвет.
Про себя Вилланель отмечает, что для Микки фуксия – полная катастрофа. На этом фоне Микки с ее лицом цвета бледной слоновой кости по возрасту приближается к матери Говарда. Но, может, ему как раз такое и нравится.
– А чем занимаетесь вы? – спрашивает Вилланель. – Индустрия моды?
– Не совсем. У меня концептуальный спа-салон в Синьтианди.
– Это рай, – вздыхает Микки. – Там есть сад камней, ледяной фонтан на воде «Эвиан» и буддийские монахи, чтобы прочистить чакры и сделать прическу.
– Какой кайф! У меня все чакры наверняка забиты насмерть.
– Ну что ж, – улыбается Говард. – Тогда вам к нам.
При первой удобной возможности Вилланель оставляет их наедине. Бродя по залу с бокалом в руке, она в итоге вновь оказывается лицом к лицу с акулами. И – спустя пару секунд – с Джейни Чоу.
– Пойдем, – говорит Джейни, ее черты в лунном свечении аквариума смягчились. – С тобой кое-кто хочет познакомиться.
– Кто?
– Пойдем. – Она тонкой ладонью берет Вилланель за руку.
В тускло освещенном алькове сидит женщина, она листает сообщения в телефоне. У нее евроазиатская внешность, а когда она поднимает взгляд, небрежным взмахом руки отсылая Джейни, Вилланель видит ее глаза – стеклянно-зеленые, почти бесцветные.
– Джейни права, – произносит женщина. – Ты красавица. Присядешь?
Вилланель наклоняет голову в знак согласия. По собственническим манерам женщины она угадывает в ней Элис Мао.
– Как тебе мой клуб?
– Здесь… нескучно. Видно, что тут всякое происходит.
– Всякое, это точно. – В стеклянно-зеленых глазах мелькает веселая нотка. – Хочешь чаю? По моему опыту, одного такого мартини вполне достаточно.
– Было бы прекрасно. Кстати, меня зовут Астрид.
– Тебе идет это имя. А меня, как ты знаешь, зовут Элис. Чем занимаешься, Астрид?
– Финансовым прогнозированием. Пишу в инвестиционный бюллетень.
Элис хмурится.
– И это твое занятие?
– Да, – Вилланель выдерживает ее взгляд. – Именно так.
– Я в свое время повидала финансистов, Астрид, и ни один из них не напоминал тебя даже отдаленно.
– Кого же я напоминаю?
– Из нашего краткого общения я бы решила, что ты, скорее, вроде меня.
Вилланель улыбается – спокойное уважение Элис наполняет ее вены. Что-то в чертах этой женщины – то, как тугая линия ее скулы смягчается, переходя в изгиб подбородка, – волнует ее. Она знает, что подобные чувства опасны, но бывают времена, когда ей уже невмоготу от секретности и почти звериной осторожности, с которыми она живет каждую минуту.
Элис бросает взгляд на телефон. Потом встает: на ее полуночно-синем платье переливается то же подводное свечение, что и на акулах.
– Идем.
Она через дверь ведет Вилланель к лифту. Шум и музыка постепенно затихают, потом – головокружительный подъем, и Вилланель вслед за Элис входит в квартиру на самом верху, с тем же тусклым освещением, что и в клубе. Покрытая сусальным золотом створчатая ширма, в сумраке на стенах – современная живопись, но эффектное пространство окна с зеркальным стеклом доминирует надо всем. Далеко внизу – город, чье раскинувшееся во все стороны мерцание притушено саваном смога.
– Всеазиатская шлюха. Так раньше называли Шанхай. Таким он и остается. Эта квартира, этот клуб, этот дом… Все куплено за секс. Чаю? – Она указывает на освещенный узким лучом светильника фуршетный столик. – «Серебряная игла» из провинции Фуцзянь. Думаю, тебе понравится.
Вилланель делает глоток бледного настоя. Его вкус напоминает об аромате омытых дождями склонов.
– Я могла бы сделать тебя очень богатой, – говорит Элис. – У меня есть клиенты, которые дали бы за ночь с тобой кучу денег.
Вилланель вглядывается в ночь. Она чувствует запах духов этой женщины, ее волос.
– А ты, Элис? Сколько бы ты заплатила за меня? Прямо здесь и сейчас?
Элис смотрит на нее с недрогнувшей улыбкой.
– Пятьдесят тысяч юаней.
– Сто, – отвечает Вилланель.
Элис задумчиво наклоняет голову, затем делает шаг и встает вплотную к Вилланель. Зеленые глаза встречаются с серыми.
– За сто тысяч монет, – говорит она, расстегивая шелковую пуговицу на воротнике Вилланель, – тебе придется меня удивить.
Вилланель кивает и стоит не двигаясь, а пальцы Элис тем временем скользят вниз по ее ципао. Она закрывает глаза и ощущает, как ее плечи освобождаются от шелка, как снимают белье. Она стоит обнаженная, и пол под ее ногами начинает крениться. Она пытается произнести имя Элис, но у нее выходит «Анна», а когда она хочет прошептать «трахни меня», вместо этого с губ срывается «убей меня».
Через четыре дня Ева Поластри и Саймон Мортимер выходят из кондиционированной прохлады зоны прибытия аэропорта Пудун на тридцатиградусную жару стоянки такси. Полночь. Зараженная автомобильным выхлопом влага волной накатывает на них. Ева чувствует, как ее скальп покрывается испариной, а на плечах вянет верх хлопчатобумажной «двойки» из «Эйч энд Эм».
Вся в веснушках, с торчащими волосами и без макияжа, Ева знает, что она не из тех женщин, которых замечают. За час, прошедший с момента посадки, лишь один мужчина посмотрел на нее дважды – офицер китайской таможни, проверявший паспорт: должно быть, его поразила ее пристальная проницательность. Они с Саймоном оба выглядят старше своих лет. Летящие с ними пассажиры «Бритиш Эйрвэйз» – если бы, конечно, вообще обратили на них внимание – могли бы принять их за супружескую пару.
Саймон бросает на нее нежный взгляд. Она напоминает ему не то скворца, не то дрозда – в общем, какую-то из тех птичек с острыми глазками и тонкими клювами, что патрулируют газон. Охотники в мире разведки и в животном царстве похожи – неброскостью оперения.
Ева находит свою внешность обманчивой.
– Как думаешь, я могу стать симпатичнее? – спросила она у матери незадолго до поступления в Кембридж на отделение криминологии и судебной психологии.
– Я думаю, ты очень умная, – ответила мать.
Для того чтобы услышать, какая она красавица, потребовался целый поляк-математик Нико, за которого она вышла замуж.
– Твои глаза – как Балтийское море, – сказал он, проводя пальцем по ее прозрачно-бледной щеке. – Цвета бензина на воде.
– Ты такое трепло.
– Только когда хочу секса.
– Трепло
Он пожал плечами.
– Я женился на тебе не из-за твоей стряпни.
Она уже по нему соскучилась.
Поймав такси – зеленый «Фольксваген Сантана», – Саймон называет адрес гостиницы.
– Не знала, что ты владеешь мандаринским, – замечает Ева.
Саймон проводит рукой по шероховатому от щетины подбородку.
– Я год проходил его в университете. Если этот парень затеет реальную беседу, я влип.
– Так он знает, где гостиница «Морская птица»?
– Думаю, да. Судя по его лицу, адрес не поставил его в тупик.
– Посмотрим. «Скромная» – кажется, так описал ее Ричард Эдвардс.
Поездка Евы и Саймона строго неофициальна, так что никто из местной резидентуры МИ-6 их не встречал. Более того, в их статусе неофициально вообще все. С тех пор как Эдвардс в сугубо частном порядке завербовал ее расследовать убийство Кедрина, Ева ни разу не контактировала ни с кем из прежних коллег. Вместо этого она день за днем, неделю за неделей приходит в тесный, обшарпанный офис над входом станции Гудж-стрит и там в компании с многострадальным Саймоном просматривает один секретный файл за другим, уставясь в монитор, пока голова не начинает раскалываться, а глаза – болеть от усталости, в поисках хоть какого-то шепотка, любой ассоциации, намека на намек – чего угодно, что могло бы приблизить ее к женщине, убившей Виктора Кедрина.
Но дело так пока и не сдвинулось с мертвой точки. Она вычислила ряд громких политических и криминальных убийств, где, по слухам, замешана женщина, и еще несколько подобных случаев, где стреляла опять же женщина. Она уже сбилась со счета, сколько раз просмотрела записи камер из лондонского отеля, где останавливался Кедрин, на которых видны перемещения киллера. Но кадры даже после полной обработки оставались нечеткими и расплывчатыми, к тому же там видна только фигура, а лица нет нигде.
Не ограничиваясь прочесыванием киберпространства, Ева расследовала дело Кедрина и в реальном мире. Но любая, даже самая многообещающая ниточка в итоге приводила к мягко-непроницаемому барьеру. Ни свидетелей, ни улик, ни полезных баллистических данных, ни денежных или бумажных следов. В какой-то точке все неизменно обрывалось.
Несмотря на видимое отсутствие прогресса, Ева начала чувствовать эту женщину. Женщину, которую она иногда называла Черной розой по имени русских девятимиллиметровых экспансивных пуль, убивших Кедрина и его телохранителей. Ева полагает, что Черной розе где-то около двадцати пяти, у нее выдающийся интеллект, и она одиночка. Она отважна, может выдержать любой стресс и чрезвычайно искусно умеет управлять своими эмоциями. По всей видимости, она социопат, полностью лишенный рефлексий и совести. Друзей у нее немного или вовсе нет, а если она и завязывает отношения, они носят манипулятивно-сексуальный характер. Весьма вероятно, что убийство стало для нее жизненной необходимостью: каждая жертва дарит очередное доказательство ее неуязвимости.
Еще суток не прошло с тех пор, как Ричард Эдвардс вдруг без звонка появился в офисе над станцией метро.
– Здесь когда-нибудь убирают? – слегка брезгливо поинтересовался он.
– Саймон. Ну и я сама изредка. Извини, если наш офис не соответствует стандартам Воксхолл-Кросс. Мы заказали мешки для пылесоса.
– Что ж, зато есть повод для радостных ожиданий. А между тем… – он открыл стоявший у его ног портфель и вынул два неновых паспорта и пачку листков – авиабилеты с расписаниями рейсов. – Вы летите в Китай. Сегодня. Кто-то убрал начальника шанхайской армейской кибергруппы, и есть мнение, что действовала женщина.
Он за пять минут ввел ее в курс дела по поводу смерти подполковника Чжан Лэя.
– Твоя задача, – сказал он, – аккуратно связаться с МГБ, китайским Министерством государственной безопасности, и передать мои заверения в том, что убийство Чжана – не наша операция, мы не имеем отношения ни к ее планированию, ни к обеспечению, ни к реализации. Также ты предложишь им любое содействие в расследовании убийства и в том числе поделишься нашими подозрениями насчет киллерши.
– Я должна связаться с кем-то конкретным?
– Да. Его зовут Цзинь Циан. Я знаком с ним по Москве, где он руководил их резидентурой, хороший мужик. Мы с ним с тех пор поддерживаем кое-какие неофициальные контакты. Он знает, что вы едете.
– А его не удивит, почему он имеет дело со мной, а не с офицером из местной резидентуры, который наверняка уже в курсе?
– Он догадается, что у нас есть некоторые деликатные соображения. Именно поэтому вы не можете действовать под официальным прикрытием.
– А мы вообще будем связываться в Шанхае с кем-то из МИ-6?
Эдвардс встал, подошел к окну и сквозь въевшуюся в стекло грязь направил взгляд на потоки машин.
– Из соображений безопасности мы должны исходить из гипотезы, что это международная операция. Если она совершает убийство и легко заметает следы в Шанхае, значит, у нее есть там люди. Не исключено, что это наши люди. Поэтому надо держаться от них подальше. Мы не можем позволить себе доверять кому бы то ни было.
– Насколько откровенна я могу быть с этим человеком из МГБ?
– С Цзинь Цианом? Когда речь идет о нашей убийце, ты ничего не потеряешь, если выложишь все, что знаешь. – Он допил кофе и выбросил бумажный стакан в корзину. – Мы хотим ее поймать. И он хочет ее поймать.
Дверь распахнулась.
– Станция Гудж-стрит – это портал в ад, сто процентов, – объявил Саймон, и сумка с ноутбуком соскользнула с плеча на стол. – Только что попал в сюжет из «Баффи – истребительницы вампиров»… – Он осекся. – О! Привет, Ричард.
– Привет, Саймон. Доброе утро.
– Мы летим в Шанхай, – произнесла Ева, раздумывая, что, черт побери, она скажет Нико.
– Ты только посмотри, – говорит Саймон, опуская окно, и ночное тепло заливает салон такси. – Это колоссально.
Так и есть. Перед ними – мост Нанпу, справа и слева – безбрежные деловые кварталы, где мириады окон – словно капельки золота на фоне лилового неба цвета кровоподтека. Внезапно Евина усталость испаряется, голова слегка кружится от новизны. Тут все говорит о деньгах и прибыли. Ты видишь это в парящих высотках, обоняешь в дизельном чаду, осязаешь в ночном воздухе. Жажда. Крупные ставки и крупные доходы. Необузданная страсть: больше, больше, больше.
На мосту впечатление усиливается. Под ними катера, украшенные крохотными огоньками, бороздят темный простор реки. Справа стоит в ожидании залитый величественным светом Бунд.
– Как самочувствие? – спрашивает Ева.
Саймон наклоняется вперед, его бежевый льняной пиджак сложен на коленях.
– Не знаю. В последнее время столько всего странного происходит.
– Она где-то там, – полушепотом произносит Ева. – Наша Черная роза.
– Мы не можем знать наверняка, что хакера замочила именно она.
– Нет, точно она.
– Допустим. Зачем ей торчать здесь дальше?
– А ты не догадываешься?
– Нет. Честно скажу, не догадываюсь.
– Из-за меня, Саймон. Она ждет меня.
– Ты, кажется, реально начинаешь бредить. Списываю это на джетлаг.
– Вот увидишь.
Он закрывает глаза. Через пять минут они приезжают в отель.
Лишь оказавшись в номере – функциональном помещении, чьи белые с металлическим отливом стены украшает лишь старый календарь, – она позволяет себе мысли о Нико. Их телефонный разговор после ухода Эдвардса вышел ужасным. Ей не составило бы труда сочинить какую-нибудь легенду, но она не могла заставить себя лгать и поэтому просто сказала, что уезжает на пару дней. Он выслушал ее, сказал «Ясно» и отключился. Он представления не имеет ни где она, ни когда вернется. Ева глядит в окно. Там улица, а за ней – темные отблески воды. Несколько плавучих домов с тусклыми огоньками.
Она любит Нико, но причиняет ему боль, и это тем мучительней, что, несмотря на всю его мудрость, весь его жизненный опыт, она все равно волей-неволей чувствует себя его защитницей. Защищает от правды о себе. От той части себя, о чьем существовании он знает, но куда предпочитает не углубляться. Той части, где всецело царит женщина, за которой Ева охотится, и темный, искаженный мир, в котором эта женщина живет.
– Они остановились в отеле «Морская птица» на Сучжоу Крик, – говорит Константин. – Приехали прошлой ночью.
Вилланель кивает. Они сидят в квартире на десятом этаже во Французской концессии. На столике между ними – бутылка минеральной воды «Тибетский ледник», два стакана и пачка сигарет «Космос».
– А это значит, что они здесь неофициально, – продолжает Константин. – По шанхайским меркам, «Морская птица» – грязная дыра.
Вилланель смотрит в окно, на бледный блеск неба.
– Зачем, по-твоему, они приехали?
– Мы оба знаем зачем. Как я тебе говорил еще тогда, эта Поластри после смерти Кедрина расспрашивала людей в Лондоне. Если она здесь, значит, все связала правильно.
– И, значит, она умна. Или ей везет. В любом случае мне нужно внимательнее к ней приглядеться.
– Нет. Это рискованно. Я почти убежден, что у Поластри нет ни малейшего представления о том, что происходит, но из этого не следует, что она не опасна. Предоставь ее мне, а сама возвращайся в Париж. С этой операцией пора заканчивать. Хакер мертв, и тебе надо исчезнуть.
– Не могу.
Его лицо твердеет.
– Я не так себе представляю наши отношения. И не хочу, чтобы каждый приказ становился предметом обсуждений.
– Знаю. Ты хочешь, чтобы я была твоей куклой-убийцей. Чтобы можно было ключиком меня завести, указать на цель,
– Вижу. И какой же?
– Я теперь функционирую как разумное, чувствующее человеческое существо.
Он смотрит в сторону.
– Ради бога, Вилланель, не говори мне о чувствах. Ты выше этого.
– А мы выше?
– Да. Мы видим мир таким, какой он есть. Это место, где действует лишь один закон: выжить. И ты выживаешь во вполне комфортных условиях, верно?
– Может быть.
– А все почему? Потому что ты – если не считать парочки безрассудных эпизодов – подчинялась правилам. Помнишь, что я говорил тебе в Лондоне?
Она раздраженно отводит взгляд.
– Что я всегда в опасности. И не должна доверять никому.
– Именно. Если помнить об этом, все будет прекрасно. Если забыть, тебя поимеют. – Он тянется за сигаретой. – Если забыть, поимеют нас всех.
Нахмурившись, Вилланель направляется к балкону и открывает дверь. Комната наполняется влажным воздухом.
– Боишься за свое здоровье? – закуривая, спрашивает Константин. – Мне всегда казалось, что пуля в затылке – куда более серьезная проблема для здоровья.
Она смотрит на него. Едкий табачный запах напоминает об их первых днях. В России он выкуривал не меньше пачки в день.
– И кто же меня застрелит? Ева Поластри? Сомневаюсь.
– Ты должна мне верить, Вилланель, ее люди убьют тебя не раздумывая. Одно слово Поластри Эдвардсу, и МИ-6 вышлет Отряд Е. Вот поэтому тебе нужно сматываться
– Не волнуйся, не наткнусь. Но я знаю, как до нее добраться. И, возможно, выяснить, что ей известно.
– Серьезно? – Выпущенный изо рта дым уплывает в теплом ветерке. – Не будешь ли так любезна пояснить?
После объяснений он долго сидит молча.
– Слишком опасно, – наконец произносит он. – Слишком много непредсказуемых факторов. Мы рискуем привлечь нежелательное внимание.
– Ты однажды сказал мне, что подобные операции – твоя специальность. – Она испытующе смотрит на него. – Ты сказал: страх, секс и деньги. Три великих аргумента.
– Слишком опасно, – повторяет он.
Она отводит взгляд в сторону.
– А если такой шанс нам больше не выпадет? Мы не можем позволить себе его упустить.
Он встает. Выходит на балкон. Неспешно докуривает сигарету и щелчком отправляет окурок в пространство.
– Если у нас получится, – говорит он. – Ты остаешься за кулисами. Играю я. Идет?
Она отвечает усмешкой и жестоким выражением на лице.
– Черт! – произносит Ева, уставившись на свой телефон. – Хорошенькое начало.
– Рассказывай, – говорит Саймон.
Она садится на неубранную постель. В маленьком номере – бамбуковая мебель и вид на речушку вдали. Из открытого чемодана торчит ее нижнее белье, и она жалеет, что не договорилась встретиться с ним внизу.
– Это от Херста. – Она протягивает ему телефон. – След с кредиткой Фанин никуда не привел.
Главный инспектор, детектив Гари Херст руководит следствием по делу Виктора Кедрина. Он изучал одну загадку, которая, как они надеялись, выявит косяк организаторов убийства. По всему выходило, что Джулия Фанин, по кредитной карте которой Люси Дрейк зарегистрировалась в отеле, заявила о краже карты только в полицию, а банк извещать не стала. Потому и регистрация прошла без проблем.
Это противоречие озадачило Херста, особенно после заявления Фанин, что она позвонила в банк по горячей линии для сообщений о пропаже карт, – причем заявление подтвердилось историей звонков в ее телефоне. Потом выясняется, что в этом банке поддержку сервиса карт обеспечивает аутсорсинговый колл-центр, расположенный неподалеку от Свиндона на юго-востоке Англии, и Херст выяснил, что кто-то из сотрудников центра разблокировал карту после сообщения о ее пропаже. За две недели с карты ушли тысячи фунтов, потраченных на одежду, гостиничные счета и авиабилеты, пока на ней не закончились средства. Следствие застопорилось. Херст прислал эсэмэску:
– И даже если каким-то чудом результат все же будет, нам это ничего не даст, – резюмирует Саймон, возвращая Еве телефон.
Она бросает его в сумку.
– Поехали к Цзинь Циану. Такси уже, наверное, ждет.
Отель «Пенинсула» – открытый в 2009 году, он стал первым за семьдесят лет новым зданием в Бунде – ошеломительно грандиозен. Лобби, украшенное колоннами в стиле модерн, – настоящая симфония из оттенков слоновой кости и старого золота. Ковры на полах безбрежны, гул голосов приглушен. Посыльные в белой униформе незаметно снуют между необозримых размеров стойкой регистрации и практически бесшумными лифтами.
В Интернет-каталоге говорилось, что мятно-зеленое платье-рубашка Евы – это «элегантная летняя одежда, идеальная для офиса», но, увидев себя в зеркале лифта, она чувствует, что взяла неверный тон. Платье без рукавов, а она порезалась, когда брилась – подмышку до сих пор ужасно щиплет, – так что важнейшую встречу со старшим офицером китайского Министерства государственной безопасности ей предстоит провести, ни разу не подняв правую руку.
В люксе – никого, кроме Цзинь Циана. Номер – громадный, мягко освещенный и умиротворяюще роскошный. Небесно-голубые занавески обрамляют вид на реку с пудунскими небоскребами на заднем плане.
– Миссис Поластри, мистер Мортимер. Очень рад.
– Благодарим, что вы согласились встретиться с нами, – говорит Ева, когда они с Саймоном опускаются в обитые шелком кресла.
– У меня самые нежные воспоминания о Ричарде Эдвардсе. Надеюсь, он в добром здравии?
Несколько минут на обмен любезностями. Цзинь – скромного вида человек в голубино-сером костюме. По-английски он говорит с легким американским акцентом. Временами его лица касается тонкая меланхолия, словно его печалят капризы человеческого поведения.
– Убийство Чжан Лэя… – начинает Ева.
– Да, конечно. – Он складывает домиком свои длинные ухоженные пальцы.
– Мы хотели бы передать заверения в том, что это не наша операция, и британское правительство не имеет отношения ни к ее планированию, ни к обеспечению, ни к реализации, – говорит Ева. – У нас есть некоторые разногласия с вашим министерством – в частности, по поводу деятельности группы лиц, называющей себя «Белый дракон». Которая, как мы полагаем, является подразделением китайской армии. Но мы бы не стали разрешать эти разногласия подобным образом.
Цзинь улыбается.
– Миссис Поластри, вы ошибаетесь, если думаете, будто «Белый дракон» относится к Народно-освободительной армии Китая. Они – как и другие им подобные – лишь хулиганы, действующие по собственной инициативе.
Ева дипломатично склоняет голову. Ей известно, что это официальный ответ Китая на все вопросы о кибератаках из этой страны.
– Мы приехали в Шанхай, чтобы оказать любое доступное нам содействие, – говорит Саймон. – Особенно если речь идет об убийце подполковника Чжана.
– Боюсь, он был просто господином Чжаном.
– Разумеется. Прошу прощения. Но, если мы правильно понимаем, Ричард Эдвардс передал вам наши подозрения по поводу женщины-убийцы?
– Да. И мне известны обстоятельства смерти Виктора Кедрина.
Ева наклоняется вперед в кресле.
– Позвольте перейти сразу к делу. Мы полагаем, что Чжан Лэя убила та же женщина, что и Виктора Кедрина. Мы также полагаем, что действует она не в одиночку, а от лица организации, обладающей значительным размахом и могуществом.
– Да, это точно «сразу к делу», миссис Поластри. Могу я спросить, что общего у Виктора Кедрина и Чжан Лэя, если они оба были…
– На данном этапе трудно сказать. Но мне хотелось бы повторить, что ни мы, ни наши американские коллеги никоим образом не причастны к смерти Чжан Лэя. Равно как и Виктора Кедрина.
Цзинь складывает руки на коленях.
– Я принимаю ваши заверения.
Ева внезапно ощущает порез под мышкой. В голове проносится ужасная мысль: не осталось ли кровавого пятна на шелковой обивке кресла?
– Могу я быть с вами откровенной? – спрашивает она.
– Разумеется.
– Ричард Эдвардс считает – и мы разделяем его мнение, – что эти убийства совершает некая тайная, пока не установленная организация. Нам ничего не известно о ее целях или программе. Мы не знаем, кто в ней состоит и сколько их. Но мы подозреваем, что у них есть свои люди и в нашем учреждении, и в МИ-5, где я раньше служила. Почти наверняка – и в других разведках.
Цзинь хмурится.
– Не очень понимаю, чем я могу помочь.
Ева чувствует, что теряет контроль за ходом переговоров.
– У нас есть лишь один вариант действий – проследить деньги. Есть ли в западных спецслужбах, господин Цзинь, люди, которых вы можете подозревать в получении средств от описанной мною организации?
Вокруг нее головокружительно вихрится тишина. Она чувствует, что Саймон шокирован неуместностью вопроса.
Лицо Цзиня остается бесстрастным.
– Закажем чай? – предлагает он.
– Ты не видела мой черный кардиган? – спрашивает Вилланель. – Который от Аннабель Ли, с перламутровыми пуговицами.
Элис Мао стонет в ответ. Она лежит в постели, рядом с ней – молодой человек с точеными чертами лица и спортивным телом, блестящим, как покрытое олифой дерево. Оба обнажены. Под шелковой простыней рука молодого человека ритмично двигается между ног Элис. Сейчас полтретьего дня.
– Помню, что где-то здесь положила, – полушепотом произносит Вилланель.
Элис раздраженно перекатывается на живот.
– Пожалуйста. Иди к нам.
– Мне надо пройтись по магазинам.
–
Вилланель пожимает плечами.
– На услуги Кена очередь, сама знаешь, – говорит Элис. – Он нашел для нас время, это огромная любезность с его стороны.
Вилланель знает историю Кена от Элис. Он учился в Гонконгском университете и уже заканчивал работу над магистерской диссертацией по Сильвии Плат, когда его природный дар приметили в гостиничной бане. Так родился Кен Тун, самая знаменитая китайская порнозвезда.
Кен как по команде откидывает простыни.
– Дамы, у нас тут камень!
У Элис отвисает челюсть.
– О господи, у него прямо как в этих фильмах. Даже еще больше. Дорогая, ну хотя бы погладь.
– Извини, но у меня сейчас совсем нет настроения. Мне просто нужен мой черный кардиган. – Вилланель хмурится. – Ты случайно не в курсе, где тут продают хорошую посуду для готовки?
– Можешь попробовать «Путуа Парлор» на Чанхуа Лу, – говорит Элис, благодушно разглядывая самый знаменитый в Китае член. – Для выпечки я все покупаю там. Я
Через час Вилланель неторопливо идет по одному из многочисленных рядов в «Путуа Парлор», отмечая про себя камеры наблюдения. Это склад-магазин для ресторанного бизнеса, и там есть любая кухонная утварь, какую только можно вообразить. Полки доверху уставлены сковородками, кастрюльками, пароварками, котелками под жаркое, формами для выпечки, мерцающей оловянной посудой. Там есть причудливые подставки для пирожных, фантастические формочки для желе и целый отдельный ряд воков разной величины – от крошечных, на одну креветку, до огромных, размером с джакузи, куда влезет целый бык.
Покупателей почти нет. Только молодая пара тихо спорит возле шпажек для кебабов, беспокойного вида человек загружает в тележку бамбуковые пароварки для дим-самов, а пожилая женщина, бормоча что-то себе под нос, перебирает нуазетки.
В последнем ряду Вилланель находит искомое. Кухонные секачи. Ножи с тонким лезвием для резки овощей соломкой и кубиками, тяжелые мясницкие топорики для рубки и расчленения туш. Ее взгляд останавливается на чукабочо, ноже местного производства с лезвием из углеродистой стали весом грамм семьсот и с рукояткой из тигрового клена. Он хорошо лежит в ее руке. Через две минуты она покидает магазин, заплатив за дюжину бокалов для коктейля и несколько наборов бумажных зонтиков. Чукабочо каким-то незаметным для камер образом оказался на дне ее наплечной сумки.
– Ладно, признаю, – говорит Ева. – Я нервничаю.
– Ты что, раньше не ходила на свидания?
– Это не свидание. Это встреча с боссом из китайской разведки.
– Как скажешь. Он наверняка уже предвкушает.
– Саймон, я тебя умоляю. Без тебя тошно. Платье дико неудобное. А эти туфли? Я еле хожу.
– Ты выглядишь потрясающе. Когда вы встречаетесь?
– Он заберет меня внизу через десять минут. А ты чем займешься?
– Думаю побродить по Бунду. – Он пожимает плечами. – Может, загляну куда-нибудь, глотну коктейля.
– Ладно, веди себя хорошо. Пойду подожду внизу.
– Приятно провести время!
Ева бросает на него сардонический взгляд и, слегка пошатываясь в новом коктейльном платье от Лилиан Чжан и туфлях на шпильках от Мэри Чин – перспектива предъявления чеков для компенсации приводит ее в ужас, – последний раз смотрится в зеркало. Она вынуждена признать, что выглядит и впрямь недурно. Гостиничный парикмахер даже умудрился посредством какой-то черной магии собрать ее мышиные волосы в некое подобие «французского пучка» на затылке.
– Не слишком много макияжа?
– Нет.
Приглашение было, мягко говоря, неожиданным. После Евиных вопросов встреча в люксе отеля «Пенинсула» почти забуксовала. Шпионы – даже перед коллегами – не склонны сознаваться в активном шпионаже. Они еще час пообсуждали смерть Чжан Лэя (Ева по ходу дела вручила собеседнику подготовленное досье об убийстве Кедрина), а потом Цзинь резко прервал разговор и проводил их с Саймоном в лобби.
Там, среди великолепия ар-деко, все те же деловые люди вели все те же приглушенные беседы. Когда они жали на прощание руки под украшенной колоннами галереей, Цзинь замялся.
– Миссис Поластри, я бы с большим удовольствием немного показал вам Шанхай. Вы, случайно, не заняты сегодня вечером?
– Нет, я свободна, – изумленно ответила она.
– Превосходно. В восемь я заеду за вами в отель.
Она было открыла рот для благодарности, но он уже бесшумно скользил прочь.
Он приезжает ровно в восемь. За рулем скутера, в черном костюме с иголочки и белой рубашке с открытым воротом, он совсем не похож на того осторожного офицера разведки, с которым Ева познакомилась несколько часов назад.
– Миссис Поластри, вы выглядите… эффектно. – С вежливой улыбкой он протягивает ей схваченный шелковой лентой букетик фиалок.
Ева очарована, но, вспомнив о Нико, который сейчас на другом конце света учит математике скучающих тинейджеров, чувствует укол вины. Поблагодарив Цзиня, она оборачивает росистые фиалки в салфетку и кладет в сумку.
– Готовы? – спрашивает он, передавая ей шлем.
– Готова. – Она усаживается на седло боком, как, по ее наблюдениям, делают шанхайские женщины.
Они вливаются в поток машин и выезжают на Восточную Наньцзин-роуд. Это одна из самых оживленных магистралей Шанхая, заполненная пробками и выхлопными газами. Цзинь ловко маневрирует скутером, лавируя между ползущими машинами, пока не останавливается на светофоре.
Ева сидит на булькающем под ней скутере, и тут ее внимание привлекает поразительная фигура. Стройная молодая женщина в джинсах и черном кардигане на перламутровых пуговицах с достоинством идет по тротуару им навстречу. Темно-русые волосы зачесаны назад, открывая тонкое, резко очерченное лицо. В линии рта – еле уловимая чувственность.
Ева наблюдает за ней пару секунд. Могла она видеть это лицо раньше или у нее дежавю? Словно почувствовав взгляд, женщина тоже смотрит на нее. Она прекрасна красотой хищной птицы, но Еве никогда раньше не доводилось видеть столь бесчеловечную пустоту в глазах. К тому моменту, как светофор переключается и скутер, накренившись, двигается с места, температура на улице, кажется Еве, упала на пару градусов.
Через пять минут они останавливаются у перекрестка рядом с роскошным зданием в стиле модерн, увенчанным шпилем с неоновыми каскадами. По псевдоантичному фасаду вниз-вверх бегают разноцветные огни. Над портиком в сумерках ярко сверкает слово «Парамаунт».
– Вы любите танцевать?
– Я… да, – отвечает Ева. – Правда люблю.
– «Парамаунт» – знаменитый реликт тридцатых годов. Здесь собирался на танцы весь город. Гангстеры, светская публика, красавицы…
Она улыбается.
– По вашему голосу кажется, что вы не прочь вернуть те дни.
Он блокирует скутер.
– Это было интересное время. Но тогда и наше время тоже ничего. Идемте.
Она следует за ним в вестибюль, увешанный старыми фотографиями цвета сепии, и маленький лифт неторопливо поднимает их на четвертый этаж. Танцзал напоминает музыкальную шкатулку, отделанную позолотой и красным плюшем. На сцене немолодая певица в длинном коричневом платье с хрипотцой исполняет песню «Прощай, черный дрозд», под которую десяток пар степенно танцуют квикстеп на консольном полу.
Цзинь ведет Еву к столику в боковой кабинке и заказывает кока-колу для обоих.
– Сперва о делах? – спрашивает он.
– О делах, – соглашается она, делая глоток сладкого напитка. Мимо них молча проплывает пара.
– То, что я вам сейчас скажу, вы сразу забудете, идет?
Она качает головой.
– Этого разговора никогда не было. Мы беседовали о танцах. О ночной жизни Старого Шанхая.
Он подвигает свою банкетку ближе и наклоняется к ней.
– Как вам известно, нашего покойного друга убили в одном заведении в Старом городе. Он был фетишист, помешанный на хирургии. Мазохист. Мы знали об этом. Он приходил туда примерно каждые шесть недель и платил секс-работнице за симуляцию… различных медицинских процедур. Он держал свои визиты в тайне, его коллеги ничего не знали.
– Но от вашего департамента ему эту тайну, очевидно, уберечь не удалось.
– Очевидно.
Ева про себя отмечает, что Цзинь, в сущности, признает факт работы Чжана на государство.
– То есть мы имеем дело с организацией, которая либо способна осуществлять масштабную длительную разработку… – она колеблется, – либо имеет доступ к информации вашего департамента.
Цзинь хмурится.
– Несомненно, первый вариант. Второй рассматриваем лишь гипотетически.
Ева медленно кивает.
– В любом случае речь идет о весьма замысловато устроенной конторе с очень длинными руками.
– Да. И я не верю, что это англичане или американцы. Экономические последствия разоблачения были бы…
– Катастрофичны? – подсказывает Ева.
– Да. Именно так.
– У вас есть идеи, кто бы еще мог за этим стоять?
– В настоящий момент – нет, хотя нельзя сбрасывать со счетов русский след, особенно если за смерть Виктора Кедрина – как вы утверждаете – ответственна та же организация. Поэтому мы прилагаем все силы, чтобы получить сведения об убийце, которую они прислали. Нам известно, что она вошла в здание через заднюю лестницу, нейтрализовала секс-работницу, псевдоним Медсестра Ву, которая помнит только, что на нее напала женщина, а затем ликвидировала нашего друга, отравив его окисью углерода.
– Вы уверены в причине смерти? Это не могло быть ошибкой «медсестры»? Ведь у нее наверняка нет официального допуска к работе с хирургическим газом.
– Единственный газ, который она когда-либо давала своим «пациентам», – это кислород. Мы проверили все баллоны. Да и, как выяснилось, она лишь подхалтуривала в этом заведении, а вообще это профессиональная медсестра из частной клиники в Пудуне. Так что она прекрасно отдавала себе отчет в своих действиях. И потом, симптомы отравления угарным газом ни с чем не спутаешь.
– Губы и кожа вишневого цвета?
– Именно. Патологоанатом не сомневался ни секунды.
– Но никаких следов баллона с СО?
– Да. Убийца унесла его с собой.
– А почему эта Ву так уверена, что на нее напала женщина?
– Она помнит, что, когда ее схватили сзади, она почувствовала спиной женскую грудь. И она говорит, что рука, сдавившая ей рот, была хоть и сильная, но не мужская.
– Она уверена?
– Абсолютно. Кроме того, нашелся один человек, у него продуктовый ларек на Данфэн-роуд, прямо напротив заднего выхода. Ему известно, что это за заведение и что из той двери выходят только мужчины. Поэтому, заметив женщину, он обратил на нее внимание.
– Он помнит, как она выглядела?
– Нет. Он говорит, что все европейцы для него на одно лицо. Запомнил лишь бейсболку. «Нью-Йорк Янкиз».
– Наша убийца – мастерица оставаться невидимой. Вам чем-нибудь помогли материалы по делу Кедрина?
– Очень помогли. Моя организация весьма благодарна вам, миссис Поластри. Мы показали кадры с женщиной в отеле людям, которые работают на Данфэн-роуд, и некоторые из них сказали, что, возможно, видели ее в тот день.
– Но не уверены?
– Да, увы, это так.
– Качество кадров очень низкое. И на них не видно лица. Так что я не удивлена.
– Все равно мы очень благодарны. И само собой, проверяем все визы, наблюдаем за всеми пограничными пунктами, беседуем с людьми во всех отелях, клубах и ресторанах, которые могут посещать иностранцы.
– Я уверена, вы делаете все возможное.
– Вы правы. Ну что, теперь потанцуем?
Держа в руке бокал мартини с соком питайи, Саймон пробирается к одному из немногих в «Стар Баре» свободных столиков, чья столешница отделана под шкуру зебры. В невидимых динамиках пульсирует ритм песни Ники Минаж «Boss Ass Bitch», кафе быстро заполняется. На Саймоне – джинсы «Дизель» и хлопчатобумажный пиджак, правый карман которого оттопырен путеводителем «Лоунли плэнет», где он и вычитал про «Стар Бар» («погребок, популярный среди экспатов с кошельками»).
Он никогда не признался бы в этом Еве (тем более она босс, а здесь территория Цзинь Циана), но Саймон не в восторге, что она без него отчалила провести вечер в городе с Цзинем. Нет, разумеется, она все ему перескажет, когда вернется, но все же было бы неплохо с ее стороны хотя бы
С деланой безмятежностью он опускается в кресло из зебровой кожи и делает хороший глоток. Интерьер «Стар Бара» экстравагантен даже для Шанхая. Изумрудно-зеленые, обшитые кожей ската стены увешаны полупорнографическими картинами, камин – из черного мрамора, над головой – огромная люстра в стиле Фортуни. Общий эффект – абсурд, соблазн, смутная чертовщинка.
Мартини вулканически крепок, он ласкает вкусовые рецепторы Саймона верхними сахарными нотами, а потом леденит мозжечок джином «Берри Брос № 3». Полуприкрыв глаза, Саймон словно парит в облаках аромата. Можжевельник, грейпфрутовый оттенок и эта сексуальная, соблазняющая сладость питайи. «Трахни меня, – напевает он, его мозг обволакивает туман удовольствия. – Это то, что надо». Вокруг него дрейфуют разодетые кутилы. Друзья, коллеги, любовники… Ну почему всегда,
– Совсем один?
Поначалу Саймон не верит, что вопрос обращен к нему, но изящная темноволосая фигура вплывает сбоку в поле зрения. Он оценивает озорной, направленный снизу вверх взгляд хорошеньких глазок, улыбку с ямочками, острые зубки.
– Наверное, да. Один.
– Ты здесь новенький. Думаю, я бы запомнила, если бы видела раньше.
– Я Саймон. Приехал пару дней назад. – Он разглядывает ее, восхищаясь мягкой выпуклостью груди под сиреневым топиком, аккуратным плоским животиком, узкими джинсами и симпатичными туфлями на ремешках. Несомненно, он не встречал никого прекраснее.
– Привет, – говорит она. – Я Джейни.
Цзинь Циан – превосходный танцор. Под дрожащие, налетающие волнами скрипки «Лунной реки» он кружит в вальсе и уверенно ведет Еву: одной рукой легко держит ее руку, а другая лежит на обнаженной плоти ее спины. Она рада, что купила платье и туфли, хоть это и встало недешево.
– Значит, вы хотели бы жить в тридцатые? – спрашивает она.
– Это было время огромного неравенства. Людям приходилось несладко.
– Я знаю. Но было и много элегантности… обаяния.
– Вы знакомы с китайским кино, миссис Поластри?
– Боюсь, не очень.
– Я люблю один фильм, его сняли в тридцатые здесь, в Шанхае, он называется «Богиня». Немой. И весьма грустный. Очень красивая трагическая актриса Руан Лингюй. Она великолепно передавала эмоции лицом и движениями.
– Наверно, она и вправду была прекрасна.
– Она покончила с собой в двадцать четыре года. Была несчастна в любви.
– Боже мой, действительно трагедия.
– Да. Не думаю, что сегодня в Шанхае найдется много людей, готовых свести счеты с жизнью из-за любви. Им некогда, они делают деньги.
– Похоже, вы романтик, господин Цзинь?
– Нас осталось немного. Мы работаем подпольно.
– Как шпионы? – намекает Ева.
Оба улыбаются, «Лунная река» подходит к концу. На сцене мерцают льдисто-синие огоньки, и певица плавно переходит к «Девушке из Ипанемы».
– Фокстрот, – говорит Цзинь. – Мой любимый.
– Извините, что вам досталась партнерша, у которой обе ноги левые.
– У вас обе ноги левые? Вы уверены?
– Это такое выражение. В смысле, я ужасно неуклюжа.
– Вот чего бы я о вас никогда не сказал, миссис Поластри.
Через полчаса они вновь летят на скутере по разноцветным неоновым улицам. Еве хорошо. Цзинь – весьма разносторонний человек. В числе его увлечений – хунаньская кухня, старое китайское кино и постпанк. Его любимая группа, рассказывает он, «Гэнг оф Фор» – «Банда четырех». «Как я мог устоять перед таким названием?» Но в то же время Ева понимает, что за внешним шармом в Цзинь Циане кроется стальная жесткость. В сложной ситуации он сделает трудный выбор и примет прагматичное решение.
Они останавливаются у неказистого с виду заведения в одной из боковых улочек. Когда Цзинь открывает дверь, их обдает маслянистым паром. В переполненном кафе оглушительный шум. Кажется, что орут вообще все, а с кухни непрерывно несется лязг сковородок и воков. Выходящий гость грубо толкает Еву. Цзинь берет ее под руку и направляет к маленькой стойке. Появляется миниатюрная, древнего вида женщина в засаленном переднике и ведет их к столику с пластиковой столешницей. Сощурившись на Еву, она хрипло-визгливо кричит Цзиню по-мандарински.
– Называет меня бесстыжим, – объясняет он Еве. – Она думает, что я подцепил вас на улице.
Она смеется.
– Вам придется помочь мне с меню.
Он изучает длинные ленты на стене.
– Как насчет лягушки-быка в рисовом вине?
В итоге они сходятся на острых креветках, пронзенных шпажками, и ребрышках в тмине, а запивают еду холодным пивом. Это один из самых вкусных ужинов в ее жизни.
– Спасибо, – говорит Ева, сытая до отвала. – Просто фантастика.
– Неплохо, – соглашается он. – И приватно.
Она понимает, что он имеет в виду. Уровень здешнего шума исключает возможность прослушки.
– У меня кое-что есть для вас, – произносит он и под столом кладет ей на колени запечатанный конверт.
Она сидит молча и не шевелясь.
– В ваших руках моя карьера, миссис Поластри. Если вы правы и мы стоим перед лицом общего врага – организации, о которой вы говорили, – то нам следует действовать сообща. Но в Пекине меня вряд ли услышат, поэтому…
– Понимаю, – тихо произносит Ева. – И благодарю вас. Мы не подведем.
Саймон уже не сомневается. Может, дело в руках Джейни. Или в ее скулах, губах. Но это не важно. Он точно знает, что пропал.
Она рассказывает, что работает в беби-ситтерском агентстве. Что живет в районе Цзинъань рядом с Театральным центром. Во время беседы она не сводит с него глаз. Никто раньше так на него не смотрел. Мягкий, спокойный, внимательный взгляд. Длинные карие глаза сосредоточены на его лице.
В университете на отделении английской литературы была одна девушка, она играла в ансамбле укулеле. Они время от времени спали вместе, но Саймон никак не мог понять, чего она от него ждет; в итоге их отношения перешли в чисто дружеские, и в этой дружбе они оба чувствовали себя комфортнее. У него возникали сомнения по поводу своей ориентации, и однажды он эксперимента ради позволил одному преподавателю – медиевисту со страстью к григорианским хоралам и спанкингу – себя соблазнить. Особым успехом этот опыт тоже не увенчался, и Саймон решил оставить секс в покое и сосредоточиться на учебе. Он выпустился с отличием и некоей смутной тягой – к чему или к кому, он не знал. Почти год жил с родителями, без секса и без работы. Потом однажды один приятель почти в шутку прислал ему ссылку на страницу вакансий МИ-5. С первого же дня мир секретной службы стал для него домом родным.
Он сказал Джейни, что «приехал по делам», и это, похоже, ее вполне удовлетворило. Она расспрашивает о его симпатиях и антипатиях. О фильмах, видеоклипах, бойз-бэндах, знаменитостях, шопинге и моде. В любом другом подобная попсовость раздражала бы Саймона. Но в Джейни она кажется очаровательной.
Спустя две порции мартини с питайей (она трогательно пьет спрайт) они идут танцевать. В здешнем репертуаре только коммерческий поп, и Джейни подпевает каждой песне. Саймон так себе танцор, но на танцполе столько народу, что места хватает лишь двигать ногами и качать головой. Темп замедляется, и он кладет руки на ее бедра, повторяя пальцами их нежный изгиб, вдыхая аромат цветков жасмина, приколотых к ее волосам. Опьяненный, он притягивает ее к себе, и она опускает руку ему на плечо. Сквозь пиджак, который он не рискнул оставить у столика, чтобы не украли, он ощущает упругое давление ее грудей. Его сердце колотится, он касается губами нежных завитков у ее виска. Быстрого ответа он от девушки не ожидает, но она поднимает голову и приоткрывает губы.
Ее сладкий язычок подрагивает в поцелуе, и он начинает опасаться, что сейчас упадет в обморок от столь мощного чувства легкости бытия. Она проводит губами по его щеке, покусывает мочку уха своими кошачьими зубками.
– Знаешь, я не всегда была девушкой, – шепчет она.
Он уже это понял. Уже успел ощутить, как доказательство набухает рядом с его бедром.
– Все нормально, Джейни, – говорит он. – Все хорошо.
Вернувшись в «Морскую птицу», Ева стучит в номер Саймона, но он все еще где-то гуляет. И приятно проводит время, надеется она. Он хороший друг и коллега, но ему определенно не помешало бы быть не таким чопорным.
В своем номере она достает конверт Цзиня. Внутри – единственный лист А4, а на нем – схема перевода средств между двумя международными банками. Названий банков и имен держателей счетов нет, только цифровые идентификаторы. Речь идет о сумме свыше 17 миллионов фунтов.
Ева пару секунд смотрит на распечатку, пытаясь оценить степень ее важности, потом кладет обратно в конверт и запирает его в своем кейсе. Насколько ей известно, Цзинь завтра возвращается в Пекин. Следствие по убийству Чжан Лэя будет продолжено, но она здесь больше ничем помочь не может. Пора им с Саймоном возвращаться в Лондон, доложить обо всем Ричарду Эдвардсу и расследовать ниточку, которую на свой личный страх и риск предоставил Цзинь. Кроме того, ей надо срочно поправить отношения с Нико. Как славно снова оказаться дома, но она будет немного скучать по Шанхаю и его своеобразной роскоши, по мириадам его ароматов и оттенков. И в глубине души – Ева вынуждена признать – она будет немного скучать по Цзинь Циану.
В постели она мысленно проигрывает прошедший вечер по минутам – особенно танцы. В открытое окно влетает легкий ветерок, неся с собой грязноватый запах реки Сучжоу Крик. Засыпает она не сразу.
Саймон плывет между сном и реальностью и ощущает умиротворенность, какой раньше не мог даже представить. Лежащая рядом Джейни поворачивается к нему и сонно потягивается.
– Правда же, я буду тебе нравиться? – нашептывает она. – Обещай, что не будешь пользоваться мной ради одного секса. Трах-трах, а потом – пока, Джейни.
«Нравиться? – хочется ему сказать. – Я
Через какое-то время Саймон просыпается и сквозь полузакрытые веки смотрит, как она ходит на цыпочках по комнате – обнаженная, со стройными бедрами, с длинными волосами, обволакивающими ее плечи. Когда она привела его сюда, он был тронут скромностью обстановки. Дешевый комод, туалетный столик, розовые, как у Барби, занавески и постельное покрывало, плакат с кошечкой Китти. Сейчас она щупает его одежду, проводит пальцами по пиджаку, накинутому на единственный в комнате стул. Ее тонкая рука на миг исчезает и вновь появляется, держа его телефон. Она пару секунд с восхищением смотрит на него и возвращает на место. Этот жест умиляет Саймона: видимо, у нее нет денег на такую вещь.
Затем она принимается с огромной скоростью одеваться – натягивает белые трусики, джинсы и футболку, сует ноги в кроссовки. Когда она на цыпочках подкрадывается к нему, он притворяется, что спит. Она на мгновение склоняется, поднеся лицо столь близко, что он слышит ее дыхание, а потом беззвучно пятится. Открыв глаза, он вновь видит ее руку в кармане его пиджака – она выхватывает телефон и выбегает из комнаты.
Какое-то время Саймон не может пошевелиться от потрясения. Потом вскакивает с кровати, приподнимает ротанговое жалюзи и успевает заметить, как она быстро идет под фонарем и исчезает.
Исполненный ужаса, он залезает в одежду и бежит вниз по узенькой лестнице. Пока они лежали в постели, прошел дождь, и воздух теперь напоен запахом мокрых улиц. Саймон вскоре начинает задыхаться и натирает ноги, рубашка становится липкой от пота.
Но тут он замечает Джейни впереди и припускает следом. Что за черт?
У него лишь один шанс. Попытаться догнать ее и вернуть телефон… А вдруг – ведь всякое же может быть – вдруг она просто не смогла устоять перед соблазном заработать пару монет за навороченную иностранную вещь? Пожалуйста, – молит он, маневрируя в толпе и втягивая в себя душный ночной воздух, –
Улицы всё у́же, людей на них все меньше. Вместо фонарей – цепочки слабых лампочек, натянутые между недостроенными жилыми домами. Безразличные лица выглядывают из-под провисших навесов и наблюдают, как он пробегает мимо. Некоторые палатки еще работают, кое-где на углях шипят воки; в одном месте Саймону приходится притормозить, чтобы не опрокинуть расшатанный стол, где в пластиковом тазу извиваются живые существа.
Джейни все равно метров на сорок впереди – ну она и горазда бегать! Сейчас они движутся по какой-то новозастроенной территории. Жилые блоки из облицованного кирпича перерезаны сеткой неосвещенных переулков. Там практически ни души, и если она обернется, то сразу его заметит. Вжавшись в тень, Саймон смотрит на часы. Почти два ночи. Искушение окликнуть ее мучительно и невыносимо. Но ему нужно узнать правду.
У входа в один из домов она нажимает на звонок. Секунд тридцать спустя в лужице тусклого света появляется фигура, и Саймон тут же понимает, что сюжет бесконечно хуже, чем любой, который он мог вообразить. Этот человек не китаец. Похож на русского или восточноевропейца, и во всем его облике большими буквами прописано: прожженный агент разведки. Даже на расстоянии он излучает безжалостную властность. Я облажался, говорит себе Саймон, наблюдая, как Джейни протягивает человеку его телефон той специальной модели, что выпускают только для МИ-6. Меня тотально и безоговорочно поимели.
От отчаяния не чувствуя страха, он заставляет себя отмечать каждую деталь внешности мужчины. Тот перебрасывается парой слов с Джейни, после чего они оба исчезают в доме. Через минуту Саймон осторожно приближается к входу – ищет имя или номер. Там нет ни того, ни другого, но он уверен, что все равно сможет потом найти это место.
Он подумывает сказать Еве, будто просто потерял телефон или его украли, а о Джейни не упоминать вовсе. Но он знает, что врать не в его природе. Он расскажет ей все как есть, а затем подаст прошение о немедленной отставке. Возможно, она примет его отставку и отправит назад в Лондон, где его, несомненно, ждут в высшей степени неприятные минуты отчета перед Ричардом Эдвардсом. А возможно – при мысли о подобной перспективе его сердце грустно екает, – они решат оставить его в игре. Подослать назад к Джейни, дабы выяснить, на кого та работает.
Он уже отошел от дома метров на пятьдесят и вдруг услышал, как кто-то зовет его по имени.
Он останавливается, уверенный, что ошибся. Но тут вновь слышит свое имя – в теплом влажном воздухе оно звучит тихо, но внятно. Может, Джейни? Но как такое может быть? Ведь она убеждена, что он спит у нее дома.
– Саймон, сюда.
Источник голоса – в неосвещенном переулке слева. С колотящимся сердцем он делает несколько шагов, ощущает движение в темноте и улавливает в ночном воздухе абсолютно неуместный здесь отголосок французских духов.
– Кто тут? – спрашивает он нетвердым голосом.
Он успевает лишь мельком увидеть материализовавшийся в темноте силуэт и несущийся по дуге изгиб чукабочо, а затем стальное лезвие разрубает его шею с такой силой, что голова едва не отделяется от туловища.
На цыпочках, словно матадор, Вилланель с демоническим взглядом отступает в сторону от черной крови, узкой струей брызнувшей из падающего тела. Конечности Саймона судорожно подрагивают, его шея испускает булькающий звук, и Вилланель, наблюдая за его смертью, ощущает пронизывающий, лишающий дара речи наплыв чувств, столь мощный, что еле удерживается на ногах. Она ненадолго садится на корточки, пока сквозь нее проносятся волны эмоций. Потом рывком выдергивает чукабочо из трупа, бросает его в пластиковый пакет вместе с окровавленными хирургическими перчатками и стремительно шагает прочь.
Через десять минут она замечает у многоквартирного дома старый раздолбанный скутер «кимко». Снимает блок зажигания, ногой заводит мотор и, держась улочек поуже, едет на север, пока не достигает реки Сучжоу, в чей черный водоворот отправляется пластиковый пакет. Ночь прекрасна – лиловое небо, тусклый золотой отсвет города, – и Вилланель охватывает волнующее, вибрирующее ощущение жизни. Убийство английского шпиона заполнило в ней определенную пустоту. Операция с Чжан Лэем принесла профессиональное удовлетворение, но сам момент желательного воздействия не оказал. Устранение Саймона Мортимера стало возвратом к базовым принципам. Жестокое, артистичное убийство. Чукабочо в руке мало чем отличается от спецназовского мачете, к которому ее еще подростком приучил отец. Поначалу кажется громоздким, но в умелых руках обретает смертоносное изящество.
Прелесть ситуации в том, что у нее не было выбора. Константин приказал Джейни убедиться, что за ней не следят, и в случае необходимости подмешать англичанину наркотик. Но маленькая шлюшка все запорола, и, после того как Саймон Мортимер увидел Константина, его нельзя было оставлять в живых. По крайней мере, Вилланель приведет именно этот аргумент. Вину за убийство почти наверняка возложат на Триаду, чье традиционное оружие – как раз секач. Поластри поймет послание четко и недвусмысленно, а для всех остальных – прессы, полиции – Саймон Мортимер будет лишь туристом, оказавшимся не в том месте и не в то время.
Вилланель уже собирается вернуться на юг, во Французскую концессию, но тут в голову ей приходит одна идея. Через пару минут ее скутер медленно подъезжает к зданию, прилегающему к гостинице «Морская птица». Отель стоит погруженный во тьму, если не считать синей неоновой вывески. Вилланель известно, в каком номере остановилась Ева: люди Константина с самого первого дня следят за ее приходами и уходами.
Вилланель бесшумно взбирается по боковой стене (древние трубы и железные каркасы балконов служат прекрасной опорой даже в почти кромешной тьме) и ногами вперед проскальзывает в открытое окно третьего этажа.
Пару минут она сидит на корточках, не шевелясь. Затем беззвучно шагает к кровати.
Одежда Евы висит на стуле, и Вилланель тыльной стороной ладони нежно проводит по черному шелковому коктейльному платью, потом берет его в руки и подносит к лицу. От него еле слышно пахнет духами, по́том и уличным выхлопом.
Евин рот приоткрыт, рука откинута на подушку. В одной нижней сорочке телесного цвета и без макияжа она выглядит неожиданно уязвимой. Опустившись у кровати на колени, Вилланель слушает дыхание Евы и втягивает в себя ее теплый запах. Заметив, как подрагивают ее губы, она касается языком своей верхней губы, которая начала слегка пульсировать.
– Мой враг, – произносит она по-русски, касаясь Евиных волос.
Затем, как бы между прочим, обыскивает комнату. К кровати цепочкой прикреплен кейс с кодовым замком, но она решает его не трогать. Зато на ночном столике лежит симпатичный браслет с позолоченными застежками, и вот его-то Вилланель и берет.
– Спасибо, – шепчет она и, бросив на Еву прощальный взгляд, бесшумно выскальзывает в окно. По дороге она слышит далекие сирены «Скорой помощи» и вопли полицейских машин. Но Ева пока что крепко спит.
Прошло пять недель, полуденное серое небо над Исследовательской станцией Девер обещает дождь. Станция, занимающая бывшие бараки логистической службы на шестидесяти акрах возле хэмпширского городка Баллингтон, выглядит кучкой дряхлых кирпичных блоков и сборных будок. Увенчанный колючей проволокой забор из рабицы и знаки, запрещающие съемку, усугубляют ее и без того зловещий, негостеприимный вид.
Несмотря на внешнюю заброшенность, Девер продолжает активно функционировать как совершенно секретный правительственный объект. Кроме всего прочего, он служит базой Отряда Е, спецподразделения, чья задача – проведение автономных операций, в которых разведслужбы якобы не замешаны.
Показав на въезде удостоверение, Ричард Эдвардс паркует свой тридцатилетний «Мерседес» на потрескавшейся термакадамовой площадке. Если не считать пары охранников, неторопливо патрулирующих станцию по периметру, она выглядит абсолютно безлюдной. Пройдя мимо главного административного блока, Ричард входит в низкое здание без окон. Он спускается в подземный тир и застает там Еву, занятую разборкой пистолета «глок-19» под пристальным оком здешнего оружейника Кэлама Денниса.
– Ну, как у нас дела? – интересуется он, когда затвор, пружина, ствол, рамка и магазин уже аккуратно разложены на специальном коврике.
– Почти отлично, – откликается Кэлам.
Ева неподвижно смотрит в глубь тира.
– Можно я еще раз попробую, последний?
– Конечно, – отвечает Кэлам, протягивая Ричарду шумозащитные наушники.
– По вашей команде! – говорит Ева, тоже надевая наушники.
Кэлам что-то набирает в лэптопе, нажимает клавишу ввода, и тир погружается в темноту.
В течение следующих пятнадцати секунд слышно лишь, как дуют вентиляторы и позвякивает металл собираемого Евой «глока». Затем в дальнем конце тира на пару мгновений подсвечивается мишень – человеческий торс, и Ева совершает два выстрела – вспышки отчетливо видны в темноте. Еще четыре стратегические мишени получают по сдвоенному выстрелу каждая. Финальная мишень движется из стороны в сторону, и Ева быстро выпускает в нее пять последних пуль.
– Что ж… – произносит Кэлам, с легкой улыбкой опуская бинокль. – Сегодня явно не его день.
Через час Ева провожает Ричарда к машине. Ее волосы темнеют от моросящего дождя.
– Ты не обязана всем этим заниматься, – говорит он. – По идее, я должен снять тебя с расследования. И определить на официальную должность.
– Поздно, Ричард. Эта женщина убила Саймона, и теперь я ее найду.
– Ты не можешь быть уверена. В полицейском докладе говорится, что это наверняка дело рук Триады, и нам известно, что Джейни Лу, с которой развлекался Саймон, имеет связи с организованной преступностью.
– Ричард, умоляю, не держи меня за идиотку, Триада не мочит туристов. Эта сучка убила Саймона так же, как Кедрина и остальных. Я видела его тело, он был почти обезглавлен.
Эдвардс отпирает машину. Пару секунд стоит, опустив голову.
– Ева, пообещай мне одну вещь. Если ты найдешь ее, то не станешь подходить к ней даже близко. Я серьезно говорю.
Она отводит в сторону лишенный выражения взгляд.
– И это оружие, на ношении которого ты настаиваешь. Не думай, что если пару раз прилично отстрелялась в тире, то можешь идти на самостоятельный риск. Это не так.
– Ричард, эти десять дней в Девере я провела именно потому, что она знает обо мне все. Убийство Саймона было посланием лично мне. Она заявила: я могу убрать тебя или людей, которые тебе небезразличны,
Он качает головой.
– Мне вообще не следовало тебя впутывать. Это была огромная ошибка.
– Но я уже впуталась. И сейчас единственный способ раз и навсегда покончить с этим – разыскать ее и уничтожить. Так что позволь мне продолжать.
Она шагает обратно в тир. Ричард провожает ее взглядом, потом садится в «Мерседес», включает зажигание вместе с дворниками, и машина трогается с места.
Вилланель пробуждается посреди теплого клубка тел. На краю кровати лежит на животе Анна-Лаура, ее волосы – вихрь медового цвета, загорелая рука – плашмя поперек груди Кима. В отличие от Анны-Лауры, которая вся состоит из расслабленных изгибов, Ким даже во сне по-рысьи изящен. Его худощавое утонченное лицо указывает на франко-вьетнамское происхождение, руки и ноги – цвета слоновой кости, и в утреннем свете их мускулатура вырисовывается особенно четко.
Отделившись от них, Вилланель направляется в ванную и принимает душ. Потом, оставаясь обнаженной, бесшумно идет в кухню-столовую, засыпает в кофейник смесь «На Лазурном берегу» из «Эдьяра» и включает керамическую конфорку. Стеклянная дверь в конце кухни ведет на небольшую террасу, и Вилланель ненадолго выходит на воздух. Сейчас сентябрь, и Париж лучится светом умирающего лета. Горизонт покрыт бледной дымкой, на соседней крыше воркуют голуби, а с рю де Вожирар шестью этажами ниже доносится приглушенный рокот уличного движения.
Эта квартира с одной спальней досталась Анне-Лауре по наследству пять месяцев назад, и своему мужу Жилю, высокопоставленному чиновнику Казначейства, она говорит, что уединяется здесь для «письма» и «размышлений». Даже если Жиль полагает, что подобные занятия плохо вяжутся с ее образом, и подозревает, что квартира используется для более активных занятий, он ничем этого не выдает, поскольку сам недавно завел любовницу. Секретаршу, если быть точнее, – неприметную и лишенную элегантности женщину. В обществе с ней не появишься, но зато она, в отличие от Анны-Лауры, обходится без лишних вопросов и не критикует его.
Вилланель стоит на террасе, глядя на город, пока до нее не доносится шипение закипающего кофе. В спальне начинает шевелиться Анна-Лаура, ее сонные пальцы возобновляют знакомство с резкими очертаниями тела Кима. Ему двадцать три, он танцует в балете парижской Опера. Анна-Лаура и Вилланель познакомились с ним двенадцать часов назад на пьянке у одного модельера. Чтобы увести его оттуда, хватило трех минут.
Анна-Лаура садится верхом на Кима, уперев ладони в его мускулистые бедра и полузакрыв глаза. Поставив поднос с кофе на ночной столик, Вилланель убирает с шезлонга разбросанную одежду и по-кошачьи устраивается на мягком брокате. Она любит смотреть, как ее подруга занимается сексом, но сейчас Анна-Лаура получает удовольствие не по-настоящему: наигранно стонет, тяжело дышит, отбрасывает руками волосы. Это спектакль, и, судя по пустому лицу Кима и делано старательному подмахиванию бедрами, он на это не покупается.
Поймав его взгляд, Вилланель подтягивает колени вверх, раздвигает ноги и начинает медленно и демонстративно ласкать себя пальцем. Анна-Лаура не обращает на это зрелище никакого внимания, но Ким таращится, не отрывая глаз от ее промежности. Вилланель отвечает на его взгляд, по страдальческому выражению лица замечая, как он старается сдерживаться, и наблюдает содрогания его оргазма. Через пару секунд Анна-Лаура жалобно вскрикивает и тихо опадает на него.
Вилланель в шезлонге поднимает руку и облизывает палец. Секс дает ей лишь мимолетное физическое удовлетворение. Куда более возбуждающим ей кажется смотреть в глаза другого человека и осознавать – подобно кобре, качающейся перед загипнотизированной жертвой, – что она контролирует всё. Но эта игра тоже со временем приедается. Люди капитулируют с такой легкостью.
– Кто-нибудь хочет кофе? – спрашивает она.
Через полчаса Ким отправляется на свои балетные занятия, и Вилланель с Анной-Лаурой сидят теперь вдвоем на террасе. На Анне-Лауре – шелковое кимоно, а на Вилланель – зауженные джинсы и свитер от «Миу Миу», волосы собраны в неопрятный пучок. Обе – босиком.
– Жиль тебя еще трахает? – спрашивает Вилланель.
– Время от времени, – отвечает Анна-Лаура. Она достает сигарету из лежащей рядом пачки и щелкает золотой зажигалкой «Данхилл». – Он, наверное, боится, что если вообще перестанет, то я что-то заподозрю.
Они сидят молча. Перед ними – вид на крыши Шестого округа в безмятежном утреннем свете. Это роскошь – иметь возможность вот так сидеть, коротая утро за болтовней о пустяках, и обе женщины это знают. В шести этажах отсюда, на улице, люди бегут на работу, дерутся за такси, втискиваются в автобусы и вагоны метро. Финансовые потребности Анны-Лауры и Вилланель надежно обеспечены, поэтому они свободны от участия в этой рутине. Могут спокойно рыться в магазинах винтажной одежды в Марэ, обедать в «ям’Ча» или «Кристалле» и делать прически у Тома в салоне красоты «Карита».
Со свинцового неба над Лондоном вот-вот польет дождь. В офисе над станцией «Гудж-стрит» Ева Поластри выдергивает из копира кусок зажеванной бумаги и задвигает лоток, но индикатор сбоя все равно продолжает мигать.
– Чтоб ты сдох, – бормочет она и тыкает на «вкл./выкл.». Ева пользуется пятнадцатилетним копиром, поскольку сканер приказал долго жить и теперь стоит на полу, ожидая, когда она рано или поздно о него споткнется. Она запрашивала новое офисное оборудование или хотя бы деньги на ремонт, но дальше туманных обещаний с Воксхолл-Кросс дело не пошло, а учитывая хитровыдуманную схему финансирования операции, особых надежд она не питает.
Сегодня к Еве присоединятся двое новых коллег, оба мужчины. Ричард Эдвардс назвал их «парой находчивых малых», а это может означать что угодно. Навскидку можно предположить, что звезд с неба они не хватают, к тому же – с дисциплинарными проблемами, из-за чего не смогли приспособиться к порядку и иерархии мира разведслужбы. В любом случае они вряд ли воспримут Гудж-стрит как продвижение по карьерной лестнице.
Ева бросает взгляд на обшарпанный металлический стол, который прежде занимал ее заместитель. Все его вещи – термос, чашка для ручек с Кайли Миноуг, сувенирный снежный шар – стоят в том же беспорядке, что и при нем, она ни разу ни к чему не прикоснулась. Глядя на этот покрытый пылью набор, Ева ощущает безграничную усталость. Раньше ее миссия была предельно ясна, цели четко сформулированы. А сейчас, через три месяца после гибели Саймона, на нее надвигается парализующая неопределенность. Раньше ее задача имела четкие контуры, а сейчас они утратили строгость, стали такими же размытыми, как вид из грязного окна офиса.
Ей в голову приходят смутные идеи привести себя в порядок. Она носит куртку от спортивного костюма, обвисшие на заднице джинсы из супермаркета и кроссовки. Саймон вечно приставал к ней, уговаривая заняться собой, но вся эта суета – шопинг, макияж, прически – совсем не в ее природе. Когда она работала в Объединенной аналитической группе в Темз-хаусе, одна коллега из самых лучших побуждений позвала ее с собой в дорогой спа-салон. Ева изо всех сил старалась получать удовольствие, но чуть не умерла от скуки. Все это казалось такими пустяками.
Одна из черт, которые она всегда любила в Нико, – его такое же полное безразличие к этим вещам. Но именно с ним Ева чувствует себя красавицей и порой в самые будничные минуты – например, когда одевается или выходит из ванны, – ловит на себе его взгляд, исполненный нежности, проникающей до самого сердца.
Сколько еще, думает Ева, он будет так на нее смотреть? В какой момент ее идиотское поведение превысит допустимый уровень, и наступит то утро, когда он проснется и осознает, что с него довольно? Они, наверное, уже почти подошли к этой точке. Теперь она повадилась вечерами молча бродить по квартире с водкой-тоником в руке, как привидение в запое. И зачастую просто вырубается у своего лэптопа. Во сне ее преследуют убитые мужчины, и Ева то и дело просыпается ночью с сердцем, колотящимся от ужаса.
Ланс Поуп и Билли Примроуз приезжают в десять утра, Ева представляется, и они обмениваются не поддающимися расшифровке взглядами. Лансу сорок с чем-то, у него худое, недоверчивое лицо хорька. Билли громко задыхается после подъема по лестнице – у него черные крашеные волосы, сальная кожа и смертельно бледное лицо домашнего затворника, на вид чуть ли не подросток.
– Вот так у вас тут… – бормочет Ланс.
Ева кивает.
– Боюсь, далековато до комфорта Воксхолл-Кросс.
– Большую часть карьеры я провел в походных условиях. Так что удобной мебелью не избалован.
– Тем лучше.
– Я заказал кое-какое железо, – говорит Билли, все еще немного задыхаясь. – Внешние процессоры, анализаторы логики, декодеры протоколов. Самое необходимое.
– Могу только пожелать удачи. Я подала заявку шесть недель назад и до сих пор жду.
– Все привезут после обеда. Мне нужно немного места.
– Займись этим сам и не парься. – Она снимает очки и трет глаза. – Что вам обоим известно о том, зачем вы здесь?
– Ни хрена нам не известно, – говорит Ланс. – Нам сказали, что нас введут в курс.
Она снова надевает очки, и оба парня возвращаются в фокус. Билли одет в готично-черное, Ланс – в затасканно-спортивное. Она находит их малопривлекательными – никакого противоречия тому впечатлению, которое получила из их дел.
Известный в Интернете под никнеймом
Ланс – кадровый офицер МИ-6, ветеран многих зарубежных операций. Несмотря на опыт руководства агентами и хвалебные отзывы от руководителей резидентур, где он служил, его карьера замерла еще несколько лет назад. Источник проблемы – хроническая неплатежеспособность, вызванная пристрастием к онлайн-играм на деньги. Он разведен, живет один в однокомнатной съемной квартире в Кройдоне.
– Мы охотимся за киллером, – рассказывает Ева. – Мы не знаем имени, у нас нет информации о гражданской или партийной принадлежности. Известно лишь, что это женщина, скорее всего, где-то между двадцатью пятью и тридцатью, и что действует она в интересах организации, обладающей огромными ресурсами и международным размахом. По нашим данным, на ее счету как минимум шесть очень громких убийств.
По окну начинает постукивать дождь, и Ева застегивает молнию на куртке до подбородка.
– Есть две основные причины, почему мы должны ее поймать, – кроме того что она серийный убийца.
– Что не входит в сферу деятельности Службы, – произносит Ланс как бы про себя.
– При обычных обстоятельствах – не входит, но в нашем случае – очень даже входит. Полагаю, вы слышали имя Виктора Кедрина?
Билли кивает.
– Русский фашист-психопат, его замочили в Лондоне в прошлом году. – Он рассеянно чешет в паху. – А это разве не Москва?
– СВР? Так все думают, но это не они. На самом деле Кедрина и его телохранителей застрелила наша цель. Очень жестоко и мастерски, и она действовала в одиночку.
– Вы уверены? – спрашивает Ланс.
– Абсолютно. И, если что, у нас есть ее снимок с камер наблюдения. – Ева вручает им по распечатке с изображением размытой фигуры, одетой в парку, с натянутым на голову капюшоном. Снимок сделан сзади. На нем может быть кто угодно.
– Это все, что у нас есть? – спрашивает Ланс.
Ева кивает и дает им другую распечатку.
– Но не исключено, что она похожа на эту женщину. Люси Дрейк.
– А она очень даже ничего, – присвистнув, произносит Билли.
– Люси Дрейк – модель. Наша убийца использовала ее в качестве двойника, чтобы зарегистрироваться в отеле, где остановился Кедрин, и познакомиться с ним на выступлении. Но сходство может оказаться поверхностным.
– А вы не допускаете, что именно для этого дела ее наняла Москва? – спрашивает Билли. – В смысле, убийцу, а не модель.
– Маловероятно, учитывая, что у СВР целый отдел хорошо обученных спецов по таким делам. И зачем убивать его в Лондоне, если они в любой момент могли сделать это дома?
– Демонстрация, – пожимает плечами Билли. – Хотели показать, что могут дотянуться до любого.
– Всякое может быть, но, по нашим данным, Виктор со своими ультраправыми союзниками вполне устраивал Кремль: на их фоне правящий режим выглядит почти умеренным. И в Кремле тут же обратили его смерть против нас. Они потребовали полномасштабного расследования и на дипломатическом уровне со всей ясностью дали понять, что ожидают от нас поимки убийцы. Это требование они передали Ричарду Эдвардсу, а он передал его мне. Нам.
Ланс поджимает губы.
– А кто отвечал за защиту Кедрина в Лондоне?
Ева смотрит ему в глаза.
– Официально – я. Я обеспечивала связь между МИ-5 и столичной полицией.
Ланс оставляет ее ответ висеть в воздухе. На фоне стучащего по окну дождя слышно астматическое дыхание Билли.
– Вы сказали, что есть и вторая причина найти эту женщину.
– Она убила Саймона Мортимера, офицера, на чье место вас прислали. Да, я в курсе, что написано в официальном рапорте, поскольку сама помогала его составлять. На самом же деле это она перерезала ему горло в качестве послания мне.
– Черт, – бормочет Билли. Он лезет в карман своих форменных штанов, находит ингалятор и делает два глубоких вдоха.
– Она перерезала ему горло, – ровным голосом произносит Ланс. – Послание вам.
– Да. Вы не ослышались. Так что вы, возможно, захотите еще раз хорошенько подумать, прежде чем включиться в эту работу.
Ланс пару секунд смотрит на нее.
– Что именно нам делать дальше со всем этим, у вас есть идеи?
– Есть одна зацепка. Имя человека, который, возможно, работает на организацию, управляющую нашей целью. Шансы невелики, но пока это всё. Проследим за деньгами, проследим за человеком, и – кто знает, а вдруг? – выйдем на нашу киллершу.
– Есть хоть какая-то возможность привлечь людей для слежки из Темз-хауса?
– Никакой. Это закрытая операция, и ни полслова не должны покидать эту комнату. Кроме того, вам будут запрещены любые контакты – включая личные – с кем бы то ни было из штата секретных служб по обе стороны реки[7]. Если кто-нибудь захочет заглянуть в ваши личные дела, там написано, что вы откомандированы в Таможенно-акцизную службу. И повторяю, это может быть опасно. Все указывает на то, что наша цель не просто прекрасно обучена и обладает богатыми ресурсами: она нарциссическая социопатка, которая убивает просто ради удовольствия.
– Денег, я так понимаю, здесь у нас не густо, – говорит Ланс.
– Вы будете получать свою обычную зарплату, да.
Мужчины переглядываются. Потом Билли – очень медленно – кивает, Ланс пожимает плечами, и впервые с момента их прихода Ева ощущает проблеск общности цели.
– Итак, – говорит Билли. – Что за зацепка?
Во время бега тело Вилланель расслабляется, подчиняясь знакомому ритму. Спина и бедра еще ноют от вчерашних занятий джиу-джитсу в монпарнасском Клубе боевых искусств, но к завершению пробежки вокруг озера и ипподрома Отёй скованность мышц уходит. На обратном пути она забирает в «Ком де Пуассон» пакет с заказанными суши и финансовую газету «Лез Эко».
Дома Вилланель принимает душ, проводит расческой по темно-русым волосам, натягивает джинсы, футболку и кожаный пиджак. Сидя на балконе, она руками ест суши и просматривает «Лез Эко». К тому времени, когда последний кусок тунца исчезает во рту, она успевает постранично изучить всю газету и усвоить необходимую ей информацию.
Глядя на панораму города, она проверяет телефон. Никаких эсэмэсок от Константина. Никаких новых целей. Включив коротковолновый приемник «Грюндиг» (в периоды между операциями она должна делать это не реже двух раз в день), Вилланель вводит код поиска. Как обычно, приемник некоторое время ищет номерную станцию, которая имеет привычку скакать с одной частоты на другую. Сегодня передача ведется на волне 6480 кГц. За слабым потрескиванием следуют первые пятнадцать нот русской народной песни, чье название Вилланель когда-то знала, но давно забыла. Плоская, жестяная, электронно сгенерированная музыка звучит печально и в то же время несколько зловеще. В течение двух минут музыкальная фраза повторяется несколько раз, а затем женский голос – далекий, но отчетливый – начинает по-русски повторять пять цифр.
Это код вызова, указывающий, кому именно адресовано сообщение. Голос зачитывает его трижды – «Два, пять, девять, семь, девять…», – и только тут Вилланель понимает, что это ее собственный код. От шока перехватывает дыхание. Вызов через станцию означает, что действовать нужно немедленно. Вот уже два с лишним года она исправно проверяет радио, но свой код слышит впервые.
Вызов транслируется четыре минуты, потом шесть раз звучит электронный сигнал, указывающий, что сейчас передадут само сообщение. Оно тоже состоит из групп по пять цифр, каждая группа повторяется дважды. Затем – снова шесть сигналов, пятнадцать нот народной песни и шипение пустого эфира. С расшифровкой Вилланель справляется за десять минут, используя специальный блокнот, который хранится в потайном сейфе – там же, где автоматический пистолет «ЗИГ Зауэр П-226» и 10 000 евро в крупных купюрах. Сообщение гласит:
НОРТСТАР17
Заперев сейф, быстро нацепив бейсболку и солнечные очки, она выходит из квартиры. База семнадцать – это вертолетная площадка в Исси-ле-Мулино. В своем серебристо-сером «Родстере», постоянно перестраиваясь, она мчится по кольцевой на максимальной скорости, насколько позволяет дорожная обстановка, и укладывается ровно в пятнадцать минут. У въезда на парковку ее поджидают двое мужчин в светоотражающих жилетах. В них угадывается некая официальность, и, когда Вилланель останавливает машину, один из них поднимает шест с табличкой «Норт Стар». Вилланель в ответ кивает, и он жестом показывает ей выйти из машины, берет у нее ключи, а второй человек ведет ее по неразмеченной стороне дороги к прямоугольной гудронированной площадке между складскими зданиями. В центре нее стоит вертолет «Хамминберд», его винты вращаются.
Вилланель забирается на сиденье рядом с пилотом, пристегивается и надевает поверх бейсболки шумоподавляющую гарнитуру для связи. У нее с собой ни багажа, ни денег, ни паспорта, ни любых других документов.
– Порядок? – спрашивает пилот с невидимыми за зеркальными стеклами очков глазами.
Вилланель поднимает вверх большой палец, и «Хамминберд» отрывается от земли, парит пару мгновений над площадкой и поворачивает на восток. Под ними ненадолго появляется сверкающая змейка Сены и вереницы ползущих по Периферик машин. Город постепенно исчезает, и остается лишь ровный гул двигателя. Только сейчас у Вилланель появляется время поразмышлять, почему ее вызвали через номерную станцию. И почему не было ни слова от Константина?
Уже ближе к вечеру они приземляются на аэродроме Анси Монблан на юго-востоке Франции, где на площадке их поджидает одинокая женская фигура. Что-то в ее строгой стрижке и слишком обтягивающем костюме подсказывает Вилланель, что она русская; догадка подтверждается, когда женщина начинает говорить, направляя Вилланель к припаркованному в пятидесяти метрах пыльному «Пежо». Ведя машину проворно и умело, она быстро объезжает полпериметра аэродрома и с визгом покрышек тормозит у ангара, где стоит «Лирджет» с логотипом «Норт Стар».
– В самолет, – приказывает она, захлопывает дверь машины, и Вилланель, поднявшись по трапу, входит в кондиционированный салон, садится в обтянутое арктически-голубой кожей кресло и пристегивает ремень. Войдя следом, женщина убирает трап внутрь и закрывает дверь. Двигатели заводятся в ту же секунду. На выезде из ангара в иллюминаторе вспыхивает предвечернее солнце, и самолет с приглушенным рокотом идет на взлет.
– Куда мы летим? – интересуется Вилланель, отстегивая ремень.
Женщина отвечает на ее взгляд. У нее круглое широкоскулое лицо и глаза грифельного цвета. Что-то в ее чертах кажется Вилланель знакомым.
– На восток, – отвечает она, распахивая стоящую у ее ног сумку. – Твои документы у меня.
Украинский паспорт на имя Анжелики Пятаченко. Потертый кожаный бумажник с водительскими правами и кредитными картами, служебный пропуск, где она значится сотрудником корпорации «Норт Стар». Мятые чеки. Пачка гривен.
– И одежда. Переоденься, пожалуйста.
Куртка из кожзаменителя, мятый свитер из ангоры и короткая юбка. Обшарпанные полусапожки. Стираное-перестираное нижнее белье. Дешевые колготки, но зато новые, из киевского универмага.
Сознавая, что ее внимательно разглядывают, Вилланель снимает бейсболку, очки и начинает раздеваться, складывая вещи в голубое кожаное кресло. Когда дело доходит до лифчика, женщина ахает.
– Черт побери! Значит, это и впрямь ты. Оксана Воронцова.
– Прошу прощения?
– Я не была уверена, но…
Вилланель направляет на нее пустой взгляд. Константин обещал, что зачистка будет полной. Что ничего подобного никогда не произойдет.
– Ты о чем?
– Ты меня не помнишь? Лара. Из Екатеринбурга.
Блин, этого
– Кто я, по-твоему?
– Оксана, я знаю, кто ты. Ты сильно изменилась, но это ты. Мне показалось, я узнала шрам на губе, но, когда увидела родинку на груди, сомнений не осталось. Ты что, не помнишь меня?
Вилланель обдумывает ситуацию. Отрицание не сработает.
– Лара, – произносит она. – Лара Фарманьянц.
Они познакомились всего несколько лет назад на универсиаде, на соревнованиях по стрельбе из пистолета. Сразу стало ясно, что эту Фарманьянц, выступавшую от Казанской военной академии, победить будет очень нелегко, так что в ночь перед финалом Оксана проскользнула в комнату соперницы и, не говоря ни слова, разделась догола и залезла к ней в постель. Изумление юной курсантки длилось недолго. Оксана верно угадала, что та просто изнемогала без секса и поэтому ответила на поцелуи с отчаянием изголодавшегося животного. Одурманенная часами страстного куни, она той ночью прошептала Оксане, что любит ее.
В тот миг Оксана поняла, что победа за ней. Рано утром она неслышно ушла в свою комнату и, увидев Лару в столовой за завтраком, посмотрела сквозь нее невидящим взглядом. В то утро Лара несколько раз пыталась заговорить с ней, но Оксана ее игнорировала. Когда они выстроились в линию на стрельбище, на круглом лице Лары читались боль и недоумение. Она старалась собраться, но прицел дрожал, и она смогла выиграть лишь бронзу. Оксана же отстрелялась четко и метко, взяла золото, и к тому моменту, когда садилась на автобус пермской сборной, Лара Фарманьянц уже навсегда была вычеркнута из ее головы.
И вот, по злой воле случая, – снова она. Пожалуй, в том, что Лара работает на Константина, нет ничего странного. Она превосходный стрелок, и у нее, возможно, хватает ума и амбиций, чтобы не тратить время на военную карьеру.
– Я прочла в газете, что ты убила каких-то братков, – говорит Лара. – А потом один из инструкторов в академии сказал, что ты повесилась в тюрьме. Рада, что эта часть оказалась неправдой.
Понимая, что Лару нельзя исключить из игры, Вилланель смягчает взгляд.
– Прости, что я так обошлась с тобой в Екатеринбурге.
– Ты сделала для победы то, что должна была сделать. Для тебя, наверное, это ничего не значит, но я так и не смогла забыть ту ночь.
– Правда?
– Ей-богу!
– Сколько нам лететь? – спрашивает Вилланель.
– Еще часа два.
– Нам могут помешать?
– У пилота инструкция – не покидать кабину.
– Ну что ж, тогда… – Она протягивает руку и нежно проводит пальцем по Лариной щеке.
Дневной свет уже угасает, когда «Лирджет» приземляется на небольшом частном аэродроме рядом с селом Щербанка на юге Украины. Холодный ветер продувает взлетную полосу; рядом ожидает «БМВ» с полным набором средств защиты. Лара садится за руль, и они быстро выезжают с аэродрома через боковые ворота, где охранник в форме, махнув рукой, пропускает их. Конечный пункт, говорит Лара, Одесса. Примерно час они свободно едут сквозь сгущающиеся сумерки, но ближе к Одессе попадают в поток транспорта. Впереди видны освещенные городскими огнями сернисто-желтые облака.
– Я ничего про тебя не расскажу, – говорит Лара.
Вилланель прислоняется головой к окну. На бронированном стекле появляются полоски первых капель дождя.
– Если расскажешь, у тебя могут быть проблемы. Оксана Воронцова мертва.
– Жаль. Я ее очень любила.
– Тебе лучше забыть ее.
Нужно поговорить с Константином, решает Вилланель. Чтобы он разобрался с Ларой. Желательно – девятимиллиметровой пулей в строго подстриженный затылок.
По возвращении из Китая Ева позаимствовала следователя из Департамента лондонского Сити по экономическим преступлениям и с его помощью попыталась пойти по ниточке, которую дал ей Цзинь Циан, дабы установить, по чьей команде банк перевел 17 миллионов фунтов и кто на самом деле был получателем средств. Расследование не смогло выявить источник финансирования, но зато – через хитрую сеть компаний-однодневок – привело их к получателю платежа, скромному венчурному инвестору по имени Тони Кент.
Тщательное изучение Кента и его дел мало что дало, но один факт привлек Евин интерес: Кент входит в своего рода эксклюзивный рыболовный клуб, владеющий в Хэмпшире участком реки Ривер-Итчен длиною в полмили. Добыть информацию о клубе было нелегко, но Ричарду Эдвардсу удалось осторожно навести справки, и он снабдил Еву списком членов. Список невелик – всего шесть имен: сам Тони Кент, два менеджера из хедж-фондов, один из партнеров крупной товарно-сырьевой компании, один видный специалист в области кардиоторакальной хирургии и Деннис Крэйдл. Ева прекрасно знала, кто такой Деннис Крэйдл. Это глава департамента МИ-5 по контршпионажу против России и Китая.
Сгорбившись над бывшим столом Саймона, Билли пытается взломать почтовый аккаунт Денниса Крэйдла. Новое компьютерное оборудование уже подключено и работает, издавая еле слышный гул. Ланс сидит у окна на пластиковом стуле, разглядывая уличное движение на Тоттенхэм-Корт-роуд. Его вкладом в комплектование офиса стала вешалка-стойка; пальто и куртки на ней выглядят так, словно закуплены оптом на благотворительной распродаже. Вопреки своим принципам, Ева позволила ему сегодня курить, поскольку резкий запах его самокруток забивает еще менее приятные ароматы.
– Билли, ты вчера ел на ужин карри? – спрашивает она, глядя поверх ноутбука.
– Да, креветки в соусе мадрас. – Он ерзает на стуле. – Как ты узнала?
– Можешь считать это ясновидением. Как дела с паролем?
– Думаю, почти всё. – Его пальцы пляшут по клавиатуре, глаза не отрываются от монитора. – О! Какой же ты, мужик, глупенький!
– Вошел? – интересуется Ланс.
– В полный рост. Теперь, Деннис Крэйдл, ты мой сукин сын.
– Что мы сейчас имеем? – спрашивает Ева, чувствуя легкий огонек волнения.
– Данные с облачного сервера. Практически всё, что есть у него на домашнем компе.
– Похоже, он не слишком озаботился защитой данных.
Билли пожимает плечами.
– Возможно, он считает, что раз это домашний компьютер, то об особой защите можно не думать.
– Возможно, он не хочет создавать впечатление, будто ему есть что скрывать. Или это информация специально для чужих глаз.
У Крэйдла один почтовый ящик с женой, юрисконсультом Пенни. Все письма аккуратно рассортированы по папкам: «Банковские счета», «Здоровье», «Страховка», «Школы». В ящике для входящих – менее сотни сообщений, Билли копирует их и пересылает Еве. Беглый просмотр не выявляет ничего интересного.
– Смахивает на рекламу из раздела «Образ жизни», – говорит Ева, просматривая снимки семейства Крэйдлов. Почти все фото посвящены активному отдыху. Лыжи в Межеве, теннисный лагерь в Мадрасе, яхтинг в Алгарве. Сам Крэйдл – загорелый, уверенный в себе человек где-то около сорока, он явно любит фотографироваться в спортивной экипировке. Жена – хорошенькая, ухоженная, лет на пять младше. В глазах детей – Дэниела и Беллы – читается надутая привилегированность подростков из частных школ.
– Уроды, – бормочет Билли.
– Ты только взгляни на их лондонское жилище, – говорит Ева.
Панорамный снимок показывает кирпичный георгианский дом в глубине участка у дороги. Украшенное колоннами крыльцо наполовину скрыто разросшейся магнолией. У окна на первом этаже заметен датчик сигнализации.
– Где это? – спрашивает Ланс.
– Масуэлл Хилл. Они уже шесть лет там живут. Дом обошелся им в один запятая три лимона. Сегодня такой стоит не меньше двух.
– Надеюсь, Крэйдл не делает вид, будто покупает это все на свою зарплату в Службе?
– Нет. Главный кормилец – жена.
– Все равно объяснить семнадцать лямов будет нелегко.
Ева пожимает плечами.
– Вряд ли им придется это делать. Даже если допустить, что Тони Кент занимается неким финансовым посредничеством для организации, которая нас интересует, эти деньги наверняка надежно прикрыты от налоговой.
– Тогда как мы узнаем, что они попали к Крэйдлу?
– Никак. Но Цзинь Циан не указал бы мне на Кента, если бы не понимал, что я отслежу связь с Крэйдлом. Я задала Циню конкретный вопрос, нет ли у него информации, что офицеры британских разведслужб получают крупные денежные средства из неизвестных источников. Вот его ответ. Думаю, это максимум, на который он был готов пойти.
– Значит, мы собираемся поворошить домик Крэйдлов? – спрашивает Ланс.
Ева протирает очки.
– Было бы прекрасно, но там наверняка хорошая защита. Он один из высших чинов в МИ-5. Если нас поймают, дерьмо полетит во все стороны.
– Полагаю, с ордером на обыск мы к нему тоже не явимся?
– Нет. Нам никогда его не дадут, будь у нас сколь угодно веские основания. А у нас нет никаких.
– Просто мысли вслух. – Ланс наклоняется к монитору. – Над окном первого этажа – фальшивая сигнализация, так что внутри у них наверняка самая обычная система. Инфракрасные датчики, датчики распознавания шагов…
– Думаешь, мы можем это провернуть? – спрашивает Ева.
Он щелкает зажигалкой у недокуренной самокрутки.
– Провернуть можно все. Зависит от того, выпадет ли случай. Билли, у нас есть календарь этого чувака?
– Есть календарь его жены. А сам, похоже, не ведет.
– Мне нужны гарантированные два часа. Есть что-нибудь?
– Вот, например, – отвечает Билли. – Ужин с А. и Л., «Мазепа», 20:00.
Ева хмурится.
– Но это уже сегодня.
– Я могу и сегодня. – Ланс пожимает плечами. – Отменю свидание с Джиджи Хадид.
– Слишком мало времени. Мы не успеем провести разведку как следует. Нельзя вламываться туда просто так. Какие еще есть планы?
– Не знаю, как насчет Денниса, – говорит Билли. – А у Пенни на этой неделе больше ничего.
– Хреново. – Ева находит в телефоне «Мазепу». Это мишленовский ресторан на Довер-стрит в Мейфэре. Она с сомнением смотрит на Ланса.
– Могу после обеда понаблюдать за домом, – предлагает он. – Припаркуюсь и тихо посижу-подожду. Когда они вечером уедут, мы войдем.
Ева кивает. Все это далеко не идеально. И она понятия не имеет, силен ли Ланс в роли взломщика. Но Ричард не отправил бы ей в подмогу кого попало. И ей нужен результат.
– Ладно, – произносит она.
Лара высадила Вилланель у кафе на одесском птичьем рынке в районе Молдаванки. Сомнительное местечко: желтоватое освещение, выцветшие туристические плакаты на стенах и доска с написанным мелом сегодняшним меню. Заняты примерно половина столиков, в основном одинокими мужчинами, если не считать пары женщин – не исключено, что это проститутки, которые заправляются на ночь солянкой с пирожками. Мужчины поглядывают на Вилланель, но, встретив ее откровенно недружелюбный взгляд, отводят глаза.
Она сидит здесь в боковой кабинке уже двадцать минут, попивая чай и просматривая русский таблоид «Сегодня». Время от времени направляет взгляд на тускло освещенную улицу, нечетко различимую за мокрой от дождя стеклянной стеной кафе. Она голодна, но ничего не заказывает – на случай если придется срочно уходить.
В кабинку проскальзывает худощавая фигура и садится напротив. С этим человеком она уже знакома: тот самый, что заговорил с ней в Гайд-парке прошлой зимой и так ее напугал.
И вот снова он. На щеках – клочки нарождающейся бороды, вместо шитого на заказ пальто – потрепанная кожаная куртка, но мерзлая тьма во взгляде все та же. Когда они познакомились, он говорил по-английски, но сейчас подзывает пожилую официантку на правильном русском с московским произношением.
– Хотите есть? – спрашивает он, проводя рукой по промокшим под дождем волосам.
Она пожимает плечами.
– Два борща с пирожками, – заказывает он и откидывается на спинку.
– Итак? – спрашивает Вилланель без всякого выражения на лице.
– Итак, мы снова встретились. – Он одаривает ее подобием улыбки. – Прошу прощения, что не представился в Лондоне. Время было неподходящее.
– А теперь подходящее?
Он оценивающе смотрит на нее.
– Нас впечатлило, как вы справились с Кедриным. И сейчас мы столкнулись с ситуацией, где требуется ваша помощь.
– Понимаю.
– Пока не понимаете. Но поймете. Меня зовут Антон. Я коллега человека, известного вам под именем Константин.
– Продолжайте.
– Константина похитили. Его взяла в заложники преступная группировка, здешняя, одесская.
Она смотрит на него в упор, лишившись дара речи.
– Да, мы уверены. Банда называется «Золотое братство», главаря зовут Ринат Евтух. По нашей информации, Константина держат в хорошо охраняемом доме в селе Фонтанка, полчаса езды отсюда. Владелец дома – сам Евтух. Очевидно, они потребуют выкуп.
Ее лицо сохраняет нейтральное выражение, но внутри сотрясает сильнейшая, до тошноты, тревога. Может, это ловушка? Попытка заставить ее паниковать и выдать, кто она и чем занимается?
– Вы должны мне доверять, – говорит он. – Будь я врагом, вы уже были бы мертвы.
Она продолжает молчать. Даже если он говорит правду и Константина похитили, она все равно в смертельной опасности. Если они – кем бы они ни были – смогли добраться до Константина с его змеиной осторожностью, то смогут добраться и до нее.
– Рассказывайте, – наконец произносит она.
– Так вот. Мы убеждены, что похитители ничего не знают ни о связях Константина с нами, ни о нашем существовании вообще. С их точки зрения, он просто заезжий бизнесмен, чья компания заплатит, как это обычно делается. Но нас тревожит, что организация Евтуха уже какое-то время находится под контролем СВР, русской разведслужбы. А СВР что-то о нас подозревает, как и МИ-6. Там не знают ни кто мы, ни чем занимаемся, но им известно, что мы есть. И теперь мы думаем: а вдруг похищение устроила СВР, чтобы выжать у Константина информацию о нас? Маловероятно, но вдруг? Естественно, у нас есть свои люди в СВР, но выяснение займет время. А вот его-то у нас и нет.
Он делает паузу. На столе тем временем появляются тарелки, ложки, горшок дымящегося борща и следом – блюдо пирожков с мясом. Официантка ковыляет прочь, и Антон разливает борщ по тарелкам, пачкая дешевенький свитер Вилланель темно-багровыми брызгами.
– Константин – крепкий мужик, – продолжает Антон. – Но даже он может не вынести допросов в СВР.
Вилланель кивает, с отсутствующим видом прикладывая к свитеру бумажную салфетку.
– И что вы предлагаете?
– Мы вытащим его.
– Мы?
– Да. Я собрал команду наших лучших людей.
Она смотрит ему в глаза.
– Я не работаю с другими.
– Теперь работаете.
– Это мне решать.
Он наклоняется к ней.
– Послушайте, у нас нет времени на концерты примадонны. Вы будете делать то, что вам скажут. И тогда есть шанс, что у нас все получится.
Она сидит не шевелясь.
– Я ни разу не спасала заложников.
– Просто слушайте, ладно? У вас будет весьма специфичная роль.
Она слушает. И понимает, что выбора у нее нет. Все, чем она стала, чего добилась, все ее настоящее и будущее – все это повисло на волоске, чья судьба зависит от успеха этой операции.
– Я соглашусь при одном условии. Я останусь невидимой. Не хочу, чтобы хоть один человек из команды увидел мое лицо. Или что-нибудь обо мне узнал.
– Не волнуйтесь, у остальных те же пожелания. Вы все время будете в полнолицевой маске, а общение сведется к оперативному минимуму. После окончания операции все вы порознь вернетесь туда, откуда прибыли.
Она кивает. В нем столько всего, чему она не доверяет, от чего инстинктивно старается держаться подальше. Но в настоящий момент она не видит в его плане никаких изъянов.
– Когда приступаем?
Он обводит взглядом кафе и наполняет рот борщом. Шум дождя, бьющего по стеклу, усиливается.
– Сегодня.
Нико не повышает голос, но Ева все равно слышит, что он огорчен. Они ждут вечером в гости двух его коллег из школы: куплено чилийское пино нуар; небольшая, но дорогущая лопатка ягненка, утыканная чесноком, поджидает отправки в духовку. В подтексте подразумевалось, что Ева прихорошится, надушится духами «Сен-Лоран», которые он ей подарил, и наденет лучшие сережки, а когда гости уйдут, они в легком хмелю займутся любовью, и все у них так или иначе снова наладится.
– О чем бы ни шла речь, не может быть, чтобы этим нужно было заниматься именно сегодня, – говорит он. – В смысле, боже мой, Ева! Серьезно. Ведь мы уже несколько недель назад договорились, что к нам придут Збиг и КлАудия.
– Извини, – отвечает она, сознавая, что Билли слышит каждое слово. – Я сегодня никак не могу. И обсуждать это по открытой линии тоже не могу. Просто извинись за меня.
– И что я должен сказать? Что ты задержалась на работе? Я думал, все это уже позади, когда ты…
– Нико, умоляю. Скажи им что угодно. Ты же понимаешь ситуацию.
– Нет, Ева, не понимаю. У меня есть жизнь – если ты, мало ли, не заметила, – и я тебя один-единственный раз прошу сделать мне одолжение. Поэтому извинись или что там еще для этого требуется и будь вечером дома. Если ты не…
– Нико, я…
– Нет, слушай меня. Если тебя не будет, нам придется серьезно подумать…
– Нико, это чрезвычайная ситуация. Речь идет об угрозе жизни, и мне приказано остаться.
Молчание, в трубке лишь вдохи да выдохи.
– Извини, я должна идти.
Нажимая на отбой, Ева ловит взгляд Билли, и тот отводит глаза. Она стоит так несколько секунд, чувствуя дурноту от досады. Скрывать от Нико правду – это не впервые, но никогда прежде она не врала так открыто.
И ради чего? Билли с Лансом прекрасно справились бы без нее. Более того, они и сами предпочли бы именно это, но что-то в глубине ее души, что-то дикарское и атавистическое, хочет бежать вместе со стаей. И оно того стоит? Превращать свою жизнь в сумерки беспросветной секретности, испытывать на прочность любовь хорошего человека? Действительно ли у них есть что-то на этого Денниса Крэйдла или же она лишь создает фальшивые, воображаемые связи, чтобы самообманом убедить себя, будто наметился прогресс?
Если они ничего на Крэйдла не нароют, она возьмет паузу. Поправит отношения с Нико, если еще не поздно. В Темз-хаусе все офицеры со стажем говорят одно и то же: нужно иметь жизнь и вне этих стен. Не хочешь оказаться в полном одиночестве – учись выдергивать себя из беспробудного запоя секретной работы. Ведь все, что эта работа может предложить, – лишь бесконечный ряд ложных горизонтов. Которые никогда не замкнутся, никогда!
При мысли о Нико – как он там дома, один, без нее, расставляет бокалы, аккуратно ставит мясо в духовку – ей хочется плакать. Ее охватывает сильное искушение позвонить ему, сказать, что ситуация разрешилась и что она уже едет домой. Но она так и не звонит.
– Билли, у тебя есть девушка?
– Не совсем. Общаюсь с одной в чате на «Море душ».
– Что за «Море душ»?
– Онлайновая ролевая игра.
– Как зовут девушку?
– Там она себя называет Леди Ядозуб.
– Вы когда-нибудь встречались в реале?
– Не-а. Думал было позвать ее на свидание. Но вдруг она окажется старухой, или чуваком, или еще чего?
– Ведь это немного грустно, да?
Билли пожимает плечами.
– Если честно, на девушек у меня сейчас совсем нет времени. – Следует пауза, которую прерывает жужжание его телефона. – Это Ланс. Он припарковался, не сводит с дома глаз. Никаких признаков жизни.
– Еще не вернулись с работы. Хотя, думаю, они поедут прямо в ресторан. Ему нужно добраться от Темз-хауса. А ее фирма – в Канэри-Уорф. Но мы не можем на это рассчитывать. Наш будильник звонит в восемь, когда у них назначена встреча в «Мазепе».
– Наберу маму. Скажу, чтобы не ждала.
Оперативная база занимает заброшенный фермерский домик в трех километрах к северо-западу от села Фонтанка. Штурмовую группу собрали в прямоугольном сарае, где стоят ржавеющий «Запорожец» и несколько покрытых засохшей глиной сельхозинструментов. Временные светильники освещают два стола на козлах – здесь разложены карты, архитектурные планы и стоит лэптоп. На земляном полу громоздятся металлические ящики с оружием, амуницией и различной техникой. Сейчас 10 вечера по местному времени. За забором фермы на фоне темнеющего неба Вилланель видит винты военного вертолета «Литтл-Берд».
Если не считать Антона, в группе пять человек. Четыре штурмовика (один из них – Вилланель) и снайпер. На всех пятерых – комбинезоны «Номекс», бронежилеты и плотно прилегающие к лицам балаклавы. Вилланель ничего не знает о том, откуда все эти люди, но финальный инструктаж Антон ведет на английском.
Итак, дом, где держат Константина, находится на территории площадью примерно два с половиной гектара. На фото – пафосный трехэтажный особняк с колоннами, балюстрадами и покатой черепичной крышей. Территория огорожена забором из рабицы, на въезде – ворота с электронной охраной. Здание похоже на фортифицированный свадебный пирог, думает Вилланель.
Штурмовики должны быть готовы к бою. Согласно полученным разведданным, за безопасность здания отвечает группа из семи вооруженных охранников, из них трое постоянно патрулируют дом снаружи. Учитывая репутацию Евтуха, а также то, что охранники – наверняка бывшие военные, серьезное сопротивление весьма вероятно.
План Антона прост: свирепый и концентрированный точечный удар, который не оставит возможности скоординированного ответа. Пока штурмовики зачищают дом, снайпер будет снимать все попавшие в поле зрения цели. Главный фактор – скорость.
Вилланель смотрит по сторонам, разглядывая фигуры в масках. Из-за комбинезонов и бронежилетов все выглядят одинаково грузными, но у снайпера явно женская масса тела. Друг друга они знают только по позывным: штурмовики – Альфа, Бета, Гамма и Дельта, снайпер – Эхо.
Инструктаж завершен, и штурмовики направляются к ящикам с оружием. Немного поразмыслив, Вилланель берет себе пистолет-пулемет «КРИСС Вектор», пистолет «глок-21», несколько магазинов с патронами ACP 45-го калибра и боевой нож «гербер». На одном из столов она находит оптоволоконный эндоскоп, прибор ночного видения и сумку со шлемом, на сумке написаны ее позывные: Гамма. Сунув прицел в набедренный карман, она выходит со шлемом на темный двор проверить связь и ночные очки. Вокруг нее то и дело мелькают краткие вспышки света: три других штурмовика тестируют подствольные фонари и лазерные прицелы.
Сняв пуленепробиваемый шлем, она наблюдает за ними. Высокий парень Дельта – судя по рукам, темнокожий – приложил к плечу тяжелое боевое ружье. Бета – среднего роста с гибкой крепкой фигурой и без всяких бросающихся в глаза особенностей, а Альфа – мускулистый и плотно сбитый. У обоих – короткоствольные пистолеты-пулеметы «хеклер и кох» и куча патронташей. Все трое – несомненно мужчины, и она отдает себе отчет, что они сейчас тоже внимательно ее изучают, хоть глаза под масками и лишены выражения. В полудюжине шагов от нее снайпер с винтовкой Лобаева и прибором ночного видения оценивает векторы бокового ветра.
Вернувшись в домик, группа сверяет порядок связи. Голоса говорящих не имеют характерных особенностей, все хорошо говорят по-английски, но с разными акцентами. Альфа, похоже, из Восточной Европы, Бета – явно с американского Юга, а у Дельты родной язык, вероятнее всего, арабский. Эхо – русская. И этим безлицым существам, размышляет Вилланель, я должна доверить свою жизнь. Вот дерьмо!
Разглаживая на столе карты и архитектурные планы, Антон знаком приглашает их подойти.
– Ладно. Последний прогон, и поехали. Конечно, лучше всего было бы атаковать перед зарей, но мы не можем оставлять там заложника столько времени. Так что слушайте внимательно.
Пока он говорит, Вилланель замечает рядом с собой Эхо, снайпера. Их взгляды встречаются, и она узнает взгляд грифельных глаз Лары Фарманьянц.
Вилланель вновь чувствует, как ее ориентиры начинают плыть. Одно дело – когда Лара, голая и безропотная, лежит под тобой, и совсем другое – когда она держит на весу снайперскую винтовку. Ее в самом деле привезли сюда, чтобы снять охранников, или же она – часть неких неясных и коварных замыслов Антона?
Пару мгновений женщины разглядывают друг друга без всяких эмоций.
– Хорошее оружие, – произносит Вилланель.
– Для такой работы – мое любимое. Под патроны «чейтак.408». – Она беззвучно передергивает мягкий затвор. – Сейчас меня уже так легко от цели не отвлечь.
– Не сомневаюсь. Удачной охоты.
Лара кивает, и через минуту уже забирается во внедорожник, который отвезет ее на огневую позицию.
Время еле тянется. Вилланель в шлеме поправляет наушники и микрофон, туже затягивает ремешок под подбородком. Наконец Антон получает от Эхо сигнал: она заняла позицию и к бою готова. Кивает штурмовикам, и они вчетвером бегут через темный двор к матово-черному «Литтл-Берду». Пилот ждет в неосвещенной кабине, пока штурмовики занимают свои места на внешних фюзеляжных платформах. Усевшись на платформе правого борта с «КРИСС Вектором» поперек груди, Вилланель пристегивается фиксирующим ремешком. По соседству сидит Дельта с оружием на коленях. Он прищуривает глаза, и они обмениваются осторожными кивками.
Глухой рокот заводящихся двигателей, за ним – нарастающий по частоте стрекот несущих винтов. Вертолет вздрагивает, Дельта протягивает руку в перчатке, и они стукаются кулаками. Что бы там ни случилось дальше, сейчас они – одна команда, и Вилланель усилием воли отгоняет опасения подальше на задворки сознания. «Литтл-Берд» сначала парит в нескольких метрах над землей. Потом земля начинает уплывать вниз, и они погружаются в ночное небо.
Вертолет приближается к вилле с наветренной стороны, затем быстро выравнивает курс, скользит над забором и зависает, покачиваясь, в метре над лужайкой к востоку от главного входа. Отстегнув фиксирующие ремни, штурмовики спрыгивают с оружием наготове; через пару секунд «Литтл-Берд» взмывает и уносится во тьму.
Пока они мчатся на максимальной скорости, чтобы укрыться в тени дома, территорию заливает ослепительно белый свет сенсорных прожекторов. Через подъездную дорогу к ним бегут две фигуры. Мокрый шлепок, за ним другой, и оба охранника опадают на гравий. Один корчится, словно пришпиленное насекомое, а другой лежит, не шевелясь, почти обезглавленный снайперским патроном 408-го калибра.
– Отличный выстрел, Эхо, – бормочет Бета, чей южный выговор четко отдается в наушниках Вилланель, и начинает прицельно гасить светодиодные прожекторы на лужайке и фасаде дома. Альфа устремляется к задней части здания и там выполняет ту же операцию. Вилланель наблюдает и ждет. Выстрелы, приглушенные шумоподавляющей системой шлема, кажутся ей далекими и нереальными.
Теперь освещена только дальняя стена, а западная часть территории приобрела четкие контуры. Вилланель отваживается быстро выглянуть за угол дома, но тут же чувствует, как у ее лица воздух рассекает пуля. Видимо, стрелявший обнаружил свою позицию, поскольку тут же Вилланель слышит еще один мясистый шлепок, с которым снайперская пуля находит свою цель. В наушниках раздается спокойный голос Лары:
– От Эхо – всем игрокам. Путь расчищен, можно входить. Повторяю, путь расчищен, можно входить.
Дальше – настоящий этюд времени и движения. Альфа мчится к большой главной двери, ставит взрывчатку для направленного взрыва и возвращается. Дверь разлетается с оглушительным грохотом, но это отвлекающий маневр. Сам штурм пойдет через маленькую боковую дверь, которую Дельта срывает с петель своей пушкой. Штурмовики врываются внутрь, в безлюдные кухонные помещения.
Зачистка дома – операция со своей хореографией.
Процесс уже запущен, и его не остановить. Их группа движется из комнаты в комнату, где у каждого члена – свой квадрант: осмотр, зачистка – и в следующую. Вилланель прекрасно знает этот танец, она репетировала каждое его движение в убойном корпусе на учебной базе отряда «Дельта» в Форт-Брэгге. Тамошние инструкторы знали ее как Сильвию Даза, стажерку из Группы захвата Национальной жандармерии Франции, и в конце, давая ей оценку, хвалили ее исключительно быструю обучаемость, владение оружием на инстинктивном уровне, но отмечали, что как личность она асоциальна и ее нельзя допускать к работе в команде. Однако ее недружелюбное поведение было намеренным. Мужчины заставляют себя забыть женщин, которых они не впечатлили, – так учил ее Константин. И Сильвию Даза в Форт-Брэгге не помнит сегодня никто.
Сейчас они в холле, уставленном мягкой мебелью. На стене – огромная картина с Майклом Джексоном, ласкающим шимпанзе. Откуда-то из недр дома доносятся приглушенные шаги по лестнице. В поле зрения осторожно вплывает охранник с автоматической винтовкой наготове: три пули, выпущенные очередью из «КРИСС Вектора» Вилланель, – и он уже на коленях. Пару мгновений пытается сохранить равновесие, но наконец с опустевшим взглядом падает лицом вниз. Она вгоняет ему еще две пули в основание черепа, забрызгивая кровью длинный ворс ковра, а Бета тем временем кидает светошумовую гранату в дверной проем, ведущий в глубь дома.
Окатив Вилланель пробивающим шлем звуковым цунами, мимо проносятся Альфа и Бета. В ее ушах еще звенит, когда они с Дельтой, перескочив через тело охранника, следуют за ними. Они вбегают в огромный коридор, где висит пелена маслянистого дыма от гранаты. Первые несколько секунд дом кажется безлюдным, но вдруг тишину разрывает шквальный огонь, и штурмовики ныряют в подвернувшиеся укрытия.
Вилланель с Дельтой пригнулись за громадным честерфилдовским диваном, обитым бирюзовой телячьей кожей. Сзади – главный вход, теперь распахнутый в ночь, с болтающейся на петлях тяжелой дверью. Слева – мраморный постамент с полноразмерной статуей голой, не считая трусиков, балерины. Автоматная очередь прошивает диван и в клочки разрывает все его подушки.
Дельта указывает на зеркало в позолоченной раме, где отражается дальний конец помещения. Там фигура, почти вся скрытая огромным, вычурным письменным столом. Вилланель и Дельта синхронно вскакивают по разные стороны дивана. Она обеспечивает огневое прикрытие, а он палит по столу из своего ружья. От стола отлетают щепки, и на пол головою вперед тяжело вываливается тело. Пятый. В противоположном углу заметно движение, и над белым кожаным креслом появляется дуло винтовки. Бета выпускает в кресло очередь, и зебровые обои покрывает кровавый спрей. Шестой.
Вилланель ныряет обратно за диван, меняет магазин и бежит к лестнице. Последний из охранников, видимо, поджидает на втором этаже.
Она медленно, с опаской крадется вверх по лестнице, не спуская глаз со второго этажа. В ближайшем дверном проеме возникает фигура, Вилланель стреляет, но вдруг ее голову что-то откидывает назад с такой силой, что следующие пару секунд она считает себя уже мертвой. Она опускается на корточки, в ушах звенит, но тут чья-то рука придерживает ее плечо, помогая сохранить равновесие. В глазах взрываются пузырьки света.
– Всё в порядке? – спрашивает знакомый голос.
Вилланель кивает, от оторопи не успевая удивиться: как здесь очутилась Лара? Поднимает руку к шлему. По армированному пластику тянется глубокая борозда; еще бы на сантиметр ниже, и там уже ее череп.
– Вы стреляли одновременно, – говорит Лара. – К счастью для тебя, он выстрелил выше.
Седьмой охранник лежит на спине в дверном проеме. Рваный, всасывающий звук его дыхания указывает на рану в легком. Под прикрытием Вилланель Лара с винтовкой в правой руке подбегает к нему.
– Где заложник? – спрашивает она по-русски.
Охранник взглядом показывает наверх.
– На следующем этаже?
Подобие кивка.
– Его охраняют?
Глаза дрожат и закрываются.
– Никого?
В ответ – нечленораздельное мычание. Лара наклоняется ближе, но слышит лишь посасывание в грудной клетке. Подняв винтовку, она всаживает ему пулю в переносицу.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Вилланель.
– То же, что и ты.
– Но это не входило в план.
– План изменился. Я твой дублер.
Поколебавшись пару секунд, Вилланель отбрасывает сомнения и ведет Лару наверх через последний пролет. Там они упираются в дверь. Вилланель вынимает оптоволоконный эндоскоп и просовывает гибкий миллиметровый кабель под ковер и дальше – под дверь. Рыбий глаз микрообъектива показывает ярко освещенную комнату, где нет никого, кроме привязанной к стулу фигуры.
Вилланель молча пробует дверь. Заперто. Выстрел из «КРИСС Вектора» разносит замок на куски, она пинком распахивает дверь, и они с Ларой врываются в комнату.
На голове у человека на стуле – черный матерчатый мешок, заскорузлый от высохшей крови. Под мешком – разбитое лицо Константина. Рот забит кляпом, и он хрипло дышит через сломанный нос.
Лара вынимает кляп, а Вилланель боевым ножом разрезает пластиковые наручники, которыми Константин прикован к стулу. Он заваливается на бок, откидывая назад окровавленную, покрытую ссадинами голову, и принимается разминать затекшие пальцы, жадно втягивая в легкие воздух.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – обращается Лара к Вилланель. – Ты думаешь, что пока я жива, ты не будешь в безопасности, ведь я знаю, кто ты на самом деле. И сейчас ты размышляешь, не убить ли меня.
– Момент идеальный, – соглашается Вилланель.
– Но ты понимаешь и то, что я в том же положении. Я тоже не буду в безопасности, пока жива
– Да, тут ты тоже права.
– Оксана? Лара? – шепчет Константин темными от запекшейся крови губами. – Ведь это вы?
Женщины поворачиваются к нему. Обе остаются в балаклавах.
– Я ничего им не выдал. Ведь вам это известно?
– Да, – отвечает Вилланель. Она бросает взгляд на Лару, отмечая про себя обманчивую обыденность ее позы и напряженный указательный палец на предохранителе спускового крючка.
Константин переводит взгляд на Лару.
– Я слышал, что ты сказала. У вас обеих нет причин бояться друг друга.
Лара прищуривается, но молчит.
Вилланель опускается на колено, чтобы быть на одном уровне с Константином и чтобы его туловище послужило щитом между ней и Ларой. Закинув руку за спину, она выхватывает из кобуры «глок».
– Ты однажды сказал мне одну вещь, – говорит она Константину. – Я ее запомнила на всю жизнь.
– Какую?
– Никому не доверяй, – произносит она, приставив дуло «глока» к его ребрам, и нажимает на спусковой крючок.
Пробраться в дом Крэйдлов оказывается разочаровывающе легко. Ланс отключает сигнализацию подавителем сигнала, отмычками отпирает входную дверь, и они с Билли заходят внутрь. Крэйдлы любезно не выключили свет, дабы отпугнуть грабителей.
Ева в машине дважды объезжает квартал и паркуется под фонарем в пятидесяти метрах от дома. Переходит на заднее сиденье, где ее разглядеть сложно, зато ей хорошо видны все пешеходы и автомобили с обеих сторон. Она знает, как выглядят Крэйдлы. Денниса она достаточно часто встречала в Темз-хаусе, а Пенни пару раз видела на унылых корпоративных мероприятиях, которые Служба считает своим долгом устраивать каждый декабрь. Она уверена, что узнает их.
Она проинструктировала Ланса и Билли отправляться прямиком в кабинет и сосредоточиться на компьютерах. Скопировать все, что есть на жестких дисках, и ручным лазерным сканером отснять все документы, которые могут иметь отношение к делу. Оба производят впечатление опытных взломщиков; возможно, это и имел в виду Ричард Эдвардс, когда назвал их «находчивыми малыми».
Ева в машине ощущает то острую тревогу, то скуку. Ей кажется, что дело начинает опасно затягиваться, но тут видит, как по тротуару к ней неспешно шагает Билли.
– Уже почти закончили, – говорит он, опускаясь на пассажирское сиденье. – Ланс спрашивает, не хочешь ли ты тоже глянуть одним глазом?
Веди себя уверенно, внушает себе Ева. Старайся выглядеть солидно, нажми звонок, спокойно войди. Ланс пропускает ее внутрь и выдает пару хирургических перчаток. Передняя – довольно узкая, кафельный пол и деревянная отделка, сияющая белым глянцем. Слева – гостиная, за лестницей – кухня. Сердце у Евы колотится. Она глубоко шокирована – как можно вот так вот взять и забраться в чужой дом?
– Не хочешь чайку с тостом? – спрашивает Ланс.
– Тебе шуточки, а я умираю от голода, – отвечает Ева и возвращает голосу твердость. – Что у нас есть?
– Сюда.
Кабинет Денниса Крэйдла – довольно аккуратная, элегантная комнатка со встроенными стеллажами и книжными полками, со столом того же бледного дерева и эргономичным офисным креслом. На столе – мощный с виду компьютер и двадцатичетырехдюймовый монитор.
– Надеюсь, Билли его уже выпотрошил? – интересуется Ева.
– Если там что-то есть, оно уже у нас. Плюс внешний диск и флешки, которые мы нашли в столе.
– Сейф?
– В этой комнате сейфа нет. Если он где-то в доме и есть, то, даже найди мы его, вряд ли успеем открыть до их возвращения.
Ева качает головой.
– Нет, если в доме есть что-то для нас полезное, оно здесь. Сильно сомневаюсь, что он делится с женой информацией, которую мы ищем.
– Соображает, – бормочет Ланс.
Ева не обращает внимания на его реплику.
– Осмотрись как следует. Что ты видишь?
– Любит все контролировать. И, я бы сказал, вполне доволен собой.
На стене над столом вплотную друг к другу – несколько снимков, на них Крэйдл сидит с друзьями в университетской столовой, жмет руку американскому генералу, ловит лосося в горной реке, позирует с семьей в отпуске. На полках – смесь популярных триллеров, политических мемуаров и книг по вопросам безопасности и разведки.
У Ланса жужжит телефон.
– Это Билли. Крэйдлы уже здесь, снаружи. Выходят из такси. Нам пора.
– Черт.
Ланс передвигается быстро и бесшумно. У идущей следом Евы сердце колотится бешено, до тошноты. На кухне Ланс отодвигает засов двери в сад, торопливо выпускает Еву и тихо закрывает дверь. Под ногами мягко – наверное, лужайка.
– Сюда, здесь проход, – командует Ланс. Заросшая нависающими над ней кустами тропинка ведет к дороге. Ева неуклюже переносит ногу через низкую изгородь, колючки впиваются в одежду. Она отчаянно выпутывается, Ланс следует за ней.
– Так, ложись. – Он надавливает рукой ей между лопаток. Земля твердая, вся в кочках и мокрая.
– Свет, – шипит она, изо всех сил стараясь контролировать дыхание. – Мы не выключили чертов свет.
– Он горел, когда мы вошли. Расслабься.
Из кухни Крэйдлов доносятся раздраженные звуки. Хлопает дверца буфета. Звон металлических предметов, упавших на твердую поверхность.
– Когда я скажу, сразу беги к дороге, – шепчет Ланс.
– Чего мы ждем?
– Денниса. Он еще на улице. Расплачивается с таксистом.
Ева молит бога, чтобы Пенни оставалась в кухне. Но не тут-то было. Ева слышит, как пинком открывается дверь в сад и как щелкает зажигалка. Вскоре до нее доносится запах сигаретного дыма. Пенни – буквально в паре метров. Оцепенев от сознания этого факта, Ева боится даже вдохнуть.
Вдали слышно, как закрывается главная дверь и звучит мужской голос. Ева еще плотнее прижимается к земле. Ботинок Ланса – в паре дюймов от ее лица.
– Слушай, ну извини, хорошо? – Мужской голос теперь совсем близко. – Но я правда не понимаю…
– Не понимаешь? Перво-наперво ты, высокомерный
– Пенни, прошу. Не кричи так.
– Как, б…дь, захочу, так и буду кричать.
– Хорошо, но только не в саду, ладно? У нас есть соседи.
– Нах… соседей. – Ее голос понижается. – И тебя туда же.
Они замолкают, и тут что-то летит через ограду и с легким шипением приземляется прямо Еве в волосы. Пахнет паленым. Дверь в сад захлопывается, Ева пытается выдрать из волос недокуренную сигарету, но это удается не сразу; сигарета обжигает пальцы и плавит латекс перчатки.
– Вперед, – шепчет Ланс.
Морщась от боли, Ева идет за ним к дороге. Похоже, никто не видит, как они садятся в машину, но Ева все равно рада, что у них фальшивые номера.
– Что за запах? – спрашивает Билли, отпуская сцепление.
– Мои волосы, – отвечает Ева, стягивая с руки полурасплавленную перчатку.
– Фигасе, даже не буду расспрашивать. Я так полагаю, мы возвращаемся на Гудж-стрит?
– Билли, мы не обязаны возиться со всем этим прямо сейчас, – говорит Ева.
– Не обязаны, но давай все равно повозимся. По телику сегодня все равно ни хрена нет.
– Ланс, ты как?
– Да мне все равно.
– Все будут пиццу? – спрашивает Билли. – Мы проезжали мимо какого-то заведения на Арчуэй-роуд.
Ева звонит Нико, когда уже почти полночь. Он дома, а гости – его коллеги – еще не ушли.
– Нико, слушай, мне правда ужасно жаль, что сегодня так получилось, и я непременно искуплю вину, но я хочу тебя кое о чем попросить. Это очень важно.
Нико бормочет что-то нечленораздельное.
– Мне нужна твоя помощь. Ты можешь приехать в офис?
– Прямо сейчас?
– Да, боюсь, что так.
– Господи, Ева. – Пауза. – А как мне быть со Збигом и КлАудией?
Она задумывается.
– А они разбираются?
– В смысле – «разбираются»?
– В смысле айти. Протоколы системы защиты. Взлом.
– Это очень умные ребята. Но сейчас они почти в хлам.
– Ты им доверяешь?
– Доверяю. – У него усталый голос. Но он сдается.
– Нико, прости. Это единственная просьба, и больше никогда-никогда.
– Ну да, ну да… Ладно, что там у вас?
– Вызывай такси и приезжай сюда. Вместе с друзьями.
– Ева, ты забываешь. Я понятия не имею – куда «сюда»? Я теперь вообще ни о чем понятия не имею.
– Нико…
– Просто скажи адрес, ладно?
Когда она нажимает на отбой, остальные смотрят на нее. Руки Билли замерли над клавиатурой.
– Ты уверена, что это хорошая идея? – спрашивает Ланс.
Она глядит ему в глаза.
– Мы просмотрели всё на внешнем диске и флешках, всё, что мы скопировали с жесткого диска, и везде комар носа не подточит. Но у нас есть вот этот единственный запароленный файл, и, боюсь, если мы его не взломаем, то весь сегодняшний день коту под хвост. Деннис Крэйдл – это старая школа МИ-5. Он не технарь, но прекрасно умеет создавать высокоэнтропийные пароли. Грубая лобовая атака, которую совершил Билли, здесь не работает. Нам нужны еще головы, и к тому же Ричард дал «добро» привлекать сторонних специалистов, если потребуется.
– Но кто эти люди? – спрашивает Ланс.
– Мой муж – поляк и экс-чемпион по шахматам. Он учитель математики и офигенный хакер. Збигнев – его друг, филолог-классик, а КлАудия – его подруга. Она занимается педагогической психологией. Это умные ребята.
– А закон о государственной тайне?
– Мы просто попросим их взломать пароль. Вот и все. Мы не собираемся называть имена, объяснять контекст или показывать, что мы обнаружим в самом файле.
Ланс пожимает плечами.
– Думаю, я не против.
– Билли?
– Да. Я тоже.
– Значит, ты бы меня убила? – спрашивает Вилланель.
– Таков приказ, – отвечает Лара. – Если бы ты не прикончила Константина, мне приказали стрелять сначала в тебя, а потом – в него. Он был скомпрометирован.
– Он ничего бы им не выдал.
– Ты это знаешь, и я это знаю. Но теоретически возможно всё, поэтому он должен был умереть, и убить его должна была ты, а я – твой дублер. Наши работодатели всегда действуют именно так.
– Ты не ответила на вопрос. Ты бы меня убила?
– Да.
Они лежат обнаженные на раскладушке в «Лирджете». От них пахнет потом, сексом и порохом. Через сорок минут они приземлятся в аэропорту Внуково. Лара там выйдет, а Вилланель продолжит путь в Париж – через Анси Монблан и Исси-ле-Мулино. Никаких официальных отметок о въезде во Францию не будет, как не было и отметок о выезде.
Она гладит Лару по затылку. Чувствует, как колется ежик ее волос.
– Ты сегодня была прекрасна. Этот выстрел в голову по бегущей цели – само совершенство.
– Спасибо.
– Ты почти снесла ему башку.
– Знаю. «Лобаев» – просто мечта стрелка. – Она нежно прикусывает зубами верхнюю губу Вилланель и проводит по ней языком. – Я люблю твой шрам. Откуда он у тебя?
– Не важно.
– Я хочу знать. – Ларина рука проскальзывает между ног Вилланель. – Расскажи.
Вилланель начинает отвечать, но, почувствовав внутри себя подрагивающее скольжение Лариных пальцев, выгибает спину и шумно вздыхает, а ее пульс сливается с нотами двигателя «Лирджета». Она мысленно видит, как самолет летит сквозь ночь высоко над темными русскими лесами. Взяв свободную руку Лары в свою, она кладет в рот ее указательный палец, которым Лара нажимает на спуск. У пальца привкус металла и серы – как у смерти.
Ева встречает Нико и его друзей у метро. Нико неловким, застенчивым жестом проводит рукой по Евиному плечу, и она чует в его дыхании запах сливовицы. У похожего на медведя Збига вид дикий и пьяный, а КлАудия выглядит недружелюбно и отводит глаза. Глядя на них, Ева чувствует, как ее оптимизм начинает куда-то деваться.
В офисе Ланс приготовил чай, но, заметив взгляд КлАудии, выскальзывает на улицу покурить. Температура постепенно падает. Ева рассаживает гостей.
– И чем же мы можем помочь? – спрашивает КлАудия с деревянным лицом, напряженно придерживая у горла воротник пальто.
Ева окидывает взглядом лица собравшихся.
– Нам нужно взломать один пароль.
Нико смотрит на Билли.
– Вопрос жизни и смерти, надо понимать?
– Можно и так сказать.
– Что вы уже пробовали?
– Сейчас я занимаюсь перебором по словарю. Если не поможет, попытаюсь с радужной таблицей. Но это займет время.
– Которого у нас нет, – вставляет Ева.
КлАудия хмурится, продолжая сидеть, вцепившись в свой воротник.
– Что вам известно о владельце пароля?
– Так, кое-что.
– То есть мы должны просто угадать пароль?
– Я полагаю, мы должны, блин, сделать попытку.
КлАудия смотрит на Збига, тот пожимает плечами и дует на чай.
– Расскажи нам об этом парне, – говорит Ника.
– Неглупый, среднего возраста, образованный… – приступает Ева. – В компьютерных делах смыслит, но не эксперт. Если нужно решить задачу с компьютерами или сетевой безопасностью, он не станет сам этим заниматься, а привлечет специалистов. Но файл, который нам нужно взломать, был спрятан в его домашнем компьютере, так что пароль, вероятно, назначал он сам.
– А файл был глубоко спрятан? – спрашивает КлАудия.
– Билли?
– Исполняемый «батник». То есть он не совсем чайник.
– Инстинктивно, – говорит Ева, – мне кажется, что он считает себя достаточно умным, чтобы придумать невзламываемый пароль. Он наверняка знаком с вопросами типа информационной энтропии…
– Типа чего? – спрашивает Збиг.
Нико трет глаза.
– Эффективность пароля измеряется в битах энтропии, это логарифм по основанию 2 числа попыток, необходимых для взлома.
Збиг продолжает таращиться.
– Извини…
– Тебе не нужно всего этого знать, – говорит КлАудия. – Имеется в виду, у нашего объекта хватает мозгов понять, что пароль должен быть неочевидным, длинным и содержать разные виды символов.
– Он самонадеян, – продолжает Ева. – Пароль едва ли придуман наугад и должен для него что-то означать. Что-то, до чего никто, как он полагает, не додумается. И я бы поспорила на деньги, что ключ лежит в его кабинете на самом видном месте, и поэтому Билли сфотографировал все, что есть на столе, на стенках и книжных полках. Нам остается лишь его перехитрить.
Входит благоухающий табачным дымом Ланс, и Билли раскладывает распечатанные на листах А4 снимки. На одном фото – стол с компьютером Крэйдла, городским телефоном, шарнирным светильником, цифровым радиоприемником, биноклем и миниатюрными бюстами Мао и Ленина.
– Коммунистический китч, – бормочет Нико. – Идиот.
На полках стоят «Гамлет» Шекспира, «Государь» Макиавелли, «Как сделать Америку снова великой» Дональда Трампа, политические триллеры Джона ле Карре и Чарльза Камминга, мемуары Дэвида Петрэуса и Джери Холлиуэлл. Плюс еще две полки книг по вопросам разведки.
На других фотографиях – снимки со стены: студенты в университетской столовой, рукопожатие с американским генералом армии, рыбалка на лосося, семейный отпуск…
– Помните, – говорит Ева. – В искомом пароле может быть до тридцати символов. Подумайте о цитатах. Выпускники закрытых школ, вроде Крэйдла, любят цитаты – блеснуть начитанностью.
Проходит час, прошитый краткими вспышками дискуссии, всплесками быстрого стука клавиш и ночным уличным шумом с Тоттенхэм-Корт-роуд. Ланс выходит на очередной перекур. Еще час. Похмелье начинает давать о себе знать. На лицах проступает намек на капитуляцию, Збиг бормочет что-то по-польски.
– Что он сказал? – спрашивает Ева у Нико.
– Он говорит, что отыметь ежика – и то веселее.
– Так, ладно, давайте сделаем перерыв и посмотрим, что у нас есть. – Она встает и оглядывает остальных. – Можете поделиться своими самыми удачными на настоящий момент идеями? У нас есть три попытки ввести пароль, после чего файл заблокируется навсегда, поэтому для пробного ввода мы должны быть уверены, что удача реально вероятна. Нико, хочешь выступить первым?
– Ладно. Лучшая из моих версий – тут должно быть что-то связанное с фразой «Methinks it is like a weasel»[8].
– Не улавливаю, – говорит Ева.
– Это цитата, – объясняет Нико. – Из «Гамлета». У него на полке есть «Гамлет».
– И?
– Программа Weasel, «Куница», так назывался математический эксперимент Ричарда Докинза. Он основан на теории, что, мол, если дать обезьяне время, она, нажимая случайным образом на клавиши пишущей машинки, воспроизведет полное собрание Шекспира. Докинз же показал, что, даже если взять только фразу «Methinks it is like a weasel» и клавиатуру, на которой только двадцать шесть литер плюс пробел, пользуясь при этом быстрой программой и мощным компьютером, все равно время ожидания именно такой фразы превысит возраст вселенной, учитывая, что…
– …речь идет о числе комбинаций, равном двадцати семи в двадцать восьмой степени, – заканчивает Билли.
– Совершенно верно.
– Но насколько наш объект знаком с этой «Куницей»? – спрашивает КлАудия.
– Вполне может быть знаком, – говорит Ева. – И «Гамлет» явно выбивается из общего ряда книг. Что-то еще, Нико?
Он качает головой.
– «Scream If You Wanna Go Faster»? – предлагает КлАудия.
– Это не из «Гамлета», – говорит Збиг.
– Смеешься? Конечно не из «Гамлета». Это второй альбом Джери Холлиуэлл. Я купила диск, когда мне было шестнадцать. Помню, стояла у зеркала в ванной и с массажной щеткой вместо микрофона распевала «It’s Raining Men».
– Збиг?
– А что вы думаете насчет «The Naïve and Sentimental Lover…»? Это книжка Ле Карре.
– Хорошо. Вполне могу представить, что наш объект использовал именно эту фразу. Есть еще мысли?
– Мне не нравятся эти варианты, – говорит Билли.
– У тебя есть аргументы? – спрашивает КлАудия, закрыв глаза и наклонив голову.
– Просто это всё не то, – отвечает Билли.
– То есть, думаешь, нам не стоит попробовать хотя бы один из них? В любой форме?
Билли пожимает плечами.
– Если у нас только три попытки, то да, думаю, не стоит. Мы еще не готовы.
– Ланс?
– Если Билли говорит, что не готовы, значит, продолжаем искать.
– Прошу у всех прощения, – бормочет Ева. – Вы, наверное, уже вымотались.
КлАудия и Збиг переглядываются, но не произносят ни слова.
– Эти распечатки, – говорит Нико. – Перемешай их и разложи заново.
Ева выполняет просьбу, и все молча смотрят на листы А4. Проходит минута, еще одна. И тут КлАудия и Нико одновременно, словно читая мысли друг друга, втыкают указательные пальцы в один и тот же снимок. На нем Пенни с детьми, Дэниелом и Беллой, на просторной площади у древнего здания с колоннами. У Пенни немного натянутая улыбка, а дети заняты мороженым. В нижнем правом углу кто-то (вероятно, Крэйдл) сделал надпись: «Звезды!»
– Что? – спрашивает Ева.
– Не «что». А «почему?», – отвечает КлАудия, а Нико улыбается.
– Все равно не понимаю, – говорит Ева.
– Почему здесь эта фотография? – объясняет Нико. – Все остальные – для выпендрежа, чтобы показать, какая важная и успешная персона наш парень. Знакомства в верхах, дорогой отдых за тридевять земель, рыбалка на лосося, вот это вот всё. Но здесь… Даже не знаю. Жена чем-то расстроена, детям скучно. Почему он называет их «звездами»? Зачем здесь вообще этот снимок?
Они наклоняются ниже.
– Погодите, – тихо произносит Збиг. – Погодите-ка, черт побери…
– Ну, говори, – торопит Ева.
– Эта площадь – в Риме, а здание сзади – Пантеон. На снимке не видно, но на фасаде вырезана надпись. «Marcus Agrippa, Lucii filius, consul tertium fecit». Марк Агриппа, сын Луция, избранный консулом в третий раз, воздвиг это.
– И?
– Давайте посмотрим, как выглядит надпись вживую. Билли, можешь погуглить «Пантеон надпись» и распечатать?
Ева выхватывает вылезший из принтера лист. Под фронтоном здания отчетливо видно:
MAGRIPPA•L•F•COS•TERTIVM•FECIT
– Вот теперь похоже на пароль, – говорит КлАудия.
Ева кивает.
– Билли?
– Мне нравится. Симпатичный уровень энтропии.
– Попытаемся?
Быстрый стук клавиш.
В доступе отказано.
– Попробуй просто буквы без пробелов, – предлагает Ева.
Билли пробует, и на этот раз Нико отворачивается, а Збиг ругается по-польски.
Ева смотрит в монитор обессилевшим взглядом. Потом переводит глаза на снимок, на залитую солнцем площадь с семейством, и тут вдруг спокойно и четко все встает на свои места.
– Билли, ты первый раз набирал большими буквами и с точками?
Он кивает.
– Но если приглядеться к изображению, это не точки. Это символы, указывающие на разделение слов, чтобы надпись можно было легко прочесть.
– Э-э-э… Ну?
– Поэтому попробуй еще раз, только вместо точек ставь звездочки.
– Ты уверена?
– Давай.
Быстрый стук клавиш, затем – тишина.
– Черт тебя дери! – выдыхает Билли. – Есть!
В доме мод на Фобур-Сен-Оноре Аудитория полна нарастающего предвкушения. Модный показ – как и все модные показы на свете – запаздывает с началом. Здесь все достаточно хорошо воспитаны, чтобы не выказывать откровенное нетерпение, но атмосфера ожидания проявляется в приглушенных смешках, в то и дело вспыхивающих взглядах, легком постукивании лакированных ноготков по айфонам. Вилланель на миг закрывает глаза, чтобы отвлечься от окружающей толпы – светских львиц, разодетых для прессы, профессионалов из мира моды в костюмах всех оттенков черного, – и вдыхает дурманящий аромат богатства. Благоухание лилий, фуксий и тубероз, витающее по обе стороны подиума, сливается с запахом авторского парфюма на теплой коже – «Герлен», «Пату», «Анник Гуталь». А верхней нотой звучит запах более резкий – запах пота, придающего легкий блеск лицам гостей, которые уже больше сорока минут ожидают в тесных позолоченных креслах.
Вилланель с отсутствующим видом протягивает руку и берет из коробки, стоящей на коленях Анны-Лауры, макарон со вкусом розовых лепестков. Как только ее зубы касаются внешней корочки, свет в зале тускнеет, пространство наполняется звонкой мелодией кантаты Скарлатти, и на подиум выходит первая модель в шелковом желто-шафрановом плаще. Девушка удивительной красоты, но Вилланель ее не замечает.
На подиуме безупречные костюмы уступают место вышитым блузкам и тюлевым балетным юбкам пыльно-розовых тонов. Анна-Лаура издает вздох ценителя, а Вилланель угощается еще одним макароном, на сей раз с ароматом чая «Мария-Антуанетта».
Дело даже не в том, кому она расскажет или кого это волнует. А в том, что если хоть одна деталь легенды Вилланель окажется под угрозой – если появится хоть одна торчащая нитка, – то Вилланель станет для Двенадцати обузой. И тогда она труп. То есть все снова возвращается к необходимости убрать Лару. Но получится ли сделать это безнаказанно? У Двенадцати везде свои люди. Может, открыться Антону, но и ему нельзя доверять полностью – и к тому же что мешает ему устранить не Лару, а ее саму? И потом, она вынуждена признать, что Лара не оставила ее равнодушной – твердый снайперский взгляд и крепкое, ловкое тело. Вилланель даже взволнована живостью чувства.
Сарабанда Генделя. Коктейльные серебристо-серые платья, обвитые вокруг стройных тел моделей, словно нераскрывшиеся лепестки. Вечерние полуночно-синие наряды, расшитые галактиками стразов.
Стрелять в Константина было омерзительно. Эта мгновенная пустота в его глазах. Из каких извращенных соображений Антон волок ее за тридевять земель ради убийства Константина? Хотел грубо дать понять, каково ее положение в реальности?
Самое тревожное во всем этом деле то, что одесский кризис вообще возник. Значит, нанявшая ее организация, несмотря на все свое выдающееся умение решать проблемы, тоже подвержена ошибкам. Константин всегда вселял в нее веру, что, выполняя работу для Двенадцати, оба они становятся частью чего-то невидимого и неуязвимого. А одесский эпизод показал, что при всем размахе и могуществе организации ее таки можно достать. В зале тепло, но Вилланель все равно слегка знобит.
Освещение делается мягче. Показ уже дошел до темы спальни – до мира грез, где колыхающимися походками плавно парят модели в нежных домашних кофтах, прозрачных ночных рубашках и переливающихся органзовых пеньюарах. На подиум выходит модельер, он осыпает Аудиторию воздушными поцелуями, и его встречает шквал аплодисментов. Модели удаляются, и в зале появляются официанты с подносами.
– Ты хоть что-нибудь увидела? – спрашивает Анна-Лаура, протягивая ей бокал розового шампанского «Кристалл». – По-моему, ты все время где-то витала.
– Прости, – бормочет Вилланель, прикрыв глаза – ощутить, как в горло скользит ледяное вино. – Я слегка обалдевшая. Очень мало спала.
– Только не говори, что ты едешь домой, chérie. У нас еще вся ночь впереди, начиная с приема за кулисами. А вон на нас глазеют двое симпатичных мужчин.
Вилланель вдыхает душистый воздух. Ее тело звенит от шампанского. Усталость уходит, а вместе с ней – по крайней мере сейчас – все сомнения и страхи последних двадцати четырех часов.
– Ладно, – говорит она. – Давай немного развлечемся.
– Значит, Деннис Крэйдл, – говорит Ричард Эдвардс. – Ты абсолютно уверена? Ведь если ты ошибаешься… Если
– Мы не ошибаемся, – отвечает Ева.
Они сидят в тридцатилетнем «Мерседесе» Эдвардса на подземной парковке в Сохо. Серо-голубой салон слегка потертый, но уютный. В открытые окна тянет легким запахом выхлопа.
– Давай еще раз.
Ева наклоняется вперед.
– Исходя из информации Цзинь Циана, который почти наверняка знает больше, чем говорит, мы проследили крупный платеж от неизвестных лиц на счет в банке одной из стран Залива. Держатель счета – некто Тони Кент. Оказалось, что Кент связан с Деннисом Крэйдлом, и при нелегальном обыске его дома мы нашли на компьютере запароленный файл. Мы взломали пароль и обнаружили реквизиты секретного счета на Британских Виргинских островах, открытого на имя Крэйдла. Также мы выяснили, что Тони Кент недавно перевел на этот счет более 12 миллионов фунтов со своего счета в Первом национальном банке Фуджейры. Мне эта информация представляется убедительной.
– То есть ты хочешь привлечь Крэйдла?
– Я предлагаю поговорить с ним конфиденциально. Мы никому не расскажем об этих счетах и платежах – ни налоговой, ни полиции, никому. Оставим все как есть. Но мы завербуем Крэйдла. Пригрозим ему разоблачением, позором, преследованием – чем угодно – и все из него вытянем. Если он согласится помочь нам и работать против своих хозяев, деньги останутся у него. А если нет – бросим его волкам.
Эдвардс хмурится, слегка постукивая пальцами по рулю.
– Если это правда – про людей, которые ему платят…
– Это правда.
Он смотрит сквозь ветровое стекло на бетонные стены и низкий потолок с разбрызгивателями.
– Ева, послушай. В этой истории уже много трупов. Я не хочу, чтобы вы с Деннисом Крэйдлом пополнили их число.
– Я буду действовать осторожно, обещаю. Но я хочу найти эту женщину, и я ее достану. Она под самым моим носом убила Виктора Кедрина, она убила Саймона, она убила еще бог знает сколько людей.
Он хмуро кивает.
– Ричард, ее нужно остановить.
Ричард некоторое время молчит, но наконец вздыхает.
– Ты права. Нужно. Действуй.
Дома Ева застает Нико за какими-то вычислениями в ноутбуке на кухонном столе. Кругом разбросаны электродетали и ингредиенты для готовки. У Нико усталый вид.
– Ну что? – осторожно спрашивает он. – Вы нашли в этом файле то, что искали?
– Да, – отвечает она, целуя его в макушку и опускаясь рядом на стул. – Нашли. Спасибо тебе.
– Превосходно. Не передашь мне вон ту мензурку?
– Это у тебя что?
Он щипковыми зажимами присоединяет к мультиметру два проводка, и стрелка на приборе начинает метаться из стороны в сторону.
– Это топливный элемент, основанный на катализе ферментов. Если сделаю все правильно, у нас будет зарядка для телефонов на сахарной пудре.
– Извини, Нико, что я все это время была далеко. Мне правда очень жаль. Я хочу искупить вину.
– Многообещающе. Может, для начала поставишь чайник?
– Для твоих опытов?
– Нет. Просто решил, что пора выпить чаю. – Он выпрямляется на стуле и вытягивает руки. – Значит, с этим твоим проектом теперь покончено?
У него за спиной она перекладывает «глок-19» из кобуры на поясе в сумку.
– Нет, – отвечает она. – Это только начало.
Позволите, мадемуазель? (
Пожалуйста, синьорина. (
Животное. (
«Гамлет» (пер. М. Лозинского).
Штаб-квартира МИ-6.
Найджела Лоусон – английская журналистка и телеведущая, автор популярных книг и телепередач по кулинарии.
Штаб-квартиры МИ-5 и МИ-6 находятся, соответственно, на северном и южном берегах Темзы.
«По-моему, похоже на куницу» (об облаке). (